Вера Арнгольд
Мой парень – французский шпион

Увертюра

Если долго смотреть на самолет, который нарисован на картине, то будет казаться, что ты уже куда-то улетел. Правда-правда. Средь синего высокого неба, по золотистым нитям почти весеннего солнца. И даже не стоит закрывать глаза. Можно выглянуть с третьего этажа своей кухни и увидеть внизу… Париж.

Впрочем, это я хочу увидеть Париж. А кто-то – Барселону или Стамбул, Нижний Новгород или Ялту. Не настаиваю. Дело в том, что у меня есть теория. Каждому человеку принадлежит в мечтах именно свой город. По каким-то внутренним ментальным особенностям. Ну, есть же разные породы деревьев, разные расы людей, так что и города разным людям нравятся разные. Именно такие, на которые отзывается что-то внутри. У меня внутри поет Эдит Пиаф, я вижу солнечные улицы Парижа. Значит, это мое.

Что бы вы сделали, если бы хотели замуж? Замуж за француза? Правильно. Вы бы стали готовиться к этому ответственному и волнующему шагу. Вы бы стали изучать страну своего будущего любимого мужчины. Учить язык, читать сопутствующую литературу и даже слегка интересоваться современной политикой. Мол, что там? Где там? И вообще.

Я симпатичная женщина с серо-зелеными большими глазами. Среднего возраста и роста. К сожалению, умная, а еще у меня рот как у французской певицы 1960-х Далиды. И это charmant. Однако у симпатичной и уважающей себя женщины может быть жесткое целеполагание. Выйти замуж. За француза. Цель максимум. И не спрашивайте почему. Потому.

Париж, запах твоих мостовых,

Твоих каштановых деревьев,

Я думаю о тебе не переставая.

Париж, я скучаю по тебе, старина,

Мы когда-нибудь увидимся с тобой,

Мой большой Париж.

Paris, l’odeur de ton pave d’oies

De tes marronniers du bois

Je pense a toi sans cesse

Paris, je m’ennuie de toi, mon vieux

On se retrouvera tous les deux

Mon grand Paris.¹

Густые кусты лиловой сирени и цветы на клумбах, деревянные лавочки, словно это закоулки сада Тюильри. Коты греются на солнце. Влюбленные щебечут, взявшись за руки. Пенсионеры обмениваются новостями. Впрочем, Париж при ближайшем рассмотрении… всего лишь мой двор – не очень большого провинциального уральского городка.

Да-да, не стоит удивляться. У нас есть и Париж, и Шанхай, и Ливерпуль. Так в народе обозначили районы в городе. Почему? У каждого – своя история. Шанхай расположился в городском овраге, и там люди без разрешения властей понастроили дома как попало, крыша на крышу. Да и бандитизма там хватало. А, к примеру, Париж назван так потому, что в конце 1970 годов в облепленных белой плиткой – мозаикой, словно белыми ракушками, пятиэтажках на моей улице жили настоящие французы! Они приехали строить газовый завод, им выделили квартиры в обычных домах. Вечерами они играли во дворе в петанк, пили наше вино и громко разговаривали с русскими детьми. Среди домов, где обитали французы, будто бы осталось легкое эхо: «Tu es prêt, j'arrête!» (Вы готовы? Я готов!) Оно отскакивает отставшими от старой стены мозаичными квадратиками и падает вниз, в пропасть времени.

Один мой знакомый, Сергей, я его называю по-французски Серж, жил буквально в двух шагах от «французского дома» на улице Туркестанской в нашем городе. И часто делился со мной детскими воспоминаниями, когда мы прогуливались в этом районе. «Французы занимали не целый дом, а половину, – рассказывал он. – Несмотря на свой гостиничный статус, это были обычные квартиры, сначала с газовыми колонками, потом с горячей водой. На первом этаже – кафе и маленький продуктовый магазинчик, где продавалось что-то элементарное, но чего не было в городских магазинах на момент советского дефицита (мясные изделия, растворимый кофе и т.д.). Вход в здание для иностранцев был специальным, в отдалении от обычных подъездов. За окошком сидел дежурный администратор, он же дежурный переводчик. Это были переводчики Газпрома, а возможно, и штатные гэбешники, работающие, по принципу ротации, то здесь, то на заводе. Вход для горожан во французское общежитие был строго по приглашению проживающих, после предъявления паспорта.

Еще одна интересная деталь, связанная с «туркестанскими» французами. Была такая вот детская дразнилка: «Руки вверх, снимай рейтузы, признавайся, где французы!» Мы, малявками, ее друг другу кричали, бегая по улице, совершенно не задумываясь о содержании. Потом у нее появился и отзыв: «Я французов не видал, а рейтузы потерял». Как-то в 1990-е рассказал своему другу-французу этот глупый стишок. Как он изумился! Он изучал русский язык и в тетрадочку записывал разные наши словечки и выражения с комментариями. И эта дразнилка сразу же попала в его записи. Мне пришлось объяснять, что такое рейтузы. Под ними подразумевались не вязаные брюки со штрипками, а дамские панталоны с резинками чуть выше колен».

Серж, рассказывая мне про рейтузы, просто угорал от смеха. А я мрачно щурилась. Скорее всего, лихая поговорка зацепилась в сознании оренбуржцев после 1812 года. На что явно указывает призыв «руки вверх». А вот игра в петанк «туркестанскими» французами среди нашего провинциального пыльного двора под присмотром «кагэбешников» – это abstraction complete (полная абстракция).

Ничего личного. Но петанк (это я вычитала в интернете) придумали отнюдь не французы, а древние римляне и греки. Легионеры с помощью этой игры развивали глазомер, ловкость и чувство ритма при стрельбе. А центурионы с большим азартом метали шары только затем, чтобы военачальники пораньше отпустили солдат домой, к красивым девушкам. Кто самый меткий, тот в увольнение идет раньше.

– Где ты, мой Ахиллес?

– Сейчас дометаю шарики и прилечу словно стрела, моя Андромеда!

Ну, вот как-то так. А позже правила игры перехватили легкие на подъем французы. Где-то я прочитала, что современный вид петанка изобрел некто Жюль Ленуар в 1907 году. Портовый провансальский городок Ла-Сьота. Мало кто слышал о таком. Между тем братья Люмьер именно здесь сняли свою короткометражку, знаменитую на весь мир, – «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьоты. Так вот, Жюлю Ленуару давно перевалило за 60 лет, но его любимая игра с друзьями в шары бодрила. Единственное, что омрачало радость, – старый ревматизм! Провансалец просто не мог играть по правилам: перед броском необходимо было сделать три шага. Ленуар тогда взял и поменял правила игры, вот так: хоп – и все. И стал бросать шар… сидя на стуле. Собственно, отсюда и произошло название петанк, pied tanque – в переводе «ноги вместе», или просто стоя на месте. Новые правила пришлись по вкусу большинству игроков.

Швыряем шарик, легко и непринужденно. Ноги вместе, руки врозь. Французы все перехватывают и вживляют в себя. Так же легко и изящно, каковы они сами. Будто это было их всегда, родное, личное. Словно дети, когда им понравится игрушка. Хочу! В этом мы схожи. Русские тоже любят вживлять. Причем с болью. Но это уже наш менталитет.

Так вот о петанке. Деревянный шарик. Огромная песочница. По правилам игры нельзя выходить за пределы круга. Я бы не смогла долго играть в такое. Я бы вышла из круга напрочь. Как можно держать в круге человека, который родился в степи и привык к воле? Ограничение в наших краях воспринимается как подавление личности. Просторы кругом такие, что глазу не за что зацепиться порой. В степи чувствуешь себя гиперборейцем, который может играть огромными деревянными шарами как горами, катая их вдоль таких же огромных холмов, сквозь реки и ложбины. Впрочем, мы, пожалуй, отвлеклись.

Больше ничего французского, кроме домов, на нашей улице нет и не было. Карагачи, словно солдаты из старых, выкрашенных в нежно-лимонный цвет Михайловских казарм Петровской эпохи, чуть сгорбившись, стоят на страже выбеленного майской жарой города. Сильно раскачивая провода, ездят по улице редкие синие троллейбусы. Но все «гавроши» Парижа прекрасно знают, где заканчивается граница их территории и начинается развязный Ливерпуль или грозный на драку Форштадт. Выйди за границу района – узнаешь, почем фунт лиха. Город-то небольшой…

Однако, что ни говори, но Париж в моем городе мистически оправдывает свое название. Его настоящая суть лежит глубоко под асфальтом, на линии – ближе к старому Успенскому монастырю, на заброшенном кладбище. И там как раз есть настоящие французы! Нет, не те, что приехали строить газзавод. После строительства этого гиганта они благополучно отбыли на родину, во Францию. А здесь, на глубине, среди слоев красной глины и влажной черной земли покоятся потомки когда-то пленных наполеоновских солдат-комбатантов, занесенных в суховейные степи волею судеб, метельным ветром войны 1812 года. Их мундиры с галунами распались от тления и времени в пыль.

Так как я интересуюсь Парижем, все, что связано с французами, да тем более в моей родимой сторонке, мне очень близко. Я часами просиживаю в библиотеке, беру книги домой и читаю невероятные вещи. К примеру, вот это – сенсация, да и только: «В конце 1815 года первые пятеро пленных подали прошение о вступлении в российское подданство. Их звали: Антуа́н Берг, Шарль Жозе́ф Буше́н, Жан Пьер Бикело́н, Антуа́н Викле́р, Эдуа́р Ланглуа́. Они были причислены к казакам Оренбургского войска.

Немного позднее в казаки был записан еще один пленный француз – офицер Жан Жандр, который проживал в крепости Кизильской. П.Л. Юдин в книге «Ссыльные 1812 года в Оренбургском крае» (1896 г.) пишет: «В Оренбургском казачьем войске в настоящее время насчитывается 48 человек потомков пленных воинов ”Великой Армии” Наполеона, и сохранились в полной неприкосновенности, не переиначенными только две фамилии французских – Жандр и Ауц. А вот сын Якова Ивановича Жандр Иосиф Яковлевич известен в Кизильском районе уже под фамилией Жандров. Видимо, в 20-е годы XIX столетия небезопасно было носить иностранную фамилию Жандр и было добавлено окончание -ов, что было логично, как Жандров сын».

Оказачившихся бывших французов на самом деле было более трех тысяч, а не около 100, как указывалось в официальных документах. К началу XX века в Оренбургском войске все еще числилось больше 200 “наполеоновских“ казаков».²

Обрусевшие, женившиеся на наших уральских девушках, французы были приняты в российское подданство. Французы, легко вживившие в себя русскую кровь и русские гены. Был, к примеру, комбатант Ларжинц, а стал Жильцовым.

– Эээй, Жильцов!

– Что надо?

– Жильцов, а ты пересчитал скворцов?

– Да я тебе сейчас аншанте³ устрою, наглец!

– А что это?

– А вот подойди ближе, узнаешь…

Я щурюсь на экран компа, где черным по белому – история оренбургских французов: «В феврале 1813 года, когда война еще продолжалась за пределами России, в Оренбургской губернии отбывали срок 2 штаб-офицера, 49 обер-офицеров, 1527 нижних чинов и даже две женщины (маркитанки, поди). Всего – 1580 человек». Позже многие из них оказались приписаны к Оренбургскому казачьему войску.

Перевожу дыхание и иду на кухню. Надо немного прийти в себя. Варю кофе. Достала турку, налила воды, насыпала кофе, поставила на огонь. В Париже кофе пьют утром, едва выйдя из дома, пройдясь по прохладным еще улочкам Монмартра, осев в крошечной кофейне. Эклер со взбитыми сливками и эспрессо. А потом можно мчаться куда угодно. Я видела в кино, что французы никуда не торопятся. Это не в их натуре. Они могут зависнуть в кофейне с друзьями, а, к примеру, обеденный перерыв пришел к концу. Ну и что? Когда ты еще сможешь наговориться с друзьями? Я в воображении чокаюсь чашечкой эспрессо с каким-нибудь симпатичным французом. Ах, как хочется познакомиться с таким.

Бзззз! Пока мечтала, мой кофе убежал! Проклятие. И ведь незадача в том, что поговорить про Францию практически не с кем. Ну кому из своих друзей я расскажу о наполеоновских солдатах? Кому из них это надо? А вот настоящий француз это бы заценил!

В голове же такое не укладывается. Наполеоновский солдат, пришедший завоевывать Россию, – уральский казак. Формидабль с кандибобером!⁴ Но факт из истории не выкинуть. Я горжусь. Такое впервые в истории Франции и России. И именно в моих степных просторах. Именно здесь, используя русскую поговорку «Не было бы счастья, да несчастье помогло», родился новый субэтнос. Оренбургские французы. O-la-la! Этнические, настоящие французы и их прямые потомки.

Судьба вертит человеческими жизнями, словно «чертово колесо» на берегу соленого моря – прогулочными кабинками. Был враг – стал защитник Отечества русского. Был француз – стал русский.

Можно порассуждать, почему они тут остались и опять пошли на военную службу. Синдром «человека войны»? Посчитали, что им не добраться до Родины, слишком далеко? Во Франции их никто не ждал? Запали на красивых оренбургских женщин? Скорее всего, оказачивание было своего рода спасением для французов. Подобно тому, как дикой яблоне вживляют-привязывают к стволу новую ветку, способную ее «окультурить» в этой земле, так и русские французов заставили жить по-своему да еще и давать плоды. В противном случае их ждали бесконечные скитания по необъятной Russie.

– И нужно отметить, что вживление произошло на удивление легко! – это комментирует мои размышления единственный собеседник на тему Парижа, старший научный сотрудник областной библиотеки Надежда Чепракова.

Ей тоже нравится Париж. Но она это скрывает, она слишком скромная. Свои эмоции сдерживает, оперирует исключительно фактами, поправляя выбивающиеся из прически локоны тонкими руками в серебряных кольцах.

– В отличие от немцев (вестфальцев и вюртембержцев), полностью оказаченных, но помнивших о своих германских корнях, – рассуждает она, размахивая этими кольцами у меня под носом, – большинство французов вконец обрусели уже во втором поколении. Так в книге историка Юдина указано.

– Надя, – перебиваю я ее. – Если бы ты жила, к примеру, в 1896 году, ну когда этот самый Юдин книгу написал о французах, хотела бы выйти замуж за потомка пленного француза? Была бы не Надя, а Nadine…

Надя слегка приоткрывает рот, она в замешательстве. Она смотрит на меня непонимающе. Что я несу? При чем тут она и пленные французы? Она то снимает, то вновь надевает колечки на пальцы.

– Прости, Надежда, – говорю я. – Проехали.

Надя с видимым облегчением вздыхает. Я у нее числюсь, наверное, самым странным, хотя и разумным посетителем библиотеки. Поэтому мне прощаются мои «приветы». Она машет на прощание рукой, а я – очередной книгой о Франции.

Иду по своей улице Туркестанской и вглядываюсь в асфальт. Будто стараюсь увидеть старые надгробия. Где-то среди черных лакированных плит под моим личным Парижем вполне может покоиться француз Дезире д’Андевиль, чей потомок ВиктОр стал уже вполне русским генералом от инфантерии, и не просто «наполеоновским казаком», а целым наказным атаманом Уральского казачьего войска. Вполне себе французской крови, с гербом, на котором клюется ярый петух, а месье (ой, все же казак!) оказывается титулованным французским гражданином! Только уже с русским прононсом. Неисповедимы пути Господни…

Генерал-майор Дандевиль, красивое благородное лицо, седая кудрявая шевелюра, военные походы, грудь в орденах, золотое оружие в награду, прекрасная выправка. Представляю, как он ловко открывал шампанское с помощью шпаги! С каким восхищением на него глядели женщины, когда он гарцевал на своем белом скакуне в пыльном провинциальном городе, где цокот копыт звонко отдавался в камне редких мощеных улиц.

А вот как обращались к нему? Я даже останавливаюсь посреди уже прогревшегося асфальта и стою как столб, думаю. Имя Дезире досталось в качестве отчества маленькому Виктору, который вначале был кадетом в Оренбургском Неплюевском корпусе, занимался шагистикой в тех самых лимонного цвета Михайловских казармах, а потом окончил Императорскую военную академию.

– Виктор Дези-дези (а, дери тебя за ногу!) – ординарец пытается выговорить отчество русского француза. У нас-то все с отчествами. Как можно без отчества?

– Что-с (грозно нависая над чахлым мужичонкой, похожим более на лошадь Пржевальского, чем на мужчину)?!

– Вашество-с, Дези-дезидерьевич (тьфу, не выговоришь – про себя, про себя). Можно коней отвести напоить?

– Да иди уж, Макарьевич, иди себе, убогий…

Так мой провинциальный Париж с древних пор обретал настоящие французские корни.

Погодите, не уставайте, я вам еще про Дезидерьевича не до конца рассказала. Начну с казаков в Париже (а случилось это в 1814 году), на этот счет все voila, как говорят французы. О чувстве достоинства этих солдат рассказывал своему другу Виктору Дандевилю известный русский поэт Плещеев. Нужно сказать, что это были действительно друзья, и именно хлебосольный и утонченный француз Дандевиль пригрел в своем оренбургском доме «сосланного в оренбургскую глушь преступника» Алексея Плещеева. Да что там, молодые мужчины, почти ровесники, вместе участвовали в военных походах, переписывались, а восторженный Плещеев посвятил стихотворение красавице жене Дандевиля, сравнив ее с Рафаэлевской Мадонной. Вот оно.

А если те часы печали неизбежны

И суждено вам их в грядущем испытать,

Быть может, этот лик, спокойный, безмятежный,

Вам возвратит тогда и мир, и благодать!

Вы обретете вновь всю силу упованья,

И теплую мольбу произнесут уста,

Когда предстанет вам Рафаэля созданье,

Мадонна чистая, обнявшая Христа!⁶

Эх, кто бы мне такое стихотворение написал. Красиво, возвышенно. Сразу видно, что Плещеев нипочем не посягнул бы на красавицу. Закон чести. Жена друга – святое. А так как характер у мадам Дандевиль был прекрасный, ну и ватрушки тоже, то вот и «чистейшей прелести чистейший образец». Безо всяких страстей. Умеют же поэты-мужчины так чувствовать!

Впрочем, вернемся от жены (я о ней еще напомню) к словам Плещеева о солдатах: «Дух у здешнего батальона чудный, и, право, напрасно говорят, что они распущенны, – пишет он своему другу. – Буйство их состоит в том, что они не дадут какому-нибудь прапорщику или даже пьяному капитану понапрасну над ними тешиться, т. е. бить и драть тех из них, которые имеют кресты и нашивки… Солдат иногда называют негодяями. Однако ж эти негодяи умеют умирать за своего царя, когда придет время; умеют сносить нужду и лишения без ропота, с веселым лицом».

И вот такие казаки-солдаты вступают в побежденный Париж. Парижане, до этого считавшие их северными варварами, жестокими и страшными, удивлены. Вот строки из книги «Русские в Париже в 1814 году»: «Парижанам понравились казаки. Если русских солдат и офицеров нельзя было отличить от пруссаков и австрийцев (только по форме), то казаки были бородатые, в шароварах с лампасами – как на картинках во французских газетах. Дети бегали за казаками. Французские девушки быстро подружились с ними. А парижские мужчины вскоре стали носить бороды «под казаков» и ножи на широких ремнях, как у казаков».

Почти документальные зарисовки русского вхождения в Париж сделал немецкий художник Георг Эмануэль Опиц. На его литографиях казаки похожи на красивых стеснительных гигантов. По свидетельству очевидцев, казаки «оказались не слишком галантными кавалерами: по-медвежьи тискали ручки парижанок, объедались мороженым на бульваре Итальянцев и наступали на ноги посетителям Лувра». Ну так это были воины, а не паркетные шаркуны. Своего рода степные викинги в роскошных дворцах Римской империи. Еще казаки поразили всех «Купанием красного коня», когда в нижнем белье или разнагишавшись вовсе, они садились на коней и величественно въезжали в Сену. За казачьими «нудистскими пляжами» приходила наблюдать половина Парижа. Зато и казаки дивились на обнаженную мраморную скульптуру Аполлона в Лувре (опять литография Опица), явно указывая на его мужское достоинство. Где это видано – выставлять причиндалы зазря?

Я считаю, что Оренбург свил красивый венок из своих полынных трав и французского мирта.

Я и maman. Завязка

Каким образом французы (не только военнопленные) оказались у нас в зауральной глухомани, среди горячей пыли на проезжей части, в которой утопают летом по щиколотку ноги и которая носится в воздухе, как невесомая пудра из пудрениц местных красавиц? Одному Богу известно. Только я твердо уверена, что Франция и мой городок крепко связаны друг с другом невидимыми нитями. Словно прошиты мережкой по подолу казачьего платья, выбиты валансьенскими кружевами в небесных просторах летних степных облаков.

Поэтому я благосклонно смотрю на сиреневые кусты внизу, открыв окно настежь. В одной руке у меня половник, в другой сигарета. Курю я очень редко. Вообще не курю, а просто впускаю дым в рот, выпускаю его назад. Происходит это тогда, когда мне нужно отвлечься от действительности. В данном случае я мечтаю куда-нибудь уехать из этого оголтелого города, из этого ненастоящего Парижа. Я очень хочу хотя бы раз посетить Францию. Эта страна мне кажется сказочным раем. Сказать честно? За границей я не была ни разу в жизни. Разве что в Болгарии. И все. Но, как шутили в советские времена, «курица не птица, Болгария не заграница». А Франция… Что такое Франция? Вуаль, нежный шлейф духов Блоковской Незнакомки, красивейшая речь, на которой можно объясняться в любви… Это Дюма, Гюго, Рембо, Аполлинер. Старинные замки и вино, Анжелика и Ален Делон.

А пока в нашем Париже из «французской» речи только отборный мат соседки из второго подъезда. Слова взмывают вверх, а потом круглыми стеклянными шариками обсыпают сантехников, которые решили проверить подвал под ее окнами. Матерится она филигранно, слушать ее одно удовольствие. Но я ее почти не слушаю. Просто курю в открытое окно, и мне кажется, что дым превращается в маленькие белые облачка, ну вот те, под крылом самолета, когда летишь куда-то далеко-далеко, валансьенское кружево, Франция.

– Твоя пища дышит ядом! – вдруг изрекает маман. И тщательно разглаживает складку на скатерти. – Не буду я есть твою кашу после того, что ты наговорила мне. И прекрати меня называть маман. Что это за маман? Грубости какие.

– Никакие не грубости, – возражаю я. – Просто называю тебя по-французски maman.

В домашнем байковом халате, усыпанном цветущими ветками живописной сирени, она сидит на стульчике за холодильником. На моем любимом месте. Я всегда бешусь, словно медведь в сказке о Машеньке и медведях, что кто-то сидит на моем месте, кто-то взял мою чашку. Но в данном случае маман заняла мой уголок потому, что ей в глаза бьет резкий свет из окна. А видит она плохо. Стала плохо видеть. Потому что сейчас ей 88. Две бесконечности, как говорит она. А вот когда ей было столько лет, сколько сейчас мне, то летала она пташкой на каблуках по своему отделению в больнице, все успевала, командовала мужским коллективом мрачных хирургов, была мила и хороша, руководство ее ценило, дома все обожали, отец безумно любил, она закатывала банки с вареньем и огурцами и ни на кого не ругалась. Идеал, а не женщина. Не то что я.

Из всех ее историй я люблю больше всего одну. С французским érotique! Однажды утром она шла на обход в окружении своих мрачных хирургов. И вдруг… Вдруг у нее – этой железной леди, мадам завотделением, слетела резиновая подвязка с чулка. С'était piquant. Подвязка не какая-нибудь изящная, достойная поклонения и целования, а самая что ни на есть жуткая. Сшитая из страшной и огромной широкой белой резинки. Ну откуда взяться кружевным, достойным женских ножек подвязкам в СССР? Об этом речи не было, не шили, не выпускали. Почему? Это вопрос к министерству легконькой промышленности. Как и секса в СССР тоже не было. Так заявила одна мадам на круглом столе по телевизору. Мол, секса у нас в стране нет. Все удивились, конечно. Откуда же тогда берутся дети? Но мадам была по- своему права. Секса, на ее взгляд, не было, а была любовь. И дети появлялись от любви.

Так вот, подвязка из страшной резинки слетела и одиноко валялась возле больничного плинтуса. Тем не менее маман ничтоже сумняшеся в спущенном чулке продолжила обход. Les devoirs avant tout! (Обязанности превыше всего.) В этот момент она была, наверное, похожа на Жанну д,Арк. Ну, по крайней мере, та бы очень гордилась красивой и решительной маман, плюющей на условности. Женщиной-воином в кудрях под больничным накрахмаленным «шлемом», строго, словно полководец, вышагивающей по коридору и ведущей за собой когорту послушных врачей-солдат. И лишь молодой ординатор (так и хочется в этом месте романтично сказать – д, Артаньян), поспешая за железной леди, посмел поднять сей неказистый предмет. Видимо, из чувства восхищения и молодой ретивости. Он бегом догнал воительницу и радостно спросил: «Это ваше?»

– Нет! – гордо ответила маман и зашагала по коридору в одном чулке.

Кто же признается д, Артаньяну в «принадлежности» к столь чудовищной детали советского женского туалета?

Это я слышала уже раза три. Могу повторить наизусть. Но каждый раз приходится слышать снова и снова. И я, усталая и нервная, замученная на нелюбимой работе, не командующая никаким коллективом, не имеющая молодых ординаторов и резиновых подвязок, не успевающая ничего, тем более закатывать банки, обожающая только кино и мороженое, начинаю кричать.

Сегодня вот разбила тарелку. Нечаянно, но сладострастно. Маман посчитала, что специально. «Лечись!» – сказала она и поджала губы. Я, бурно дыша, высунулась в окно. И закурила, невзирая на ее реплики о пьянстве и табаке, приводящих в итоге к деградации личности. Особенно женской.

Вы смотрели фильм «Пианистка» Михаэля Ханеке? Я не похожа на главную героиню, единственное, что мне очень нравится в ленте, – Шуберт, исполняемый на рояле, а еще молодой, красивый, страстный хоккеист, который непостижимым образом, несмотря на свою спортивную направленность, тоже умеет играть на рояле Шуберта. А как вам та сцена, в хоккейной раздевалке? Впрочем, сейчас не об этом. Помните, чем кончается житие с любящей, но контролирующей всю твою жизнь маман? То-то же. Под колпаком у Мюллера жить невозможно, ну и я не Штирлиц.

Стеклянные шарики соседки по подъезду продолжают сыпаться на головы сантехников, которые мрачно ковыряются в подвале. Ковыряется-то один. Двое стоят рядом и солидарно обсуждают действия первого. Я выкинула на сантехников папироску. Они не заметили. Зато на папироску слетелась кучка верещащих воробьев, принявших ее за кусочек чего-нибудь полезного.

– Enchante (-e) devousvoir! аншанте' де ву вуа'р! – сложив губы дудкой, выговариваю я, глядя на себя в зеркало. Я поставила себе цель каждый день выучивать по одной фразе из разговорника. С любовью всей твоей жизни нужно разговаривать на оригинальном языке!

В зеркале я вижу не тетку сорок восьмого размера с «повышенной лохматостью» на голове, а настоящую кокетливую француженку. Я улыбаюсь нежно и кокетливо отражению и пытаюсь свернуть язык в трубочку: «Де ву вуа'р!»

– Тротуар не мели… – подтверждает маман. Она вылезла в окно вместо меня, причем взяла в ванной швабру и теперь стирает пыль с кондиционера, который висит у нас под окнами.

– О, Светлана Николаевна, здравствуйте! – тут же кричит ей снизу матерившаяся до этого соседка. – Как ваше здоровье?

Рядом с маман даже люмпены превращаются в придворных дам. Как это у нее получается?

– Все замечательно! – благосклонно отвечает мама и совсем по-королевски машет соседке рукой. Отчего швабра выпадает в окно и летит вниз.

– Ettasoeur (матерщина по-французски)! – говорю я своему настоящему отражению в зеркале и мчусь поднимать швабру, которая пикировала, словно алебарда, с третьего этажа.

– Во… – удивляется соседка, когда швабра с грохотом падает на асфальт.

Добежав почти до первого этажа, я вдруг с ужасом обнаруживаю, что не одета. На мне всего лишь нижнее белье и кухонный передник. Но не возвращаться же. Тем более я уже очень и очень опаздываю на работу!

– Ааа! – вылетаю я из железной подъездной двери, хватаю молниеносно швабру и скрываюсь внутрь. Сантехники не успевают очнуться и разглядеть, что там, под фартуком, соседка так и стоит с раскрытым ртом, а меня уже нет. Буря и натиск. Французский легион в действии.

А я ведь уже была во Франции!

На самом деле я вас обманула. Нет, не про трусы и передник. Я была во Франции. Один раз. Но, как во сне, все происходило будто не со мной. Казалось сказкой. По сути, ситуация такой и была. Два провинциальных кинематографиста – я и Олег, снимающие какие-то фантазии и поток сознания, отправили документальный пятнадцатиминутный фильм о танцующих в парке старушках не куда-нибудь, а в Канны. Страшная наглость. Но кино и есть сказка и наглость в одном флаконе, и оно работает по сказочно-наглым законам. Нашу работу рассмотрело жюри Каннского кинофестиваля и включило в программу! Вот так фильм, сделанный «на коленке» в провинциальном городе, попал в столицу мировой кинематографии на престижный кинофестиваль. И бац, дзыньь, прилетел ответ.

– Уважаемый месье Софронофф и мадам ЛерА. Приезжайте, ждем.

– А как же? Ой, что делается… это вот самое… И вообще…

– Вы не приедете? Но вы имеете право пройтись по красным ковровым дорожкам, представить свою киноработу всем продюсерам мира!

– Приедем-приедем. Конечно, приедем. Застолбите место хотя бы в заднем ряду огромного кинотеатра «Люмьер».

– Пардон?..

– Нет, это мы вам пардон. Мы, мы… чрезвычайно рады посетить столицу мирового кинематографа, уф.

(Рыдания за кадром) счастье и отчаяние. Выехать даже на три дня в Канны – немыслимое дело. Но мы выехали (бешеный рывок в пространство) и бродили, как очумевшие, по набережной бульвара Круазетт. Я купила себе духи с цветочным запахом. Лавандовые. Запомнилось мало что. Это все равно как утонувшего от счастья человека приподнимают над пучиной из шампанского, а он так пьяно-судорожно втягивает легкими воздух – ахха-ха! Хотелось рассмотреть страну подробно, каждую песчинку попробовать на вкус, потрогать все руками, обнять глазами. Но три дня в Каннах пролетели как сон.

Я только помню пару моментов.

Подъезжает автобус. Народу битком. Мы, работая всеми частями тела, по российской привычке пытаемся втиснуться в транспорт. И вдруг замечаем оголтелый ужас на лицах французских граждан, которые не привыкли толкаться нигде! Не успел, не попал в салон – жди следующего автобуса. Здесь личное пространство так же священно, как и частная собственность. Мы, смущенно хихикая и извиняясь, покидаем салон, стоим и смеемся на остановке.

– Вахаххххх, нет, ну ты видел лицо той старушки? Она чуть клюкой тебя не звезданула!

– А ты зачем так толкала парня у двери?

– Ну он же не двигался внутрь!

Мы счастливы. Даже не очутившись в автобусе. Мы купили бутылку отличного вина всего за два евро, знаете где? На автозаправке! Во Франции вино везде отличное, и знаете что? Оно везде французское! Это счастливое открытие. А плохого французского вина я не знаю. И теперь мы тихонько пузырим алкоголь, погрузив его в пакет для конспирации, нас распирает от счастья в Каннах. Мы любим всех и вся. Старушку в длинных цветных панталонах, которая вывела гулять свою собачонку, парня на велосипеде, пальмы на обочине дороги, темнокожую красавицу, у которой ветер раздул полы ее красного платья, а под платьем, ой, ничего! Рай и только. Крутится цветная карусель с лошадками, крутится светлое небо Франции.

Мечты сбываются! Да, мы это сделали. Да, мы были на 68-м Каннском кинофестивале. К сожалению, только 3 дня, но какие 3 дня! Самое приятное, что мы были полноправными участниками этого фестиваля со своей киноработой. Видели ли звезд? Конечно. Сложнее их там не увидеть.

Братья Коэны, Тим Рот, Софи Марсо, Изабель Юппер, Джейк Джилленхол, Ксавье Долан, Росси де Пальма, Сиенна Миллер, Гильермо дель Торо. Тогда еще будучи мордвином, Депардье буквально шастал у нас под ногами. Куда ни пойдем, везде был он и стонущая от счастья толпа: «Жееерааар!»

Второй момент – рыдания. Мы поняли, что мы не пойдем с Ди Каприо по одной красной дорожке. Хотя намеревались. Хотя намедни излазили ее сверху донизу и нафотографировались до отвала. Просто сегодня общий вход. А нам нельзя. Мы стоим наряженные и злые, нас не пустили на праздник! Оно и понятно, куда нам, конечно, до братьев Коэнов? Не достать. Мы смотрим, как, шурша огромными подолами невиданных платьев, поднимаются наверх по красной дорожке звезды, как белозубо улыбаются оттуда, как щелкают затворами фотоаппаратов папарацци.

А мы зато звезды провинциального городка! Мы стоим, гордо выпятив животы, в своих платьях и смокингах. Да, вот так. Мы не попали в праздничную кинематографическую когорту, но смогли сделать то, что находится тоже тут, внутри кинотеатра «Люмьер», внутри огромного киноцентра. Наш фильм. Его взяли. И наравне с фильмами, у которых миллионные бюджеты, мы со своим копеечным. Ну почти рядом, рукой достать.

Мы мало что подозревали о будущем. Просто снимали свое авторское кино, никому не нужное в нашем купеческом городке. И вот поди же ты, оказались во Франции. Опять Оренбург поцеловался с Парижем.

А тем прошлым съемочным летом это выглядело так. Мы с режиссером Софроновым сидим на траве. Едим колбасу с хлебом и пьем вино «Каберне». Сверху припекает солнце, и очень быстро бегут пышные облака. Трещат в траве кузнечики, пахнет прошедшей жарой.

– Если лечь на траву, то можно красиво снять бегущие облака, – бормочу я с набитым ртом.

Софронов наливает вино и молчит. Он почти всегда молчит, но я знаю, что он хочет сказать. Мы ужас как устали, и облака снимать он нипочем не станет. Мы чокнутые киношники, нас вообще могут принять за бомжей. Но нас нельзя забирать в милицию, у нас аппаратура, и вообще, мы ждем автобус, очень хочется уже поесть супа, упасть в ванну и потом на диван.

– Давай сядем хотя бы на край оврага и свесим ноги, – упрашивает Олег. – У меня не получается сидеть, как казах у дастархана.

– Ты с ума сошел, – отвечаю, – нас тогда точно примут за бомжей. Они всегда сидят, свесив ноги.

На самом деле нам все равно. Только что успешно завершились съемки третьего эпизода (ха-ха, не «Звездных войн») документального фильма под названием «Чудики».

Мы были в деревне, где осталось дворов десять. Дикое обветшание среди невыносимой красоты окружающего мира. Покосившийся обелиск со звездой, плывущий в волнах густого утреннего тумана, как сквозь дым войны. А ночью – огромный звездный купол ночного неба, где Млечный путь так ясно виден, что хочется потрогать его рукой. В деревне есть странное здание бывшего магазина под не менее странным названием «М-Карпаты» с двумя зияющими провалами окон, словно открытыми ртами. И люди здесь оборачиваются вслед и долго-долго провожают взглядом. Мы для них событие на целый день!

В кадре мы с одним чудаковатым изобретателем «эфирного ветра». Вы знаете, что это? Мы – нет. И похоже, изобретатель в этом твердо не уверен. Но фильм получается просто фантастический. Башкирская глухая деревня. Тетки на улице спрашивают: «А вы тут что делаете?»

С важным видом, осознавая нелепость ситуации, отвечаю: «Эксперимент».

Тетки не пугаются и даже не уходят, только деловито интересуются: «Взрывать будете?»

– А как же, – отвечаю.

И изобретатель «эфирного ветра» мне показывает большой палец, мол, обязательно взорвем, только нужно немного подождать.

Иногда мне кажется, что мы с режиссером два фантастических существа. Бесполезных, но отчего-то нужных миру. Потому что снимаем превращения из неживого в живое, из совсем страшного и несказочного – в удивительное и сказочное. Поэтому и с нами постоянно происходит что-то из ряда вон выдающееся, абсолютно не подверженное логике мира. Так мы благодаря кино волшебно и очутились во Франции, в Каннах.

А теперь я грущу. Приходится наступать на горло мечте и работать за гроши. Ведь съемками кино у нас в провинции не заработаешь. По крайней мере, в нашем городе. Иногда кажется, что даже Спилберг у нас спился бы от тоски и нереализованности. Потому что наши граждане – кремень. Смотрят тебе в глаза и спрашивают: «Ну и что?» Ну и что, что фильмы попадают на международные кинофестивали и даже получают награды? В нашем городе это никому неважно и не нужно.

На работе, в помещении, где сижу я и еще трое сотрудников, во всю стену красуется постер с видом на Париж. Огромный Париж, снятый с высоты птичьего полета. Над улицами легкое марево утренней дымки, красные черепичные крыши, Эйфелева башня. Я смотрю на постер и успокаиваюсь. Когда человек внутри себя лелеет какую-то мечту, пусть сегодня невозможную, он счастлив.

Моя работа

– Так. Кто еще не сдал материал в номер? – из своей «каморы» выходит редактор и строго глядит на нас. Не то чтобы мы любили его. Тип весьма противный, вечно придирается, причем не по делу. Вычеркивает огромными абзацами то, что ты писал кровью, и оставляет ничего не значащие факты. Скучный дятел. Кумкват, а не материал. Мне кажется, он специально вымарывает из статьи все, что может разбудить в читателе какие-то чувства.

– Зачем?! – говорит дятел. И железной рукой возвращает тебе три страницы из пяти. – Людям нужны факты.

Я вам открою тайну: дятел не человек, а биоробот. Внедрился среди людей и правит их по своей программе. И совсем неважно, что у него для отвода глаз есть жена и дети. Они вполне тоже могут быть биороботами. Они передвигаются на электроэнергии. Дети вместо школьной еды тихонько вставляют два пальца в розетку. А жена в целях экономии электропитания выключает на ночь своего «мужа».

– Я вчера сдала норму. У меня и было-то всего 340 строк. А что, нужно еще? – говорит чернобровая Натэлла и начинает вызывающе пилить свои красивые красные ногти пилкой. Натэлла молодой сотрудник и еще не знает, что наш редактор биоробот, она даже как-то пыталась строить ему глазки и однажды, зайдя к нему в кабинет, слегка поправила чулок, а потом встряхнула небрежно копной своих черных, как смоль, волос. На дятла это не произвело никакого впечатления. Он только поднял голову и окатил Нателлу ушатом ледяного взгляда. Девушка выскочила от него как ошпаренная.

– Если мне дадут еще пару часов, я закончу маленький шедевр, – произносит мягким голосом обаятельнейший толстяк Петруша и смотрит на сатрапа добрым взглядом синих наивных глаз. Буквально перед появлением редактора он успел спрятать под стол маленькую стальную фляжку. Боюсь сказать, что будет, если дятел узнает про нее. Впрочем, мне кажется, что он давно догадывается о катализаторе Петрушиных шедевров. Но где-то и на что-то все время приходится закрывать глаза. А вот мы своего коллегу закладывать нипочем не станем! Петруша смущенно улыбается, на голове у него топорщится ежик седых волос, клетчатая рубашка сидит как на мяче.

– Шедевры не принимаются, принимается работа, – сухо отвечает дятел и вопросительно смотрит на меня.

Я принимаю вид крайней занятости и шепчу: «Дописываю…»

Дятел хмыкает: «Ну-ну, даю тридцать минут времени» – и чеканной походкой уходит в «камору». Мы вздыхаем.

– Может, за пирожными сгонять? – жалостливо спрашивает Натэлла.

– Лучше пирожков с ливером, штук пять! – оживляется Петруша. Он залпом допивает из фляжки последние глотки и начинает бешено тарахтеть по клавиатуре.

А я, о бинго, нашла свой позапрошлогодний материал и собираюсь его переписать по новой, по крайней мере, переставить абзацы. Авось, биоробот не включит свой «анализатор плагиата».

На первый взгляд может показаться, что все мы болваны и отвратительные работники. Однако это не так. Нам не хватает поддержки моральной, а еще лучше – материальной. И еще. Работать в плюс 35 даже с кондиционером – это караул. На улицу выходишь, как в баню. Являешься домой, как вареный рак. До работы ли?

А у меня подруга живет во Франции!

– Пиннн! – пришло сообщение от моей французской подруги. Подругу зовут Света. Живет она в пригороде Парижа, вышла замуж за настоящего француза, живет в шато. Это такой красивый небольшой настоящий замок. Некоторые французы живут в своих родовых замках из поколения в поколение. Бродят по тем же коврам и комнатам, в старинных буфетах высится посуда, которой пользовалась их прапрапрапра с королевой Антуанеттой.

– Как твои дела? – пишет светловолосая Света. – Не надумала приехать в гости?

– Шутишь? – отвечаю я и прикрепляю к посланию грустный смайлик.

– Вовсе нет, – говорит новоявленная француженка. – У меня есть для тебя одно интересное предложение.

– Вот как? И что же это? Уж не друг ли твоего Жана, который вознамерился жениться на русской «вслепую»?

– C'estuneexcellenteidee! (прекрасная идея), – пишет мне моя подруга. Она тоже упражняется при каждом удобном случае во французском. Надо же как-то общаться со своим мужем. – Почти то же самое я предлагаю тебе. Нужно познакомиться с французом на сайте знакомств!

– О нет! Только не это.

– Отчего? Ты напугалась?

– Не напугалась. Просто на этих сайтах знакомств одни прощелыги, куда ты меня посылаешь?

– И вовсе не одни прощелыги. Я почти что там нашла своего Жана.

– О-па, а вот с этого момента подробнее. Ты же говорила, что вы встретились в аэропорту?

– Ну так и было. Я вышла из самолета и тащилась с чемоданом по аэропорту Шарль-де-Голль, а Жан приехал провожать своего друга. Рассказывал мне потом: «Остановился посмотреть на русских. Всегда любил русских». Я иду, а мне мужчина улыбается. И я ему стала улыбаться, а сама думаю: «Ну откуда тут знакомые могут быть, хотя вот кто знает?» А дальше как во французской мелодраме: «Здравствуйте-здравствуйте. А вы что улыбаетесь? А вы мне понравились! Мы не знакомы? Нет. Так давайте познакомимся…» И пошли гулять по городу Парижу. Никак не могли расстаться. Я вот, честное слово, не знала, кто он, чем занимается. Удар молнии. С первого раза. Лицо родное-родное.

– Романтично! А при чем тут сайт знакомств?

– Так мы вначале там познакомились. Вернее, он написал мне. А я не обратила внимания. И потом вообще забросила посещения на сайт. А он все ждал… Когда познакомились, он сопоставил время и факты и воскликнул: «Светлана, а ведь это ты!» И мы поразились: уж если Бог решил свести людей вместе, то это обязательно произойдет. Пусть даже они живут за тысячи километров друг от друга.

– Но скажи, как такой порядочный человек мог попасть на сайт знакомств?

– А ты думаешь, там сплошные бонвиваны? Там, между прочим, немало и хороших, и добрых, может быть, не таких счастливых, это да. И еще очень одиноких. Вот мой потерял всех – жену, сына. От одиночества хочется порой залезть на стену! А сайт пользуется вроде бы порядочным контентом.

– …Так ты советуешь?

– Тебе выбирать самой. Если ты хочешь менять жизнь, меняй. Хочешь жить, как жила, живи дальше. Главное, чтобы тебе было хорошо.

– Ну, пусть не прощелыга, но, наверное, какой-нибудь бедняк попадется.

– Послушай меня, Лера, – подруга посуровела. – Ты определись. Тебе что нужно – богатство или любовь?

– Ну ведь тебе несказанно повезло! – воскликнула я. – Три в одном! Франция, любовь и богатство. Помнишь, ты рассказала, как он привел тебя к своему дому: «Я хочу показать тебе свое шато».

– Да, я тогда подумала, что это шалаш какой-то, но пошла, потому что он уже страшно нравился, вот просто ужас как! – говорит Света задумчиво. – Ходила по комнатам и несмело спросила: «Это музей?» Он засмеялся…

– Невероятно. Это же история Анжелики и графа де Пейрака!

– Можно сказать и так, хотя Жан не похож на графа де Пейрака. Да, он не молод, но красив и не обезображен никакими шрамами.

– Слушай. Он у тебя просто шарман. Кто бы спорил.

– Да, но я рассердилась на тебя…

– Почему?

– Потому что любовь – это не лотерея. Я не знаю, не могу объяснить. Нельзя просить всего и сразу, понимаешь? Это закон небес. Тогда тебе ничего не достанется. Когда я сказала тебе определись, имела в виду любовь или деньги. Желай либо то, либо другое. Собственно говоря, любовь сама награда. Остальное все потом прикладывается, поверь. Неожиданно, несказанно. Вернее, невысказанно. Главное, открыть сердце. И не бояться любить.

– Этого я и боюсь, – пригорюнилась я.

Я действительно боялась новых чувств. Несчастливые отношения, тянущиеся вот уже который год, просто вымотали всю душу. Ни да, ни нет, то люблю, то не люблю. Я уже не могла так жить. Чувствовала, что необходимо меняться. Выходить на какой-то иной уровень. Но сделать это вот так, раз и все, невозможно. Человек существо боязливое, а женщина особенно. В ней заложена кошачья осторожность. Потерять все? Совсем? Даже вот такое унылое и плохое? Ну, пусть немного побудет, пока найду хорошее. А думать, что ничего хорошего так и не получится, – это уже другая песня. Что касается меня, то я вообще сто раз просчитаю, прежде чем ринусь вперед. Я должна знать все козыри в колоде. Смешно? Но вот уж такая. И все.

Я подумала еще пять минут. Света спрашивала меня, какая погода у нас в уральском городке да что там нового случилось. Ну что может тут случиться? Я чуть не застонала. Разве только прорыв теплотрассы на какой-нибудь улице с видом на промзону. Впрочем, что уж я. Прорыв теплотрассы вполне себе может оказаться и в центре города, который у нас очень красивый. И где, конечно же, жили уральские французы, ходили по мостовым, раскланивались с дамами, крутя усы. Почему обязательно усы? Что, все французы усатые? Нет, я определенно запуталась.

Человеческие отношения часто похожи на теплотрассу. Критическая масса накапливается, разогревает оболочку, и вот – оп, порыв. Крики, шум, разбираловки.

– Давай! – выдохнула я. – Попробую. Попытка не пытка, говорил товарищ Сталин.

– Ой, вот только про Сталина не нужно и про политику не говори с новыми знакомыми, – посоветовала Света. – Лучше про погоду, про кино, про себя. Спрашивай, как дела, что нового, будь доброжелательна, постарайся не ныть. Выстави свои красивые фото.

Я послушно кивала головой. И тут из «каморы» вырулил наш дятел. Он как-то стремительно добежал до моего стола и, конечно же, увидел, что я занимаюсь не написанием материала в номер, а перепиской с друзьями. Дятел нехорошо усмехнулся и ткнул пальцем прямо в Светину аватару на экране. Я обмерла. Гром и молния. Выговор с печатью.

Это просто я. Детство не французское)

В мечтах я межгалактический джедай типа принцессы Леи, мои принципы – межгалактическая справедливость, равенство и братство. Что еще? Люблю цветы – герань, лаванду. Духи «Кензо» «Красный мак». Терпеть не могу ложь, «виляния» в характере, необязательность. Себе последнее прощаю. Пишу в стол. Разное. Хочу познакомиться с высоким, симпатичным, стройным шатеном своего возраста, с чувством юмора. (Приписано и зачеркнуто «похожего на Ален. Дел…»)

Если бы можно было к каждому из людей (как в подзорную трубу) заглянуть в детство, вы бы сразу многое об этом человеке поняли – кто перед вами. И почему он такой стал. Потому, что именно в детстве, счастливое оно или нет, закладываются все наши основные черты характера и дальнейшее развитие человека, его поведение, его взаимоотношения с противоположным полом.

В моем детстве наш небольшой городок заваливало снегом. По самые уши. Казалось, город задохнется, не выдержит и будет сидеть в сугробах. Но продолжали работать заводы, где было много мужчин, и вскоре улицы становились белыми и гладкими потому, что их чистили. Я это время очень любила! Весь процесс расчистки улиц был похож на уютную ангину. Белое горло улицы, холодное, ледяное, если притронешься. И такое, что хотелось гладить варежкой. Я и гладила. И варежки быстро превращались в мокрые ласты.

Мы с подругой Галькой на стадионе выкапывали в огромных снежных горах тоннели. Пока докопаешься и только все устроишь, как назло, домой зовут!

От стадиона к дому нужно переходить дорогу. В зимнем воздухе выхлопные газы от машин – вымороженные, ненастоящие, клубятся, словно сказочные джинны. Я задираю голову, наверху, на третьем этаже «сталинки», наша квартира с длиннющим балконом. Он опоясывает всю большую комнату мамы и папы в три окна. Поэтому в комнате всегда холодно. Летом по балкону хорошо гулять. Идешь вдоль стены, а потом заворачиваешь на другую стену – и еще можно сделать три шага. Мне все время казалось, что с балкона можно упасть, улететь, но больно не будет, а полетишь, как птичка, и так хорошо!

А в папиной и маминой комнате мы с сестрой играли в «сватовство» принца к принцессе. Она (или я по очереди) залезали на подушки – трон. Закручивали на голове кружевную накидку с кровати. Принцу положено было стучаться в дверь, принцесса могла капризно заявить, чтобы он «пошел вон». Поэтому надо было быть деликатным принцем. Вошедши, припасть на одно колено и клясться в вечной любви. На поясе у принца болтался половник вместо меча. Дальше длинного приветствия дело не двигалось. Принцесса егозила, дурковала, загадывала миллион страшных загадок, принц мог поседеть от такого долгого сватовства. Но его спасал внезапный приход маман. Визит родительницы вызывал сильный переполох в «датском королевстве». Весь подол желтой занавески был вымазан алой помадой.

Алая помада мне всегда нравилась. Она мне напоминала кровь из пальца, когда порежешь, чтобы «дружить навеки». Дружба – навеки, любовь – навеки. Все должно быть навеки, прочно, красиво, неистово. Любимая сказка – «Дикие лебеди» Андерсена. Я ее обожала. Ведь там про жертвенность. А это красиво. Помните принцев, превращенных в лебедей? И сестру, которую обвинили в колдовстве? Она молчала и плела рубахи из крапивы, даже когда ее везли на казнь. А младшему брату не хватило на рукав. Но принцы все живы остались. Крапива – жгучая трава отчаянной любви. Не так ли и в жизни? Ты считаешь, что ты должен кому-то крапивную рубаху связать, «расколдовать», и вяжешь, и пальцы в волдырях.

Короче, меня сказки испортили в детстве. Идеал принца сформировался надолго. Родителям нужно было счетные палочки мне купить и заставить считать. Был бы прок.

Хочешь во Францию? Знакомься!

К собакам работу, когда не устроена личная жизнь. А тут еще выдались выходные. Весенний ветер по пути на речку морочил голову, раздувал подол платья, шептал на ухо неприличности.

Любой любовный сайт знакомств похож как две капли воды на другой такой же. Будь это русский сайт внутри страны, будь иностранный. Ну кто вам, дорогие мои девочки, сказал, что иностранные мужчины иные? Да такие же. Придурошные эротоманы, сидящие в инете в поисках свежих эмоций.

– Я Карлито. Очень люблю женские стройные ноги.

– Карлито, добрый день! А кроме женских стройных ног вы что-то любите?

– О-о-о…

– Здравствуйте, Лера! Вы сногсшибательная женщина. Я живу на Гибралтаре. Вы не хотите ко мне приехать?

– Гибралтар, Гибралтар (срочно кручу глобус). А почему сразу приехать?

– Ну, потому что чего ждать? Любовь не ждет.

– А у нас любовь?

– Русские женщины умеют любить, я знаю…

– А чем вы занимаетесь?

– Я сантехник. Починяю краны. На всем Гибралтаре, считай, я эксклюзивный починщик сантехники. С моей прошлой женой мы любили вкусно готовить, а в перерывах занимались любовью на кухонном столе.

– У вас была прошлая жена? А сейчас? Сколько у вас детей?

– У меня было, скажу уж честно, три жены и пятеро детей. Последняя жена живет на Украине. Вот еду к ней на днях.

– А как же я?

– А потом приедешь и ты. Хотя… кто знает, что меня ждет на Украине? Моя последняя украинская жена такая секси и крейзи (хохочет).

В черный список гибралтарского султана! За неделю ко мне «посватались»: распутный итальянец, афроамериканец, черный, как смоль, с красивым разрезом огромных печальных, как сама Африка, глаз, далекий, почти сутки лету на самолете, какой-то отстойный австралиец маленького роста, но очень симпатичный, улыбчивый, в клетчатом шарфике, еще пятеро американцев, которые сами не знали, чего хотели, толстенький старый француз 72 лет.

Толстенький француз жил в Каннах!

Я представила вновь Канны. Нежный, разреженный, пропитанный солью воздух, голубое небо, горы, игрушечные домики под красными черепичными крышами. Француз был очень культурным. У него дома – собрание старинных вещей, деревянная мебель, даже камин. Прелестный вид в садик. Разговаривал очень вежливо, но был настойчив. Требовал свидания по скайпу, а я просто боялась ответить на призыв. Что я увижу в этом красивом деревянном кресле? Каннскую стареющую медузу? Кстати, в окружении многочисленных детей и внуков. И кто же я буду возле этой медузы? Сиделкой? В душе поднималась какая-то мутная пена растерянности и беспокойства.

Моя французская подруга тоже начала прессовать. Ей хотелось скорее увидеть меня рядом, бродить по зеленым французским улочкам вместе, щебетать, как птички.

– Чего ты телишься?

– Я боюсь.

– Но если ты будешь продолжать бояться, то ничего не получится.

– Понимаю.

– И да, ты реши сразу, что тебе нужно: «упакованность», деньги или любовь.

Именно это и стоило бы решить. Меня магнитом тянуло во Францию, но отнюдь не к этому толстому, как шар, старому-престарому дедушке.

А что, если я скорпион?

И вот. Среди всего этого, не побоюсь сказать, мужского иностранного мусора вдруг выплыло робкое: «Привет! Вы написали, что не любите знак зодиака скорпион, а я как раз скорпион. Что скажете? Можно познакомиться с вами?»

– А вы скорпион?

– Да. А что? Похож? (Чувство юмора уже есть!)

– Вы меня неправильно поняли, мне очень нравятся скорпионы.

Это было словно дуновение легкого французского ветра, напоенного лавандовым настоем, колышущихся сиреневых полей, такого невыразимо прекрасного, теплого и необыкновенно близкого, что я тут же ощутила его на своих губах.

Француз был офигенным кудряшом, с неуверенной улыбкой скромного мальчишки, с чудным, завораживающим взглядом серых глаз, откуда-то из предместий Альп. Он был высок, слегка крупноват, отчего стеснялся еще больше. Один осторожный шаг, затем второй. И вот стойкое удивленное ощущение, что мы уже держимся за руки и бесконечно говорим-говорим.

– Мне так нравится французский язык, знаете, я ведь его сама учу потихоньку.

– Лера, я надеюсь, что однажды смогу учить Вас французскому.

Я закрываю глаза. И пробую на вкус эти выражения. Chercher la femme. Словно прозрачная солнечная карамелька, слегка потрескавшаяся от долгого употребления и, наконец, истончившаяся и провалившаяся в желудок. Femme! Прислушиваешься, что же происходит? Внутри разливается тепло от солнца, оно идет потоками куда-то в солнечное сплетение, потом опускается ниже, потом закругляется вензельками на моих отшкрябанных пемзой пятках. Femme, femme! Так вот как все начинается, так вот какое оно, чувство легкой влюбленности!.. Это ты, северный олень? Я твоя маленькая Герда, долго мерзнувшая в снегах, а теперь вылезшая из сугроба, припавшая, как дурочка, к первому встречному-поперечному французу.

О-ла-ла! Так они говорят? Нет, не первому встречному, а совсем первому? Не поперечному, а продольному, потому как по геометрии у меня «два», но поперечность от продольности я отличу. Мой новоявленный мечта-француз не поперечный. Он подает мне галантно руку. Она теплая, широкая, он ведет меня далеко в сады, где сверху поет птица Сирин, а еще свешиваются гроздьями сиреневые или белые глицинии.

– Я очень люблю французский язык. Но говорить на нем не могу. Только на английском, и то кое-как, – бормочу я смущенно.

– Не волнуйся. Я знаю три языка: английский, французский и учу русский! И еще я могу продолжить учить русский язык, если мой ленивый мозг его воспримет, – он тоже мне тянется навстречу, словно побег весной. Причем так наивно и с такой силой.

– Ну вот давай, скажи «спасибо»! – командую.

– Спа-си-бо. О! Я уже могу говорить по-русски! Знаешь, я еще подростком начал читать Достоевского. Пытался понять русские характеры, – восклицает он. – Уже во взрослом возрасте пытался перечитать книгу. С двумя компьютерами читал, представляешь? И с кучей справочников. Это было восхитительно и очень трудно. Мне нравится ваша литература.

Я молчу. Достоевский моща. Что и говорить. Тут вот даже ничего и не скажешь. Хотя если говорить о Достоевском с русскими, то непременно впадешь в спор, причем громкий, яростный, почти истеричный. Только и будет слышаться: «А ты сам чумовой Иван Карамазов – ни сил, ни воли, ни действия, одна горячность и вопли!» – «Нет, ты сама как Настасья Филипповна – сумасшедшая ворона, флиртовка, дура!» Представляю, как он читал все это полное сумасшествие, как шел, опасаясь подвоха, среди грозно натянутых струн из слов, как, возможно, плакал и воздевал руки к небу: «О эти русские, как их понять!» А чего нас понимать? Мы сами себя не понимаем. Вообще, зачем что-то понимать? Просто живи! Есть степь, водка, любовь, можно насыпать денег, а можно их кинуть в костер, так даже еще веселее. Больше ничего не надо. Вот честно.

– Ваша такая большая классическая музыка… – продолжает он, – а балеты? Если к нам вдруг приезжает Санкт-Петербургский балет, я непременно иду! Это всегда мечта, чтобы видеть, как танцор двигается, летя на замечательной музыке Tchaïkovski… Это некоторое волшебство в воздухе…

– Ммммм, – это я пытаюсь изобразить что-то от внимания.

Корни русского балета

Скажу честно, бывает такое, что я отключаюсь во время беседы. Не знаю, как это происходит, в общем, процесс не зависит от меня. Перегружается ли мой «компьютер» или просто я мечтательная ворона? Ну вот реально, выпадаю из этого мира в свой. А там, к примеру, вот что. Моя безумная любовь к балету. До того безумная, что дома я хожу только на цыпочках, и маман реально опасается за ребенка, как бы ноги у девочки не стали кривыми.

– Прекрати ходить на цыпочках, – кричит она из кухни. Оттуда пахнет какао и черемуховым пирогом. – А то ноги будут колесом!

Я очень боюсь, что у меня ноги станут колесом. Вот вы видели хоть раз, чтобы у балерин были такие ноги? Нет? И я не видела. Балерины такие хорошенькие, все в белых пачках, с погребальными веночками на головах, а стройными ножками они «тараторят» по сцене. А ведь я очень хочу стать балериной. И об этом дома объявила. Приказала маман сшить мне белую пачку с множеством накрахмаленных юбочек. Моя папина деревенская бабушка Маша поджимает губы, которые и так тонкие, а теперь стали похожи на суровую нить.

– Что удумала?! – возмущенно тычет она меня в спину пальцем, я сгибаюсь от ее тычка, но продолжаю свой пируэт. Палец жесткий, слегка скрюченный (как ноги колесом) от тяжелой работы. – Балерина! Да что же это? Будет тебя мужик за голые ляжки таскать, вот что. Стыд!

И она начинает суматошно вязать очередной носок для меня. В большое окно нашей «сталинки» немилосердно дует ледяной ветер. Сквозь окно видны растянутые по небу белые толстые пушистые дымные «провода» из таких же толстых и больших заводских труб. На «проводах» восседает веселое замерзшее солнце и показывает мне язык.

– Аааааа! – ору я и стараюсь залезть своими худыми детскими ляжками в колготках на огромный плоский подоконник, крашенный толстым слоем масляной белой краски. Я эту краску тихонько колупаю мизинцем, она отскакивает, вот уже целое «озерцо» образовалось на поверхности. Красота – страшная сила.

– Еще и орет как антихрист! – бабушка решительно бросает вязание и идет доставать меня с подоконника. Я сопротивляюсь. Какой еще антихрист? Почему он должен орать? Баба дает мне по попе. Есть! Закономерный итог борьбы за свободу, за то, чтобы стать балериной. Отчего-то внутри в моей маленькой душе растет убеждение, что за свободу нужно всегда страдать. Что тебе будут без конца выдавать по попе, а ты терпи. Балерины – народ упорный. Что уж, это факт неоспоримый.

Я подозреваю, что «таскать за ляжки» очень стыдное выражение. Одно слово «ляжки» чего стоит! Да и слово «мужик» меня пугает. «Однажды вышли бородатые мужики из лесу да как схватят белую балеринку за ляжки…»

Бабушку Машу я люблю. Но ее мнение – быть ли мне балериной – не важно. Мое желание до солнца, или, как говорят у нас в детском саду, «до неба». Если ты там хочешь выразить свою самую большую мечту или усилить эмоцию в словах, так и говоришь – «до небушка»! Я скачу по комнате среди солнечных пятен, изображая умирающего лебедя, как Майя Плисецкая. Не сосчитать, сколько я его изображала. Все мои балеты в детстве заканчивались непременно не раскланиванием с публикой, а умиранием лебедя, который складывал жалостно свои руки-крылья и замирал, пока восхищенная публика, состоящая из родственников, не оживляла лебедя аплодисментами. В эти моменты, если честно, даже бабушка Маша пускала слезу ну или переставала на время вязать носок, складывала руки на животе и так ласково глядела на меня, что я совсем не верила ни в ноги колесом, ни в срамные ляжки.

– Страсть к вашей стране… стимулировалась поездкой, которую я совершил, – французский побег стремится приблизиться к моей русской, затаившейся в преддверии выпускания листка весенней ольховой почке. – В Москве, Санкт-Петербурге, в течение ночей без сна. Российские фильмы… много русского блеска! У нас были прочные связи с Россией! Мы находились под определенным влиянием СССР. Моя страсть к Вашей стране не имеет границ.

Кажется, мои границы начинают расплываться. Уже нет строгих пограничников со злыми собаками, нет вспаханной «контрольной» полосы. Есть весьма большая дырка в заборе и следы на «нейтралке». Размера примерно сорок второго.

– Шпион, шпион! – так кричали раньше, когда ловили переходящих границу без пропусков.

А шпион бежал, и отстреливался, и пытался скрыться в березовых лесах средней полосы России. И что его туда влекло, какое такое секретное задание?

Я слушаю француза, а в воображении отчего-то изгибаются золотым блеском границы нашей империи, простирающиеся по огромным оренбургским степям. И вот среди этих степей в море ковыля и полыни, вдоль границы, где охра дорог переплетается с ярко-синим бездонным небом, бредут очумевшие от нашей сумасшедшей жары, обрусевшие от русско-киргиз-кайсацкого общения, влюбившиеся по уши в «капитанских дочек» французы. Маленькие и высокие, с саблями и без, усатые и не очень. Они идут и поют протяжную русско-французскую песню «Как во поле да во поле, во французской стороне…»

Чемодан с ручкой и сладкий трик-трак

У меня есть чемодан. Старый чемодан коричневой кожи, с ручкой и на замках. В нем письма и фото. Я представила, как этот чемодан распухает от потока фотографий, которыми меня забросал в последнее время Эжен. Хорошо, что фото ненастоящие, а виртуальные, то есть в интернете. Конечно, он мне слал фото по электронной почте, в сообщениях. Но их было так много, будто человек хотел сразу рассказать всю свою жизнь. Захлебываясь от возможности вывалить груду слов и фото на русскую женщину, внимательно глядящую сквозь поток пожелтевших черно-белых снимков. На одном из них – его отец. Стройный, красивый молодой человек в морской форме, он улыбается и похож не на француза, а на американца.

А вот моряк рядом с симпатичной тщедушной девушкой – это мама Эжена. А вот и неразлучная троица братьев. Эжен, самый младший, сидит за столиком на веранде летнего дома, уши у него торчат, вид несмелый, рядом развалились его уверенные во всем братья. Старший, Маркус, – известный на всю Францию журналист, объехавший полмира, писавший репортажи из горячих точек. Женат три раза! На женщинах разного цвета кожи. Последняя жена – афроамериканка. У нее круглые глаза, удивленное лицо и коренастая фигура располневшей тетушки Чарли. Эжен дружит с ней и периодически переписывается. Почему тетушка Чарли одна? Да потому, что Маркуса убили ее соплеменники!

В Зимбабве они захватили Маркуса и потребовали выкуп. Мать и братья, как помешанные, бегали по родственникам, собирая деньги, даже обратились к президенту Шарлю де Голлю! Этот факт, несмотря на трагичность произошедшего, Эжен вспоминает с особой гордостью. Шарль де Голль сказал: «Срочно помочь прекрасному журналисту!» И ринулись в Зимбабве политики и сенаторы с чемоданами денег, но было уже поздно. Слишком поздно…

Темнокожие пираты, не дождавшись денег, просто грохнули (а может, съели) умницу Маркуса. Жестоких людей везде хватает, во всех странах, особенно много их среди тех, кто любит деньги. Больше чем жизнь. Хотя что там в Зимбабве – голытьба африканская, бандиты и короли нищего мира, как у нас в девяностые. А жизнь Маркуса – была дорогой.

– Мы все рыдали, – рассказывает Эжен мне по скайпу. – Мы даже не знаем, где его могила. Нам не отдали его тела…

Я сижу возле экрана красивая (нарядилась, как же, даже надела на себя «жемчуга», которые так любит Эжен). Сижу, перебираю белые блестящие бусинки, не знаю, что ответить. Наверное, это все ужасно. И одновременно страшно захватывающе! Просто детектив.

Уж не врет ли он? Все такое нереальное. Франция, известный журналист, Шарль де Голль, сенаторы с чемоданами, кровожадные пираты. Рехнуться просто. Вот и я бусы нечаянно порвала от волнения, бусины запрыгали по полу, Эжен на той стороне экрана ахнул, протянул руку, будто хотел остановить белый, блестящий, быстрый поток.

Я гляжу в доброе лицо моего француза и представляю, как навзрыд плачет брат. Младший брат. Потому что для него старший – настоящий кумир, красавец, умница, бонвиван. Эжен таскал за братом печатную машинку, потом компьютер. Он представить себе не мог, чтобы однажды он не смог принести Маркусу кофе в чашке утром, когда тот дописывал ночью репортаж из очередной сумасшедшей поездки.

Эжен таскался за любимым братом по всему миру. Смотрел ему в рот, запоминал острые словечки и выражения, он лежал рядом с братом на палубе яхты и смотрел в черное небо с экваториальными созвездиями. Маркус курил, и Эжен тоже, хотя кашлял, и мать за то, что он подражал брату, презирала, а однажды даже стукнула по губам, когда заметила, что Эжен курил за углом дома. Они мечтали вместе, они много разговаривали. Именно у брата Эжен научился излагать свои мысли кратко и красиво. Не поехал он с братом только в Зимбабве. Вот туда Маркус его не взял. Категорически. И теперь Эжен понимает, почему…

Я разглядываю фото, где Эжен сидит со своим средним братом, Антуаном, в ресторане. Эжен счастлив. Не так-то часто можно встретиться с родным братом, который живет не с тобой вместе, а Антуан на всех фото выходит с брезгливым выражением на лице. Будто ему в рот положили лимон. Но Эжен опять счастлив потому, что у него сохранился хотя бы Антуан. Ему так важно, чтобы кто-то был главнее его. Хотя бы на чуть-чуть. Кому можно было бы подражать.

– Пришли мне свое фото.

Так начинается утро следующего дня.

– Зачем? – кокетничаю я и тяну время.

– Мне хочется увидеть тебя. Как ты просыпаешься, что происходит вокруг…

А вот этого не надо. Как я просыпаюсь? Да обыкновенно. Лягаю кота. Кот тянет одеяло, цепляясь за него когтями. Я злюсь и тяну одеяло на себя. Хмуро оглядываю окрестности. (Потому что встаю всегда не тогда, когда хочется, а тогда, когда надо. И это «надо» почти все время!) Зеваю во весь рот. Лохматая, иногда со слегка помятой физиономией, на которой отпечаталась складочка от подушки. И чтобы вот это показать? Показать во Францию, страну лаванды и красного вина, страну французских духов и красивых мужчин?

– Нет, – я непреклонна.

– Почему нет? – он растерян. Он не знает всего. И ему кажется, что я рассердилась. Он сразу начинает комплексовать, искать причину в себе.

– Я все утро думаю только о тебе. Ты такая красивая, нежная. Что случилось?

Говори, говори!

Я закрываю глаза и натягиваю одеяло на нос. «Бабушка, отчего у вас такие огромные уши»? (смайлик)

– Оттого, что я люблю слушать приятную лабуду.

– Что такое лабуда? – спрашивает он. И надеется, что это что-то хорошее.

Ох, я, кажется, сморозила глупость!

– Лабуда… это… это когда ты говоришь много приятного.

– О! Я тогда каждый день буду говорить много лабуда.

Вот и приехали.

– Я пришлю тебе свои ножки в чулках!

Буря восторга. Немедленное ожидание ножек в кружевных чулочках в сеточку.

Представляете, если я буду слать это с рабочего компьютера? В разгар рабочего дня? Да хоть и на обеде? А до этого пыхтеть, пристраиваясь на стуле, задирая подол, чтобы лучше было видно кружевные резинки на моих не тронутых еще загаром ляжках. Налаживая камеру телефона на нужный ракурс. Длинные, очень длинные междометия.

– А что это ты тут делаешь? – спрашивает Петруша, удивленно воззрившись на мои оголенные ноги.

Из-за его плеча высовывается Натэлла, дожевывая булку. Ее глаза делаются в два раза больше.

– Я участвую в новой акции «пришли свои бледные ноги – и получи сертификат на автозагар в нашем салоне».

– И я хочу! – кричит Натэлла. – Давай и мои тоже пошлем?

– Девочки, вы тут не хулиганьте, – говорит Петруша и отправляется за свой стол.

– Нет, – говорю я Натэлле. – Акция уже закончилась. Я урвала последний сертификат.

Вздыхаю и смотрю на постер, во всю ширь которого раскинулся сияющий Париж. Где-то там бредет по залитым солнцем улицам мой Эжен, беспокойно глядя в экран смартфона: вдруг я уже прислала ему свои красивые ножки, а он и не увидел. Трик-трак какой-то, честное слово.

Когда наши вошли в Париж. (Как же это красиво звучит!) Так вот, когда наши войска, победив Наполеона, вошли в Париж, оголодавшие от долгого воздержания русские мужчины пристально стали оглядываться вокруг. Париж одурманивал, Париж любопытствовал, Париж напирал в прямом смысле. Парижанки просто теснили коней и солдат своим горячим дыханием и грудями. Они хотели увидеть «…ces hommes russes effrayants» (эти страшные русские мужики!) О… оказаться в руках варвара, эта сексуальная фантазия бродила в умах еще тогда. (смайлик)

Хотели увидеть? И увидели. Галантных и красивых русских офицеров, говорящих на чистейшем французском. А также грозных, но красивых казаков. Которые вели себя прилично (царем было строжайше запрещено вести себя неприлично, позорить русскую армию: «мы победители, но не идиоты и не варвары»), и казаки чинно-благородно прогуливались и даже посещали Лувр!

Что стали делать в этой ситуации парижанки? Понятное дело. Unefemmeestunefemme («женщина есть женщина»). Они быстро смекнули, что на мужчинах можно хорошо заработать, на мужчинах, желающих отдохнуть во всех смыслах! Парижанки приходили продавать водку a boire la gotte. Солдаты быстро перевели это словосочетание в «берлагут», полагая, что это слово есть настоящий перевод сивухи на французском языке. Вино красное русские назвали вайном, сетовали, что оно гораздо хуже отечественного зелена вина. А любовные похождения стали называться трик-трак. Это выражение было похоже на щелчок пальцев, на звон кастаньет, эти слова четко семафорили о телодвижениях человеческих тел… трик-трак.

А у моего-то, оказывается, бабы!

Может быть, это я такая подозрительная? Но некоторые сомнения неожиданно стали обуревать мою душу. Во-первых, он рассказал мне о своей первой любви. Ну и вот фотография, очередное приобретение старого кожаного чемодана.

На фото он – молодой красавец и симпатичная девушка возле бунгало. Сидят, он в шортах, она в короткой юбочке. С расслабленными лицами, словно после секса.

– Это Рита.

Я что-то должна комментировать?

– У Риты мать русская. Мы познакомились в Марокко.

Марокко, финики, море и сериал «Клон».

Я мрачно молчу. Эжен смущается. «Я хотел, чтобы мы стали ближе и ты знала меня лучше».

Знать «лучше» – это без году неделя после знакомства рассказывать обо всех своих бабах? Ок.

– Рита была моей первой девушкой, мне было 17.

Ах, эта первая женщина… Я смотрю на Риту с завистью. Я бы не упустила шанса заполучить такого красавца, как Эжен, в любовники. Хотя если вспомнить меня в 17, то это был дремучий лес девственности.

А Рита хорошенькая, что и говорить. Первая женщина, первый секс. Неловкий, но запоминающийся навсегда.

Зато потом просто не остановиться. В 18–20 лет самый пик сексуальности. Можно «этим» заниматься днями напролет, и не надоест. Открытия следуют одно за другим.

– Я не хочу, – говорит Рита.

Она смотрит пристально, блестящим взглядом, ее пухлые губы наводят на стыдное сравнение, а сейчас буквально сводят с ума, хочется их укусить. Эжен прекрасно помнит их чуть солоноватый привкус, когда они вчера катались по полу в бунгало. Да она просто дразнит его, чертовка! Убегает, увязая щиколотками, по марокканскому песку, вздымая облачка блестящего кварца.

Он догоняет ее и валит вот тут, прямо у порога.

– Постой, ведь может прийти посыльный. Я жду письмо.

– Плевать! – он яростно впивается в ее рот, потом в высокий коричневый сосок. Соски так вызывающе торчат сквозь прозрачную тунику. Рита без бюстгальтера. Да и трусов на ней, как оказалось, нет.

Они двигаются по песку, сдирая в кровь нежную кожу на спине у девушки. Не замечая ничего в пылу страсти. Рита заложила одну ногу Эжену на спину. Его кудри завесили ее лицо, словно занавес.

– Эй, Лера… – Эжен машет мне рукой с экрана. – Прости, если это тебя так расстроило, забудь.

Как же, забудешь такое! Что бы мне в отместку ему рассказать? Разве тот случай, с Павлом Петровичем на даче, когда я орала как резаная и перепуганный сосед прибежал с гвоздодером?

Э нет. Я злобно пыхчу, но прекрасно понимаю, что «отместка» ни в коем случае здесь и сейчас неприемлема. Что разрешено цезарю, то не разрешено женщине. Тем более той, которая в стадии «конфетно-букетного» периода и решила соблазнить француза.

Эжен вещает, что он с нашей страной на ты, с Россией, вообще-то, знаком. Ну, не так чтобы очень, а слегка. Она всегда привлекала его.

– Это еще как понимать «слегка?»

– Ну, то есть я не раз общался с русскими.

– Держите меня четверо.

– Что это ты говоришь? Никакие не четверо, хотя дай вспомнить. Марина из Воронежа.

– Марина?

– Это одна учительница, которая познакомила меня с несчастной девушкой Ольгой, ей нужна была помощь. Ольга инвалид.

Час от часу не легче! Добросердечный ты наш.

– Я помогал им материально некоторое время. У девушки не было родителей, она сирота. А Марина, учительница, опекала ее.

Сдается мне, ушлые воронежские тети разводили глуповатого француза на деньги!

– Они мне часто рассказывали о своей жизни, присылали фото, я составлял отчет.

– Постой! Какой отчет? Кому? – я настораживаюсь. Что это еще такое?

– Ты не поняла, – бормочет он. – Я говорил про отчет финансовый.

– Перед собой, что ли, отчет?

Французы педанты. Все по полочкам. Особенно у Эжена. Хотя он невероятно чувствителен, но все, что касается денег, это вам не шутки.

Однако мне все это не нравится. Слушайте, вот совсем. Какая-то прорва русских баб, отчеты.

– А еще у тебя кто был из русских?

– Еще общался с одной несчастной девушкой Оксаной, тоже сиротой. Она живет на Украине. И даже ездил туда.

– Wow! И как тебе Украина? – я прищуриваюсь, словно следователь на допросе.

– Да тогда там начался этот самый майдан, и я уехал поскорее, девушка очень воинственная оказалась, все фотографировалась с автоматом Калашникова, постоянно бегала на какие-то собрания. А я ведь к ней хорошо относился. Но я испугался, я против войны.

– И ты?..

– Ну и я с ней однажды сфотографировался, дал денег и уехал.

Ой, как все подозрительно. Я забыла спросить, кто был четвертый русский. Да, впрочем, уже пофиг.

Сижу мрачная и стучу ногтем по столешнице стола. Цццццццц. Как это все расценить? Как понять? Как принять? Он что, полоумный? Вряд ли. Может, его так сильно интересует Россия? Красивые русские женщины? Да, но все как-то несуразно. Сироты, Украина, майдан. Сбор каких-отчетов. Ой, все, не могу. Надо с кем-то посоветоваться на этот счет. С кем-то умным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.