Евгений Клюев
Как верёвочка вилась

© Клюев Е., текст, 2024

© Анна Журко, иллюстрации, обложка, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Как верёвочка вилась

Это будет непросто – рассказать, как Верёвочка вилась: больно уж замысловато она вилась… Честно говоря, я и сам не видел никогда, чтобы та или иная верёвочка вилась так замысловато! Большинство верёвочек ведь как вьётся: виток вправо – остановка, виток влево – остановка, виток вокруг – остановка… и никаких тебе перемен. А эта Верёвочка вилась как бог на душу положит. И не признавала она ни вправо, ни влево, ни вокруг: начнёт, стало быть, виток вправо, а уйдёт влево – и поминай как звали! А уж об остановках и говорить нечего: не было никаких остановок.

– Так верёвочки не вьются, – строго замечал Дедушка, наблюдавший за тем, как Верёвочка вилась. Уж кто-кто, а Дедушка-то всё про верёвочки знал: он таких верёвочек на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал.

Потому-то Дедушке и верили: раз говорит, что верёвочки так не вьются, значит, не вьются!..

А Верёвочка – вилась! И возникало впечатление, что дедушкины слова для неё ничего не значат. И ещё возникало впечатление, что ей было всё равно, как верёвочки вьются…

– Дедушка, – говорили все вокруг, – да что ж у нас тут получается? Ты говоришь, верёвочки так не вьются, а она вьётся и вьётся!

В ответ на это Дедушка только пожимал плечами и бормотал себе под нос:

– Просто чепуха какая-то получается! А больше ничего не получается…

Сказать по совести, Верёвочка иногда на минутку останавливалась и говорила себе: «Скорее всего, это чистая правда, что так верёвочки не вьются. Скорее всего, мне давно пора перестать так виться, а то прямо даже и неловко…» И она уже было совсем начинала переставать, и она уже было почти переставала, но в конце концов забывала переставать – и опять вилась как бог на душу положит, потому что замечательное это было занятие – виться как бог на душу положит!..

– Простите, Вы где учились виться? – спросил вдруг у Верёвочки некто… некто в белом.

– С кем имею честь? – растерялась Верёвочка: она никак не могла разглядеть говорившего.

– Мотылёк, – представился крохотный собеседник. – Мотылёк из породы однодневок.

– Рада познакомиться, – сказала Верёвочка и тоже представилась: – Верёвочка. Верёвочка из породы… – Тут она хорошенько подумала и исправилась: – Беспородная. А виться… виться я нигде не училась: у меня оно как-то само – вьётся.

– А у меня как-то само не вьётся, – вздохнул Мотылёк. – Нет, конечно, у меня тоже как-то вьётся… но только не так здорово, как у Вас.

Тогда Верёвочка смутилась и сказала по секрету:

– Самой-то мне иногда кажется, что не так уж и здорово… Дедушка вон всё время недоволен: говорит, так верёвочки не вьются. Уж кто-кто, а Дедушка-то всё про верёвочки знает!

– Это точно, – согласился Мотылёк. – Дедушка знает.

– Он потому знает, что уже очень много лет на свете живёт, – подхватила Верёвочка, – и верёвочек таких на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал.

– А я вот ни одной не перевидал, – сознался Мотылёк. – И даже больше скажу: я, кроме Вас, ни одной верёвочки в жизни не встречал. – Он основательно вздохнул и вдруг с решительностью закончил: – Но вьётесь Вы всё равно здорово. Мне почему-то даже кажется, что Вы лучше всех на свете вьётесь. Вейтесь так, пожалуйста, всегда!

– Всегда она не сможет, – заметил случившийся поблизости Дедушка. – Потому что… потому что сколько верёвочке ни виться, а конец будет. – Нельзя сказать, что он произнёс это с радостью… но и огорчения особенного в его голосе тоже не было.

– Вот видите? – шепнула Верёвочка Мотыльку и с грустью повторила: – Конец будет. Уж кто-то, а Дедушка-то про верёвочки всё знает!

– Дедушка знает… – опять согласился Мотылёк, а потом опустился около Верёвочки и совсем тихо – так, чтобы Дедушка не слышал, – сказал: – Но для Дедушки Вы просто одна из верёвочек… из тех самых верёвочек, которых он на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал. Для меня же Вы единственная в мире верёвочка, первая и… и последняя. Вы вились, когда я появился на свет, и будете виться, когда я исчезну… а мне уже скоро исчезать: я же из породы однодневок! И вот что я Вам скажу: для меня Вы так и будете – виться и виться, и Вам никогда не будет конца. Для меня Вы вечная Верёвочка… даже не так: для меня Вы – вечность.

С этими словами он действительно исчез, а Верёвочка, горько вздохнув, продолжала виться. Она вилась под наблюдением Дедушки, который время от времени качал головой и строго повторял: «Так верёвочки не вьются». Впрочем, теперь уже Верёвочка и вовсе не слышала дедушкиных слов: она вилась, вилась, вилась – и всё не было и не было ей конца.

Пешеходная зебра, витавшая в облаках

«До чего же всё-таки глупо называть меня зеброй!» – размышляла Пешеходная Зебра.

У неё, правда, имелись ещё и другие названия… непонятно только было, как ими пользоваться.

«Вот тоже… назовут – не подумают! Разве по зебрам ходят? Зебра – это животное такое полосатое… сильно напоминающее осла, – при чём тут оно? Ну и что же, что – полоски… Разве у одной только зебры полоски? У тетради в линейку тоже полоски. И у пианино тоже полоски – нет чтоб назвать меня “пешеходное пианино”»!

А по ней всё шли и шли.

Денно и нощно.

Так оно, впрочем, и должно было быть… если ты Пешеходная Зебра. Смешно ведь мечтать о другой какой-нибудь судьбе – лёжа на асфальте, да ещё в самом центре города, да ещё самого главного города в стране! Тут уж не замечтаешься особенно – тут тебе каждую минуту напоминают, кто ты такая и для чего существуешь.

Ты Пешеходная Зебра.

И по тебе ходят.

Кто-то рождается для того, чтобы им украшали, кто-то – чтобы им освещали, кто-то – чтобы на нём играли. А кто-то рождается для того, чтобы по нему ходили… Вот и Пешеходная Зебра родилась для того, чтобы по ней ходили. Другой судьбы, значит, бог не дал. Хотя, конечно… «Вон тому без конца подмигивающему господину наверху повезло гораздо больше, чем мне: он называется “Светофор”, и у него есть три огонька – красный, жёлтый и зелёный, и он ими подмигивает всё время. А как его слушаются! Сменит огонёк – все замирают, ещё раз сменит – все суетиться начинают, а уж в третий раз сменит – все срываются с места, только их и видели…», – с горечью размышляла Пешеходная Зебра. И наконец осмелилась спросить:

– Господин Светофор, Вы довольны своей жизнью?

– Ещё бы! – воскликнул тот.

Доволен, значит. Оно и понятно…

«А вот если бы меня назвали “Пешеходное Пианино”…»

Ночью всё-таки можно было хоть немножко помечтать. Если бы её назвали «Пешеходное Пианино» – всё в её жизни было бы не так. Она проводила бы время в обществе композиторов, музыкантов, певцов, и на ней, может быть, играли бы вальсы… Или марши: наступят на белую полоску – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывалась бы музыка.

Хотя… музыка-то, конечно, у неё едва ли получится, музыку ведь ногами не играют – её руками играют: музыка – штука нежная, даже и марши.

Пешеходная Зебра усмехнулась в темноте, представив себе топочущих по ней пешеходов в тяжёлых ботинках… Хороша музыка, нечего сказать! Танец слонов на водопое… Кто бежит, кто медлит, кто на месте стоит, а кто шаг вперёд сделает – и тут же назад! Нет, такой музыки никому, конечно, не надо. Мало ли что её полоски напоминают клавиши! Они только ей самой клавиши напоминают, а другие о таких вещах даже и не задумываются: просто ступают на Пешеходную Зебру – и вперёд! Само собой, если господин Светофор разрешает.

Правда, особенно бога гневить не стоит… у других судьба ещё хуже!

Взять, например, хоть во-о-он тот люк на мостовой. Лежит себе, бедный, посреди дороги – и какую-то непонятную дырку собою закрывает! Машины прямо по нему едут и не замечают: есть он, нет его – всё равно. То-то он иногда грохочет от возмущения – правда, негромко: бум-бум, бум-бум, бум-бум… обратите, значит, внимание! Да только, увы, никто внимания не обращает.

– А Вы, господин Люк, довольны ли своей судьбой?

– Доволен ли я? Да в общем доволен!

В общем доволен, значит. Ну и молодец…

Впрочем, какой с него спрос? Что он, несчастный, видел-то, пролежав свои сто лет на одном и том же месте! Наверное, и понятия не имеет, что в жизни есть музыка… Есть клавиши, по которым этак вот небрежно пробегает рука – и из-под руки возникают аккорды! Есть струны – едва их коснётся смычок, они начинают петь. Есть золотые трубы – они преобразуют воздух в божественные звуки: подуешь в такую трубу воздухом, а он по изгибам пойдёт, пойдёт, пойдёт – и рождается мелодия… Но люки о таких материях, конечно, не задумываются.

– Ещё как задумываются! – ответил Люк, и Пешеходная Зебра, опомнившись, поняла, что, кажется, давно размышляет вслух, а тихой ночной порой даже и мысли хорошо слышны.

– Но когда люки о таких материях задумываются, – продолжал Люк, – то понимают, что им, люкам, в сущности ничто не мешает быть барабанами! Поскольку музыка у каждого своя. Моя музыка – это бум-бум, бум-бум, бум-бум… Это только Вам, дорогая Пешеходная Зебра, почему-то кажется, что я так от возмущения грохочу!

– Разве нет? – растерявшись, прошептала Пешеходная Зебра.

Господин Люк улыбнулся.

– Ах, милая Пешеходная Зебра, – тихо произнёс он, – всё-то Вы витаете в облаках… и неведомо Вам, что ведь то, о чём Вы мечтаете, давным-давно сбылось! Что живёт рядом с Вами композитор Люк, который, между прочим, ничуть не хуже композитора Глюка. И что композитор Люк пишет и пишет для Вас свои барабанные партии: бум-бум, бум-бум, бум-бум! Денно и нощно. Ему, видите ли, кажется, что в той музыке, которую исполняете Вы, иногда сильно не хватает лёгкого барабанного боя…

– Разве я исполняю какую-то музыку? – пролепетала Пешеходная Зебра, окончательно теряясь.

– Все мы исполняем музыку, милая Пешеходная Зебра! И на всём белом свете нет никого, кто не исполнял бы какую-нибудь музыку… Каждому из нас это дано судьбой: исполнять ту или иную музыку. Да только вот даже и свою собственную музыку не всем дано услышать.

Пешеходная Зебра не знала, что думать.

Она тихонько перебрала в памяти свои полоски – все до единой: тёмные и белые… как клавиши.

– Господин Люк, – вдруг попросила она, решившись, – расскажите, пожалуйста, какая у меня музыка!

– Вальсы! – воскликнул господин Люк. – Вальсы и марши: наступят на белую полоску – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывается музыка. Только вот… как я уже сказал, мне всё кажется, что в ней время от времени сильно не хватает лёгкого барабанного боя!

Жилетка, в которую плакались

Не знаю, как вам, а мне понятно, почему именно данную Жилетку чаще всего выбирали, чтобы в неё плакаться: загляденье она была, а не Жилетка! И потом… если ты однажды в эту жилетку поплакался, тебя уже калачом не заманишь в другие плакаться. Нету её под рукой – ты лучше предпочтёшь вообще не плакаться, чем куда попало плакаться.

Между прочим, понимание таких вещей со временем приходит: сначала нам всё равно куда плакаться, – просто лишь бы плакаться, но в конце концов – очень даже не всё равно куда… Я когда маленький был, вообще без жилетки обходился: плакался маме в подол, но теперь мне в подол стыдно – и я плачусь в жилетку, как все взрослые. Только я не в ту жилетку плачусь, про которую рассказываю, а в совсем другую, про которую сейчас рассказывать не хочу.

Что касается Жилетки, про которую я рассказываю, то она была, как уже говорилось, загляденье.

Во-первых, Жилетка была полосатая, а для жилетки это главное. Если жилетка не полосатая, плакаться в неё бесполезно: не поможет. К счастью, наша с Вами жилетка была именно что полосатая – и, более того, очень полосатая… на ней практически не было ничего, кроме полосок, – как на зебре. Убери с зебры полоски, что останется? Ничего не останется. Так и с этой жилеткой: пока есть полоски – есть жилетка. А нет полосок…

Но полоски, стало быть, имелись, причём одна белая – одна зелёная, одна белая – одна зелёная, одна белая – одна зелёная… Я бы ещё долго мог перечислять, но всех полосок никогда бы не перечислил: так много их было. Что касается пуговиц, то пуговицы я бы мог перечислить: их хоть и много имелось, но понятно сколько – двенадцать. И были они золотые! При этом от одной из них шла цепочка – тоже золотая… А если вы спросите меня, куда она шла, так я и это знаю: она шла в кармашек – и в кармашке заканчивалась карманными часами, круглыми такими и с крышечкой. Откроешь, например, крышечку в восемь часов двадцать пять минут, а там – восемь часов двадцать пять минут… Ну не красота ли?

В жилетку такую плакаться – это, понятное дело, сущее удовольствие. Плачься и плачься себе, а сам… полоски рассматривай, пуговицы пересчитывай, по цепочке взглядом скользи – приятные занятия!

Оттого, что в данную Жилетку так приятно и, я бы сказал, так интересно было плакаться, многие именно её и предпочитали: удивляться ли тому, что, как ни потрогаешь Жилетку – мокрым-мокра, хоть над раковиной выжимай! Некоторые, кстати, даже специально совсем рано плакаться приходили, например в полшестого утра, чтобы Жилетку сухой застать… Да только, увы, в полшестого утра Жилетка оказывалась такой же мокрой, как и в любое другое время!

– А что вы хотите, – говорил Хозяин Жилетки, – если в неё сегодня всю ночь Одна Девушка плакалась, не переставая?

И так каждое утро…

– Она у Вас хоть когда-нибудь сухая бывает? – то и дело недовольно спрашивали Хозяина Жилетки многие.

– Да практически никогда, – разводил руками тот. – Я даже купил её мокрой: передавая мне Жилетку, продавец начал плакаться в неё и тут же замочил. С тех пор я в мокрой и хожу…

– Не простужаетесь зимою-то? – заботливо спрашивали многие.

– Простужаюсь, – признавался Хозяин Жилетки, – да что ж теперь делать?

Многие недовольно качали головами, только всё равно плакались в его жилетку: уж больно она была хороша. И Жилетка намокала всё больше и больше.

Но как-то Один из Многих сказал Хозяину Жилетки:

– Я знаю, что делать! Просто Вас в этой Жилетке надо послать в дальние страны, где жарко и сухо. И держать в этих странах как можно дольше – пока жилетка не высохнет.

Так и поступили.

В дальних странах Хозяин Жилетки прожил тридцать лет: именно столько потребовалось для того, чтобы высушить Жилетку. Зато, когда он вернулся назад, Жилетка была действительно совсем сухая – и даже слегка шуршала от сухости.

Сходя с поезда, Хозяин Жилетки глубоко вздохнул и подумал, что сейчас Жилетку опять зальют слезами, и тогда ему придётся снова отправляться в дальние страны на тридцать лет. Он погладил Жилетку указательным пальцем по нескольким полоскам, и Жилетка улыбнулась ему – благодарно, но печально.

А Хозяин Жилетки, безнадёжно махнув рукой, зашагал в направлении дома.

Теперь вы, наверное, ждёте рассказа о том, как уже на другое утро Жилетка опять была мокрым-мокра. Да только ничего подобного: и на другое утро, и на третье, и на четвёртое Жилетка оставалась сухой! Вы, конечно, можете предположить, что Жилетку в дальних странах пропитали каким-нибудь водоотталкивающим составом – и она стала влагонепроницаемой… ан нет!

Разгадка совсем простая: за время отсутствия Хозяина Жилетки все люди в его стране стали такими счастливыми, что уже никто никогда никуда не плакался… разве только совсем маленькие дети, но на то они и совсем маленькие дети!

Впрочем, до жилеток они не доставали и потому дружно плакали в мамин подол – благо мам вокруг было предостаточно.

А Хозяин Жилетки теперь ходил повсюду и щеголял своей сухой Жилеткой. И даже иногда давал потрогать карманные часы, специально для этого открывая на них крышечку. Заглянешь под неё, например, в восемь часов двадцать пять минут, а там – восемь часов двадцать пять минут… Ну не красота ли?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.