Классики жанров
Составитель Алина Ланина

© Издательство «Четыре», 2024

Наталия Белостоцкая (Публий Овидий Назон)

Наталия Белостоцкая

Инженер-авиастроитель, поэт, философ, Наталия Фёдоровна родилась на Севере – в Мурманске, на берегах студеного Баренцева моря, где она с отличием окончила школу, после чего училась в Ленинградском институте авиационного приборостроения. Защитив на отлично диплом авиационного инженера-механика в ЛИАПе, трудилась на Ленинградском авиационном заводе.

Писать стихи начала с 1999 года и за это время сумела подняться от уровня обычного бытового стиха до создания произведений философского содержания. Значительное место в творчестве Наталии Белостоцкой занимают мифы, легенды, притчи, сказки, басни. Является победителем многочисленных поэтических конкурсов.

Более подробно с творчеством автора можно познакомиться в интернете – https://stihi.ru/avtor/belost.

Пандора

По мотивам одноимённого древнегреческого мифа

– Ах, что за несносный титан Прометей?!
Он сделал немало добра для людей, —
Так боги Олимпа вели разговор,
Как будто судили, —
Титан этот – вор!
Забрал он с Олимпа огонь, не спросив
На то разрешенья богов… Горделив!
– Известно Олимпу, не мне одному,
Что чтению, счёту и даже письму
Титан научил этих слабых людей, —
Решился сказать юный бог Гименей.
– Ах, боги! Поверьте, всё это – не важно…
Другое скажу: на земле может каждый
Из недр добывать в самородках металл,
Его превращая и в плуг, и в кинжал,
И даже в монеты для разных торгов! —
Взял слово Гермес на Олимпе богов.
– Назло нам людей научил он ремёслам,
Чтоб жизнь на земле стала яркой и пёстрой,
И сеять зерно, и поля боронить,
Учил Прометей смертных радостно жить.
Неужто возможно?! Утешь, Зевс, Олимп! —
Сказал Аполлон, будто спел сладкий гимн.
– Олимп! С нами Сила, и Власть, и Закон!
Титан добродетельный просто смешон:
Гефест приковал Прометея к скале,
Кто вспомнит о нём в этот час на земле?
А людям простым до скалы не дойти,
Не то чтоб титана от муки спасти…
Но, други мои, только эти людишки
Хоть смертны, но счастливы всё-таки слишком:
Почти не болеют, не стонут, в печали
Увидеть раз в год человека едва ли
Возможно – увяла ветвь зла…
– Решенье проблемы я, боги, нашла, —
Сказала богиня (жена Зевса) Гера, —
Мы счастье вернём на Олимп, смертным веры
Достаточно будет – в ней сила богов! —
Внимал ей Олимп. – Ну а план мой таков:
Когда Зевс всё зло закупорил в кувшине,
Он стал наблюдать с олимпийской вершины
За жизнью людской, просветлённой и чинной,
Что стало для действий реальных причиной:
Кувшин, опустив в олимпийский сундук,
В дар людям принёс, словно искренний друг.
А честный титан Прометей благородный,
В ответе за жизнь всех людей и народов
Считая себя, смертных так остерёг:
– Вы бойтесь даров! Чем Олимп вам помог?!
Дары не вскрывайте, оставьте как есть.
Поверьте, что боги способны на месть.
И, чтобы пресечь намерения вскрыть,
Сундук этот в доме брат станет хранить.
Но брат Прометея умом недалёк,
Доверчив, а главное – он одинок…
Подумайте, боги… под стать Афродите
Мы девушку «слепим», и… сердце разбито
У брата… А хитрые речи, свою лицемерность
Она обратит в пыл и мнимую верность
И брата титана пленит сладострастьем,
Чтоб вскрыть и сундук, и кувшин, где несчастья.
Что скажете вы: олимпийцы, мой Зевс?!
– Да, истину молвишь: все беды от дев,
Согласен! – изрёк Зевс. – А вы, олимпийцы?
– Приказывай, Зевс! Всё должно получиться!
– Она принесёт людям беды и слёзы,
И зло прорастёт, как шипы дикой розы, —
Злорадствовал Зевс. – Справедлива затея.
Ишь, люди живут на земле, не болея!
За дело, Олимп! – …И руками Гефеста
Из смеси земли и воды, как из теста,
Она появилась на радость богам.
– Я ей красоту бесподобную дам, —
Сказала богиня любви Афродита, —
Для женщин земных красота как защита
От грубости, хамства, пред ней все немеют:
Обидеть красавицу вряд ли посмеют…
Из слов обольстительно-лживую смесь
Ей дал, как микстуру, лукавый Гермес.
И многие боги вносили свой вклад
В создание девы. Прекрасный наряд
Соткала богиня Афина Паллада.
– Девица для смертных не зло, а награда! —
С ухмылкой сказал Посейдон о твореньи. —
А явится к людям она в день затменья…
– Готово творенье! О боги, коль скоро
Мы все потрудились на благо – Пандорой
Уместно назвать этот дар для людей, —
Сказал Зевс, довольный затеей своей…
В назначенный день и в назначенном месте
Пандора явилась титану невестой.
И брат Прометея, забыв осторожность,
Влюбился в неё и, не зная, что ложной
Бывает любовь, стал от чувств сам не свой,
Её в дом привёл, называя женой.
Пандора играла в любовь и словами,
Желая исполнить свой долг пред богами.
Узнав, где сундук, ночью, словно воровка,
Пандора вскрывает уверенно, ловко
Замок сундука – там заветный сосуд…
Доволен Олимп: «Не напрасен наш труд!
До цели осталось всего лишь мгновенье…»
И вскрыт был кувшин осторожным движеньем.
И вмиг чем Пандора была – снова в грязь
Она превратилась, ни с кем не простясь…
Титан, подбежав к сундуку, обомлел:
– Ох, зло разлетелось! Но брат мне велел
Дары охранять! Не послушал я брата…
Ох, горе, мне горе! А людям – расплата…
Увидел титан, как за скопищем бед
Надежда людская летела во след.
Отпущено зло, и летает свободно
Над грешной землёй, и творит что угодно:
То в омут ведёт, то направит к обрыву
Несчастных людей в смертоносных порывах.
Болезни, несчастья (увы) бессловесны…
И люди не знают, когда в дом «невестой»
Вдруг явится кто-то из них, чтоб остаться…
С тех пор олимпийцы на смертных не злятся.
Люд в бедах теперь, как в заплатах одежда,
И просит в мольбах: «Не покинь нас надежда».
Но зло всех невежд подстрекает к отмщенью…
И всё же победа над злом в просвещеньи,
И стали понятны труды Прометея:
Людей просвещал он, себя не жалея.

13 апреля 2006 г.

Арахна

По мотивам одноимённого древнегреческого мифа

У вод журчащего Пактола
Пришедшие с вершины Тмола
Полубогини-ореады
Вплетали в золотые пряди
Цветы и, ощутив покой,
Вели беседу меж собой:
– Трудиться должен каждый смертный —
Богов вердикт простой и верный.
Пусть человек, забыв про спесь,
Доволен будет тем, что есть…
Иначе, не успев и ахнуть,
Познает он судьбу Арахны —
Ткачихи, жившей здесь, в низине,
И ткавшей (так же как богини)
Шедевры, не смыкая век…
– А разве может человек
Хоть что-то делать как богини?
Он часто слышит зов гордыни
(Не всякий сможет устоять)…
Умеет кто-то так же ткать?
– О да, беспечные подруги
Свободы, грёз, любви и скуки, —
Сказала старшая из них, —
В природе есть её двойник…
Арахна мастерством гордилась…
Я расскажу, что с ней случилось:
Арахна в творческом стремленьи
Пришла к вершине… Достиженья
Подобного и свет не знал,
Оно достойно всех похвал,
И в состязаниях недавних
Ей не было в искусстве равных.
Она в нехитрый ткацкий стан
Вбирала утренний туман…
Лучи зари вечерней алой,
Но мастерице было мало,
И луч клубка-луны она
Вплетала в нить веретена…
И дева ткала полотно,
Как в грёзы отворив окно:
В плетеньи тонком воздух синий
Был схож с дыханием богини,
Цветы нежны, казалось, пахнут…
Кудесницей была Арахна!
Но возгордилась! Это ж надо:
Дочь Зевса – мудрую Палладу —
Вслух позвала на состязанье:
«Приди, Паллада! Упованье
Моё на мастерство и нить!
Я всех сумела победить
Здесь, на земле… я жду, Афина!
Ткать – это труд! А ты – богиня…
Грубеют пальцы рук от пряжи,
И в монотонном ритме даже
Начнут и очи уставать…
Лишь я одна умею ткать
И выразительно, и ловко!
Нить пряжи – это не верёвка!‥»
Гордыня свойственна успеху…
Ткачиха будто ради смеха
Палладу позвала надменно.
Но боги – вечны, люди – тленны:
Жизнь отдаёт их Смерти в руки…
…Афина в облике старухи
Явилась к лучшей мастерице,
Чтоб, образумив, примириться…
В старухе видя попрошайку
И став надменною хозяйкой,
Арахна крикнула: «Что надо?!»
– Ты ткать умеешь как Паллада?
– Ну я!‥ Не преступай порога!
Поди прочь! Скатертью дорога!
Старуха ей в ответ: «Ох, ныне
Не уважают за седины…
Жить творчеством – подобно песне…
И старость – это не болезни,
А опыт всех прошедших лет
И мудрость… Дам тебе совет:
Арахна, попроси прощенья
В мольбе к богине, к примиренью
Взывай и укроти надменность…
Смиренье – путь людской и ценность…
Поверь, что боги – не враги».
«Советы дочкам сбереги!
Назад я слов не стану брать!
Ступай… И нечего болтать!»
Тут попрекнула мастерица
Афину: «Всё же не годится
Богине вызов не принять…
Наверно, разучилась ткать!»
Старуха, прошептав: «Невежда!» —
Себе вернула облик прежний.
«Не предавайся вновь хуле!
Давай сразимся в ремесле, —
Уже сказала вслух Паллада
Ткачихе. – Ты, видать, не рада?!»
Богини шлем, копьё, решимость,
Воинственность, неуязвимость
Не охладили пыла пряхи,
Готовой в бой вступить без страха:
– Турниру между нами быть!
Оружье – мастерство и нить!
Народ собрался. Ждал исхода…
И замерла вокруг Природа…
Лишь день, устав трудиться, сник;
Тут вечер, взяв пример с ткачих,
Упорно ткал, и вскоре он
Зарёй украсил небосклон.
А на земле богиня ткала,
Арахна ей не уступала…
Ох, смертный люд! Он одержим,
Когда гордыня рядом с ним,
В поступках проявляет вздорность —
Олимп не терпит непокорность…
И вот – готовы две картины,
У мастериц промокли спины
От состязанья и азарта,
Где честь поставлена на карту.
Картины будто супостаты:
Одна – воинственной Паллады —
Звала к покорности богам,
Дающим людям пропитанье,
И мастерство в труде, и знанье…
Другая – гордой мастерицы,
Трудом сумевшей научиться
Пленять полотнами весь мир.
И обе – рядом. Шёл турнир…
По мастерству одна работа
Не отличалась ни на йоту
От супротивной… Это – перлы!
Но у ткачихи чувство меры,
Несущей людям красоту,
Перешагнуло за черту…
И полотно у вод Пактола
Явилось страшною крамолой…
Да… тема та же, только боги
Не положительны и строги,
Скорей, совсем наоборот:
На полотне Арахны – сброд,
Который снял Олимпа маски…
Изобразила без опаски
Богов, охочих до страстей
И тем похожих на людей:
И страсть, и хитрость, подчинённость
Диктату Зевса, изощрённость,
И вакханалии, и сплетни…
Ещё соткала вечер летний,
Пленивший взоры к полотну…
Турнир переходил в войну,
И зрительский азарт притих…
Все ждали действий от ткачих.
– У каждой правда, но своя! —
Шептались люди, убоясь
Богини гнева. – Для Паллад
Не нужен наш свободный взгляд.
Богиня, громко крикнув что-то,
Порвала дерзкую работу,
Добавив: «Получи урок!» —
В Арахну бросила челнок.
Позор публичный…
«Ну дела!‥»
Верёвку для себя свила
Арахна, плача: «Я повешусь!»
Итогом дел богиня тешась,
Узрела петлю и уход,
Дав делу новый поворот:
Арахну видя неживой
И окропив её водой,
Сказала так богиня: «Впредь
На нитке будешь ты висеть
Иль ткать немыслимый узор,
Забыв турнир и свой позор».
Тут прикоснулась к телу бренной
Копьём волшебным, и мгновенно
Арахна сжалась до пятна —
Неузнаваема она:
Не распознать ни ног, ни рук —
Живой комок, лесной паук…

«Когда в таланте есть гордыня…»

Когда в таланте есть гордыня,

Зовущая с небес богиню

На состязанье в ремесле

(Не видя равных на земле

Своим уменьям благородным),

Тогда случится что угодно…

Так, превращённая богиней

Арахна чудо-паутины

Теперь плетёт среди ветвей,

Оставив страсти для людей.

26 июня 2007 г.

Виктор Булгаков (Александр Блок)

Александр Александрович Блок

(1880–1921)

Выдающийся русский поэт и мыслитель начала XX века. Его поэзия характеризуется глубоким лиризмом, символизмом и философскими размышлениями о судьбе России и человеческой судьбе.

В его стихах глубокая философия, размышления о смысле жизни и смерти, а также любовь и религиозность. Одним из известных его произведений является поэма «Двенадцать», посвященная событиям Русской революции. В ней поэт выражает свои переживания в условиях революционного переворота и гражданской войны, представляя Россию как великую мученицу и жертву политических изменений в стране.

Поэта по праву считают классиком русской литературы ХХ столетия и одним из крупнейших представителей русского символизма. Поэт, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик – все эти звания он заслужил своей неустанной деятельностью и талантом, оставив неизгладимый след в русской литературе. Его стихи продолжают вдохновлять читателей и исследователей.

Классики идут туда, где трудно

…После того, как бомба-полутонка разнесла Сенной рынок напротив Второго ГПЗ и вышибла окна в нашей пятиэтажке, маме со мной и племянником Женей пришлось на время переехать в бабушкину многосемейную коммуналку на Арбате. Она была попросторнее нашей, населена многими людьми и всегда пахла нехитрыми обедами и непрерывной стиркой. Как только давали газ (саратовского газа в Москве тогда еще не было), из кипящих баков на бельевые веревки перекочевывали дымящиеся и пахнущие щелоком полотнища серых простыней, рубахи и подштанники, дамские и мужские халаты; на плитах доваривались постные щи и закипали соседские чайники…

Но главное – в маленькой комнате были КНИГИ.

Григорий Воскресенский, отец бабушкиного мужа, нашего любимого дяди Димы, погибшего в сорок втором, оставил сыну библиотеку, превращающую комнатку в кабинет энциклопедиста эпохи Просвещения, в мир таинственно светящихся минералов и захлебывающихся магмой вулканов.

Здесь я впервые прочел восхитительные слова «Кракатау», «Игуанодон», «Смарагд», «Виктория Регия», «теория Канта-Лапласа», «Повесть временны́х лет», «Триас», «Мел», «Альфа Большого Пса». Ясное ночное небо превращалось в завораживающую до ощущения падения бездну, где летящий над великой рекой Млечного Пути Лебедь теряет очертания и его звезды распределяются в третьем измерении непредставимых глубин космоса.

Веками наполнялись чинные книгохранилища в кельях, кабинетах и усадьбах. Переписывались «Правдивые сказанья», и в них застывала, готовая открыться потомкам, многосложная и великая история.

Но история эта была не только сурова, она любила внезапно и круто менять приоритеты.

Темп развития наук, искусств и ремесел нарастал. Знания и убеждения, передававшиеся веками от поколения к поколению, совершенствовались и менялись. И книги теперь все чаще покидали привычные полки, шкафы, начинали спорить друг с другом, приходили в движение.

Сословная структура человеческого общества, стремясь к совершенствованию, порождала неравенство, и общество переставало быть стабильным. Книги усилиями их авторов и проповедников старались всё упорядочить, поспевая и в монастыри, и в школы, и в мудрую тишину кабинетов Фаустов, и в пеструю периодику.

Но наступала пора крутых перемен и социальных катастроф. Жизнь перекраивалась повсюду. И череда потрясений не могла не коснуться мира Книг.

Мир этот оказался неожиданно удивительным. Волна поспешной эмиграции состоятельных и не склонных менять образ жизни граждан оставляла в России не только недвижимость, но и тысячи книг…

Как ни странно, расходясь по России, они становились доступнее массовому читателю. Да, хранилища делались скромнее и проще. Да, их иногда сжигали люди, которым они казались обязательным атрибутом власть имущих.

Об этом, в частности, вспоминает Маяковский.

«Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда. Спрашиваю: “Нравится?” – “Хорошо”, – сказал Блок, а потом прибавил: “У меня в деревне библиотеку сожгли”.

Вот это “хорошо” и это “библиотеку сожгли” было два ощущения революции, фантастически связанные в его поэме “Двенадцать”…»

Иногда книги конфисковали у владельцев, и, как правило, в этом случае в целом или по частям книги попадали в читальни, в библиотеки казенных учреждений, в частности – в лагерные и тюремные, где не редкостью были дорогие и даже уникальные издания.

И долгие годы после этого книги – художественные, профессиональные, научные – поддерживали самых разных людей, потерявших привычный образ жизни.

Удивительное дело! Книги приходили в движение и как будто шли искать читателей к тем и именно тогда, когда жизнь оборачивалась суровой, а то и мучительной стороной.

Какая бы суровая доля ни испытывала Россию, русского человека всегда притягивал Север. Север дарил нам Ломоносова и первые успехи российского флота. Север заставлял наших предков участвовать в полярных экспедициях. В самый тяжкий период блокады Ленинграда именно Север посылал интинский и воркутинский уголь и ухтинскую нефть.

После Гражданской войны Север лежал в хмурой неподвижности и молчании. Его богатства были уже изучены первопроходцами. О месторождениях угля было уже известно, а ухтинская нефть, месторождения которой были расположены южнее, была обнаружена и понемногу использовалась еще в XVI веке.

Но уголь Инты и коксующийся уголь Воркуты сторожили тундряные болота, особый режим рек: незащищенность их от равнинной жары на пике краткого (иногда пять-восемь дней) и яркого лета…

Добираться в верховья против течения даже до открытого уже месторождения нужно было начиная с ранней весны, когда просыпались речные извилины, перетаскивая поклажу (а когда начиналось освоение – то и оборудование) и переводя людей через отмели и перекаты. Одной из удивительных особенностей природы в тех местах была краткая и обнажающая местами речное дно трех-пятидневная жара, в которую травы за полсуток вырастают на ладонь, а речные суда в неосвоенных местах терпеливо, а иногда и томительно, стараясь экономить припасы, ждут. Краткое северное лето быстро уходит – и русла рек заполняются настолько, что дно судна уже не чиркает по камням. Добраться первопроходцу или рабочим до месторождения первое время удавалось только к осени…

Теперь там – поезда… На широких трассах – грузовики и легковушки. Но мы помним:

…Закачает вагоны серые
Паровоз, закричав тревожно.
Передайте привет мой Северу,
Без него мне жить невозможно —
Без ночей, когда травы тихие
На ладонь торопятся вырасти,
Без очей, что навек затитхли
В темноте и в болотной сырости…
Путь наш верен, и утра ясные
Встретят нас, хоть и были неласковы…

Вот почему в тех местах так любили стихи: их проще запоминать, а терпение и ожидание с ними легче.

Это было суровое время. Но Книги, вырвавшиеся или изгнанные из респектабельных хранилищ, шли за каждым из нас по пятам, хотим мы того или нет. И начинало казаться, что они, их создатели знают и стараются пробуждать в тебе именно то, что должно случиться в следующий миг…

Даже из тюремных хранилищ молчаливый библиотекарь приносила в камеру картонную табличку с названиями, на которой можно было пометить выбранные три книги (на неделю, а то на десять дней). Но любители чтения выпрашивали пять, иногда прося просмотреть не одну, а две-три таблички.

И в замкнутость и одиночество проникали Мефистофель, прикинувшийся черным пуделем, – благо пентаграммы над дверью не было, – неудержимый Эвфорион, громкий и беспомощный Марк и болезненный, стальной Юджин из «Кандиды» Бернарда Шоу. Шелестели страницы Истории древнего Востока, возникала из пыли и песка, клубившихся над столиком, и мчалась на фоне зеленовато-синей стены персидская конница, и пятнадцативаттная лампочка меркла, как солнце в самум; ты набирал на всю жизнь впечатлений и быстро терял зрение.

Смесь жестокости и вдохновения, свойственная тому времени, вопреки всему, хотим мы того или не хотим, наполняла нас мужественным оптимизмом и готовностью к самопожертвованию.

Часто говорят, что без этого мы не выдержали бы войну.

Я думаю, что без этого мы не выдержали бы и эту гражданскую драму, которая, думаю, стоила нашему народу не дешевле войны…

Лихое время снова и снова охватывало массы людей, и быстро развивающийся Север перемешивал оказавшихся рядом переброшенных за тысячи километров.

Место для поселения «Инта» в северной области Приуралья было выбрано там, где изгиб Уральского хребта открыл возможность Сибирским траппам (породам, образованным выброшенной на поверхность магмой) в северо-западной части трапповой провинции Сибири прорваться между побережьем Карского моря и северными отрогами гор.

Именно в этом месте когда-то гигантский пузырь магмы, иначе – «мантийный плюм», простершись на западе до среднего течения Печоры, прожег себе путь на поверхность планеты.

А миллионы лет спустя в поисках подземных богатств России сюда с юго-запада, преодолевая тысячекилометровые заболоченные пространства, пересыхающие в июле реки, северо-восточные ледяные вихри, пришли геологи и открыли месторождения каменного угля. Интинский уголь вместе с коксующимися углями Воркуты и ухтинской нефтью стал поступать через Ладогу на предприятия блокадного Ленинграда.

Именно здесь, в тогда еще небольшом шахтерском «поселке городского типа» мы однажды заговорили о сходстве и различии разноплеменного множества людей, которых собрал российский Север.

Молодой, но многое уже повидавший Олекса говорил:

– Наверное, наш взгляд на окружающее определяется тем, как и чем встречал каждого из нас реальный мир. Иногда эта встреча бывает жестокой и даже неправдоподобной. Дед рассказывал, что, когда он первый раз спустился в шахту, им навстречу под руки вывели к двери шахтной подъемной клети человека с лицом, израненным раздробленным углем, перемешанным с кровью.

– Бурильщик он. На отпал наткнулся… Не взорвался у запальщика один патрон… – видя растерянные взгляды новичков, хмуро пояснил его товарищ.

Профессия шахтера недаром считается самой опасной (говорят, правда, наряду с профессией журналиста…).

Разговор был неторопливый, и вдруг совсем неожиданно Олекса запел:

– Здесь не ярки́ ни слова, ни краски,
Строги глаза из-под черной каски,
Но если беда загрохочет злая,
Шахтер свою жизнь на твою сменяет,

Шахтеры, сильные руки у вас,
Шахтеры, честные души у вас,
И как в забое глухом лампы клинок,
Нужна нам мужская суровая дружба.

Помолчав, продолжил:

– Это песня интинских шахтеров середины пятидесятых годов прошлого века. Тоже дед напевал. А бурильщик все-таки выжил. Это не случай и не исключение. И, уверяю вас, не только в России.

Я достоверно знаю такое же о жизни польских шахтеров. А четверть века назад в результате землетрясения в Китае обрушилась часть шахты, погибли больше сотни шахтеров. Рухнувшую часть шахты закрыли.

А когда через семнадцать лет решили возобновить работу, там обнаружили выжившего шахтера. Ему было уже пятьдесят девять лет.

Чунг Ваи – так его звали. Ему удалось выжить, и полтора десятка лет вентиляционное отверстие было для него единственным источником свежего воздуха.

Когда кончились запасы продовольствия, Чунг Ваи ел крыс и мох.

Но главное – он откапывал, относил в глухую выработку и хоронил – своих товарищей, которых не стали искать в свое время.

Думаю, это было главным, что помогло ему выжить.

– Я не могу привести профессиональный пример из жизни шахтеров, – заметила Линда, – но уверяю вас, что эвенкийский охотник поступает так же. Он тоже меняет свою жизнь на жизнь попавшего в беду человека. Это для него – как дыхание. Так велит ему свод заповедей – Итыл.

Отец Александр, давно уже по доброй воле приехавший на Север с Украины, оживился:

– Линда Ивановна, голубушка! Расскажите Бога ради!

– Я начну несколько неожиданно и, может быть, с краткой характеристики той культуры эвенков, к которой вы, Анатолий Анатольевич, несколько скептически, как мне показалось, отнеслись. Постараюсь быть краткой, но напомню вам аналогичные церковно-славянским духовные начала, выполняющие в эвенкийской культуре роль заповедей. Их сборник называются Итыл. Их всего восемнадцать. Вот послушайте некоторые:

«Земли и неба благословением живет человек.

Небо-родитель дает,

Небо-родитель кормит,

Противного ему не задумывай, противного ему не делай.

Все, что даруется Небом-родителем, не жалей для людей. Делись безвозмездно, соблюдая обычай Нимат. Еще ни один человек не умер от того, что накормил сироту.

По следу человека иди, не обрубая тропы его. Сокровенные мысли друг друга узнавая, душой внимая друг другу и понимая, люди жить должны.

Желание и страсть унизить человека из всех грехов греховнее, невинному вину находить – самый тяжкий грех.

И самый невзрачный из людей гордостью людей может стать».

Не хочу отнимать у вас время, доказывая, что народ, в культурном наследии которого есть такие правила, должен быть признан высококультурным.

Меня всегда профессионально интересовала проблема реанимации, восстановления самосознания и душевных особенностей. Это стремление полностью отвечает уникальному с моей точки зрения Иту: «Сокровенные мысли друг друга узнавая, душой внимая друг другу и понимая, люди жить должны».

Почему-то у нас, на Земле, даже годы спустя после реального и неоднократного применения высокотехнологичной реабилитации личности реинкарнация считается понятием ненаучным.

И тут впервые в деловое обсуждение вступила жена Олексы Констанция, которая обычно была молчалива, только так поразившие когда-то Олексу зеленовато-каштановые глаза часто вспыхивали – но молчание побеждало, и она находила какие-то малозначительные одно-два слова, чтобы сгладить неловкость.

– По-моему, – сказала она, – мы о культуре говорим – «своя» она или «чужая» – удивительно просто. Вот пани Линда, opowiedzie (простите!), рассказала про эвенкийские Иты. То чужое? То – другое. Но оно нам родное. Не потому, чтобы мы принимали участие в их создании, – просто качество и уровень внутренней культуры нас соединяют друг с другом. А вот Россия и Польша. Смотрите: кроме нашествий степняков вряд ли отыщется в истории у соперников бóльшее неприятие и расхождение во всем друг с другом, чем у России и Польши… Изначально это – интерес вопреки всему, что порождает ежеминутное соперничество. Это как андалузский фламенко – танец-соперничество, несовместимость противоречий, которые слить в единое целое может только Любовь.

– Да, – задумчиво улыбнулся Олекса. – Я как-то пытался подсчитать, сколько томов книг авторы России и Польши посвятили героям и проблемам друг друга и сколько в конференциях польско-литовской философской школы участвовало российских ученых самого высокого уровня. Придется признать проявление пристального (и сочувственного, заметьте!) внимания друг к другу. Нет решительно ни одной творческой области, в которой бы это не дало заметного результата.

– Но самое удивительное, – продолжала Станя, – это самая большая поэма Блока «Возмездие», «полная революционных предчувствий». Он не захотел заканчивать ее, когда революция уже произошла, и резкие, негодующие строки об «ораве военных пошляков» в третьей главе оказались адресованными не России, а тогдашним властям.

А в предисловии он раскрывает основной смысл сравнения: «Варшава, кажущаяся сначала задворками России, призвана, по-видимому, играть некую «мессионическую» (так у Блока) роль, связанную с судьбами… Польши»; по замыслу автора трехкратное соединение русской и польской крови порождает поколение тех, кто сознательно готов к борьбе с социальным злом – русским ли, польским ли, – и ребенок этого поколения уже повторяет за матерью: «И за тебя, моя свобода, взойду на чёрный эшафот».

Блок рассматривает это именно как двуединство России и Польши. А противоречивое единство он везде ищет. Помните, в конце «Двенадцати» красногвардейцы стреляют в Христа, но идут-то за Ним! Он «и от пули невредим», ведет их куда-то…

Когда все разошлись, отец Александр подошел к Олексе и негромко сказал:

– Я не решаюсь сказать об этом вашей супруге, но я глубоко впечатлен ее сегодняшней репликой. Я уже успел без спроса (простите, Христа ради) подглядеть в третьем томе вашего собрания сочинений Блока концовку поэмы. Это удивительное прочтение. «Стреляют – и идут за Ним!» Теперь меня уже не удивляют рассуждения вашего сына Антона. Дай Бог вам всем здоровья и стойкости!

Он помолчал и добавил:

– А Книги? Что ж Книги… Они бывают и трагичны, и могущественны. Если хотите, даже когда их преследуют, кидаются, приходят два слова об одной из них. Великий и погубленный в расцвете сил Николай Димитриевич Кондратьев вывел и доказал базовый период эволюционного развития экономики, действующий во всех культурах ведения хозяйства и равный примерно сорока годам. В Пятикнижии Моисеевом, в Книге Левит окончание сорокалетнего периода развития государства именуется «День Роговых Труб». Поэтому я думаю, что вы правы: Книги, когда нам трудно, рискуя гибелью, кидаются нам помочь…

Олег Голубев (Данте Алигьери)

Данте Алигьери

(1265–1321)

Итальянский поэт, философ и автор «Божественной комедии». Его творчество оказало огромное влияние на мировую литературу и философию. «Божественная комедия» – эпическое произведение, включающее «Ад», «Чистилище» и «Рай», описывающее путешествие Данте по потустороннему миру и его духовное вознесение.

В своем творчестве Данте выразил темы греха, искупления, веры и божественного милосердия. Он также сформулировал концепцию человеческой души и ее отношения к Богу. Его язык, тосканский диалект, стал основой современного итальянского языка, и его стихи остаются образцом классической поэзии.

Данте Алигьери также был активным политическим деятелем и за свои убеждения был изгнан из Флоренции. В «Божественной комедии» он выразил свои политические и социальные взгляды, а также критику средневековой церкви и политической коррупции.

Его величественное произведение считается одной из вершин мировой литературы и оказало значительное воздействие на культуру и искусство.

Прогулки с Данте

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу…

Данте Алигьери, Божественная комедия

Суровый Дант не презирал сонета…

А. С. Пушкин, «Сонет»

Он вдруг предстал с замашками педанта,
И я спросил: «Ты кто?‥» – спросил в упор.
А он ответил: «Алигьери… Данте».
«Не вор?» – сказал я. Он сказал:
«Не вор».

«Земную жизнь пройдя до половины…»
Он было начал словом куролесить.
Но я прервал: «У нас тут не смотрины!‥»
И выпили – положенные двести.
И друг на друга молча посмотрели,
Жуя рыбёшку в собственном соку.
«Ты кто?» – спросил я снова Алигьери.
Он промолчал, уставясь за реку.
«Так что там говорил старик Вергилий,
Про Бога, ангелов и гада сатану?‥»
Он после долгих умственных усилий
Рукой махнул и выдохнул:
«Да ну…»
И через час он был обычный Алик.
«Ты уважаешь Данте?!.» – он кричал.
И обещал – весной приехать в Палех.
И я к нему – приехать обещал.
Потом к нам прицепились две красули,
И мы попали с Аликом к ним в дом.
С которой был он, с Томой или с Юлей?‥
Мы так с ним и не вспомнили потом.
Потом менты закручивали руки,
Молили, чтобы Данте не наглел.
А он грозил им – именем науки и
Клялся, что устроит беспредел.

И вот уж мы на дне какой-то шахты…
Шахтёры кулаками били мух.
«Уж лучше б мы попали к космонавтам!‥» —
Подумал я и выругался вслух.
А он пристал к забойщикам с вопросом,
Мол, кто здесь перегаром надышал?!
Те огрызнулись, глядя очень косо:
«Слышь, Алигьери, ты бы не мешал!»
Мол, сами согласились, так и надо.
Пусть – газ и пыль и лампочек круги.
Но деньги платят, значит, бабы рады,
А ты и твой Вергилий – дураки.
Он закурил…
А воздух был как порох.
И выпучив глаза и рты раскрыв:
«Огонь гаси!‥» – кричали нам шахтёры.
И завершеньем криков грянул взрыв.

Да нет, не может быть, всё это глюки!‥
Невроз, психоз и плюс кассетный видик…
Но были голоса, шахтёры, стуки…
И Данте утверждал, что тоже видел.

И вот уж мы сидим у космонавтов.
На МКС парим… Ну как-то так.
Они нам дали тюбики на завтрак
И налили – припрятанный коньяк.
Здесь не было шахтёрской чёрной пыли.
Внизу плыл Каспий, Дон, а дальше Рейн…
Мы допили коньяк и загрустили.
Они достали – плохонький портвейн.
«Суровый Дант…» – и тут кричал сердито.
Мол, в двигателях спирт – ей-ей, течёт!‥
Мы выпили – за красоту орбиты.
Он обещал, что сам оплатит счёт.
Мы плавали в отсеках, как медузы.
Он декламировал об адовых кругах!
Потом заснул. И нас с обратным грузом —
Отправили на Землю, впопыхах.

Когда же мы обратно с ним летели,
«Ты кто?!. – сказал я. – Признавайся, ну!‥»
А он ответил: «Гений, просто гений».
А я сказал: «Ну, это ты
Загнул!»

И вот мы в хирургической больнице…
Уколов нет, таблеток не дают.
А у больных такие злые лица,
Что страшновато оставаться тут.
У медсестрёнок
С главврачом проблемы.
Одна из них рожает от него.
Грядут в ночных дежурствах перемены…
Все в ожидании решения его.
А он закрылся в операционной
И конфискует у хирурга спирт…
Жена его, оставшись непреклонной,
На раскладушке в коридоре спит.
Медсёстры бегали к нему на перепалку.
А он грубил им, он был с ними строг.
И почему-то мне их было жалко.
А почему?‥ Я сам понять не мог.
И были не прожарены котлеты.
Был чай не сладкий. Кислый был омлет.
Никто не знал, чем кончится всё это.
Страдал в депрессии болящий контингент.

«Земную жизнь пройдя до половины…»
Я прочитал, набычась, полглавы,
Пока мне чем-то натирали спину,
Но ничего не понял там, увы.
Главврач мужик был в общем-то прекрасный,
Жаль – не давал нам выйти в интернет…
Зато мы подхватили жуткий насморк
И прочитали парочку газет.
Всё кончилось рождением малютки,
Корпоративом и присловьем
«Блин».
Наутро – док провёл пятиминутку
И выписал нам с Данте анальгин.
Медперсонал ему, как Богу, верил,
Все были радостны, особенно отец!
«Мы где?!.» – спросил в испуге Алигьери.
А я сказал: «Очнулся наконец!‥»

И вот мы с ним, оправившись от комы,
Направились в ближайший ресторан…
И снова были эти – Юля с Томой —
И нас лечили от душевных травм.
Поговорить мешали музыканты.
Официантка, с оттопыренной губой,
Так плохо нас обслуживала с Данте,
Как могут лишь сотрудницы «райпо».
Вокруг сидели «мертвецы» и ели.
«Хм, трупы любят трупы на обед!‥» —
С усмешкой говорил мне Алигьери.
А уж ему я верил, как себе.
И пела «караочная» певица,
Пытаясь выглядеть взрослей и сексапильней.
Стреляли глазками невинные блудницы.
Базарили «крутые» на мобильный.
А Данте – заказавший к пиву крабов,
Ругал науку, крабов и прогресс…
И защищал евреев от арабов.
Я думал: «М-м, в политику полез!»
Он философствовал – о сразу двух Кореях,
О войнах, странах и задачах стран.
И защищал арабов от евреев…
И от грехов – последних христиан.
Потом переключился на поэтов,
Но суперлаконично – в двух словах.
«Всё это уже было, с кем-то, где-то!‥» —
Мелькнула мысль, пробив дыру
В мозгах.
Мелькнула мысль и улетела пулей.
Упал на скатерть красного бокал,
Куда-то подевались Тома с Юлей.
А Данте плёл про женский идеал,
Про меру и Божественность таланта.
Кричал что было сил мне – прямо в ухо.
«Пойдём! – сказал я. – Алигьери Данте!‥»
«Пойдём!» – сказал мне Алигьери сухо.

И вот мы на реке – и удим рыбу.
Каким нас ветром занесло сюда?!.
Я так ему и выпалил: «Спасибо!‥»
А что я мог ещё сказать тогда.
Скучней, казалось, в мире нет занятья,
Хоть и поймали пару пескарей.
Как вулканическую лаву, все проклятья
Я извергал на Данте и червей.
Спокойствие других себе дороже!‥
Но понемногу всё же я размяк,
И хоть хотелось скорчить Данте рожу,
Так не со зла, а как бы просто так.
И комарам и разным липким мошкам
Зловредно – я был рад, как на духу.
Потом уж мы в золе пекли картошку
И ели горяченную уху.
И так мы с ним смотрели на цветочки,
Как будто верили – трава заговорит!
По одуванчикам, по белым их комочкам,
Был путь в Божественное ярок и открыт.
Он говорил – про ангелов и небо.
Я говорил – про наш земной устой.
Он говорил, что лучше там, где не был.
А я, что лучше то, что под рукой.
Он жил в своём, придуманном им свете
И утверждал, что он насквозь всех видит.
А я ему – так сразу и ответил,
Так и сказал: «Пошёл бы ты,
Овидий!‥»
А впрочем – мне всё было безразлично…
А он, он нервничал, ругая насекомых,
И вдруг вскочил и вскрикнул: «Беатриче?!.»
Но это снова были Юля с Томой.
И всё испортили смешливые девчонки,
Хоть и дополнили изгибами телес.
Их шутки – у меня сидят в печёнках!‥
А Данте проявлял к ним интерес,
И углублялся с ними в тёмный лес,
И декламировал стихи о Беатриче…
И под купальники, смеясь, к обеим лез,
И земляникою лесной обеих пичкал.
Потом – он стал нырять
И утонул…
Все бросились за ним, его спасая!‥
Спасли и откачали… Он заснул.
Я прочитал над ним главу из «Рая».
В двенадцать дня,
У речки незнакомой
Я не читал заумней вариантов!
Уснули сном младенцев Юля с Томой,
Но был разбужен своим «Раем»
Данте.
Сказал он нервно: «Слышишь, никогда
Не смей – меня мне приводить в пример!‥»
Мол, «Рай» его – такая лабуда!‥
А я сказал: «Ну да уж,
Не Гомер».

Тут мы расстались…
А столкнулись снова,
Так, месяцев примерно через десять.
«Ты как?» – спросил я. Он сказал: «Хреново!‥»
И выпили положенные – двести…
«Суровый Дант…» – я вспомнил почему-то
И сплюнул трижды через левое плечо.
Мы помолчали, кажется – минуту,
И по стакану выпили ещё.

Он рассказал, уткнувшись мне в жилетку,
Что зря не утонул он там, в июле…
Что он женат, но бегает к соседке,
А тут ещё рожают Тома с Юлей!
Да, от него…
«Проведать их в больнице?!.
Или поздравить, как-нибудь по почте?!.»
Что исписался он… Осуетился…
Что жив-здоров, а жить как бы не хочет.
Что он – кретин!‥ Сухие вина – бяка!
Что знает он – лишь то, что каждый знает!
«Жизнь удалась!‥» – И он почти заплакал.
А я подумал и сказал:
«Бывает».

«А помнишь! —
Он кричал мне, после третьей. —
Как мы взорвали ту каменоломню!‥
А сколь божественного было – в прошлом лете?!.»
А я сказал, а я сказал: «Не помню…»

И через час он был всё тот же Алик!‥
«Ты уважаешь Данте?!.» – он кричал
И снова обещал приехать в Палех.
И я к нему приехать обещал.
Потом – он громко пел «Лючию – Санта»!‥
И я спросил: «Ты кто?!.» – спросил в упор.
Ответил он, мол, Алик-гьери!‥
Д-Данте!‥
«Не вор?!.» – сказал я. Он сказал:
«Не вор».

Марина Колесникова (Иван Тургенев, Александр Островский)

Иван Сергеевич Тургенев

(1818–1883)

Выдающийся русский писатель XIX века, чьи произведения одними из первых стали известны за рубежом.

Тургенев славится своими романами и рассказами, в которых он исследовал социальные и нравственные аспекты русской жизни, затрагивал темы борьбы между старыми и новыми ценностями, внутренних конфликтов и поиска смысла в жизни.

Тургенев также был известен мастерством описания природы, что сделало его произведения яркими и живыми. Он считался одним из основателей русского психологического реализма. Его литературное наследие продолжает вдохновлять читателей и исследователей, и его произведения остаются актуальными и вдохновляющими и почти два столетия спустя.

Александр Николаевич Островский

(1823–1886)

Выдающийся русский драматург и писатель, известный своими социальными комедиями и пьесами. Он считается основоположником русской реалистической драматургии.

В своих произведениях автор анализировал социальные проблемы и нравственные дилеммы своего времени, взаимодействие и столкновения различных общественных слоев.

Пьесы и комедии Островского остаются популярными и в современности, по-прежнему привлекая внимание к актуальным общественным проблемам и человеческим ценностям.

Классика

Менять свое нутро мне точно уже поздно!
Я, видно, по-другому не могу!
К другим стихам я отношусь серьезно,
Но все же к классике без устали бегу!
Я обожаю свято легкость слога,
Воздушность рифмы и полет души!
Когда читаю, вспоминаю бога,
Ведь эти вирши дивно хороши!
Всегда испытываю чары наслажденья,
Всегда хочу добраться до конца,
Постичь внезапно сладкие мгновенья,
Примерить на себя незримый шарм венца!
Мне не хватает легкой сумасшедшинки,
Стремлюсь в стихах к милейшей простоте,
Но все-таки красивой и без трещинки
И не погрязшей в вязкой наготе.
Всегда казалось, классика о вечном!
И потому читать ее хотят!
Она о нас с тобой, она о человечном,
О том, как мир несовершенен и распят!
Мне жесткости, бесспорно, не хватает!
И соли с перцем надо доложить!
Но, как начну писать, стремленье быстро тает:
Я струны доброты пытаюсь возродить!
Затронуть эти струны все стремятся,
У каждого мелодия своя,
Наверно, нужно крепче вместе взяться,
И в этом хоре прозвучу когда-то я.
Ведь красота так долго мир спасает,
И верю, что она его спасет!
Нам ничего уже никто не обещает,
Знать, видеть не дано, что будет наперед!

Отцы и дети

«Отцы и дети» – школьная программа,
Тургенев снова на повестке дня!
«Отцы и дети» как заученная гамма,
Не важен век и день календаря!
Проблема возникает почему-то снова,
Порой острей, чем много лет назад,
И классика звучит, хоть далеко не нова,
Лишь стоит заглянуть в «Вишневый сад»!
Или «Война и мир», похоже, у Толстого
Была за всех за нас изранена душа,
Нельзя нам допустить пожара мирового,
Жизнь в мире без войны безмерно хороша!
И с «Бесами» сражался Федор Достоевский,
Их злобу просто не унять!
Рубить с плеча мечом, как Александр Невский,
То в прошлое ушло, а новое где взять?
Добро и зло, они всегда так близко и так рядом,
Добро разумное готово побеждать!
Зло не сразишь мгновенно строгим взглядом!
Его бы навсегда совсем заколдовать!

А. Островский

Как он так мог нарисовать до мелочей
Героев своих пьес и их причуды,
Как смог подать особенность речей,
Взяв их из жизни, не взглянув на то, что грубы?
Такой большой талант, он не угас!
И вместе с ним мы снова путь проходим,
Он в театре поразил надолго нас
Пороками людей, что не уходят.
Все пьесы отражали тот уклад,
Те нравы и традиции, как было,
И в том Островский был не виноват,
Что человечество пока их сохранило.
Что никуда не делись Кабанихи,
И бесприданницы страдают не за грош,
И бешеные деньги как улики
На бойком месте ты всегда найдешь!
Мораль Островского как в баснях у Крылова,
Как мастерски он к ней подводит исподволь,
И грозно так звучит на сцене правды слово,
И тяжко пережить чужую боль!
Так жизнь познать, так тонко и так честно
И так стараться ей подать урок,
И продолжают ставить эти пьесы повсеместно,
Чтоб искушение не перешло порог.
И стоит пожалеть, что все так актуально,
Хоть изменились в чем-то чрез века.
Пусть эта похвала не прозвучит банально,
Островскому – виват! Он нужен всем пока!

Есенин

Есенина строки мне в сердце легли,
Когда я впервые их прочитала,
Березы, луга, деревеньки вдали,
И мама-старушка мне в душу запала.
А Джим, он милейший и чудный такой,
С надежной и крепкой мохнатою лапой!
Его понимал он, ласкался щекой,
С тоскою, мольбою смотрел, чуть не плакал!
Красивый, ранимый, душевный поэт,
Он трогал тончайшие струны,
Он был далеко, он объехал весь свет,
Россию любил как безумный!
И песни непросто потоком текли,
Стихи зарождались в них снова,
Мелодии плавно с собой увлекли
Есенина нежное слово!
И запах свежайших цветов полевых
Манил за собой, облегчая печали,
И шелест деревьев дубрав вековых
Вселяли надежду, чего-то не зная.
Не знали они, что Есенин у нас
По-прежнему обожаем,
Он – русский поэт, без хвалы, без прикрас,
Другого такого не знаем!

«Я пишу на листочках…»

Я пишу на листочках,
Совсем как Высоцкий:
Очень важен момент, когда строчки бегут,
И мысли роятся, и мысли поют!
Когда ты понимаешь, что СТОП невозможен,
А душевный полет очень даже не сложен!
Рифмы ложатся легко и красиво,
Хочется им поклониться учтиво!
Я купаюсь и греюсь
В богатом словарном потоке
И совсем не пойму, что находят в Тик-Токе.

Я хочу, чтобы речь стала ясной и плавной,
Чтобы мы в суете не забыли о главном,
Чтоб во рту не кипела и пенилась каша,
Чтоб звучало в словах наслаждение наше:
Наслаждение слогом, его сочетанием,
Наслаждение чудным и верным звучанием,
Наслаждение мягкою деликатностью,
Наслаждение твердою невозвратностью!

Наслаждение истинным пушкинским чудом!
Его магию слова уста не забудут!
Наслаждение чеховским юмором тонким,
Наслажденье тургеневским кружевом звонким!
Наслаждение быть в состоянии
Себя выразить и в понимании,
Что слова – виртуозы сознания,
Что они – все твое достояние…

Магия книги

В руки книгу берешь,
Сразу в плен попадаешь!
И порой не поймешь,
Что свободу теряешь!
Мудрость книги живет в твоих мыслях и чувствах.
Ты читаешь ее, и становится грустно
От того, что любовь так красива лишь в книге,
Жизнь богата вдвойне, но скрывается в миге!
В миге том, что случится когда-то и где-то,
Цельность книги дает осознать нам все это!
Осознать, пропустить чрез себя, свое сердце,
Осознать, отстрадать и поплакать, наверно!
Откровение книги с собой увлекает,
Очень часто бывает, читатель не знает,
Что прикован к сюжету, ждет дерзкой интриги,
Оторваться не может, сжигает вериги.
Полуночное чтение – это ль не диво!
Открывается чудо степенно, красиво!
До последней страницы не просто добраться,
Но так хочется все же опять попытаться!
Вот и встретились счастливо два вдохновенья!
Вдохновенье писателя, магия чтенья!
Так богатством эмоций весь мир наградили,
Волшебство впечатлений в момент сотворили!
Книжный мир – он особый, непознанный, умный,
В нем находишь совет до предела разумный!
Бессловесный, надежный и преданный друг,
Так согревший зимой скучноватый досуг!
И расстаться с тобой не хватает мне сил,
Книжный мир, ты так дорог, по-прежнему мил,
Жаль, что время конечно, не знаешь, где взять,
Чтоб любимые книги опять прочитать.

Евгений Кузьменков (Федор Достоевский)

Федор Михайлович Достоевский

(1821–1881)

Выдающийся русский писатель, философ и публицист, чьи произведения оказали огромное влияние на мировую литературу. Его творчество отличается глубоким психологизмом, философскими размышлениями и изучением человеческой души.

Его произведения исследуют нравственные и этические дилеммы человека перед законом и совестью («Преступление и наказание»); вопросы смысла жизни, веры, любви и справедливости («Братья Карамазовы»). В своих романах он обращается к извечным моральным и философским проблемам, пытаясь найти пути их разрешения.

Тема одиночества, безнадежности и человеческой слабости глубоко раскрыта в его произведениях «Записки из подполья» и «Идиот», «Бесы».

Творчество Достоевского вызывает интерес у читателей и исследователей по всему миру, и оно продолжает вдохновлять и провоцировать читателей своими глубокими размышлениями о человеческом существовании.

После смерти Достоевский был признан классиком русской литературы и одним из лучших романистов мирового значения. Творчество русского писателя оказало воздействие на мировую культуру, в частности на творчество ряда лауреатов Нобелевской премии по литературе.

Путь, и истина, и жизнь Ф. М. Достоевского

Известно, что Ф. М. Достоевский был «образованнее многих русских литераторов девятнадцатого века, как, например, Некрасова, Панаева, Григоровича, Плещеева и даже самого Гоголя». В его лице взошёл российский Светоч – человек, новое божественное существо, являющееся общепризнанным источником истины, просвещения, свободы. 28 января (9 февраля) 1881 года не стало Фёдора Михайловича Достоевского – одного из самых значительных и известных в мире русских писателей. Он остался в человеческой памяти как великий мыслитель, оставив после себя целое философское наследие. Он описал «страдания маленького человека» как социальную трагедию и провёл психологический анализ расколотого сознания с глубочайшим психологизмом и трагизмом. Творчество этого удивительного человека оставило неизгладимый след в жизни каждого и оказало мощное влияние на русскую и мировую литературу. Его произведения никогда не выйдут из моды, потому что его темы вечны, как и сам Достоевский. Он во многом своей жизнью повторил образ Иисуса Христа.

Громкая слава позволила Достоевскому значительно расширить круг своих знакомств. Многие стали прототипами героев будущих произведений писателя, с другими связала многолетняя дружба, близость идейных взглядов, литература и публицистика. В январе – феврале 1846 года Достоевский по приглашению критика В. Н. Майкова посещал литературный салон, где познакомился с И. А. Гончаровым. А. Н. Бекетов, с которым Достоевский учился в Инженерном училище, познакомил писателя со своими братьями. С конца зимы – начала весны 1846 года Достоевский стал участником литературно-философского кружка братьев Бекетовых. Многие его друзья и единомышленники видели в нём огромный заряд прогрессивной энергии и в жизни старались найти в нём надёжную опору.

Осенью того же года члены этого кружка устроили «ассоциацию» с общим хозяйством, которая просуществовала до февраля 1847 года. В кругу новых знакомых Достоевский нашёл истинных друзей. 26 ноября 1846 года Достоевский писал брату Михаилу, что добрые друзья Бекетовы и другие «меня вылечили своим обществом». Весной 1846 года А. Н. Плещеев познакомил Достоевского с почитателем реформаторских идей Ш. Фурье М. В. Петрашевским. Достоевский начал посещать им устраиваемые «пятницы» с конца января 1847 года, где главными обсуждаемыми вопросами были свобода книгопечатания, перемена судопроизводства и освобождение крестьян. Осенью 1848 года Достоевский познакомился с называвшим себя коммунистом Н. А. Спешневым, вокруг которого вскоре сплотилось семеро наиболее радикальных петрашевцев, составив особое тайное общество. Достоевский стал членом этого общества, целью которого было создание нелегальной типографии и осуществление переворота в России. Здесь Достоевский несколько раз читал запрещённое «Письмо Белинского Гоголю».

Ранним утром 23 апреля 1849 года писатель в числе многих петрашевцев был арестован и провёл восемь месяцев в заключении в Петропавловской крепости. «Члены общества Петрашевского, – говорил в своём докладе следователь Липранди, – предполагали идти путём пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Шевченко. Из всего этого я извлёк убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».

На основании предъявленных ему обвинений суд признал его «одним из важнейших преступников» за чтение и «за недонесение о распространении преступного о религии и письма литератора Белинского». До 13 ноября 1849 года Военно-судная комиссия приговорила Ф. М. Достоевского к лишению всех прав состояния и «смертной казни расстрелянием».

22 декабря 1849 (3 января 1850 года) на Семёновском плацу петрашевцам был прочитан приговор о «смертной казни расстрелянием» с преломлением над головой шпаги, за чем последовала приостановка казни и помилование. При инсценировке казни о помиловании и назначении наказания в виде каторжных работ было объявлено в последний момент. Один из приговорённых к казни, Николай Григорьев, сошёл с ума. Ощущения, которые Достоевский мог испытывать перед казнью, отражены в одном из монологов князя Мышкина в романе «Идиот»[1]. Так, петрашевцу Ф. Н. Львову запомнились слова Достоевского, сказанные перед показательной казнью на Семёновском плацу Спешневу: «Мы будем с Христом!», Ф. М. Достоевский с тех пор был с Иисусом Христом неразлучен.

19 ноября смертный приговор Достоевскому был отменён с осуждением к восьмилетнему сроку каторги. В конце ноября император Николай I при утверждении подготовленного генерал-аудиториатом приговора петрашевцам заменил восьмилетний срок каторги Достоевскому четырёхлетним с последующей военной службой рядовым.

В 1849 г. Достоевский, замешанный в деле Петрашевского, был сослан в Сибирь.

4 февраля 1850 года привезли великого арестанта, которому предстояло отбыть в Омске четыре года каторги. Звали арестанта Фёдор Михайлович Достоевский. Теперь для Достоевского началась новая, каторжная жизнь. Ему выбрили переднюю половину головы (бессрочным каторжникам выбривали левую сторону), выдали «лоскутные платья» – арестантскую одежду со специальными метками (зимой чёрная, летом белая), надели ножные кандалы. Это был так называемый «мелкозвон», оковы весом в четыре-пять килограмм, которые снимались только при освобождении. «Форменные острожные кандалы, приспособленные к работе, – пишет сам Достоевский в “Записках из Мёртвого дома”, – состояли не из колец, а из четырёх железных прутьев почти в палец толщиною, соединённых между собою тремя кольцами. Их должно было надевать под панталоны. К серединному кольцу привязывался ремень, который в свою очередь прикреплялся к поясному ремню, надевавшемуся прямо на рубашку». Так поступили с великим писателем. Для него это был крест Господний. Уже тогда он был автором повестей «Бедные люди», «Двойник» и «Белые ночи», которые сделали его в глазах читателей и коллег «новым Гоголем». Несомненно, Ф. М. Достоевского, точно так, как и Иисуса Христа, сделали «козлом отпущения», чтобы «другим было неповадно».

Подобным образом поступали ещё в древнем Израиле. В великий день искупления во времена Иерусалимского храма (X век до новой эры – I век новой) первосвященник брал одного тельца и двух козлов. О козлах бросался жребий (считалось, что это по воле Божьей). Козёл отпущения – в иудаизме особое животное, которое, после символического возложения на него грехов всего народа Израиля, отпускали в пустыню. Один жребий предназначался для Иеговы; другой – для Азазела (демона пустыни, к которому евреи отпускали козла отпущения). Обряд исполнялся в праздник Йом-Кипур.

Когда священник закалывал козла для жертвы за грех, он поступал с его кровью так же, как с кровью тельца, окропляя ею крышку ковчега и перед нею, для искупления за народ. Священник брал козла, оставленного в живых, и исповедовал над ним все грехи сынов Израилевых. Живого козла, нёсшего на себе беззакония людей, отводили в отдалённое место и отсылали в пустыню (Лев. 16:6–22).

Ф. М. Достоевскому была очевидна вся абсурдность отпущения грехов гибелью невиновного. Тем более когда для «искупления грехов всего человечества» был принесён в жертву Иисус Христос, Который был послан создать на Земле Царство Божие. Он так говорил Своим последователям о Своём предназначении: «Я есть путь и истина и жизнь» (Ин. 24:6). Однако они стали почитать Его не живого, а распятого. Иудеи позволили Ему служить в этом качестве только три с половиной года. Своё почитание Иисус заслужил только здесь, на земле. Его крестная смерть была великим преступлением.

Для Ф. М. Достоевского инсценировка казни, каторга и кандалы наложили глубокий отпечаток и на его писательскую деятельность. Теперь для изложения своих сокровенных помыслов он использовал сновидения своих героев, что было весьма удобно для сокрытия своих тайных замыслов. Ведь это спонтанные явления во время сна, представляемые в них изображения исходят из мозга. В результате сновидения часто кажутся реалистичными, хотя по большей части это фантастика. Мир снов и сновидений всегда волновал писателей, учёных и поэтов. Многие русские и зарубежные писатели и до и после Достоевского пытались прибегать к помощи снов, чтобы раскрыть основную идею произведения, раскрыть душу и мысли героя, его внутренние качества и характер, отношение его к себе и к другим героям, чтобы понять, как к этому герою относятся остальные действующие лица.

Так, на протяжении всего произведения «Преступление и наказание» снятся Раскольникову сны. Скрытый символизм заложен автором в сновидения, с которым цензорам было невозможно поспорить. Обратимся к изображению снов Ф. М. Достоевского более внимательно. Начальная суть символичных видений заключалась в разрушении гипотезы Раскольникова и раскрытии правильной сути жизни. С помощью сообщений, посылаемых главному герою в сновидениях, автор пытается бороться с идеологией ненависти созданного персонажа. Расшифровка своеобразных символов – это ключи, отпирающие закрытые двери сложного замысла Достоевского.

Великое преступление Голгофской жертвы Иисуса Христа он также описал в сновидении. Страшный сон приснился Раскольникову. Он фантастичен. Приснилось ему его детство, ещё в их городке.

«Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба, чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и страшные рожи… Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь дрожал. Возле кабака дорога, просёлок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая чёрная. Идёт она, извиваясь, далее и шагах в трёхстах огибает вправо городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь, с зелёным куполом, в которую он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал. При этом всегда они брали с собой кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом. Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частью без окладов, и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на которой была плита, и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить. Но ему сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал её. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на этот раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые – он часто это видел – надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку. «Садись, все садись! – кричит один, ещё молодой, с толстою такою шеей и с мясистым, красным, как морковь, лицом, – всех довезу, садись!» Но тотчас же раздаётся смех и восклицанья:

– Этака кляча, да повезёт!

– Да ты, Миколка, в уме, что ли: этаку кобыленку в таку телегу запряг!

– А ведь савраске-то беспременно лет двадцать уж будет, братцы!

– Садись, всех довезу! – опять кричит Миколка, прыгая первый в телегу, берёт вожжи и становится на передке во весь рост. – Гнедой даве с Матвеем ушёл, – кричит он с телеги, – а кобылёнка этта, братцы, только сердце моё надрывает: так бы, кажись, её и убил, даром хлеб ест. Говорю, садись! Вскачь пущу! Вскачь пойдёт! – И он берёт в руки кнут, с наслаждением готовясь сечь савраску.

– Да садись, чего! – хохочут в толпе. – Слышь, вскачь пойдёт!

– Она вскачь-то уж десять лет, поди, не прыгала.

– Запрыгает!

– Не жалей, братцы, бери всяк кнуты, зготовляй!

– И то! Секи её!

Все лезут в Миколкину телегу с хохотом и остротами. Налезло человек шесть, и ещё можно посадить. Берут с собою одну бабу, толстую и румяную. Она… щёлкает орешки и посмеивается. Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как не смеяться: этака лядащая кобылёнка да таку тягость вскачь везти будет! Два парня в телеге тотчас же берут по кнуту, чтобы помогать Миколке. Раздаётся: «ну!», клячонка дёргает изо всей силы, но не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трёх кнутов, сыплющихся на неё, как горох. Смех в телеге и в толпе удваивается, но Миколка сердится и в ярости сечёт учащёнными ударами кобылёнку, точно и впрямь полагает, что она вскачь пойдёт.

– Пусти и меня, братцы! – кричит один разлакомившийся парень из толпы.

– Садись! Все садись! – кричит Миколка, – всех повезёт. Засеку! – И хлещет, хлещет, и уже не знает, чем и бить от остервенения.

– Папочка, папочка, – кричит он отцу, – папочка, что они делают! Папочка, бедную лошадку бьют!

– Пойдём, пойдём! – говорит отец, – пьяные, шалят, дураки: пойдём, не смотри! – и хочет увести его, но он вырывается из его рук и, не помня себя, бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дёргает, чуть не падает.

– Секи до смерти! – кричит Миколка, – на то пошло. Засеку!

– Да что на тебе креста, что ли, нет, леший! – кричит один старик из толпы.

– Видано ль, чтобы така лошадёнка таку поклажу везла, – прибавляет другой.

– Заморишь! – кричит третий.

– Не трожь! Моё добро! Что хочу, то и делаю. Садись ещё! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..

Вдруг хохот раздаётся залпом и покрывает всё: кобылёнка не вынесла учащённых ударов и в бессилии начала лягаться. Даже старик не выдержал и усмехнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка, а ещё лягается!

Два парня из толпы достают ещё по кнуту и бегут к лошадёнке сечь её с боков. Каждый бежит с своей стороны.

– По морде её, по глазам хлещи, по глазам! – кричит Миколка.

– Песню, братцы! – кричит кто-то с телеги, и все в телеге подхватывают. Раздаётся разгульная песня, брякает бубен, в припевах свист. Бабёнка щёлкает орешки и посмеивается.

…Он бежит подле лошадки, он забегает вперёд, он видит, как её секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нём поднимается, слёзы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает всё это. Одна баба берёт его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но ещё раз начинает лягаться.

– А чтобы те леший! – вскрикивает в ярости Миколка. Он бросает кнут, нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую оглоблю, берёт её за конец в обе руки и с усилием размахивается над савраской.

– Разразит! – кричат кругом.

– Убьёт!

– Моё добро! – кричит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю. Раздаётся тяжёлый удар.

– Секи её, секи! Что стали! – кричат голоса из толпы.

А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она вся оседает всем задом, но вспрыгивает и дёргает, дёргает из всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со всех сторон принимают её в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвёртый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что не может с одного удара убить.

– Живуча! – кричат кругом.

– Сейчас беспременно падёт, братцы, тут ей и конец! – кричит из толпы один любитель.

– Топором её, чего! Покончить с ней разом, – кричит третий.

– Эх, ешь те комары! Расступись! – неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом.

– Берегись! – кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошадёнку.

Удар рухнул; кобылка зашаталась, осела, хотела было дёрнуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом.

– Добивай! – кричит Миколка и вскакивает, словно себя не помня, с телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало – кнуты, палки, оглоблю – и бегут к издыхающей кобылке. Миколка становится сбоку и начинает бить ломом зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает.

– Доконал! – кричат в толпе.

– А зачем вскачь не шла!

– Моё добро! – кричит Миколка, с ломом в руках и с налитыми кровью глазами. Он стоит, будто жалея, что уж некого больше бить.

– Ну и впрямь, знать, креста на тебе нет! – кричат из толпы уже многие голоса.

Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает её мёртвую, окровавленную морду и целует её, целует её в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит из толпы.

– Пойдём! пойдём! – говорит он ему, – домой пойдём!

– Папочка! За что они… бедную лошадку… убили! – всхлипывает он, но дыхание ему захватывает, и слова криками вырываются из его стеснённой груди.

– Пьяные, шалят, не наше дело, пойдём! – говорит отец».

О значении образа Миколки в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»:

Миколка – это не второстепенная фигура, а образ огромного символического значения. Как раскрывается этот скрытый образ? Миколка совершил огромное моральное преступление, изуверски, общенародно убил «клячонку», которая символично подобна жертве Иисуса Христа. Когда Порфирий Петрович, как символ апостола Павла, не только обвиняет его за это злодеяние, а напротив, отменил наказание, в последнем свидании с Раскольниковым так рисует ему Миколку, как народ, распявший Иисуса Христа: «Перво-наперво, это ещё дитя несовершеннолетнее, и не то что бы трус, а так, вроде как бы художник какой-нибудь. Право-с, вы не смейтесь, что я так его изъясняю. Невинен и ко всему восприимчив. Сердце имеет; фантаст. Он и петь, он и плясать, он и сказки, говорят, так рассказывает, что из других мест сходятся слушать. И в школу ходить, и хохотать до упаду от того, что пальчик покажут. И пьянствовать до бесчувствия. Не то, чтоб от разврата, а так, полосами, когда напоят, по-детски ещё». В образе Порфирия Петровича изображён апостол Павел, обосновавший невиновность иудеев и всего народа за казнь Иисуса Христа.

Таким образом, Фёдору Михайловичу Достоевскому удалось передать взыскательному читателю свои сокровенные мысли и желания. В то же время писатель был обласкан властью: он не раз обедал вместе с великими князьями Сергеем и Павлом, сыновьями императора Александра II, а в 1880 году состоялось его знакомство с будущим правителем Александром III.

Елена Липаткина (Александр Пушкин, Марина Цветаева)

Александр Сергеевич Пушкин

(1799–1837)

Выдающийся русский поэт, прозаик, драматург и литературный классик. Его стихи и проза входят в золотой фонд российской культуры и словесности.

Он был вдохновителем и создателем русского романтизма и считается основателем современной русской поэзии. Его стихи характеризуются изысканным языком, глубокой философией и чувственностью. Пушкин изучал и воспевал русскую историю и культуру, придавая им новое звучание и актуальность.

Александр Сергеевич Пушкин остается навсегда символом русской культуры, а его наследие надежно вписано в историю мировой литературы.

Марина Ивановна Цветаева

(1892–1941)

Великая русская поэтесса и прозаик, одна из ключевых фигур Серебряного века российской литературы. Ее стихи, пропитанные страстью и глубокими эмоциями, выражают трагический опыт русского народа в период исторических потрясений начала XX века.

Цветаева вложила в свои произведения богатство образов и метафор, исследовала темы любви, боли, искупления и искусства. Ее поэзия славится уникальным стилем и сильным эмоциональным зарядом, а проза впечатляет глубиной мысли и тонкостью психологических портретов.

Творчество Цветаевой остается вдохновением для многих поколений читателей и писателей, позволяя им заглянуть в глубины человеческой души через ее поэзию и прозу.

Александр Сергеич

Александр Сергеич, Александр Сергеевич, милый,
детства друг и взрослеющих лет непрестанный маяк,
отчего это временем краски старинные смыло
с потускневших обложек и буквы прекрасны не так,

как в тех странствиях с книжкой по волнам раскрашенных
сказок,
где старик, и царевна, и дуб – все большая семья,
у которой ты жил – не тужил, ворожил, понимая все сразу,
у которой ты душу сложил, подхватили – взлетела. И я

понимаю, как мало нам надо и как это много,
как взлетевшую птицу не можно и должно дарить
тем, летящим в искрящейся пылью твоею дороге.
Дорогой наш, как сложно по небу за нею парить.

Ты прошел и ушел, но мелодия слов – акварельна,
сквозь эпохи смеясь, помогаешь сбежать от беды.
Наша жизнь хороша и свежа, пусть порою бесцельна…
В мокрых сумерках улиц твои чуть заметны следы…

Дворик Окуджавы

Когда мне невмочь пересилить беду,
спешу на Арбат я девятого
и в старенький двор неизменно зайду,
чтоб спеть там с ребятами.

Там скрипка играет и флейта звучит,
дрожат огоньки – будто души.
И боль, что скворчонком, – послушно молчит
и слушает, слушает.

Я в синий троллейбус сажусь на ходу,
наполнен строкой неземною,
бегу по делам, по бульварам иду,
а дворик – со мною.

О, что с нами было – о том не жалей,
когда подступает отчаяние, —
так пел этот дворик в жизни моей —
в последний раз, в случайный…

Поющий мой двор – с ним мы стали на «ты» —
исчез, растворился в пространстве.
Как много, представьте, в себе доброты
таит постоянство…

Ветер над Окою

Я сегодня во сне рассыпала
Мелкое серебро.

Марина Цветаева

Гора горевала, что только дымом
Станет – чтó ныне: и мир, и Рим.

Марина Цветаева, поэма «Горы»

Цветы и мандарины
обычаем старинным —
на каменную кладку.

Слезы не трать, Марина, —
упрямо выпрямь спину,
оправь бриллиант в тетрадку.

А над Окою ветер,
всё носит, носит звоны
тот ветер над Окою.

Хоть счастья нет на свете,
для воли – нет закона,
но нет нигде покоя…

Песчаный берег правый,
летит – не видно глазу —
крутой как будто левый…

Тут всё тебе по нраву,
здесь истина – всё сразу,
и здесь ты королева.

Скользит неспешно барка —
уходит солнце в вечер —
по речке вниз широкой;

так хорошо, не жарко,
здесь так тебе беспечно!‥
и смотрит Божье Око.

Девчонкой босоногой,
поднявшись в храм горою,
летала над обрывом —

ты в платьице не строгом,
с сестрой своей второю,
легко раскинув крылья.

Песчаный берег правый,
крутой до боли левый…
А сердце ждет другое —

хоть в воле мы не правы,
но слово выше хлеба,
будь правой ты в покое!‥

Цветы и мандарины —
рассыпаны по Риму
как дар зимы и лета.

Ты серебром, Марина,
в созвездьях дымных, длинных
в венец алмазный вдета…

Испания Лорки

Небо странной
страны
лаской огладит
в споре
зеленый лимон
луны,
что встала
над желтым
морем.

Ветер впуская,
стих
настежь расхлопнет
створки.

О, белогривая рифма,
тихо!..
Поет
Испания Лорки.

Горечь и сладость
весны —
апельсина
упругая корка.

Сердце
кричащей
струны —
Испания Лорки.

Серебряный век

Марине, Николаю, Анне,

Борису, Осипу, Максимильяну

и другим

Макс, мне было так…

Марина Цветаева

Память – веков закладка,
счастья и мук не избыть…
Мне было так сладко —
строк ваших сердцем испить.

Время идет – позолота стирается,
но безупречен родник серебра.
Пальцы тихонько страницы касаются —
пламя и кровь проступают, ломается —
жизнь…
А для нас – слов изящных игра.

Карта не ляжет гладко,
туза королем не бить…
Вы знайте: мне было – так сладко
ваши секреты хранить…

Слов свет и тень и орнамент из кружева
застит серебряной пылью глаза.
Может, проснусь и тотчас обнаружу я —
время на век откатилось назад?‥

Но у судеб – свои распорядки,
и к вам мне теперь не успеть…
Ах, мне было б так сладко
в многоголосье спеть!..

Имя – Земле. Дух – свободен. Из вечности —
что вам теперь до вращенья Земли?
Вы – безымянны —
летите ж в беспечности,
верные сестры и братья мои!‥

Всё, что сказано вами, – довольно,
вам сияет путь неземной,
Но мне будет так больно,
что вас нет рядом со мной…

Наталья Стрельцова (Михаил Лермонтов, Марина Цветаева, Белла Ахмадулина, Анна Ахматова)

Михаил Юрьевич Лермонтов

(1814–1841)

Выдающийся русский поэт и прозаик. Его произведения занимают почетное место в русской литературе. Лермонтов был символистом романтизма, известен своими страстными стихами и глубоким психологическим анализом персонажей.

Его судьба завершилась трагически, он погиб на дуэли в 27 лет. Но оставил неизгладимый след в истории русской литературы как один из самых ярких представителей романтизма и литературного наследия XIX века.

Анна Андреевна Ахматова

(1889–1966)

Выдающаяся российская поэтесса Серебряного века. Ее лирические стихи отражают сложные времена России, включая революцию и Великую Отечественную войну. Ее произведения, такие как «Реквием» и «Поэма без героя», известны своей глубокой эмоциональностью и уникальной структурой. Ахматова стала символом духовной устойчивости и непреклонности в тяжелых обстоятельствах. Ее поэзия оставила неизгладимый след в мировой литературе.

Белла Ахатовна Ахмадулина

(1937–2010)

Выдающаяся российская поэтесса, литературный критик и переводчик. Ее стихи, проникнутые глубокой эмоциональностью, являются классикой русской поэзии. Ахмадулина уделяла особое внимание звучанию и ритму слов, создавая мелодичные и яркие произведения. Она также была активным участником литературных дискуссий и считалась одной из ключевых фигур шестидесятников – движения, выступавшего за свободу слова и творческую независимость. Ее вклад в российскую литературу остается значительным, и ее стихи продолжают вдохновлять читателей и поэтов.

Марина Ивановна Цветаева

(1892–1941)

Выдающаяся русская поэтесса и прозаик. Ее стихи отличаются глубокой эмоциональностью. В своих произведениях она выражала чувства и мысли о любви, жизни, искусстве. Важной частью ее творчества являются стихотворения, посвященные революции и Великой Отечественной войне. Ее жизнь была полна трагедий, включая эмиграцию, и закончилась смертью в Ташкенте. Марина Цветаева считается одной из величайших поэтесс XX века, и ее произведения остаются важным элементом русской литературной культуры.

Жёлтые монетки – лепестки…

Жёлтые монетки – лепестки —
В синих лужах медленно кружатся…
Ветер воду ря́бит, и листы
К краю ломким веером ложатся…

Я бреду по лужам кружевным
В голом парке, чьи скамейки стылы, —
Некуда спешить – я не спешу…
Осени подарки так унылы!

Как любил Поэт эту порý?
Знать, его тоска – была безмерна!
Чувствовал печальную судьбу
И кончину – в эти дни, – наверно…

Жёлтые монетки, потерев,
Я держу в ладонях (откупиться?),
А душа, блуждая меж дерев,
С неизбежным пробует смириться…

Холостяцкая (по Лермонтову)

И скушно, и грустно,
И некому кашу подать
Во дни холостяцкой свободы…
Котлеты? Что толку напрасно и вечно желать —
Лелеять душою борщи и компоты…

Поесть – но чего же?
Готовить ведь стоит труда,
А впрок пожевать невозможно!
В буфет ли заглянешь —
Съестного там нет и следа;
Поесть у друзей —
Так надежда ничтожна…

Свобода! Нет, рано иль поздно
Сей сладкий досуг
Исчезнет по слову желудка…
Женитьба, как глянешь с голодным вниманьем вокруг, —
Судьбы-пересмешницы сытная шутка…

Памяти Андрея

Матрица к стихотворению

«Мягка трава на солнечной поляне» Виктора Гиленко

Забор зелёный, летний вечер, школа.
И эти двое первый раз одни.
О том, что рядом двор, друзьями полон,
За целый час не вспомнили они.

Сидят-смеются, ветку наклоняет
Над ними тополь в мягкой тишине…
И девочка весёлая не знает,
Что он погибнет в завтрашней воде…

Лев и Мышь

В дремучей чаще леса
Лев отдыху предался —
Бежавшей мимо Мыши
Холмом он показался.
Нисколько не боясь,
Мышь Льву на спину взобралась.

Проснулся Лев;
Раздался рёв звериный;
Нахалку он схватил за хвост мышиный
И зарычал: «Да как могла ты сметь
На мне – царе зверей – сидеть?!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Достоевский,_Фёдор_Михайлович

Вернуться