Ольга Вешнева
Спасатели разбитых сердец

Глава 1. Княжна на выданье

Книга посвящается моему отцу Михаилу Мстиславовичу Боровскому. Он вырос в таежной деревне и на всю жизнь сохранил любовь к охоте. Мой дорогой отец с раннего детства привил мне любовь к чтению, а его рассказы о природе и охоте повлияли на формирование нелианской расы и нашли отражение в других моих авторских сериях.

1962 год, СССР, деревня Котомкино за пределами Московской области

Зинаида Метелкина

Кто ест мороженое зимой? Охочая до вкусного лакомства детвора и взрослые чудаки, которым мало царящей вокруг холодрыги. А еще Зинаида Метелкина, как говорили в стародавние времена, девица на выданье двадцати двух лет от роду, с пышными формами, белокурыми кудряшками и румяными на морозе щеками. И почему, спрашивается? Да все потому, что с малых лет привыкла заедать горести сладостями.

Постоянная тоска одиночества, которую сопровождало истязающее душу чувство, будто я чужая в родной семье, – вот какие у меня были спутники в детстве, не считая разряженных в пышные платья с бантами говорящих кукол и потрепанных до залысин плюшевых зверят. Пока мама была жива, она дарила мне свою любовь, но я тогда была совсем малюткой, а потому сейчас уже плохо помню те счастливые, беззаботные дни. С годами узнала, что ее здоровье подорвали измены отца. Тот занимал большую должность – директора кондитерской фабрики, так что конфет, шоколада и помадок с расписными пряниками у нас дома всегда было завались. А уж по праздникам или в дни приема гостей столы прямо-таки ломились от деликатесов, среди которых встречались заграничные подарки.

Немногие труженики огромной страны могли хотя бы увидать такую роскошь, а тем более попробовать. Но, как известно с древних времен, счастье не купить – ни за пачку денег, ни за ведро черной икры. А его в нашей просторной квартире в четыре комнаты с высокими потолками и паркетными полами надолго не заводилось. Для меня были отдушиной дни, когда из деревни приезжала бабушка, всегда добрая и ласковая, в отличие от грубой и вечно сердитой няньки, которую отец ко мне приставил, как тюремного надзирателя. Я только и слышала от нее: туда не ходи, это брать нельзя, с теми детьми не играй, они тебе не ровня.

Отец вел себя заносчиво, как дореволюционный барин. Соседи не решались просто так с ним заговорить, встретившись у подъезда. К нему можно было обратиться по исключительно важному вопросу, а не обсудить последние новости в мировой политике или похвастаться новым воротником на зимнем пальто.

Я для него была все равно что наследница благородного рода, которой не пристало дружить с челядью и бегать по лужам. Но только если господа дворяне хотя бы на публике соблюдали правила приличия, то мой непутевый папаша превратил квартиру в дом терпимости, временное пристанище для не обремененного высокими моральными ценностями бабья. Любовницы у него появлялись и исчезали так быстро, что я не всегда успевала запоминать их имена. Все, как одна, приходили под нашу крышу в надежде отхватить кусок посочней, главным призом в лотерее значилась, конечно же, московская прописка. И каждая из них улетала со свистом, как самая обыкновенная панельная не многоэтажка, а ночная бабочка, когда начинала требовать слишком много и давить уже далеко не юному любовнику на нервы, про которые сам отец говорил, что они у него подобны струнам драгоценной старинной скрипки и нуждаются в особо щепетильном уходе.

Себя он беззастенчиво называл человеком высокой и тонкой душевной организации, при том что снаружи был низок и толст. Но, как часто бывает, промотав и спустив ни за грош молодость и зрелость, он под старость после тяжелой болезни, посадившей его в инвалидную коляску, оказался бы совсем никому не нужен, если бы единственная дочь затаила обиду. Не скрою, это было нелегко, но я нашла в себе силы простить родного человека и не бросить на попечение ворчливой престарелой сиделки, как он меня бросал на произвол злобной няньки. Молодые и красивые “бабочки” разом куда-то упорхнули, закрыли двери рестораны и курорты, а все те соседи, что прежде раскланивались и величали по имени-отчеству, теперь в голос хихикали за спиной, мол, догулялся старый мухомор и шляпка отсохла.

Из-за колких насмешек отец почти перестал появляться на улице, несмотря на то, что лечащий врач настаивал на ежедневных прогулках в парке и твердил о пользе свежего воздуха. Мне приходилось уговорами вытаскивать его из квартиры и самой за него густо краснеть. Везти его в инвалидной коляске по двору и выслушивать гадости из уст лавочных сплетниц и любителей стучать костяшками домино под крепкое словцо.

Отец повторял, что умрет без возможности поговорить с той, кто выслушает его жалобы на судьбу и не осудит хотя бы вслух. Умолял меня в отъезде звонить ему по возможности каждый день, и вот я, приехав на съемки фильма в маленькую деревушку за много километров от Москвы, первым делом поспешила исполнить его просьбу. Закинула свои вещи в предоставленный нам с подругой дом и потопала по заснеженной дороге к колхозной сторожке, где был телефон общественного пользования.

Узнав о том, что должна приехать съемочная группа, дельцы из ближайшего города пригнали лавку на колесах. Чего там только не было по взвинченным раза в три ценам! Я взяла эскимо и встала в конец очереди к телефону.

Деревенские на меня косились и оглядывались, как на известную артистку. Во взгляде одних читалась зависть, другие смотрели с осуждением, третьи подсчитывали собственную выгоду от участия в массовке за плату. Четвертых было меньше, и смотрели они проще остальных, беззлобно, но как на редкого зверька, какого не видали отродясь.

Сразу за болтливой теткой, которая на полчаса заняла телефон и, как ее ни торопи, пока не собиралась уступать трубку другим людям, терпеливо стоял наш режиссер Аркадий Натанович Фальгнер, невысокий худощавый мужчина пятидесяти двух лет. Съемочная группа прозвала его Нафталинычем. А все потому, что любил он самолично проверять реквизит и на больших сборах перед отъездом вышел из костюмерной весь пропахший нафталином со старых вещей. Ему это прозвище шло, он и правда был немножко похож на выцветший костюм, долгие годы провисевший в гардеробной. Привычка в задумчивости сутулиться и морщить лоб зрительно прибавляла ему возраста. Редеющие волосы – не то русые с проседью, не то серовато-темные с рыжизной – каждый раз выглядели по-разному, в зависимости от того, ясный или пасмурный выдался день и как выставлен свет на съемочной площадке или кинопробах. Голос у Аркадия Натановича был тихий, но не скромный и застенчивый, а требовательный или назидательный.

Мы, четверо студентов театрального института, которым с его легкой руки посчастливилось получить полноценные роли в кинофильме, любили его, как мудрого наставника. Были ему безмерно благодарны за то, что подарил нам настоящую путевку в жизнь, дал шанс проявить свои таланты, выступая наряду с заслуженными артистами.

Аркадий Натанович сказал, что только от нас самих зависит, сможем ли мы стать, как они, народными любимцами. При этом предупредил, что мы должны не филонить, соблюдать строжайшую дисциплину и на съемках выкладываться на все сто. А чтобы стать еще на шажок ближе к успеху, каждому из нас нужно развить у себя способность тонко чувствовать нюансы характера персонажа и проникнуться особым духом минувшей галантной эпохи.

Снимали мы комедию под названием “Свадьба княжны Бекасовой”. Мне досталась главная роль той самой невесты из дворянского рода. Я до того напроникалась атмосферой давно минувших времен, усердствуя в заучке реплик, что на автомате сказанула следом за всеобщим шумным возмущением: “Не пора ли вам, любезная мадам, одолжить телефонную трубку ожидающему за вами почтенному господину режиссеру?”

“Мадам” в колхозной длинной телогрейке, из-под которой топорщилась накрахмаленная заштопанная юбка, неласково сверкнула на меня глазами из-под нахлобученной на лоб лохматой драной шапки. Разинула рот явно не для вежливого ответа и вскинула руку, чтобы покрутить пальцем у виска, но, должно быть, мистический дух галантной эпохи проник и в ее голову. Как-то сразу она устыдилась, молча шваркнула трубкой об стол и потопала за колхозные ворота.

Поговорив по телефону с директором музея-усадьбы, Аркадий Натанович подошел ко мне

– Ты, Зин, конечно, молодчина, – режиссер улыбнулся, озорно прищурив правый глаз. – Видно, что стараешься по-настоящему вжиться в образ барышни Любоньки. Но мозги, – он стукнул указательным пальцем по лысеющей макушке, прежде чем надеть демисезонную теплую кепку, – их тоже надо беречь, иногда разгружать.

– Спасибо, Аркадий Натанович, я приму к сведению, – отвечая ему приветливой улыбкой, я отвела от лица половинку эскимо в бело-синей бумажке.

– Сегодня мы отдыхаем, так сказать, обживаемся и осматриваемся на новом месте. Нина Климовна приезжает завтра с утра, – режиссер упомянул директора музея. – Думаю, к полудню мы уладим все вопросы и начнем снимать в усадьбе. По фотографиям там очень красивая натура. Вот и проверим, убедимся воочию.

Аркадий Натанович пошел к распахнутым колхозным воротам, намереваясь проверить, хорошо ли разместили на конюшне привезенных из Подмосковья дрессированных лошадей, и вдруг обернулся, внимательно на меня посмотрел.

– Да, чуть не забыл сказать… Мороженым не злоупотребляй в холода. Это так, считай, отеческое предостережение. И голос мне твой жалко. Хороший, звонкий. Понятное дело, что потом выручит озвучка. Но здоровье, оно ведь штука хрупкая. В общем, ты меня поняла.

– Я этот остаточек доем и больше не буду покупать, – пообещала ему и поспешила к телефону под недовольные возгласы стоящих за мной людей.

Отец обо мне так не беспокоился. Его не волновало, что и когда я ем. Он откупался от ребенка деньгами на карманные расходы и чаще думал о развлекающих его молодых красотках, чем о подрастающей дочери. От слов режиссера у меня сделалось пасмурно на душе, всколыхнулись детские обиды.

Тяжело было говорить с отцом, я слушала его монотонное нытье, как нудную телепередачу, не вникая в содержание речей. С моей же стороны телефонного провода прозвучали “Привет”, “Угу”, “Ага”, “Да”, “Нет”, “До скорого”. И весь разговор.

“Все! Хватит грустить и страдать!” – решительно приказала я себе, топая по тракторной колее к деревенскому дому, где мы с подругой Тоней сняли по комнате.

Моя жизнь светла и прекрасна, как это ясное солнышко, на морозе отливающее розовым румянцем. Главная роль в кинокомедии – еще недавно я могла лишь мечтать о таком везении. Если у меня все получится и княжну Бекасову в моем исполнении полюбят миллионы людей по всей нашей необъятной стране, это какая ж будет радость для меня… Страшно представить… Только бояться как раз и нельзя. Пора научиться у наивной беззаботной барышни радоваться каждому мгновению жизни. Сейчас мне надо наслаждаться красотой природы, а не вспоминать душную квартиру.

Вокруг чудесно! Снег лежит на деревьях, оплетая ветки пышным кружевом. Под ногами похрустывает, и морозец бодрит, легонько пощипывая за щеки.

Милый деревенский пейзаж, казалось бы, ничуть не изменившийся с тех самых времен, когда здешними угодьями владел барин, от которого и осталась усадьба, помог мне настроиться на мажорный лад. Веселые песни зазвучали в памяти, я чуть не начала мурлыкать себе под нос. И внезапно, как бывает в страшные моменты детских сказок, когда вылетает из мрачной избушки Баба Яга в ступе или вылезает из темного подземелья Кощей, гремя разрубленными цепями, словно тучи над моей головой сгустились, закрывая солнечный свет, а мороз сделался крепче и уже не щипал, а обжигал до боли нежную девичью кожу.

– … Но вскоре сон мой сбылся,

И раннею весной

Мой милый возвратился

С красавицей женой…

Пела пухленькая старушка в цветастом платке и овчинном полушубке, сидя на обметенной от снега лавочке возле “нашего” с подружкой дома. Сам хозяин, седой как лунь Иван Федосеевич, аккомпанировал ей на гармони.

Я вошла в открытую калитку, и песни прекратились.

– Приятельница моя, Аграфена Гавриловна, – старик поднялся с тихим кряхтением и поставил гармонь на лавочку. – А это постоялица Зиночка, столичная артистка. С завтрашнего дня у нас в деревне начнут снимать кинокомедию.

– Я уж наслышана, и маленькую роль себе выхлопотала. Буду проезжей купчихой, – Аграфена Гавриловна тоже встала, отряхнула с рукава свалившийся с ветки снег. – Добро пожаловать к нам в деревню. Можете звать меня просто – баба Груша. Я вам с Тонечкой вкусный грушевый пирог принесла, а сама пойду восвояси. Козы у меня на скотном дворе без присмотра. Как бы козлята опять не раскидали горку из дров. Любят они прыгать по ней.

– Приятно познакомиться и большое спасибо за пирог, – я поблагодарила Аграфену Гавриловну.

Иван Федосеевич поспешил открыть дверь, впустил меня в дом, но следом не пошел.

– Пойду-ка я помогу бабе Груше приструнить козлят, – вызвался он. – Девчата пущай посекретничают без посторонних ушей. Они у меня чуткие, как у старого филина. Не жалуюсь я на слух.

– Слух у тебя, Ванюша, музыкальный, – заподхалимничала Аграфена Гавриловна. – Тракторист Борька в свои двадцать пять не смог тебя на празднике обыграть.

Иван Федосеевич жил один. Жена у него умерла, дети и внуки не часто приезжали из города. Я догадалась, что баба Груша тоже была одинокой вдовой, потому хозяин дома поселился у нее на время съемок. Заверил нас, что досаждать не станет, будет захаживать, чтобы посмотреть, не устроила ли городская молодежь беспорядок и для ухода за домашней птицей. Иван Федосеевич держал пятнадцать уток десяток гусей и полный вместительный курятник. Я всего раз успела туда заглянуть, и кур не сосчитала. Меня прогнал задиристый петух, чуть не вцепился в ондатровый воротник пальто.

Глава 2. Ученый Филин и Товарищ Селедка

Главной достопримечательностью дома Ивана Федосеевича служила красивая русская печка. Большая комната, где она стояла, занимала почти весь этаж, не считая уютной кухоньки и квадратной прихожей. Мансарда была поделена на три маленькие комнаты.

Войдя в дом, я сняла пальто и повесила на крючок вешалки в прихожей. Сверху пристроила модную теплую шляпку, обшитую шелковой лентой, и шарф крупной вязки. Осталась в зеленом свитере и шерстяной юбке. Сняла сапожки и поспешила к своему чемодану, который оставила у платяного шкафа. Вместо привычных мне узорных ковров на паркетных полах в этом доме повсюду были расстелены тонкие полосатые половики – застиранные до дыр и ничуть не задерживающие тепло. Под ними прятались скрипучие рассохшиеся доски, и кое-где даже торчали гвозди. Об этих маленьких опасностях Иван Федосеевич отдельно нас предупредил при заселении. Сказал, мол, постоянно забивает гвозди на место, а они, этакие негодники, снова вылезают на свет.

Тоня, она же Антонина Криворучко, моя ровесница и лучшая подруга, хлопотала на кухне. Вопреки ворчанию пожилого хозяина, молодежь устраивала не беспорядок, а в точности до наоборот. С нашим появлением в доме все засияло. Видавшая всякие разные времена, от хороших до плохих, избенка словно и сама помолодела лет на двадцать. С первого взгляда казавшиеся невыводимыми пятна от сажи на печке исчезли или стали почти незаметными. Мне не терпелось внести и свой трудовой вклад, помочь подруге с уборкой. Но сперва надо было разобрать чемодан, хотя бы достать оттуда тапочки. Очень холодно было в одних чулках стоять на дощатом полу, прикрытом драной тряпкой.

Тоня выглянула из кухни, услышав, что я пришла. Расклешенное коричневое платье в клетку ей очень шло, обтягивало стройную талию и не подчеркивало узкие бедра. Подруга сияла жизнерадостной улыбкой, в ее некрупных карих глазах плясали озорные искорки. Каштановые волосы были заколоты в тугой пучок.

– Зин, что случилось? На тебе просто лица нет, – ее улыбка померкла и во взгляде появилось беспокойство.

– Да ничего страшного. Дела житейские. Волноваться не о чем, – я отвела глаза, как будто в чем-то провинилась и ото всех скрывала свой постыдный проступок.

Положила чемодан на пол и попыталась его открыть. Тоня подошла и помогла мне справиться с замочками. Пальцы у меня были как замерзшие и плохо слушались.

– Отец снова тебя расстроил? – участливо спросила подруга. – Замучил придирками и скучными нотациями?

– Нет, дело не в нем, – со второй попытки я добралась до провалившихся на самый низ тапочек. – У папы все хорошо, не считая того, что соседи сверху по ночам двигают табуретку, а молодая семья за стенкой купила своему младшенькому барабан. Папа пожаловался на стук и грохот.

– В таком возрасте людей нервирует каждая ерунда. Они готовы сетовать на все подряд, – Тоня открыла шкаф, который для нас освободил Иван Федосеевич, и пробежалась пальцами по плечикам свободных вешалок. – Страшно представить, Зинуль, неужели и мы на пенсии станем недовольными ворчуньями. Будем сидеть на лавочке, бубнить себе под нос и друг дружке жаловаться на молодых соседей.

– А мы дадим себе слово не стареть душой, – я вытащила нарядное красное платье в белый горошек и надела его на вешалку. – Запишем в дневнике, чтобы не забыть его сдержать, когда придет время отправляться за пенсионным удостоверением. Бодрость духа – самое главное в жизни.

– По тебе и сейчас этого не скажешь, – подруга стала мне помогать с разборкой чемодана, хотя я совсем не просила ее об этом. – Признавайся, что стряслось. Не хотела такого говорить, знаю, как тебе неприятно о нем слышать, но ты выглядишь так, будто снова встретила его с другой. Ведь этого не может быть! Только не здесь, в деревенской глуши.

– Да, Тонь, ты почти угадала, – тяжко вздохнула я, крутя в руках вешалку с платьем, достойным торжественного танцевального вечера.

И когда я в последний раз была на танцах? Наверное, с ним и ходила. Точно, с другими кавалерами дело у нас не заходило дальше кино, и к танцам у меня начисто пропал интерес, не считая репетиций.

– Во дает! – в сердцах воскликнула подруга. – И чего его мотает, дурака, по всей стране, по ее самым неприметным закоулкам?

– Я сказала “почти”, – мне пришлось обратить ее внимание на маленький словесный нюанс. – Нет, Петька сюда не приехал. Баба Груша мне всю душу разбередила песней своей противной. Прямо тошнить меня начинает от этой песни, как вспомню слова.

– “На муромской дорожке”? Я слышала из кухни, как баба Груша пела под окном. Не нравится – да и забудь, и песню, и подлеца неверного, – Тоня взяла у меня платье и сама повесила в шкаф. – Я вот что скажу, Зин, – она заглянула мне в глаза и подарила свою “фирменную” жизнерадостную улыбку. – Давно тебе пора выкинуть его из головы. Так, чтобы раз и навсегда, и больше не вспоминать о нем при каждом подозрительном слове.

– Так я и сделаю. Забуду о Петьке и перестану по нему тосковать, – я вытащила из чемодана еще пару платьев и разместила в шкафу.

Зачем столько притащила? По привычке набила чемодан так, что еле закрывался.

– А мне он с первого взгляда не понравился, – напомнила Тоня. – Стоило посмотреть на фотографию, и я поняла, что за фрукт. Уж слишком красивый и разодетый. Сразу видно – обыкновенный пижон и зазнайка. Из таких чаще всего получаются бабники. Вот мой Филька – другой коленкор. Его ни спортсменом, ни стилягой не назвать, с какой стороны ни посмотри, даже бы если глядеть через городское шоссе и с другого конца улицы. Красоту его тоже… увидеть надо, и желательно вблизи. Ну и пусть он неприметный, зато надежный. Я очень хочу в это верить… – подруга чуть не всплакнула и потерла глаза, наполнившиеся соленой влагой, – что товарищ Фатеев меня не бросит и не женится на другой.

– Твой Филя хороший, – я с улыбкой коснулась ее руки, – и я ни капельки не сомневаюсь в том, что вы будете счастливой парой. Слушай, Тонь, нам, правда, не время грустить. Подумать только, мы с тобой стоим на пороге исполнения заветной мечты. Скоро о нас узнает вся страна, а потом, быть может, и весь мир.

– Завтра наши первые съемки в усадьбе, на красивой натуре. И ребята, нарядные и счастливые, будут за нами ухаживать по-старинному, по-благородному. Ах, как это все будет красиво смотреться на огромном экране кинотеатра!

Я уловила намек подруги, но ничего не стала отвечать. Мы вместе разобрали чемодан, а потом пошли на кухню, чтобы разогреть чай. Не давиться же всухомятку ароматным грушевым пирогом, который нам хотелось поскорей попробовать.

В дверь кто-то тихо постучал. Я подумала, что пришел хозяин дома. Забыл чего-нибудь или козлята бабы Груши замучили проказами. Вышла в прихожую, отодвинула щеколду, и вместе с ворвавшимся в дом холодным снежным вихрем на меня обрушилась лавина чувств. В ней было все: удивление, смятение, легкий испуг. Все, кроме любви, на которую намекала Тоня.

Не думала я увидеть парней так скоро… Выходит, они не стали дожидаться вечера, чтобы заглянуть к нам на огонек. Пришли и притащили с собой что-то большое, тяжелое и квадратное, завернутое от снега в красную клетчатую скатерть.

Кавалер моей подружки Филипп по прозвищу Ученый Филин был вовсе не страшным. Внешность у него была самая обыкновенная. Симпатичная, но ничем особенным не примечательная. Среднего роста. По телосложению не хиляк и не спортсмен. Прямые каштановые волосы он зачесывал на правую сторону. Серые глаза были покрупнее, чем у Тони, и смотрели всегда серьезно, без милых лучиков в уголках и озорных смешинок. Нос правильный, ровный, не вздернутый и не картошкой. Губы… пожалуй, в них таилась некоторая прелесть, изюминка. Если повнимательнее к ним присмотреться, можно подметить, что они почти как девичьи: пухлые и точно подчеркнутые снизу. Тонкие брови вразлет, длинные ресницы и эти женственные губы придавали Филиппу вид наивного простака, которого трудно воспринимать всерьез и вербовать на опасные задания. Неудивительно, что Аркадий Натанович определил его на роль чудаковатого писаря из городской канцелярии, позарившегося на богатое приданое княжны Бекасовой.

Писарь Модест Бумажкин рьяно ухаживал за княжной, пытаясь добиться ее расположения, но, потерпев неудачу в этом непростом деле, он переключил внимание на подругу барышни и в финале женился уже на ней по любви, а не по меркантильному расчету. В настоящем, а не вымышленном мире Филипп не замечал вокруг себя ни одной девушки, кроме возлюбленной Антонины Игоревны.

Завидовала ли я им, что все у них так хорошо складывалось? Нет. И радоваться за них я тоже не спешила. Не то чтобы боялась сглазить, у меня в голове не нашлось места для проживания всяких суеверий. По своему горькому опыту знала, что сегодня – все идет гладко и ровно, а завтра покатится вкривь и под откос.

Карен Ивасян получил в дружеском кругу прозвище “Товарищ Селедка”, но вовсе не потому, что был хоть немножко похож на мелкую, тощую, пучеглазую рыбу. Причина в фамилии, напоминающей о популярной в народе сельди иваси, которую продавали в жестяных банках. Карен был настоящим красавцем. В отличие от неприметного друга, он притягивал женские взгляды как магнит. Высокий, широкоплечий и физически развитый. Еще в школьные годы заслужил медали и грамоты по боксу или какой-то борьбе. Я не запомнила в подробностях, но спорт был связанный с драками, а не мирный бег или катание на лыжах. С таким кавалером не страшно пройтись ночью по темной улице. Хулиганы и близко не подойдут.

А эти большущие темные глаза, как в старой песне: “Очи черные, очи страстные”… Бездонные, подобно омуту, в который тянет окунуться с головой. Чарующие и завораживающие.

Взгляд парня был полон мистического трагизма. Ему бы Гамлета играть – вот первая мысль при встрече на кинопробах. Главная роль в нашей комедии ему тоже очень шла. Карен играл бравого гусара Павла Дорского, статного и осанистого молодца с точеными и мужественными чертами лица. Высокий лоб, на который падали небрежные вьющиеся прядки черных как смоль волос. Выразительный греческий нос. Бледные аккуратные губы казались тонкими и несимметричными, когда их тронет легкая мечтательная улыбка… В таких парней наивные девчонки влюбляются с первого взгляда и на всю жизнь.

Тоня недоумевала, почему я до сих пор не поддалась обаянию Карена. Подруга в мечтах видела нас женихом и невестой. А я… Быть может, поступала очень глупо, предпочитая не замечать знаки внимания с его стороны. Все это трудно объяснить, но меня многое в нем пугало. Начиная со слишком уж броской приметности, которую не упустит взгляд легкомысленной красотки, и заканчивая тем, что у него на моей памяти был роман с молоденькой солисткой театра варьете. Они быстро расстались, причины я, конечно же, не знала, может, виноват в том был не Карен, а капризная и заносчивая девчонка. Вроде бы Люськой ее звали. А может, Лизкой. Неважно. Просто я не хотела снова становиться, как бы получше выразить свои мысли, не запасным аэродромом, а перевалочным пунктом на пути дальнего следования. С меня одного такого раза хватило!

Застыв у порога со странной ношей в руках, Карен смотрел на меня обезоруживающим взглядом трагического героя, а я не могла сделать шаг назад, чтобы освободить ребятам проход в дом. Будто примерзла к полу, окутанная снежными вихрями.

– Вы чего стоите, истуканы?! Хату выстуживаете! – вмешательство Тони оживило статичную картину, и сразу все пришли в движение.

Я отступила вправо и придержала дверь, пропуская парней. Взглянула на запорошенную белую полосу, образовавшуюся в прихожей у порога, и аж вздрогнула, поежилась. Подумала, хоть бы Иван Федосеевич не пришел следом за ребятами и не начал нас стыдить: “Для чего я печку топил? Чтобы в доме был мороз как на улице?”

Загадочный предмет оказался телевизором. Друзья принесли его на кухню и поставили на высокую тумбочку.

– Решили порадовать девушек, чтобы не скучали без нас в обществе ворчливого старика, – Филипп не сводил глаз с Тони, подвигая тумбочку к розетке, чтобы дотянулся шнур.

– Иван Федосеич не такой уж несносный ворчун, – Тоня зарделась от пылких чувств или ее мороз прихватил за щеки, пока стояла возле нас в дверях. – Но спасибо вам большое.

– Позаимствовали у колхозного сторожа. Уступил за обещание подарить ему билет в первый ряд на премьеру фильма, – рассказал Карен, прилаживая антенну и шевеля ее усами-рожками.

– В колхозной ночлежке сейчас веселуха. Идут жаркие дискуссии, как в научном собрании, – засмеялся Филипп.

– Мы оттуда сбежали под шумок, – Карен подхватил его задор.

– О чем же дискутируют? – удивленно спросила Тоня.

– Вы не поверите, девчонки, как в старые времена, о лошадях, – объяснил Филипп. Он включил телевизор и перехватил у друга инициативу с настраиванием антенны. Решил, что справится лучше и быстрее. – Нафталиныч со всей веселой компанией спорит с председателем колхоза и его группой поддержки. А с чего началось – режиссер попросил председателя позаботиться о том, чтобы наши лошади не простудились. Нежная порода, все такое… Тот и взвился на дыры почище норовистого коня. Стал орать: “Зачем привезли рысаков? Чем вам не хороши колхозные лошадки, простые и выносливые?” Нафталиныч объяснил, что для съемок захотел взять орловских рысаков, потому что у них красивый ход, и опять в эпитетах завернул про дух эпохи: Хочу показать настоящую русскую тройку с рысаками в яблоках, а не хромого мерина, запряженного в корявые сани”. Тут председатель разошелся. Дескать, его гнедой мерин на деревенских скачках даст фору нашему серому в яблоках жеребцу.

Телевизор скрипел и показывал серый экран в черных точках, чем-то напоминающий круп орловского рысака, но после очередной нехитрой манипуляции Филиппа с антенной сигнал наконец попался в наши сети. Появилась четкая картинка и голос диктора зазвучал без хрипов.

– Только бы они на самом деле не устроили скачки по деревне, – ужаснулась я, переживая за лошадей.

– Не должны, – с уверенностью сказал Карен. – Пошумят и успокоятся. Нафталиныч прав, и должен отстоять свою правоту вместе с дрессировщиком и операторами. Те знают толк в красивой картинке и эстетике конского аллюра. Сделают так, чтобы снежные клубы вились из-под копыт.

– Точно как с ваших пальто, пока вы стояли на крыльце, словно два белых снеговика. А ну-ка давайте, раздевайтесь, у вас уже с рукавов капает, и садитесь за стол, – Тоня завертелась возле любимого парня. – Баба Груша испекла пирог с вареньем…

– Грушевым, – подхватила я с восторженной улыбкой, и снова будто бы язык проглотила, стоило Карену на меня посмотреть.

Мы оба с ним стояли, как пришибленные огромным снежным комом, на фоне бурного кипения жизни, которое олицетворяла воркующая влюбленная парочка. Смотрели друг на друга, и ничего не могли сказать. Слова застыли в горле или они даже не успели туда опуститься, застряли прямо в голове.

– Забавно, – Карен первым укротил непокорные слова, как дрессировщик – рысаков. – Грушевый пирог от бабы Груши… Думаю, его стоит попробовать.

Он сходил в коридор, чтобы повесить драповое пальто и шапку из пыжика. Шарф в большую зеленую клетку не снял, оставил обмотанным вокруг шеи на модный манер, как столичный пижон.

– Приступим к дегустации пирога, – Карен потер ладони, согревая и очищая остатками снега.

Мы сели на кухне пить чай за круглым столом. Тоня разлила по чашкам остывший до приятной теплоты кипяток, добавила каждому заварки из фарфорового чайника с отколотым на кончике носиком. Крошечная выбоинка давно потемнела и была похожа на родинку на носу человека. У Карена была небольшая родинка на лице, только рядом с носом, на правой щеке. В тревожном смятении я смотрела на его родинку, на носик чайника, и дружеский разговор проходил мимо моих ушей. Незваные воспоминания, неприятные ассоциации, все это завертелось, словно тонкая белая пенка от размешанного сахара в чашке чая. И телепередача, вместо того, чтобы отвлечь и развлечь, нагнала еще больше тоски.

В сводке международных новостей рассказали о необычном случае. Жил в американской глубинке простой трудяга Томас Фергюсон, у него было небольшое домашнее хозяйство и стадо овец. Мужчина сочинял веселые песни, мастерски играл на саксофоне и рояле. По выходным он выступал в клубе с маленькими концертами. Местные жители его любили за доброту и отзывчивость. Называли Старина Том, хотя ему еще и сорока лет не стукнуло. Однажды Том бесследно пропал с пастбища вместе со всеми овцами. Никто не смог его найти, а полгода спустя охотники обнаружили в логове койота рваные окровавленные трусы и погрызанные ботинки. После жуткой находки Тома признали погибшим, но история на этом не закончилась. Пластинка с записью его концерта случайно попала в руки к богатому и влиятельному человеку, который был поражен до глубины души и заказал сделать множество ее копий, оплатил рекламное сопровождение. Том стал знаменит посмертно, его песни понравились людям и пластинки шли нарасхват. Вдова и маленькие дети, потерявшие кормильца семьи, получили выплаты с продаж. Ведущая подвела итог печальной, но светлой истории словами о том, что честный труд и талант человека никогда не пропадет бесследно, а принесет добрые плоды.

Репортаж чуть не пробрал меня до слез. Лето пятьдесят восьмого года… Кажется, оно было вчера. Не верится, что прошло столько дней. Мой неверный Петя исчез почти в то же время, что и Старина Том. Будто испарился с колхозного поля вместе с коровой. В колхозе и по всей деревне, где жила моя бабушка, тогда поднялась страшная паника.

Я не желала ему зла. Хорошо, что Петьку не растерзали дикие звери. Он объявился живым и здоровым. Я видела собственными глазами, как он шел по бульвару под ручку с красоткой, которую ласково называл Танюшей. Осиная талия, ноги от ушей. Куда подевалась корова, не знаю. А жену он откуда-то притащил после долгого отсутствия в родных краях.

Мне прислал прощальное письмо с типичными словами бабника: “Прошла любовь, завяли помидоры, не держи зла и начни жизнь с чистого листа”. Письмо лежало в чемодане, полном книг на английском языке. Изменник подарил мне произведения иностранных фантастов о путешествиях в космос и жизни на других планетах, о роботах и далеком будущем. Он знал, что я учила немецкий и английский. Книги я действительно прочитала, у них были интересные, увлекательные сюжеты, но не смогла понять, что Петя хотел сказать необычным подарком. Он словно давал мне знак. Намекал, что в будущем меня ждет немало удивительных приключений?

Вот снова я думаю о нем, а ведь не раз и не два клялась больше никогда не вспоминать! Разве наивная восемнадцатилетняя девчонка могла представить, что ее сердечко поразит та самая пагубная любовь, которая подобна мучительному наваждению, когда ты любишь самопожертвенно и бескорыстно, не представляешь жизни без того, кого считаешь своей второй половинкой, да только у него другое мнение на этот счет.

После тяжкой разлуки я знакомилась с разными парнями, интеллигентами и рабочими. И неизбежно видела предателя Петьку на месте каждого из них. Страдала, сравнивая и понимая, что новый знакомый либо вовсе не похож на Петра Воронцова, а потому не способен меня заинтересовать, либо чересчур похож и рядом с ним я начинаю задыхаться от мучительных воспоминаний. Всего один поход в кино на каждого кандидата, и наше общение заканчивалось словами о том, что мы не подходим друг другу. Карена ожидала бы та же самая участь, но нас поневоле сблизила учеба и съемочная площадка. Он был немного старше меня, как Петя.

Опять началось… Пошло-поехало. Петра Воронцова больше нет в моей жизни и никогда не будет!

А Карен… Пожалуй, надо попробовать для начала получше присмотреться к нему. Авось, и не настолько плох, как можно подумать сгоряча и по старой недоброй памяти.

Надо шутить, улыбаться, смеяться. Вновь стать открытой для необъятного мира и впечатлений, которые может подарить наша чудесная планета. Заново научиться жить с заветной мечтой и смело следовать за ней, отметая прочь тревоги и печали.

Комсомольцам не пристало унывать и оглядываться на прошлое. Вера в светлое будущее – вот чего мне не хватает, что я потеряла в тоске по разбитой любви. Космолеты и роботы, да уж лучше их рисовать в воображении, чем представлять перед собою… даже мысленно не буду называть, кого.

Глава 3. В поисках потерянного времени

Неделей раньше по земному исчислению.

Галактика Радуга Жизни, убежище космических пиратов на заброшенном руднике в поясе астероидов Шерендокской Туманности.

Киарен Текку

Я лежал на продавленной скрипучей койке в полутемной норе, выдолбленной в рудоносной породе и освещенной мерцающей искрой точечного светильника – издыхающего и доживающего последние дни.

Читал книгу о приключениях торговца оружием. Подарочное бумажное издание алверийской типографии. Книге стукнуло лет сто, не меньше. Страницы пожелтели и местами затерлись, а переплет разлохматился, словно ландрийский криворыл перед сезонной линькой. Без способности ночного зрения, думаю, я бы ни строчки не смог разобрать в пульсирующей мгле. Не скажу, что процесс чтения доставлял мне удовольствие, как истинному книголюбу, просто надо было чем-нибудь себя занять, убить время, чтобы не мучиться от бездействия. Кроме времени, увы, мне было некого убивать…

Усиление общегалактических мер безопасности, дополнительные наряды космических патрулей – все это привело к тому, что наша банда пряталась на краю галактики, в никому не интересном для исследования месте, откуда много лет назад выгребли последние запасы ценных ископаемых. Прирожденный охотник не должен сидеть в клетке, но меня туда загнали не самые лучшие обстоятельства жизни, и чтобы не потерять ее насовсем, я был вынужден мириться со своим унизительным положением. Скрипя острыми зубами и усилием воли сокращая поле восприятия энергии, показывающее импульсы “условно несъедобной” добычи, вновь и вновь уползать в тесную и холодную нору.

Герой старой книги прошел опасный, но удачный путь от помощника мелкого криминального дельца до главы космопортовой мафии. Вектор моей судьбы двигался в обратном направлении, и мне начисто отсекли любую возможность его изменить, чтобы вновь устремиться к заветной вершине. Я потерял абсолютно все: власть и влияние, успешный бизнес… Лишился даже гражданства родной планеты. Вместе с выжженной из костной ткани учетной меткой нелианского государства исчезла сама личность Киарена Текку, прославленного гения-изобретателя, выдающегося специалиста в сфере высоких технологий, основателя и владельца известного на всю галактику роботостроительного завода.

Тридцать лет под светом Мелмены, нашей жизнетворной звезды, я потратил на то, чтобы стать кем-то большим и значимым, чем простой житель Нелии. Построил свою маленькую, но прочную империю, которая постепенно разрасталась, расширяя влияние в пределах родной атмосферы и за сотни световых лет от нее. Дружба с единственным сыном верховного правителя могла бы помочь мне пройти в парламент.

Я мог бы… все в рамках своих желаний. А они у меня разумные и не безграничные, далекие от замашек на мировое господство. В галактическом масштабе для счастья мне требовалось совсем немного. Процветание бизнеса, роскошное жилье, охотничьи угодья в несколько необитаемых островов, любовь красивой женщины. И у меня было все вышеназванное, за исключением одного пункта в данном списке – любви. К сожалению, об этом узнал, когда уже стало слишком поздно и я ничего не мог исправить.

Танира Денери. Я выбрал в спутницы жизни не ту женщину… Ошибся… Влюбился, как инопланетный придурок, начитавшийся глупых романтических историй.

Я мог подарить ей абсолютно все, чего бы только она ни захотела. Мог исполнить любую ее мечту. Обеспечить роскошную жизнь, недоступную простым нелианцам и официально запрещенную, если верить законам, в которых при наличии достаточно развитого интеллекта и полезных связей в обществе всегда можно найти лазейку. Я хотел сложить к ногам Таниры все сокровища вселенной, изъятые у пиратов и контрабандистов, а ей оказались не нужны мои щедрые дары. Она предала мою любовь и отвергла мою верность.

Мы с друзьями: военным Лэйданом и принцем Итриром были не прочь развлечься охотой на галактических преступников. Заманивали пиратов, контрабандистов и наемных убийц в хитроумно расставленные ловушки, обещая им выгодные условия. Те наивно думали, что закрытая для туристических маршрутов и неподконтрольная службе космических патрулей планета может стать для них лучшим местом для незаконных сделок и хранения ценных товаров для черного рынка. Они прилетали на Нелию и становились нашими жертвами. Остров Подбитых Кораблей приходилось регулярно чистить при помощи роботов. Убирать остатки недоеденной или невкусной добычи и отправлять груды металлолома на переплавку. Каждый новый пират не должен был заметить ничего подозрительного, прежде чем… “не станет слишком поздно”.

Почему, прокручивая в разуме эту фразу, я думаю о собственной трагедии? Наверное, потому, что никогда не смогу по-настоящему смириться с тем, что я стал рабом предводителя галактической мафии и вынужден подчиняться существу, которым в прежние лучшие времена не отказался бы утолить свой голод.

Танира не просто предала меня, бросила, ушла к другому мужчине. Она сдала всех нас, охотников Клана Голодных Теней. Сбежала с живой добычей, которую я подарил ей на съедение, и пожаловалась председателю правления галактического содружества Стэлсу на наше, по ее словам, недостойное для нормальных нелианцев поведение. Поступила как глупый человеческий детеныш… Недаром же она выбрала себе в пару мужчину с далекой планеты Земля.

Откуда мне было знать, что люди ей окажутся “близки по духу”. Видите ли, Танира влюбилась в Петра Воронцова: коммуниста, студента… чего-то там еще… Обеспечила сохранность его никчемной шкуры вместе с плотью и костями. Улетела с ним на курортную планету Эелькадо и стала его женой.

Парня из страны под аббревиатурой СССР спасла моя вероломная невеста.

А кто спас меня? Правильнее спросить – что…

Что сохранило мою жизнь? Что помогло мне остаться в состоянии целостного и стабильно функционирующего организма? Тот мало кому известный факт, что председатель Стэлс оказался тайным главой галактической мафии? Или то, что ему для воссоздания давно вымершей твари понадобился генетический материал истинного нелианца – бесстрашного охотника, закаленного во многих жестоких боях, а не трусливого клерка, который не нюхал иного мяса, кроме вытащенного из купленной в магазине вакуумной упаковки.

Старый калемей не раз мне клялся собственной чешуйчатой шкурой, что ему не нужен раб наподобие меня. Непокорный и своенравный. И все же Стелс оставил меня в живых после забора образцов биоматериала. Не при себе. Скинул на одного из подвластных ему пиратских лидеров – Ларента Корномонда.

Роботостроительный завод был передан моему злейшему врагу и конкуренту по бизнесу Латару в качестве оплаты за убийство правителя и государственный переворот на Нелии.

Председатель Стэлс возвел на нелианский престол своего слабохарактерного ставленника. В древние времена Норил Анрейми вряд ли мог стать успешным охотником, но в наши дни все решает жажда не крови и плоти, а денег и личной выгоды.

Меня лишили всего и сразу, ограничили возможность убивать и запретили питаться разумными существами. Мой начальник оказался редким для ландрианина, а тем более пиратского главаря, поборником вселенской морали. А у меня не осталось выбора – либо подчиняться ему, либо вылететь в открытый космос без скафандра.

Плешивый коротышка Ларент меня дико раздражал внешним сходством с человеком и дрянной привычкой ковыряться пальцем в носу. Друзей в новом коллективе я не нашел. Оно и понятно – кому понравится соседство с тем, кто не прочь тобой закусить? Пираты знали, как я обходился в свои лучшие времена с их коллегами по незаконному труду. По этой причине они держались отчужденно и старались лишний раз не отсвечивать в моем поле восприятия энергии.

К чтению меня приучил господин Стэлс. Пока я жил у него в плену на космической станции галактического содружества, он заваливал мою комфортабельную камеру-каюту горами земных книг. Поневоле вынуждал обращать на них внимание за отсутствием иных развлечений. Хитрый калемей говорил, что чтение помогает мне духовно развиваться. Ничего подобного я за собой не замечал, к религии меня не потянуло и хваленая вселенская мораль, как и в прежней, лучшей жизни, оставалась далеко за бортом моего маленького, но упрямо движущегося вперед кораблика.

Пропуская строки, я дочитал неправдоподобно счастливый финал романа, закрыл книгу, положил ее рядом с койкой и приготовился вздремнуть. Передатчик на левом запястье тонко пискнул.

Вызов от босса. Ларенту что-то потребовалось от меня в странное время. К ужину приглашать еще рано. Заказы не поступали больше двадцати усредненных дней. Кого бы ограбить, мы пока тоже не нашли. Осведомители в крупнейших космопортах предательски молчали.

Я накинул на плечи куртку из кожи неизвестного зверя и вышел из спальни. В “общем зале”, как Ларент называл криво выдолбленную большую пещеру, всегда было намного холоднее, чем в персональных уголках для отдыха каждого из нас.

– Киарен, тебя ждет сюрприз, – Ларент широко улыбнулся, сверкнув темной дыркой на месте выбитого в драке зуба.

Жестом он предложил мне сесть напротив него за служивший столом металлический контейнер, перевернутый кверху дном. Я разместил свой зад на хрупком и неустойчивом деревянном ящике, думая, как бы тот не развалился подо мной, и выжидательно посмотрел боссу в глаза. Не терпелось узнать, что за сюрприз для меня приготовил главарь. Другие пираты собрались тесной толпой позади Ларента и загадочно переглядывались, не произнося ни звука.

– Поздравляем с днем рождения, Киарен! – радостно воскликнул Ларент и всплеснул короткими пухлыми ручонками. – Сегодня тебе исполняется тридцать четыре года.

– М-м-м… Возможно, да, – скитаясь по задворкам галактики, я потерял точный счет усредненным суткам.

– Неси мешок, Жжшушерш, – поручил главарь гигантскому жуку, и тот поковылял на нижних лапках в кладовую.

Пока я размышлял над содержимым таинственного мешка, перебирая в уме старинные монеты и драгоценные камни, жук притащил нечто совсем не похожее на вместилище древних сокровищ. Он поставил рядом со мной отвратительно пахнущий бумажный пакет высотой в половину моего роста и отступил на несколько шагов, удовлетворенно потирая шипастые передние лапки.

– Это… что такое? – я запнулся из-за противоречия на уровне подсознания.

Разум отказывался признавать то, что это и есть предназначенный для меня подарок. И нет ничего удивительного в том, что мои руки не торопились его принимать. Я побрезговал даже прикоснуться к мешку. Смотрел на него, как на нечто чужеродное и враждебное.

– Новейший хрустящий и питательный корм для разумных млекопитающих хищников, – на одном дыхании произнес Ларент.

Он смотрел то на меня, то на мешок, улыбаясь с восторженным энтузиазмом рекламного агента.

– Тайсма! – главарь окликнул желто-полосатую шерстистую делькорку. – Я просил тебя перевязать мешок с кормом атласной красной лентой и завязать бант. Скажи мне, разве это сложное задание?

– Да, Лар, сложнее некуда, – Тайсма недовольно стукнула по полу длинным хвостом. – Последнюю атласную ленту из партии для ландрийского модного дома я извела на заплатки в подмышках.

– Как видишь, украсить наш сюрприз нечем, – Ларент кивнул долговязому чернокожему дагнеру Эктоду, чтобы тот открыл мешок. – Но мы все дружно надеемся, что для тебя он приятный.

– Нет, – рявкнул я, вложив в короткое слово всю степень моего гнева.

Эктод сделал тонкий надрез когтем сверху на мешке. Тайсма принесла глубокую стальную миску, зачерпнула в нее вонючих коричневых гранул и поставила передо мной на стол-контейнер.

– Попробуй, Киарен, – улыбнулась она, свернув пушистые уши. – Тебе должно понравиться. На этикетке написано, что корм вкусный и полезный. От него улучшается шерсть и становятся прочнее когти.

– Р-р-р, – я зарычал и прочертил ровные полосы на металле, доказывая, что с прочностью когтей у меня и без кормовой дряни все в порядке.

– Полегче, приятель, – главарь струхнул, понимая, на что я могу быть способен.

– Сами его жр-рите и нар-ращивайте шер-рсть. Особенно это касается тех, у кого выпадает последняя, – с очевидным намеком я посмотрел на круглую проплешину Ларента, обрамленную черными кудрями.

– Тебе нужна подходящая пища, и это все, что нам удалось для тебя раздобыть, – главарь пожал плечами.

– Я не стану есть всякую гадость, – в одно мгновение я смахнул миску с контейнера.

Корм рассыпался по каменному полу. Неуклюжий жук случайно наступил на гранулы, заскользил и с грохотом упал. Забарахтался, скрипя крыльями и пытаясь подняться на лапки.

– Ты знаешь, что мне нужно, – положив локти на стол-контейнер, я придвинулся ближе к Ларенту, оскалился и прорычал ему в лицо. – Мясо! Свежее, сочное, вкусное МЯСО!!!

– Извини, дружище, – главарь пугливо заморгал, чувствуя себя передо мной загнанной в ловушку жертвой, – но натурального мяса ты больше не увидишь. Хотя… ты можешь смотреть на картинку и хрустеть сухим кормом, – он взял коммуникатор и показал мне изображение на экране. – Вот тебе для аппетита мраморный стейк винторогого терпала.

Я лишился дара речи, не понимая, как должен реагировать на запредельную наглость. В прежние времена я бы без лишних слов разорвал плешивому ландрианину глотку, но в свои не лучшие дни был связан клятвой, данной господину Стэлсу. И несмотря на то, что учетная метка была уничтожена, я подозревал, что хитрый калемей установил в мое тело экспериментальный маячок, который невозможно зафиксировать самосканированием.

– Ты знаешь, что у нас проблемы, и притом серьезные, – Ларент встал, чтобы вместе с Тайсмой и Эктодом помочь жуку принять вертикальное положение, а потом снова присел напротив меня за исцарапанный “стол”. – Нам приходится экономить практически на всем. Могу напомнить тебе, сколько энергии сжирает один только генератор искусственной гравитации? Еще плюсом отопление и растопка воды из жалких остатков ледника. Пригодный для дыхания воздух мы воруем или закупаем по завышенным ценам. С продуктами питания тоже засада. Тут не растут деревья и не бегают животные.

– Значит, мы должны чаще выбираться за добычей, а не сидеть в норах, как лимерийские крысы! – фыркнул я, мотнув головой.

– Натурального мяса жесточайший дефицит по всей галактике, – Ларент потыкал пальцем в коммуникатор. – Ты давно смотрел или читал галактические новости? На десяти планетах запретили охоту. Многие виды животных и птиц признали вымирающими и перевели в охраняемый статус. У некоторых вкусных тварей обнаружили первичные признаки разумности и вывели их из категории кормового скота. Теперь ими запрещено питаться. Прибавь ко всему этому многократное повышение налога на транспортировку любых видов биоматериала, а свежее мясо к нему относится… И ты поймешь, что в нашем секторе стало нереально его раздобыть. Я с трудом нашел для тебя мешок сухого корма. Выторговал у знакомого контрабандиста. Но ты не ценишь нашу заботу. Не можешь понять того, как часто мы идем на уступки. Ограничиваем в чем-то себя ради выполнения твоих просьб.

– Химическую дрянь ешьте сами. Я все сказал, – на меня не произвела впечатление его пламенная речь, полная затаенной обиды.

– Послушайте, у него хватает наглости хамить Лару, – заворчал рогатый гереон, сложив бугристые от накачанных мускулов руки на широкой груди. – Забыл, во сколько нам обходится его содержание. Все эти ненормальные требования чокнутого магната: кожаные куртки и штаны, пена для ванны, десятки разных шампуней и моющих средств для кожи. Греющий матрас пуховой мягкости. Раритетные книги. Кто-нибудь может ответить, почему он постоянно забывает о том, с каким трудом все это добывается ради его глупой прихоти. Свежее мясо высшего сорта. Праздничные напитки с Мокрокуса. Я ничего не упустил? Или наоборот, перечислил меньше половины его хотелок?

– И то верно, – поддержал его морщинистый эонкер. – Мы давимся просрочкой. Ногтями соскребаем плесень с хлебных корок. Жжшушерш так вообще питается навозом и гнилыми очистками. И кто из нас ест всякую гадость? Мы ему подарили дорогущий корм, а он воротит нос.

– Вы можете и дальше есть помои, – я встал с неудобного ящика и собрался идти в свою нору. – Это ваш выбор. А мне нужно первосортное свежее мясо, без тухлинки и не перемороженное до потери вкусовых качеств.

– В таком случае, – Ларент встал и добавил с тяжелым вздохом, – ты уволен, Киарен.

Я молча оглянулся на него, не понимая, в каком пространстве происходит странное действо: во сне, в виртуальной реальности или все же наяву.

– Парни все правильно систематизировали. Ты хороший боец, но твое содержание становится нерентабельным для нашей маленькой и нестабильной в финансовом плане организации.

Ларент заговорил, как в молодости, когда он занимал важную должность в крупной фирме на родной Ландри. Потом его подставили коллеги, выперли из конторы, записали в неудачники и вынудили отправиться в космическое путешествие на поиски лучшей доли. Никого не напоминает? Согласен, есть определенное сходство в наших с ним злоключениях. Но это не повод для публичного сочувствия, а тем более не причина для того, чтобы безропотно трескать несъедобный для нелианца суррогат.

– Ты живешь в прошлом времени и не хочешь понимать, что твоя жизнь навсегда изменилась, – философски произнес Ларент. – Забирай нужные тебе вещи: шампуни, матрас, – распорядился он. – Корабль, который ты угнал у растяп шайплинов, можешь оставить себе. Он твой по праву.

Ларент посмотрел на Тайсму, которая стояла на коленях и собирала рассыпанный по полу корм, бережно сгребая каждую гранулу в мохнатую ладошку и ссыпая в миску. В его взгляде и импульсах прослеживалась жалость: не то к испачканному сухпайку, не то к полинявшей от плохого питания женщине, не то ко всем подчиненным пиратам, а может, и к нашей с ним так и не зародившейся дружбе… Подробностей я не знал, и лезть за ними в мозг ландрианина не собирался. И так в моем собственном мозгу к тридцати четырем годам успело осесть слишком много чужого и ненужного, что порой отражалось в странных мыслях и вылезало в виде необычных слов и устойчивых фраз.

Я обвел светящимся взглядом пиратов, застывших в безмолвном ожидании того, что их ждет в следующий миг: буря или штиль.

– Благодарю за корабль, – тихо сказал, без боя признавая поражение, и шагнул назад, к выходу из пещеры, – и за все, что вы для меня сделали.

– Удачи тебе, Киарен, – пожелал мне вслед Ларент. – Надеюсь, однажды ты найдешь свое потерянное время на просторах вселенной.

Глава 4. Живой подарок

Я не стал тащить на корабль матрас и шампуни, а оружие и кибернетический бронированный скафандр Ларент не выделил уволенному изгнаннику. Я ушел в том, что на мне было надето, ничего не взяв с собой.

Приближаясь к стоянке космических кораблей, я почувствовал, что в поле восприятия энергии отразились импульсы такарской красотки по имени Делори. С этой девушкой меня связывали странные отношения. Ни к чему не обязывающие, но настолько прочные, что я не мог представить своей жизни без наших встреч. Профессиональная воровка и мошенница скрашивала мое унылое существование вдали от славы и роскоши. Она была тем единственным (не считая свежего мяса) катализатором, который дарил мне прилив энергии и не позволял отказаться от продолжения борьбы за выживание. Да, я знал, что вокруг нее постоянно вертятся другие мужчины. Уходят, возвращаются, одни сменяют других, и так продолжается изо дня в день и из года в год. Я не любил Делори настолько сильно и безрассудно, как предательницу Таниру, но не хотел ее потерять. В некотором роде я даже боялся окончательной разлуки. Понимал, что без ее редких визитов останусь совсем один в холодной бескрайней вселенной.

Выйдя на стоянку, я увидел Делори. Наверное, эксперименты Стэлса все же отразились на моем рассудке. В дни, когда власть на Нелии принадлежала Клану Голодных Теней, я бы не смог назвать привлекательной женщину чужой расы с темно-синей кожей, фиолетовыми вьющимися волосами и длинным гибким хвостом. Делори вышла из маленького дамского корабля белого цвета. Все ее тело, кроме головы, с которой был заранее снят шлем, плотно обтягивал серебристый скафандр, на дружелюбно виляющем хвосте образовались тонкие складки. Волосы моя любовница собрала в тугой пучок.

Меня не удивил ее визит, я давно ждал нашей новой встречи, но то, что… точнее, кого Делори привезла с собой… Не ожидал, что азартная любительница приключений решит завести домашнего зверька. Или она прихватила лимерийскую крысу для меня в качестве угощения?

Золотистая в черную полоску самка заметалась в клетке-переноске. Не все животные на меня реагировали паническим испугом, но некоторые из них на интуитивном уровне чуяли опасность.

– С днем рождения, Киарен! – такарка интенсивнее завиляла хвостом, обнажая в радостной улыбке ровные белые зубы. – Я спешила на праздник. Боялась опоздать. Но, как вижу, торжество еще не началось.

– И не начнется, – я зажмурился и наморщил нос, опустив голову. – Я больше не работаю на Ларента.

– Неожиданно, – Делори втянула воздух ртом, закусив губу, и прозвучал тонкий свист.

Я не поднимал взгляд. Как бы унизительно это ни выглядело, мне хотелось, чтобы Делори меня пожалела. Поставила в сторону клетку с мечущейся крысой, подошла ближе, потрепала по распущенным волосам и тихо шепнула, что все будет хорошо. Пригласила полететь с ней вместе хоть на край вселенной.

Я бы согласился без раздумий и возражений, но она… Не прикоснулась ко мне и сказала вовсе не те слова, которых я терпеливо ждал.

– Ты уже выбрал, на кого будешь работать? Есть предложения?

– На самого себя… Как раньше, – не знаю, что конкретно я хотел выразить этими словами.

Наверное, использовал шанс представить, что у меня еще есть то самое право на свободную жизнь, что я сам себе хозяин и могу делать, что захочу. Я не забыл, что в реальности все иначе. И Делори об этом помнила, но предпочла не развивать неприятную для меня тему. Не устроила допрос с пристрастием.

Пока я не мог решиться попросить ее взять меня на борт округлого кораблика, предложить свои услуги в преступной среде. Я хотел бы стать ее партнером в новой авантюре, но хвостатая любовница опередила мои вязкие и медлительные мысли, скованные цепями растревоженных нейронов.

Посмотрел на нее, сражаясь с эмоциями в попытке взять их под контроль.

– Я тоже больше здесь не появлюсь, – Делори окинула взглядом залатанные и потрепанные пиратские корабли и вкрадчиво заглянула мне в глаза. – Прилетела, чтобы поздравить тебя с днем рождения и сообщить о том, что мы не сможем видеться.

– Почему? При желании мы найдем друг друга где угодно. Обменяемся сигнальными маячками и будем их включать в оговоренное время.

– Киарен, я выхожу замуж.

– За кого? – тяжело произнес я, теряя голос от шока.

– Мой жених – богатый зенделиец, – по лиловым губам Делори скользнула тонкая виноватая улыбка. – Благодаря тебе я стала по-другому относиться к высшим хищникам, научилась с ними контактировать.

– С каких это пор зенделийцев приписали к высшим хищникам? – я оскалился. – По галактической энциклопедии они обычные всеядные.

Меня окончательно вывели из равновесия, конечно, не дурацкие изменения в классификации разумных рас, а несколько иные факторы, о которых стыдно было говорить. Во мне еще окончательно не сдохла былая гордость, и она не позволяла унижаться перед воровкой.

– Да, они всеядные, – Делори не стала отрицать научные данные, – но, как и ты, любят охоту. Мой жених владеет огромными частными угодьями на родном Зенделе, для его развлечения туда запускают специально выращенную дичь.

– Не понимаю, – я запустил правую руку в волосы, приподнимая пряди у виска. – Как тебе не противно находиться рядом с этим белобрысым?

На нервах я употребил земное слово. Попался в ловушку информационных сетей, раскинутых в памяти.

Белобрысый. Так меня называл несъеденный Петр Воронцов.

По нелианским документам мой окрас обозначается как “неяркий дымчато-желтый с золотистыми бликами”. Он и рядом не стоит с белым.

А зенделийцы действительно белобрысые, словно выцветшие. У них и глаза белесые, зачастую даже зрачки не выделяются по цвету.

– Приятно ли тебе смотреть в бесцветные глаза? Или деньги для тебя решают абсолютно все? – я не должен был об этом спрашивать, это прозвучало слишком унизительно – не для нее, а для меня самого.

Статичная маска на лице Делори напоминала нерушимую крепостную стену, ограждающую от вражеских атак. Женщина чувствовала себя некомфортно. Я не настраивался на ее импульсные сигналы, тоже возвел между нами неосязаемый барьер. Но вот в защитной маске появились трещины от резкой и нервной мимики, и она осыпалась с темно-синего лица. Мелькнула беспокойная улыбка. Остроконечные уши с меховыми кисточками вздернулись и напряглись.

– Не обижайся на меня, Киарен, – тихо сказала Делори. – Нам было хорошо вместе, и я тоже буду скучать по тебе.

– Нелианцы не обижаются, – я уже не знал, какова доля правды в устоявшемся выражении. – Для нас типичны два состояния: азартной охоты и спокойного отдыха. А то, что бывает между ними, и там обидам не место. Это глупо и унизительно – обижаться на кого-то. Проще его прибить.

– Я надеюсь, это не угроза и ты не будешь преследовать меня? – встревожилась такарка.

– Успокойся, Делори. Я не стану летать за тобой по всей галактике. Делать мне больше нечего, кроме как вынюхивать твои следы на млечных дорожках туманностей, – снова я заговорил почти как человек.

И так всегда… Стоит мне оказаться в паршивой ситуации, на ум приходят фразы из книг, написанных людьми, или полученные напрямую из памяти человека.

– Киарен, ты должен меня понять, – Делори вздохнула. – На горизонте моей жизни наконец наметилась стабильность, о которой я мечтала не один усредненный год. Я не могу ради тебя отказаться от исполнения мечты. Упустить шанс.

Она пошевелила ушами, и я вспомнил, как приятно фиолетовые кисточки щекотали мою кожу, проходясь по щеке, шее, груди или животу.

– Делори, я ничего тебе не должен, – я посмотрел на нее исподлобья – недовольно, но без явной угрозы. – Назвать меня своим должником может господин Стэлс, наш общий босс, и никто другой.

– Мне жаль, что у тебя не задался праздник. По моей вине – тоже, – бывшая любовница стыдливо поникла ушами и опустила хвост. – Я привезла тебе прощальный подарок. Надеялась, что мы сможем расстаться друзьями, без взаимных обид и обвинений. Познакомься, лимерийская крыса.

Делори подняла клетку и показала мне забившуюся в угол крысу.

– Я знаю, как называется это животное, – процедил сквозь зубы, сдерживая пробудившийся голод.

– На Лимерии она считается символом терпения, стойкости и мудрости. По древнему поверью, приносит хозяину богатство и счастье, – женщина сунула палец в клетку. – Это популярный неприхотливый питомец. Крыса дрессированная, обученная простым трюкам. Позаботься о ней, и она подарит тебе много приятных мгновений. У нее пока нет имени, и ты можешь выбрать его сам.

Я ожидал, что крыса ее укусит в сильнейшем испуге, но зверек только плотнее свернулся в комок, прикрыв мордочку лысым хвостом.

– Ты долго думала, выбирая подарок? – фыркнул я. – Объясни мне – какой смысл дарить хищнику живую добычу и при этом просить его о ней позаботиться? Тебе не приходило в голову, что я могу ее съесть? Ты перестала понимать элементарные законы природы?

“Спятила от любви к уроду белобрысому… или к его деньгам”, – это я не стал произносить вслух.

– Живые подарки не принято употреблять в пищу. Полосатая малышка будет служить хранительницей наших с тобой лучших воспоминаний. Разве можно съесть память?

Делори погладила крысу, пытаясь ее успокоить, и в моем перегруженном нужной и сорной информацией разуме возникла новая ассоциация. Я будто вновь ощутил скольжение тонких длинных пальчиков такарки по щеке. Прикоснулся к своему лицу, на миг потеряв связь с реальностью.

– Ты права. Нельзя, – маскируя нелепый жест, я убрал волосы от лица. – Такая память, как у меня, точно несъедобна. Она ядовита. Думаю, ей можно отравиться насмерть, если неправильно рассчитать дозировку и хватить лишнего.

– Держи, – такарка вынула крысу из клетки и подала мне. – Установи с ней энергетический контакт и успокой, пока она не умерла от стресса.

Мне пришлось взять зверька в руки и применить воздействие на его сознание. Крыса притихла и расслабленно повисла у меня в руках.

Мысли путались. Я не понимал, о чем думать и что делать: просветить зверька сканирующим взглядом, чтобы оценить количество мяса, или демонстративно погладить, прижав к груди, чтобы Делори побыстрее от меня отстала и прекратила мучительную пытку. Выбрал второй вариант. Крысе это понравилось, она довольно пискнула и сунула мордочку под куртку, в тепло.

– Когда покупала ее на Лимерии, я думала о том, чтобы рядом с тобой был кто-то послушный и ласковый, – пронизанным тоской голосом призналась Делори. – Тот, кто скрасит твое одиночество. Прильнет к груди, подарит ощущение живого присутствия. Для меня это важно – чтобы ты чувствовал, как теплый ветерок дыхания скользит по твоей коже.

– Милая, если бы мне было нужно только это, я бы установил на потолке над койкой вентилятор с подогревом, – я посмотрел вверх и снова задержал взгляд на ее хорошеньком личике. – Думаешь, тебя сможет заменить глупое животное?

Мое плечо дернулось, когда крыса скребанула коготками по груди, но все прочие рефлексы, способные привести к гибели живого подарка, я удержал под контролем.

– Нет, я так не считаю, – сказала Делори.

Она подошла ближе и погладила мою щеку – совсем как в те дни, когда мы могли быть вместе по-настоящему и делать нечто большее, чем просто говорить друг с другом. Мне захотелось отпустить живой подарок, перестав думать о его пищевой ценности, и обнять эту женщину, в который раз почувствовать, как ее подвижный хвост обвивается вокруг моей ноги или талии.

Смотрел в ее красивые лиловые глаза и не хотел понимать, что больше она мне не принадлежит ни на стотысячную долю от микрочастицы.

– Я буду скучать по тебе, Киарен, – такарка опустила руку, и ее хвост остался за спиной, не коснувшись меня. – Вспомни, что я сказала тебе при нашей первой встрече.

– Что я тебе нравлюсь. Что у меня красивое тело, – я не стал перечислять всю ту ложь, которая была заранее оговорена со Стэлсом, выбрал самые нейтральные фразы.

Это была часть издевательского эксперимента по замыслу хитрого калемея. Стэлс подсунул мне Делори в качестве приманки, чтобы заманить в ловушку. Вряд ли глава галактической мафии ожидал, что наши отношения с такарской воровкой продолжатся и мы будем встречаться.

– И я сказала правду. Ты сомневаешься, но… – на щеках женщины появился легкий лиловый румянец. – Киарен, ты мне нравишься, в противном случае я бы не стала тратить на тебя свое время, которое очень дорого стоит. И у тебя по-прежнему красивое тело. Мне приятно на него смотреть и еще приятнее к нему прикасаться.

– Мое тело сильно отощало с нашей первой ночи, – я провел по животу левой рукой, придерживая правой задремавшую в тепле крысу. – Тогда я лучше питался и оно выглядело фактурнее, а теперь я дожил до того, что меня отказываются нормально кормить и вместо свежего мяса предлагают есть комбикорм для скота.

– Ты хороший охотник и найдешь достойную добычу. А я всегда буду помнить о тебе, – на нижних ресницах Делори блеснули слезинки. – Прошу, только не убивай мой подарок.

– Постараюсь, но гарантий не даю, – я не пообещал ей невыполнимого. – Если в скитаниях по вселенной буду подыхать от голода, мне придется ее сожрать.

– Я надеюсь на лучшее, – с тоской протянула Делори.

– А я больше ни на что не надеюсь, – я застегнул куртку, укрыв лимерийскую крысу за пазухой, и поднял с пола клетку-переноску. – И ни на кого, кроме самого себя. Но знай, что я тоже буду скучать по тебе.

Направился к своему кораблю, задыхаясь от нехватки воздуха или иссякшего запаса нервов. Не мог продолжать разговор, итог которого понятен без долгих рассуждений.

– Попутного космического ветра тебе, Киарен, – пожелала бывшая любовница, гулко стукнув по полу хвостом.

– И тебе, Делори, – буркнул я, не оборачиваясь и спрятав под волосами прищуренный от тоски взгляд.

Нелианцы не плачут. У нас отсутствуют слезные железы. Вместо соленой влаги выделяется густая прозрачная смазка, она не капает из глаз и не ползет по щекам.

Люди говорят, что со слезами выходит боль души. Я не верил в богов и антинаучные философские изыскания. Но мне хотелось почувствовать облегчение, и я понимал, что ничто во вселенной не способно его мне подарить. Если я съем полосатую крысу, то легче станет моему телу, но не той энергии, которую религиозные фанатики называют душой, и которая, как я выяснил на личном опыте, тоже может болеть.

Люди… Все мои беды начались с их появлением в нелианской атмосфере.

Томас Фергюсон. Так звали человека с коричневой кожей. Он был пленником теримиокских пиратов и стал нашей с друзьями случайной жертвой.

Правителю Варнисту понравился вкус человеческого мяса и он заказал массовую поставку землян на Нелию. Я предупреждал его, что охота на людей сопряжена со многими опасными факторами. Земля находится слишком далеко, и люди всех пород – редкий охраняемый вид. Правитель не внял предупреждениям, и я сам допустил ошибку, едва не стоившую мне жизни.

Невинные жертвы. Так говорил о людях господин Стэлс. Он сказал, что пиратов и наемников ему было не жаль, но наша охота на людей переполнила чашу его терпения.

Земля… Мне не пришлось долго размышлять, выбирая, куда проложить маршрут, какую цель задать навигационной системе корабля.

Я жаждал мести, но знал, что до Петра и Таниры мне не добраться. Они под защитой господина Стэлса. Вместе с тем я понимал, что Петра Воронцова не обрадует новость о жестоком убийстве близкого ему человека. Оставшиеся в моей голове воспоминания врага помогли с выбором жертвы.

Зинаида Метелкина. Петр собирался жениться на ней до знакомства с Танирой. В космическом приключении он часто вспоминал об этой девушке, переживал, как бы с ней ничего не случилось.

Я доберусь до Зинаиды, и с ней случится то, что Петру не могло привидеться в кошмарном сне. Он все увидит, и его слабое человеческое сердце прихватит от горя и ужаса.

И пусть сообщение на Эелькадо с видеотрансляцией убийства будет последним, что я отправлю в жизни… Что ж… мне все равно нечего терять. Все и так отнято по вине одного человека: студента, комсомольца и далее по списку земных регалий и титулов.

Глава 5. Тайна графа Безымяннова

Зинаида

Нина Климовна Рукавишникова – низенькая полная женщина в темно-сером шерстяном платье, говорила высоким взволнованным голосом, увлеченно повествуя о давно минувших временах, когда усадьба переживала свой расцвет. Выглядела директор музея лет на пятьдесят. Ее густые курчавые волосы с расстояния казались не то каракулевой шапкой, не то копеечным париком. На плечи была накинута связанная крючком широкая шаль, розовая с красными помпончиками. Нина Климовна имела привычку держаться за ее бахромчатые концы, не отпускала их даже когда указывала на картину или статуэтку девятнадцатого века.

Из ее лекции я запомнила лишь то, что усадьба в почти первозданном виде сохранилась благодаря известному писателю. Федор Леонидович Пичугин, большой любитель природы, охоты и их длинных нудных описаний в предложениях на полстраницы, владел поместьем на склоне лет. Из уважения к его трудам и ради сохранения памяти о старинном быте государственные чиновники присвоили усадьбе статус народного достояния и сберегли двухэтажный дворянский особняк от послереволюционного разгрома. Еще в память врезалась история о том, как мраморных львов для украшения парадной лестницы везли с Кавказа, и больше там ничего не отложилось.

Закончив лекцию для столпившейся в гостином зале съемочной группы, Нина Климовна подошла к сервированному пустой посудой столу и, как строгая учительница у доски, нахмурившись, погрозила пальцем:

– Я вас очень прошу, – ее голос вновь зазвенел в тишине, – только ничего не разбейте и не испортьте. Понимаете, здесь каждая чашка или бокал несет в себе живую память. А вы знаете, что Федор Леонидович всегда пил чай только с двумя ложечками сахара? И если прислуга по забывчивости или чтобы отсыпать себе и унести домой, клала в чашку одну ложку или даже полторы, хозяин поместья сразу это чувствовал и очень сердился. Вот какие привередливые были господа при царском режиме… Не то что наш простой люд, мы здесь в войну и вовсе сахара не кушали. А у них каждая мелочь была определена и внесена в распорядок для слуг.

– Извините, что перебиваю, уважаемая Нина Климовна, – режиссер забеспокоился, что лекция начнется по новой и затянется еще на пару часов.

– Я вас внимательно слушаю, Аркадий Натанович, – отозвалась директор музея. – Полагаю, вы хотели бы задать вопрос о жизни гения, озарившего светом его бытия наш скромный провинциальный уголок?

– Я считаю своим долгом вас успокоить. Не переживайте за сохранность музейных ценностей. Мы привезли нужный реквизит. Посуду, которой пользовался писатель, вам лучше убрать за стекло, – режиссер указал на высокий и длинный шкаф для посуды, очень красивый, из темного дерева и с резными накладками поверху. – В тот сервант она должна поместиться.

– О, это не сервант в нашем привычном понимании, а изысканный элемент итальянского гарнитура, – Нина Климовна вдохновленно встрепенулась. – Над ним работал знаменитый мастер…

Не обращая внимания на ее вспыхнувший с новой силой профессиональный энтузиазм, Аркадий Натанович проследил за тем, чтобы двое крепких мужиков из подсобных работников занесли в гостиную ящики с реквизитом и поставили у порога, не ступая на ковер.

– Начнем распаковку с посуды, – распорядилась помощница режиссера Арина, долговязая девица с немного грубоватыми чертами лица, которые она пыталась сгладить при помощи челки и завивки. – Осторожнее, сверху должен лежать сервиз. Тонкий ленинградский фарфор. Идеально подходит под стиль эпохи.

Нина Климовна и две пожилые сотрудницы музея, если не ошибаюсь, экскурсовод и завхоз, стали убирать чашки, из которых пил Пичугин, в итальянский сервант.

Аркадий Натанович подошел к окну, сильнее раздвинул шторы из плотной ткани – темно-серой с черными узорами, и выглянул во двор. Мягкий крупный снег медленно кружил в воздухе, ложась на каменных львов у крыльца и посаженные полукругом перед окном стриженные можжевельники, позади которых стеной стояли голубые ели.

Причмокнув от восхищения прекрасным видом из окна, режиссер отошел на пару шагов, походил туда-сюда, вставая слева, справа и по центру, после чего наглухо задвинул шторы. Встал возле стола, оттягивая пальцами карманы брюк, насупился, о чем-то с недовольством размышляя, и высказал свое авторитетное мнение:

– Занавески нам не подходят. Мы хотим снимать комедию, а не трагедию древнегреческого эпоса. Вы только посмотрите, какой мрак они наводят, как сильно нагнетают атмосферу. Да если летом на них сядут мухи – сразу же сдохнут от тоски. Сюда нужен веселенький ситец в яркий цветочек. Нина Климовна, у вас тут найдется что-то подобное в запасе, или нам придется гонять шофера в городской магазин? В деревенских домах я видел маленькие и страшненькие занавески в половину, а то и в четверть этого окна.

– Поищем, должны быть. Не в цветочек, но светлые, из тонкого льна, – предложила завхоз. – Схожу за ними.

Она вышла из гостиной и быстро вернулась, неся на вытянутых руках сложенные льняные шторы. Высокий и худощавый главный оператор Сергей помог со стремянкой. Завхоз не доверила ему ответственное занятие и не позволила прикоснуться к раритету. Сама влезла на стремянку и попросила меня придержать край шторы. Решила, что мои руки чище и аккуратнее мужских.

– Надо же! Все-таки одну чашку тюкнули, – Арина сделала неприятное открытие при распаковке завернутого в газеты сервиза.

– У-у-у, бармалеи, – Аркадий Натанович обозвал принесших реквизит мужиков. – Я как чувствовал, что-нибудь да раздолбают. Халтурщики! Из какого места у вас руки растут?

– Здесь отбит маленький кусочек. Можно его приклеить обратно, и с экрана никто не заметит, – оптимистично сказала Тоня, осматривая пострадавшую чашку. – У вас есть клей? – обратилась она к экскурсоводу.

– Пойдем, вместе поищем, – предложила ей старушка. – У тебя глаза молодые, зоркие, а я уже и в очках стала плохо видеть всякую мелочевку.

Клей быстро нашли, и чашку починили быстрее, чем мы с завхозом управились с длинными и широкими шторами для огромных барских окон. В гостиной сразу же стало светлее. Аркадий Натанович был прав, совсем другая атмосфера.

– Вот видите, у Антонины Криворучко, вопреки фамилии, руки просто золотые и растут из нужного места, – режиссер похвалил Тоню. – Сервиз на месте. Больше ничего из тонкого и звонкого не грохнули? – он посмотрел на Арину.

– Фужеры и вазы целы, – доложила помощница.

– Отлично. К обеду все надо разобрать и приступить к съемкам, – Аркадий Натанович еще раз осмотрел гостиную хозяйским взглядом и заметил то, на что никто из нас не обратил внимания.

– А вон там что за картина? Почему она поставлена лицом к стене, как двоечник в угол? В чем провинился портрет или пейзаж?

– Понимаю, это странно звучит в наши дни бурного развития науки и техники, – я не думала, что Нина Климовна способна так понизить голос, он у нее изменился до неузнаваемости и полушепот прозвучал зловеще. – Картина проклята.

– Ну вы даете, дамы! – хохотнул оператор Сергей. – Можно подумать, вы сами живете во времена вашего обожаемого Льва Федоровича.

– Федора Леонидовича, – обиженно поправила Нина Климовна.

Сергей махнул рукой – дескать, какая разница, он все равно книг Пичугина не читал и читать не собирался. Благо их не включили в обязательную школьную программу, оставили на внеклассное чтение.

– Кроме шуток, – прошипела экскурсовод, ссутулившись и приложив палец к губам. – Портрет первого хозяина усадьбы, графа Кирилла Безымяннова, на самом деле проклят. Хотите верьте, хотите нет, а мы здесь не первый день работаем и всякое повидали. И вынести его нельзя из гостиного зала, сразу же сами собой начинают двери хлопать и стол подпрыгивать. И если повесить на стену, тут и подавно невесть чего пойдет твориться. То рояль заиграет старинную мелодию, заунывную и жуткую, аж за душу берет. То ни с того ни с сего ветер в закрытом помещении разгуляется такой, что занавески посрывает. А в последний раз, когда Ниночка еще не была директором, только сюда поступила по распределению, при добром старике Иван Иваныче, земля ему пухом, не помню, кто из тех, кого сейчас тут нет, повесил портрет графа над комодом. И что вы думаете, гости дорогие? В тот же день люстра грохнулась. Наше счастье, что упала прямиком на диван и не разбилась. На голову никому не свалилась – тоже хорошо.

– Я – человек не суеверный, и вам не советую маяться морально устаревшей ерундой, – усмехнулся Аркадий Натанович. – По мне, во всех погромах в усадьбе виноваты самые обыкновенные сквозняки. Бывает, форточки закрыты, а в рамы так содит… Жуть!

Он бесстрашно взялся за рамку портрета и повернул давно почившего графа лицом к собравшимся в кружок любопытным гостям усадьбы.

Я ожидала увидеть напудренного старика, и потому очень удивилась, когда с портрета на меня, совсем как живой человек, посмотрел красивый блондин. Граф Безымяннов не выглядел старше тридцати лет. У него были мужественные черты лица, длинные светлые волосы, собранные в хвост, и необычайно яркие зеленые глаза, в которых будто бы отражались солнечные блики.

– Повесим над комодом вместо этой хилой облезлой елки, – Аркадий Натанович критически отозвался о мрачном осеннем пейзаже, занимающем единственный гвоздь на стене. – Ваш мистический граф создает эффектный кадр и прекрасно дополняет нужную нам атмосферу романтики и девичьих воздыханий.

– Напрасно вы нам не верите, – сокрушенно покачала головой Нина Климовна. – Плохой он был человек. Много зла сотворил. Недолго прожил и сгинул как поганая скотина. Поговаривали, что утонул в болоте.

– Значит, туда ему и дорога, нехорошему человеку, – Аркадий Натанович сам взялся разместить портрет на видное место, потому что дамы из музейного коллектива побоялись к нему притронуться. – А картина еще сослужит нам добрую службу.

– Но люстра… – Нина Климовна с ужасом посмотрела на медного гиганта с фарфоровыми плафонами.

– Не переживайте, наш монтажник ее дополнительно укрепит, и больше она не упадет, – Аркадий Натанович выровнял повешенную на гвоздь картину и отошел полюбоваться. – Художник был талантливый. Граф прямо как живой смотрит.

– Он и есть живой мертвец, – сипло проскрипела экскурсовод. – Напрасно вы его потревожили. Ждите происшествий.

Нина Климовна шикнула на нее, запрещая болтать лишнее и тем самым позориться перед важными столичными гостями.

Разговор о мистике был окончен. Музейные дамы поняли, что спорить с режиссером бесполезно, и сменили тему.

Час мы потратили на подготовку гостиной. Нам повезло, что в особняке обнаружилась настоящая гримерная, где миниатюрная белокурая мастерица Лидочка помогла мне перевоплотиться в трепетную барышню. Сердце у меня и правда трепетало, то ли от волнительного предвкушения “выхода на сцену”, то ли на него так действовал тесный корсет, в котором было немножко трудно дышать.

Мы с Тоней отыграли простенькую сцену разговора двух подруг за вышиванием цветов. Весело и беззаботно болтали про ухажеров, вещие сны и заветные мечты. Парни в съемках не участвовали. Старого лакея играл заслуженный артист Прохор Афанасьев, он еще в немом кино снимался, и мы обе поневоле робели под его внимательным взглядом строгого надсмотрщика. Боялись, что заметит малейшую фальшь или просечет ошибку в реплике. Он ходил по гостиной из угла в угол и говорил сам с собой. По-стариковски ворчал, сетуя на легкомысленную молодежь. Ни к чему не придрался после окончания съемок первого усадебного куска, и от этого Тоня была готова плясать от счастья. А я… На меня напали странные мысли. Все мне казалось, что на меня смотрит не восьмидесятилетний заслуженный артист, а молодой аристократ с портрета.

После окончания нашего рабочего дня Тоня куда-то упорхнула со своим Филечкой, а меня взялся проводить Карен. Мы шли рядом, но не под ручку как влюбленная пара, и молчали. Я продолжала витать в странных мыслях, и парень это заметил.

– О чем задумалась? Не волнуйся. Все прошло у вас отлично! Ты выглядела и вела себя… как настоящая княжна Бекасова. Даже я бы поверил, не будь с тобой знаком.

– Пообещай, что не начнешь надо мной смеяться и обвинять в нелепой склонности к мистике, – мне захотелось для надежности взять с него слово.

– Честное комсомольское, – Карен заинтригованно улыбнулся.

– Я все думаю о том блондине, – призналась, смущенно глядя в его красивые темные глаза. – Вот представляешь, не выходит он у меня из головы.

– Что за блондин? – Карен в тот же миг посерьезнел.

Решил, что у него появился соперник и, наверное, начал в мыслях перебирать всех парней и мужчин постарше из приехавшей с нами толпы народу, кого можно назвать светловолосым.

– И зачем о нем так много думать? – с нарочитым удивлением спросил он, перебрав всех кандидатов и, должно быть, не обнаружив среди них никого более-менее достойного моей руки. – Еще мне интересно, Зин, ты разве что-то имеешь против брюнетов?

– Нет, ничего, – я приняла его намек.

– Лично я считаю, что брюнеты намного интереснее, – Карен гордо выпятил грудь, как настоящий гусар. – Они выглядят представительнее. А блондин – это так себе, моль бледная. Представь его рядом с брюнетом, и сразу поймешь, кто из них краше.

– Я думаю вовсе не о красоте ребят. Мне интересно узнать, что на самом деле могло случиться с графом Безымянновым, – объяснила я. – Верится с трудом, что вправду он утонул в болоте? Зачем бы разнаряженного джентльмена понесло в гиблые топи? А если бы он пошел охотиться на уток или вальдшнепов, то почему его не вытащили слуги?

– Нашла о ком думать! Может, слуги его и утопили! – громко сказал Карен с затаенным облегчением, думая, наверное: “Ух, пронесло”.

– Все может быть, – согласилась я.

– Ты сама слышала, он был плохим человеком, – напомнил парень. – Злобным эксплуататором. Кем-то вроде прославившейся зверствами Салтычихи, только мужского пола. Если граф бил и пытал крепостных крестьян, то за что им его любить и оберегать? Ничего удивительного в том, что несчастные угнетенные трудяги от него избавились при первом удобном случае. А чтобы избежать суда и не пойти всей деревней на каторгу, они сговорились наврать следствию, что граф сам утонул в болоте. Складно получается, правда ведь?

– Правда, – я согласилась, что крестьяне действительно могли жестоко отомстить злому барину-самодуру. – Только мне все равно непонятно, почему загорелая бабулька, которая ведет экскурсии, когда в музее нет Нины Климовны, назвала его живым мертвецом.

– Чего только не придумают бабки-фантазерки от скуки на старости лет, – воскликнул Карен, хитренько улыбнувшись. – Больше их слушай! У них рояль сам играет, без музыканта, и стол со стульями пляшут под музыку.

– Может, они нарочно нагоняют интригу, как в кино, – я, словно в детективе, разоблачила коварный план Нины Климовны. – Хотят, чтобы мы вернулись в Москву и там рассказали всем друзьям и знакомым о мистике в старинной усадьбе. Думают, мы приведем к ним новых посетителей музея.

– Точно, – с удовольствием подхватил Карен. – Так что, давай, Зин, поскорей забывай всяких посторонних блондинов. Давно почивших и никому не интересных, кроме занудных музейных бабок, которые сами как раритеты. Заскорузли от скукотищи, в которой они здесь годами сидят и не видят ярких огней столицы.

Карен проводил меня до крыльца дома Ивана Федосеевича. Очень не хотел оставаться за порогом, но я быстренько ускользнула от него с мороза в уютное тепло.

Спрятавшись за плотно закрытой дверью, вся раскраснелась от переживаний, и не могла понять – что это на меня нашло. Что за бурная волна внезапно накатила, откуда она взялась?

Не любовь ли снова пожаловала в гости? Ее мне только не хватало в ответственный момент, когда на кону стоят мои успехи в работе и все, что от них зависит в дальнейшей жизни. Я не могу разрушить свое будущее ради эфемерных чувств, которые сегодня кипят и будоражат сердечко, а завтра все остыло и след простыл того, кому они были посвящены и адресованы.

Понять бы еще, кто меня так встревожил… Карен? Мы с ним не первый раз ходим рядом и говорим. Что изменилось со дня нашего знакомства? И знать бы, почему, стоит мне закрыть глаза, так сразу же передо мной встает загадочный блондин с портрета. В рост, а не по плечи, как его нарисовал художник на картине из усадьбы. Живой и дышащий, хотя прекрасно понимаю, что он умер больше чем сотню лет назад. Настолько я еще не потеряла разум, чтобы забыть исторический факт.

Быть такого не может, чтобы покойник вызывал живые чувства! Совсем я в мыслях запуталась!

Карен прав, надо выкинуть музейные байки из головы. Правды в них нет. И в наши дни любят приукрашивать страшненьких людей для фотографий в газету. Доярку – ударницу по надоям так размалюют, что станет краше известной молодой певички. Что говорить о временах, когда простой народ боялся самовластных буржуев. Может, был тот граф-блондин страшнее огородного пугала.

Я занялась готовкой. Думала, что свидание с крупой, солью и деревенскими пряностями, насушенными с лета, отвлечет от лишних мыслей и развеет ненужные чувства. Но, перебирая грязное пшено, в котором чего только не попадалось: от колючего овсюга до мелких камешков, я продолжала вспоминать молодого мужчину с портрета. Все мне казалось, будто красивый блондин с непривычно длинными для советского человека волосами не только вполне себе жив, но и ходит где-то рядом. Я словно чувствовала его… Раз даже приоткрыла занавеску и выглянула во двор. Почудилось, что он стоит под окном и смотрит на меня в щель между застиранными пестрыми тряпицами на протянутой вместо карниза веревочке.

Так бы с ума не сойти… Надо вспомнить забавные юморески, сценки из комедий для настроения.

Я стала тихо напевать, укрощая пшенную кашу, которая норовила убежать из кастрюли. После удобной газовой плиты с четырьмя конфорками мне было нелегко приспособиться к настоящему очагу, который словно пришел из времен властвования графа Безымянного в здешних краях. Я обожгла правую руку – ладонь и два пальца, и очень испугалась, что ожог будет долго болеть.

У княжны Бекасовой нежные ручки, за нее слуги делают всю работу по дому. Закрасить кожу можно, если останется темное пятно, но как мне держать веер, пяльцы и иглу? Со свечкой в церкви я завтра должна справиться. А послезавтра меня ждет тройка рысаков. По сценарию княжна убегает на свидание, обманув старенького кучера. Придется взять в руки поводья.

Кашу я не смогла дальше помешивать. Промывая из ковшика место ожога, я все-таки упустила ее. Молочная пшенка пролилась на дровяную плиту.

Иван Федосеевич пришел вовремя, стал моим спасителем от проделок неукротимой каши.

– Что ж ты так ее раскочегарила? – сняв лохматую ушанку, хозяин дома почесал бороду. – Надо было вполовину меньше кидать, – он открыл растопку и зажмурился от дохнувшего на него жара, – и не большие дровишки, а самые маленькие щепки и чурочки.

– Простите, Иван Федосеевич, это с непривычки, – я подула на обожженную ладонь. – В городе у нас газификация.

– Ай, ладно, чего ворчать на городскую молодежь? – старик распрямился, придерживаясь за поясницу. – Старшая внучка моя тоже как приедет – одни происшествия. То палец воротами хлева прищемит, то петух ее поклюет. Младшенькую внучку я даже не пускаю в такие опасные места. А к печке с плитой строго-настрого ей запрещаю подходить. Грожу, мол, не получишь ты конфет от деда Вани, ежели не будешь слушаться.

Он составил кастрюлю с очага остывать и подошел ко мне, взял за руку жесткими цепкими пальцами.

– А ну, дай посмотреть. Ай, батюшки, уже волдыри вздулись, – старик поцокал языком, сокрушенно качая головой. – Ну не горюй. Все пройдет. Хороший старинный рецепт оставила прабабка, она мне в детстве царапины, гнойники, всякую мелкую дрянь лечила особой мазью. Погоди, я вспомню, куда дел мазь: положил в шкафчик или для холода оставил в погребе.

Иван Федосеевич ушел с кухни и быстро вернулся с открытой маленькой баночкой, в ней была светлая желто-зеленая мазь. Пахла она приятно.

– На травах и меду, без химии, – старик густо замазал ожоги. – Присядь, пусть застывает.

Он пододвинул ко мне стул, и я села, положив обожженную руку на колено ладонью вверх. Мазь холодила кожу, облегчая боль.

Скоро пришла Тоня. Она вместе со мной расстроилась по поводу маленькой, но очень несвоевременной неприятности.

Иван Федосеевич разложил кашу по тарелкам. Пшенка слегка подгорела и стала немного жесткой, но, к счастью, получилась съедобной.

Я старалась приспособиться есть левой рукой. Это было непросто. Пару раз я чуть не пронесла мимо рта ложку и не обляпалась.

За ужином хозяин дома рассказывал истории из своей жизни, поведал нам об опасных приключениях, когда они с другом Никифором партизанили в годы войны.

К нам на огонек заглянули ребята. Вошли в открытую дверь без стука, чем вызвали недовольство хозяина.

Я сложила руки на коленях, прикрыла обожженную здоровой, чтобы не расстраивать друзей и не давать повода для долгих ночных разговоров о том, что делать на съемках с нашей маленькой проблемой.

– А чего вы сюда захаживаете на ночь глядя, ась? – сердито заворчал Иван Федосеевич. – Повадились таким макаром к девчатам заруливать! Стыдно, товарищи комсомольцы. Неприлично себя ведете.

– А может, это мы к вам, Иван Федосеич, в гости пришли? – улыбнулся Карен. – Хотим перед сном послушать ваши стариковские басни.

– Ваш голос был слышен с улицы, и нам стало интересно, – поддержал Филипп.

– Я вам не Крылов, чтобы басни-то сочинять, – старик взмахнул морщинистой рукой, покрытой темными возрастными пятнами. – А что на моей памяти бывало, да чего мои бабки с дедами сказывали, то поведаю. Так и быть, присаживайтесь поближе к печке. Она у нас как раз хорошо натоплена сухими дровишками.

– Иван Федосеевич, а вспомните-ка, не рассказывали ли ваши бабушки и дедушки про графа Кирилла Безымяннова, – наклонившись к старику, я нечаянно сжала обожженную руку и стиснула зубы, затаивая боль. – Может, вы что-нибудь о нем знаете и нам расскажете?

Все-таки я не сдержала неистово гложущее меня любопытство. Использовала возможность побольше узнать о таинственном блондине с портрета.

– Да, много всякого я слыхал об этом кровопивце, – с ненавистью в голосе ответил Иван Федосеевич. – Предки мои ходили у него в крепостных. Чудом уцелели. Повезло им, горемычным.

– Кровопийце? – удивленно повторил Филипп.

– А разве вам в усадьбе про него не рассказали? – Иван Федосеевич покрутился, не поднимаясь со стула, внимательно посмотрел на каждого из столичных гостей. – Всем у нас давненько известно, что упырь он был самый настоящий. Говоря по-современному, вампир.

– Ну вы даете! – Карен посмотрел на меня с упреком – мол, лучше бы не спрашивала старика про графа, дернуло же тебя за язык. – То привидения, то вампиры. Весело вы тут живете!

Он рассмеялся и переглянулся с другом. Филипп выглядел ошарашенным, не знал, что сказать, хотя среди нас он был самым начитанным и выписывал научные журналы.

– Напрасно смеетесь, молодой человек! – Иван Федосеевич поднял вверх указательный палец. – Думаете, все это выдумки, а я отвечу – ничего подобного. Чистейшая правда.

– Еще скажите, что у вас есть доказательства, – Карен подавил смешок из вежливости, но уступать в споре не собирался.

– Барин этот живою кровью питался. Много народу загубил, – старик горестно вздохнул. – Не одной деревней владел, и везде от него был страшный мор народа и скота.

– Так может, во всем виновата эпидемия, и ваш граф был совсем ни при чем, просто ему повезло родиться с крепким иммунитетом, – предположил Филипп. – В те времена дела с медициной обстояли не лучшим образом. В городах не хватало врачей, и на селе редко где работал фельдшер.

– Не бывало в моих родных краях никаких эпидемий, – с уверенностью возразил Иван Федосеевич. – О них делали пометки в губернских документах и врачей присылали брать анализы.

– Мало ли кто что мог напутать в документах или неправильно записать, – Филипп не принял аргумент старика.

– Моя прабабка не врала, – Иван Федосеевич оскорбленно повысил голос. – От нее за всю жизнь ложного слова никто не услышал. А она собственными глазами видела из окна избы, что барин ходил ночами по деревне и глаза у него во тьме светились, точно у кота.

– А если граф таким образом выгуливал кота? – Карен посмотрел на левое плечо и смахнул не растаявший комочек снега. – Допустим, кот сидел у него на плечах, и ваша прабабка видела его глаза, а не хозяина. К примеру, кот моей мамы боится выходить на улицу. Когда она открывает дверь, он сразу залезает ей на плечи и сидит, как воротник.

– Это у вас в городе могут жить трусливые коты, – сказал Иван Федосеевич. – А наши, деревенские, они закаленные. В голодные времена только на мышах выживали. Не стал бы граф таскаться со своим котом ночью по деревне. Что за глупость вы придумали?

– Не большую глупость, чем вы, – прошептал Карен очень тихо, чтобы старик не расслышал, а потом сказал громче, наматывая шарф. – При всем уважении к старшим, антинаучные дискуссии не для нас, комсомольцев, на отлично сдавших теории атеизма и материализма. Мы взрослые люди и не верим в сказки.

– Пожалуй, вы правы, что-то мы припозднились, – Филипп тоже засобирался. – Лучше нам пойти обратно в дом Гудейкиных, пока там не уложили спать маленьких детей и не объявили тихий час. До свидания!

Парни ушли, и мы с Тоней разбрелись по своим комнатам. Иван Федосеевич не стал ночевать у Аграфены Гавриловны, прикорнул на лавке возле печки.

Я долго не могла уснуть, все думала о блондине, личность которого была окутана пеленой мистических тайн и страшных легенд.

Кем же на самом деле был граф Кирилл Безымяннов? И откуда у меня это странное чувство его постоянного внимания, как будто он где-то рядом и следит за мной? Ведь это невозможно!

Ребята правильно говорят, в нашем возрасте нельзя верить в сказки, чтобы не сойти с ума. Нужно забыть о байках про графа, след которого давно стерся с лица земли.

Глава 6. Пернатая актриса

Киарен

Земляне только начали делать первые шаги по освоению космоса, и вполне естественно, что о совершенных системах контроля над орбитальным пространством планеты пока и речи быть не могло. Я скорее по привычке, чем из опасения быть обнаруженным с земной поверхности, активировал маскировочный режим корабля и включил антирадар на минимальную мощность ради экономии топлива.

Определить местонахождение искомого живого объекта было нетрудно. Поиск нужных сведений через подключение к хранилищам земной информации быстро выдал результат о том, что Зинаида Метелкина участвует в съемках фильма, которые проходят в старинной графской усадьбе.

Великолепно! Мне не пришлось скитаться по просторам ее родной страны, чтобы выйти на след.

Климат некоторых земных регионов отличается от нелианского наличием холодной зимы. Я привык жить в теплой среде обитания. Меня не порадовал мороз, на который пришлось выходить в легкой одежде, не имея в запасе скафандра или термокостюма. Несмотря на ледяной дискомфорт я не торопился обзаводиться утепленной телогрейкой или тулупом из шкуры местного скота. Украсть земную одежду значило приобрести вместе с ней стойкий отвратительный запах человеческого пота, от которого меня бы стошнило на снег спустя несколько шагов через сугробы по колено.

Корабль я оставил в режиме маскировки – слияния по цвету с окружающей средой, и дополнительно забросал разлапистыми еловыми ветками. Несколько дней не отходил от него дальше локации высветившейся в поле восприятия энергии живой добычи. Охотился и возвращался с запасом еды в комфортное тепло.

Дорвавшись до нормальной пищи, я по крышку забил охлаждающее хранилище и сам объедался так, что с трудом двигался. Лежал в кресле пилота с откинутой назад спинкой, мелкими глотками отпивая теплую кровь из термоса, и смотрел скучные земные новости о рекордах сталеваров с доярками. Засыпал и просыпался под монотонный гундеж диктора или звенящее пиликанье концерта филармонии.

А как же, спрашивается, месть? То, за чем я сюда явился, преодолев миллионы световых лет за прыжок в гиперпространстве?

С поставленной задачей все оказалось сложнее, чем я думал в полете.

Наслаждаясь долгожданной свободой, независимостью и личным комфортом, я не спешил всего этого снова лишиться, возможно уже навсегда. Понимал, что трансляция убийства земной девушки не пройдет мимо внимания господина Стэлса и будет означать нарушение нашего с ним договора. Реализация плана отмщения могла привести к прекращению моего существования во вселенной. Полному и окончательному. А я только что заново вдохнул пьянящий воздух свободы, почувствовал ее солоноватый привкус на языке, и не был готов так быстро с ней расстаться.

Пусть для Петра Воронцова жизнь этой девушки дороже горсти небесных алмазов, я не позволю ему снова разрушить мою жизнь. Отнять то, что от нее пока осталось у меня в запасе.

Один раз я более из любопытства, чем с реальным боевым настроем, пришел в деревню и видел обозначенную мишень, не показываясь ей на глаза. Поле восприятия оставалось неактивным, а потому я не мог воспользоваться способностью энергетического воздействия и проникнуть в ее сознание. Меньше надо было есть, или не надо, какая разница в мире, где для меня нет по-настоящему опасных врагов. Я все равно услышу и почую, если кто-то начнет подкрадываться со спины или притаится в кустах.

Зинаида выглядела более чем аппетитно. Нежный мягкий жирок должен быть сочным, и молодое мясо, еще не успевшее затвердеть и окислиться от возраста, наверняка пришлось бы мне по вкусу. Но, по необъяснимой причине, наблюдая за ней со двора через плохо закрытое грязными шторками окно, я думал не о ее гастрономических качествах. Оценивал не как намеченную жертву. И это все точно не от сытости, прежде я не упускал возможности добыть еду и припрятать про запас, а тут на меня нашел необъяснимый ступор.

Я стоял и смотрел, как она возится с приготовлением своей еды. Тихо ворчит на выскакивающие из кастрюли недоваренные зерна, а потом выходит на крыльцо, вынуждая меня отступить в непроглядную для человеческих глаз темень, выплескивает из окрашенного в белый цвет металлического ковша грязную воду и ругается, глядя в пустое пространство перед собой:

– Замучил этот Петька! И чего он мне все лезет в голову, негодяй? Пора выкинуть гадкого пижона из головы! Растоптать его, как грязь у себя под ногами, и забыть навсегда. Будь он там неладен со своей кралей!

А вот это было интересно. Меня немало удивил тот факт, что Зинаида ненавидела Петра не меньше, чем я.

Думал, она скучает по нему и страдает от разлуки, мечтает о его возвращении. Резкие слова и агрессивная вспышка эмоций свидетельствовали об обратном. Боль ее затаенной обиды вылилась в мощную импульсную волну и достигла моего свернутого до минимума поля восприятия энергии.

Яростно хлопнув деревянной хлипкой дверью, Зинаида скрылась в доме.

Я вернулся в лес, пришел на поляну, где посадил корабль. Надоело стоять на морозе и тратить жизненную силу на поддержание максимально возможной температуры тела для собственного обогрева.

О чем я думал по пути в теплое убежище? Обо всем сразу, и в сущности ни о чем логичном. Не понимал, как мне поступить дальше.

Кому я должен мстить за свою разрушенную жизнь? И что при этом делать, чтобы окончательно ее не потерять, не исчезнуть без следа, как сгоревший метеорит в плотных слоях земной атмосферы?

***

Зинаида

В деревне со времен основания усадьбы сохранилась величественная церковь, построенная из красного кирпича. Она была действующая, после войны ее отреставрировали, заново оштукатурили и покрасили в белоснежный цвет. На синих куполах были нарисованы золотистые звездочки.

Перед началом съемок вымощенную брусчаткой маленькую площадку перед церковью начисто расчистили от снега нанятые колхозные работники. Вместе с нашими мужиками они установили легкие полосатые столбы и несколько указателей с дореволюционными надписями, в каждой из которых непременно присутствовала позабытая буква “Ять”. Сделали подобие старинной городской площади, по которой должен был маршировать гусарский полк.

Мазь Ивана Федосеевича помогла, но полностью ожог не прошел. Гримерша его закрасила, в кадре он был не виден, но предательски напоминал о себе в неподходящий момент. На службе я чуть не выронила свечку. Ставила ее на канун и неудачно коснулась волдыря. А когда вышла из церкви и стала спускаться по скользким каменным ступеням, взялась за улетающий конец пуховой шали, и тот проехался по обожженной ладони, будто впиваясь колючими шерстинками. Я ойкнула от боли, и хорошо, что смотрела куда надо – прямо на Карена, иначе бы пришлось переснимать дубль.

Карен при полном параде, в распахнутой шинели, стоял перед церковью. Он будто бы отстал от сослуживцев и замер, впервые увидев юную княжну. Мы смотрели друг другу прямо в глаза, по заданию режиссера, и только это меня спасло от нагоняя. Получился своего рода экспромт, как будто возглас у княжны вырвался от восхищенного удивления, настолько девушка была поражена красотой и статью бравого гусара.

Мой друг и поклонник держал в руке надкушенный большой калач. Настоящий, купленный в сельпо, а не бутафорский. Навряд ли пролетающая по своим птичьим делам ворона заинтересовалась бы невкусной подделкой из папье-маше. Хотя кто ее знает, могла бы и перепутать.

Нахальная прожорливая птица села на плечо неподвижного человека, словно тот был каменной статуей или столбом с вывеской, и принялась за калач. Ворона то выклевывала кусочки из свежего хлебобулочного изделия, то вцеплялась и тянула на себя, силясь вырвать добычу из цепких мужских пальцев.

Карен боялся нарушить сценарий и не оглядывался на пернатую нахалку. Парень с приоткрытым не от наигранного удивления ртом смотрел, как я сажусь в сани, подставляя кучеру левую руку вместо обожженной правой, как лошадь трогает с места и княжна со слугой уезжают с площади по дороге в усадьбу.

За поворотом сани остановились, и я выскочила из них, не дожидаясь помощи наряженного кучером дрессировщика. Поспешила узнать, провалили мы дубль из-за вороны или ее вмешательство пришлось очень даже кстати. По мне, пернатая артистка сыграла “на отлично”, но важно было узнать мнение режиссера.

Аркадий Натанович бегал по площади, сияя счастливой улыбкой до ушей. На радостях чмокнул спустившуюся ниже камеру, закутанную в телогрейку от подмерзания. Едва не приложился носом об мостовую, споткнувшись о рельсы операторской тележки. Сергей успел его поймать за руку и уберечь от опасного падения.

– Эффектный вышел кадр! Шедевральный! – восклицал режиссер, воздевая руки к небу, где над площадью кружили товарки прирожденной актрисы в компании заселивших колокольню галок. – И почему мы не додумались взять с собой дрессированную ворону? Можно ведь было найти подходящую птицу. Послушную и достаточно фотогеничную. Так ведь, Валера?

Он оглянулся на подошедшего дрессировщика.

– Конечно, Аркадий Натаныч, – пробасил Валерий, отклеивая накладную бороду. – При желании любого зверя или птицу можно найти, хоть крокодила или бегемота.

– Бегемот здесь, пожалуй, сразу бы околел с крокодилом вместе, на таком зверском дубняке, – Аркадий Натанович поежился в своем бессменном демисезонном пальто, пряча покрасневшие от холода руки в карманы. – Но вы, ребятки, молодцы. Чисто сработали. Давайте-ка не будем расхолаживаться и терять набранный темп. Пока хорошая погода, нам надо отснять как можно больше кусочков будущего фильма. Так держать! Отправляемся в усадьбу. Нам очень повезет, если сегодня отработаем по разговор княжны с писарем Бумажкиным и передачу тайного письма от поручика Дорского включительно. Тогда на завтра у нас останется тройка и свидание с поручиком, а все последующее на ближайшую перспективу не требует солнечного дня. По прогнозам синоптиков со среды погода испортится. Могут начаться лютые метели.

– Да, интересно знать, как мы здесь будем колупаться, если всю округу занесет сугробами выше человеческого роста, – проворчал Сергей.

– Колхозный трактор выручит. – Аркадий Натанович хлопнул его по плечу. – Не будь букой, хотя чего говорить, ты всегда такой, сколько тебя помню. Плохой пример подаешь маленькому сынишке. Чего доброго, тоже вырастет угрюмым ворчуном. Радоваться надо жизни. Погляди вокруг: солнышко светит, птички летают.

– Кабы были нормальные птицы, – оператор посмотрел вверх, на ворон и галок. – А это что – завсегдатаи помоек.

– Однако и от них бывает польза, – режиссер улыбнулся озарившей его идее. – Кстати, вот для тебя маленькое поручение. Когда будет у нас перерыв, найди-ка ты в лесу пестрых соек или красивых снегирей, у которых грудь сияет, как красное знамя. Сними крупным планом, пусть они клюют рябину с дерева или порхают с ветки на ветку. Пригодится для красоты нашей картины.

Сергей привычно насупился и кашлянул в ладонь, наверное, думая, что лучше бы молчал и не напрашивался на внеочередное задание.

Тем временем ко мне подошел Карен и заботливо поинтересовался, заглядывая через плечо:

– Как твоя рука? Сильно беспокоит?

– Легче, чем вчера, – я смущенно потупила взгляд и спрятала руки в пушистую муфту, чтобы не взялся разглядывать ожог. – Спасибо Ивану Федосеевичу за снадобье по старинному рецепту.

– Если бы этот выживший из ума чудик не засорял вам с Тонькой мозги антисоветскими страшилками, то было бы совсем прекрасно, – Карен проворчал тоном всегда чем-то недовольного главного оператора, как будто взялся играть его роль. – Нет же, помолчать не может, старый балабол.

– Скучно ему. Дети и внуки редко навещают, – я выступила в оправдание хозяина съемного жилья. – Надо ему о чем-то рассказать. Приезжий народ взбудоражить. А ты отлично сыграл с вороной. Как тебе удалось вовремя сориентироваться и понять, что не надо прогонять нахалку?

Нехитрая уловка сработала. Удалось отвлечь Карена от моего ранения и баек Ивана Федосеевича. Парень стал рассказывать про необычный экспромт, который случился сам собой, без чьей-нибудь идеи.

День прошел очень плодотворно. Мы отработали планово по сценарию до разговора княжны с отцом и ее последующего побега на свидание. А это все означало, что мучение с поводьями мне не удастся отсрочить еще на день. К тому же теперь над нами висели, точно Дамоклов меч из греческой мифологии, свирепые метели. Нам всем хотелось управиться с красивыми пейзажными сценами до прибытия обещанного циклона, чтобы потом не пришлось ждать погоды вдали от моря и наверстывать упущенное.

Глава 7. Деревенские страшилки

Вечером был аншлаг в сельском клубе, одном на пять деревень. Весь костяк съемочной группы собрался на любительский шахматный турнир. Соперником Аркадия Натановича был председатель колхоза: очень высокий, тучный, лысый и румяный Илья Ильич, похожий на сказочного великана. Зрители дружно затаивали дыхание, когда он огромными ручищами переставлял маленькие фигуры на доске. Возьмет коня или ферзя так, что фигурка станет не видна за широкими пальцами, приподнимет вверх и долго держит, прежде чем найти для нее подходящую клеточку. При этом жутковато лыбится огромным ртом и сверкает золотыми зубами.

Наш любимый режиссер делал ходы быстро и аккуратно, почти незаметно для родной группы поддержки и болельщиков другого лагеря. До финала игры было еще далеко. Аркадий Натанович не терял взятое в самом начале преимущество, и мы с друзьями немного успокоились, представляя его победителем. Но тут председатель сделал удачный для его команды ход и смел волосатой лапищей сразу несколько фигур соперника с доски.

Из нашей компании умел играть в шахматы один Филипп, он выполнял роль комментатора, говорил, что значит тот или иной ход, вот только давать начальству подсказки ему быстренько запретили. У колхозного скотника оказался на редкость острый слух, и как он только не оглох от коровьего рева и поросячьего визга.

Игра набирала обороты. В клубе стало жарко и душно от скопления взволнованных людей. Каждая из команд с нетерпением ждала развязки, мечтая о победе своего чемпиона.

Аркадий Натанович быстро взял реванш и объявил Илье Ильичу шах.

За кем же будет мат? Предугадать это не мог даже знаток Филя.

Председатель колхоза сцапал короля, поднял его и застыл, поставив руку на локоть. В тот момент, наверное, перестал дышать весь зал. В невероятно чистой тишине слышалось лишь мерное тиканье шахматных часов…

Внезапно с громким скрипом распахнулась ведущая прямо на улицу широкая дверь, и в клуб, спотыкаясь на ходу, ввалился пунцовый Иван Федосеевич в съехавшей набекрень ушанке и облезлом заснеженном тулупе, застегнутом всего на одну среднюю пуговицу.

– Караул! Братцы! Беда! – истерически завопил старик.

Огорошенный председатель выпустил из пальцев черного короля. Фигурка покатилась по доске, сбивая черных и белых собратьев, спутала все ходы.

– Что же ты, старый обормот, как медведь-шатун, по ночам шатаешься? – разгневанно прогремел Илья Ильич, вставая из-за фанерного столика. – Баламутишь честной народ! Погляди, ты испортил нам с товарищем режиссером славную игру, – он указал на воцарившийся на доске разгром. – Как только не стыдно! В твоем-то возрасте такое вытворять… Позор, одним словом. Тоже мне, нашелся юный хулиган!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.