Юрий Яньшин
Второй день на царствии

Моему горячо любимому вдохновителю, Соавтору, критику и первому читателю, моей маме – Морозовой Тамаре Павловне

посвящается

«Величие русского царя заключается не в войнах и победах, не в богатстве и славе. Оно заключалось в служении Христу и России. России не только сегодняшней, земной и материальной, но и России духовной, вселенской, России будущего века».

Слова, приписываемые императору Николаю II

Вступление

Было уже около 11 вечера. Хоть на календаре и стояла дата, означавшая всего-навсего конец июня, на улице было темновато. Набежавшие к вечеру тучи принесли с собой не только мелко накрапывающий дождик, но и существенно сгустили сумрак. Человек средних лет возвращался домой. Настроение у него было приподнятое, хотя еще с утра он чувствовал себя, как не в своей тарелке. Человек шел бодрой походкой, насвистывая себе под нос нечто бравурное. В нагрудном кармане приятно похрустывали две плотных пачки купюр с изображением здания в стиле модерн.[1] Этот хруст внушал оптимизм и уверенность в будущее. Он не был бедным человеком, вынужденным выживать и крутиться от зарплаты до зарплаты, но лишние деньги и ему никогда не мешали. Тем более таких заданий, как накануне ему приходилось выполнять нечасто. Сначала он испугался, когда ему предложили выполнить срочное поручение, связанное с риском для жизни. Он даже стал отказываться от него, но ему быстренько напомнили его же прошлое, в котором он неоднократно выполнял подобную работу и он, еще помявшись и поупиравшись для приличия, все же согласился. Тем более гонорар обещали очень и очень хороший по нынешним кризисным временам. И не обманули. Выдали все и сразу. После выполнения задания он весь день колесил по Москве, заметая следы и проверяя, нет ли за ним «хвоста». Но все было тихо спокойно. Москве, впавшей в транс от совершенного утром грандиозного теракта, было абсолютно не до него. И хоть почти на всех перекрестках столицы стояли усиленные бронетехникой патрули, его никто не останавливал и документов не спрашивал. А чего их спрашивать? Они были в полном порядке. Машина, правда, была не его, а приятеля, но доверенность была грамотно оформлена, и придраться тут было решительно не к чему. Он уже не раз за день хвалил себя проявленную предусмотрительность, проявившуюся в том, что на задание он поехал не на своей машине. И теперь поставив ее на стоянку, топал домой, в предвкушении теплой ванны, махрового халата и бутылочки «кьянти». До дома оставалось пройти каких-нибудь пятьдесят метров, когда войдя в арку соседнего здания, его кто-то окликнул в спину:

– Эй, мужик! А ну погодь!

Он замедлил шаг и сделал попытку обернуться. Сильный удар чего-то тяжелого и тупого швырнул его на асфальт. Он еще успел почувствовать краем уплывающего сознания, как кости черепа на затылке вмялись в кору головного мозга, унося с собой не только мечты о заслуженном после такой работы отдыхе, но и саму жизнь.

Глава 12

I

24 июня 2020 г., (возвращаясь во вчерашний день), Российская Федерация, арх. Новая Земля, пос. Белушья.

В эту ночь в поселке, кажется, никто и не ложился спать, включая флегматичных чукотских лаек, благо, день и ночь не сильно то и отличались друг от друга. Те, кто был непосредственно занят в эксперименте и несли положенную вахту, лихорадочно заканчивали сбор материалов по результатам крайних (здесь не принято говорить «последних») испытаний самой установки и сопутствующей ей аппаратуры для отправки на Большую Землю. Гражданские и свободные от дежурства, как наскипидаренные бегали из дома в дом, делясь последними новостями, полученными из скупых сводок телетрансляций, повторяемых и перемежаемых нескончаемыми концертами классической музыки, призванными подчеркнуть траурные настроения в стране.

Сначала ошарашенные внезапной гибелью всего руководства, люди по всей необъятной российской земле думали, что власть опять вернется к Ведмедеву – мутному и противоречивому клеврету покойного президента. Ан, не тут-то было! После весьма затянувшейся информационной паузы, которая вот-вот грозила обрушить не только индексы завтрашних биржевых торгов, но и вовсе погрузить население всей страны в панику и анархию, народ наконец-то догадались проинформировать о текущем положении вещей. Однако и тут ясности было – воробью на один поклев. Председателем траурного комитета был назначен никому доселе неизвестный и второразрядный эмчээсовец – Нечипоренко, а с обращением к народу выступил почему-то не спикер Думы – Володихин, к которому по закону должны были перейти все полномочия вследствие устранения первых лиц, ни Председатель верхней палаты – Матвейчева, а Начальник Генерального штаба – генерал армии Афанасьев. О «сладкой парочке», как в народе называли Володихина с Матвейчевой, не было ни слуху, ни духу, как не была известна судьба и самого главного претендента на «шапку Мономаха» – Ведмедева. В атмосфере еще до вчерашних событий витало протестное настроение. И причин для его возникновения было – хоть отбавляй. Тут и протест, связанный с долгим пребыванием у руля власти одних и тех же лиц, набивших оскомину пустой болтовней с обещаниями. Масла в разгорающийся огонь добавила и скандальная пенсионная реформа. И не прошли стороной непонятные карантинные меры, запрещавшие посещать людные места, но не запрещавшие приходить на пункты голосования по неизвестным и маловразумительным поправкам к Конституции. Да много чего еще поднакопила власть за двадцать лет управления. Страна была, что называется «беременна» революцией, а потому, готова была уже вот-вот взорваться. И хотя взрыв произошел, в прямом смысле слова, но не тот, который все ожидали, да и не такой. Он буквально в куски разметал объект ожидаемой революции, оставив народные массы в полном и молчаливом недоумении о своей дальнейшей судьбе. Все те, против кого намечался протест – разом сгинули в пламени взрыва. Объекта недовольства не стало. И тут на экранах телевизоров появляется «комодообразный» гражданин в военной форме и ведет та-а-кие задушевные беседы, что ох и ах! Тут было, отчего чесать в затылках. К тому же речь генерала, несмотря на свою революционность, была какая-то уж больно выверенная и к месту. И неудивительно, что в головах обывателей невольно начинали закрадываться мысли о генерале Франко, Пиночете и греческой хунте «черных полковников». Ну, еще бы!? Речь Афанасьева смутила и внесла еще большую сумятицу в и так не слишком крепкие мозги, как системной, так и маргинальной оппозиции. И, правда. Мыслимое ли это дело, чтобы человек, занесенный на вершину власти, сам признался в том, что не чист на руку?! Да, николи такого не случалось. Испокон веку повелось на Руси, что каждая вновь пришедшая власть начинала дела с того, что во всех нынешних бедах и неудачах винила своих предшественников. Этот же, ненормальный, мало того, что сам признается в грехах, так еще и обещает сподвигнуть к этому спорному, со всех сторон, поступку, всех своих соратников. Куда мир катится?! Не к добру все это! Не к добру!

Так, или приблизительно так рассуждало большинство обывателей от Калининграда до Находки. Но те, кто имел счастье (или несчастье) проживать в поселке Белушья имели свою точку зрения на данный вопрос. Они, пожалуй, как никто другой, напрямую зависели от политического климата, царившего на вершинах государственной власти. Сложилась довольно парадоксальная ситуация. Чем напряженней была обстановка вокруг России, тем вольготнее чувствовали себя обитатели Белушьей и все те, кто был связан с ней. А все потому, что 90 % ее жителей напрямую зависели от финансирования ВПК, а остальные имели зависимость опосредованную. И не удивительно, что те несколько часов между известием о московском теракте и выступлении по телевидению генерала Афанасьева прошли куда как более нервно, чем в каком либо другом уголке необъятной страны. Все опасались возвращения к власти пролиберальных, а значит откровенно компрадорских сил, в лице какого-нибудь Ведмедева или того хуже – Чайбуса со товарищи. Вот поэтому они и бегали из дома, в дом, делясь по большей части слухами, чем реальными новостями. Однако выступление генерала Афанасьева хоть и несколько успокоило обитателей поселка, но ясности в будущее страны и ее курсе не добавило. Какой дорогой пойдет Россия? Будут ли и дальше у власти оставаться военные или только на переходный период? Что будет с заявленными и разрекламированными поправками к Конституции? Каким видится общественный строй новым властям? И что на самом деле означают слова генерала о попытке второй раз войти в реку времени? Пищи для размышлений обывательскому разуму было хоть отбавляй. А вот информационных подсказчиков для формирования общественного настроения как раз и не было к вящей досаде большинства жителей. В связи с объявленным трауром, разом с телеэкранов страны пропали пропагандисты-аналитики вроде Воробьева, Шейкина, Коркина и прочих обладателей второго гражданства и заграничной недвижимости. Бежать – не представлялось возможным, ибо карантинные меры перекрыли все пути для отхода. А то, что новая власть в них не слишком-то и нуждается, они поняли сразу по окончании выступления главаря хунты, иначе бы, невзирая на траур, им разрешили бы петь свои старые песни, которые уже всем порядком поднадоели, мягко говоря. И хотя они нет-нет, да говорили правду, доверия им все равно не было, потому что вся страна знала, как и каким образом оплачиваются их услуги. Если бы у того же записного внесистемного оппозиционера Анального хватило бы денег для их перекупки, то без сомнения, они пели бы совсем иные песни. Поэтому они сидели тихо по домам и ждали, когда за ними придут: не то с наручниками, не то с чемоданом наличных. Никто ничего не мог толком разъяснить, поэтому все находились словно в подвешенном состоянии.

Когда Афанасьев начал зачитывать свое обращение к народу, генерал Иванов со всеми сопровождающими его из Москвы лицами в мрачном сосредоточении обедал в гарнизонной столовой, ожидая результатов экспертизы объекта, выловленного накануне из воды. Гарнизонная столовая, по потребности – ресторан, кафе и зал для проведения свадебных торжеств или ритуальных мероприятий, была гордостью Митрича. Хоть и одноэтажное, но очень просторное и светлое помещение, со всегда чисто прибранными столами, разнообразным меню и приветливыми официантками из числа вольнонаемных, радовало глаз, ранее непривыкших к комфорту местных обитателей. Главной ее отличительной особенностью от подобных заведений казенного общепита было отсутствие граненых стаканов, оставшихся еще с советских времен, гнутых алюминиевых вилок, да толстых и неопрятных теток, стоящих на раздаче и хамящих налево и направо. В такую столовую, в которой сейчас сидел и ковырялся в шницеле Иванов, не стыдно было бы пригласить и самого президента. Мрачности обеда добавлял, по чьей-то злой иронии и показ по каналу «Россия» уже традиционного для чрезвычайных ситуаций «Лебединого озера», трансляция которого осуществлялась из громадного плазменного экрана, подвешенного почти у самого потолка. На других каналах, включая и Первый, шли передачи, записанные накануне, а потому никак не добавляли информационности. Будто кто-то нарочно убрал из сетки вещания все передачи политической направленности. Новостной блок, повторяемый ежечасно уже набил оскомину своими повторами утренней трагедии. Кто-то из доброхотов, пытался было переключиться с балета на что-то более содержательное, но генерал только тряс головой, решительно возражая, потому что он всем своим многоопытным седалищем чувствовал, что этого делать, никак не следует. Так бы и закончился обед под аккомпанемент финального крещендо, если бы балет внезапно не прервался текстовой заставкой, призывавшей прослушать «важное сообщение». Аппетита у Иванова и до этого не было, а сейчас он вообще забыл о том, что шницель с гарниром безнадежно остывают. На голубом глазу телеэкрана он с глухой обреченностью готов был увидеть кого угодно, вплоть до мэра Москвы Себейкина по кличке «Оленевод», влияние которого на внутреннюю обстановку в стране постоянно росло. Но то, что с обращением к народу выступит Начальник Генерального штаба – личность насколько было известно самому Иванову, крайне аполитичная, он и представить себе был не в силах. Все, кто в это время находился в зале столовой, начиная от московского генерала со всей своей немалой свитой и кончая посудомойками, высунувшимися из кухни, замерли, ловя каждое слово своего будущего, а в этом не было никаких сомнений, правителя. И если в начале выступления лица у присутствующих имели одинаковое выражение – смесь скорби и озадаченности, то уже к концу наметился явный разлад в выражениях лиц. Меньшая часть присутствующих, среди которых превалировало число гражданских и вольнонаемных, так и застыла с недоумением и растерянностью, ибо плохо представляла себе свое существование в рамках «военного режима», а все говорило, как раз за данную форму правления. У большей же части людей, слушавших обращение, состоящей в основном из военных, наоборот выражение растерянности медленно, но верно уступало заинтересованности и проблескам робкой надежды. Эту группу, без сомнения возглавлял сам генерал Иванов. Он уже не ковырялся вяло в своей тарелке, а сидел, вольно откинувшись на спинку стула, сложив руки на груди, и его лицо, до сих пор носившее отпечаток угрюмой сосредоточенности, явно начинало оттаивать и принимать благообразные черты. И если оно еще не сияло от радости, как только что начищенный самовар, то уж во всяком случае, не собиралось предаваться растерянности и унынию. Он достаточно неплохо знал оратора. Ему довольно часто приходилось встречаться с ним на коллегиях, где по результатам военной экспертизы, которую он – Иванов нередко возглавлял, решалась судьба того или иного образца нового вооружения. По мнению военного эксперта, Афанасьев, хоть и принадлежал к славной плеяде танкистов, однако не слыл, как большинство из них, завзятым ретроградом и не чурался внедрению новшеств в боевое оснащение армии и флота. Это вселяло определенные надежды на то, что он и дальше не изменит своей проторенной колее, а значит, есть все основания считать, что и последнее изделие, которое они сейчас испытывают, найдет свою сферу применения. А судя по тому, что об этом оружии рассказывал Вострецов, оно вообще грозило перейти в область прорывных разработок, призванных в недалеком будущем переформатировать все мировое сообщество. Иванов, слушая Начальника Генштаба, мысленно примерял к должности Главы Высшего Военного Совета, о которой тот сообщил по ходу выступления, кого-нибудь еще из числа высшего состава генералитета, и раз за разом, к своему удивлению, приходил к выводу о правильности кем-то сделанного выбора в пользу именно кандидатуры Афанасьева. Он понимал, что с приходом к власти Афанасьева и тех, кто, безусловно, составит костяк его будущей команды, у Вострецова с Боголюбовым появится более чем реальный шанс не только на принятие со временем на вооружение данную установку, но и существенное продвижение в деле ее дальнейшей модернизации и адаптации к различным условиям применения. А значит, он – Иванов, был абсолютно прав, заявляя, что ему нужно, как можно быстрее, попасть в столицу и уже там – на месте продвигать идеи этих двух ученых, на всех уровнях власти. Потому что врагам, как, оказалось, надоело топтаться на одном месте, и они уже перешли к активным действиям глобальном споре о том кому выжить, в конце концов, а кому кануть в небытие. А противостоять этому напору с набором добротного, но уже стремительно устаревающего вооружения уже не представляется возможным. Выступление Афанасьева закончилось, зато вокруг генерала закипели страсти среди членов его комиссии. Одни сомневались в способности генералов навести должный порядок в стране, другие же, напротив, уповали на «сильную армейскую руку», которая, по их мнению, единственная, кто действительно еще не растеряла вконец остатки своего авторитета в глазах народа. И те и другие апеллировали к мнению бывалого генерала, но тот только загадочно улыбался своим мыслям, казалось, не принимая во внимание мнение ни одной из спорящих сторон.

В этой позе и с этим джокондовским выражением на лице его и застал Митрич, ввалившийся прямо в обеденный зал в пальто и галошах на валенках (по причине лета), чего не позволял себе никогда, даже в состоянии полного «нестояния».

– Слыхали, Владимир Всеволодович!? – обратился он совсем не по-уставному к Иванову, кивая на экран, где опять показывали балет.

– Только что, – коротко кивнул генерал, не размыкая скрещенных на груди рук.

– Что скажете? Вы ведь там наверху знаете гораздо больше, чем мы здесь в своем медвежьем углу. Что за человек – Начальник Генштаба? Вы-то ведь наверняка общались с ним?! Что нам от него ждать? Я ить не из праздного любопытства спрашиваю. Нам здесь жить. А уж как жить, это вон от него и будет теперь зависеть.

Полковник Виттель, которого Иванов, по долгу службы, знал уже не один десяток лет, был не тем человеком, перед которым хотелось надуваться спесью от своей мнимой значимости. Да и слухи о влиятельности полковника, несмотря на всю его дремучую внешность, ходили самые разнообразные. За обеденным столиком их было всего двое, никто не мог помешать их откровенной беседе. Поэтому Иванов не стал чиниться, а расцепив руки, просто сложил локти на чистую скатерть, отодвинув недоеденное, и оперев подбородок на сцепленные пальцы, начал вполголоса:

– Знаешь что, Михал Дмитрич? – тут он слегка призадумался, явно подбирая слова. – Я ведь, откровенно говоря, никак не думал, что власть в стране возглавит именно Афанасьев. По всем критериям он никак не подходил к этой должности. Я до этого его выступления все прикидывал, кто бы мог быть на этом посту. Ну не подходил он ни с какого бока, и все тут. Образован – не спорю, но безынициативен. Пунктуален и исполнителен, но нерешителен. Я помню, как на коллегии по вооружениям он не смог отстоять многие образцы, готовые к принятию на вооружение. И хотя он неплохо спланировал операцию по возврату Крыма, за которую, кстати, получил награду совсем другой, ныне уже покойный персонаж, не будем называть его фамилию, ибо о покойных или хорошо или – никак, но на этом месте гораздо лучше выглядел бы…

– Рудов! – воскликнул, перебивая его полковник.

– Да. Все говорило именно в его пользу, – согласился Иванов, нисколько не удивившись сходству своих мыслей с полковничьими. – Образован, умен, находчив, горяч в суждениях и оценках, не спорю, но одновременно и дисциплинирован. Все помнят, что именно он принимал участие в разработке марш-броска 52-й армии через Рокский тоннель в 2008-м. Он же руководил непосредственно операцией по возврату Крыма. И именно под его руководством были разработаны оперативные планы по вводу войск в Сирию. Причем последние две операции были настолько хорошо спланированы и реализованы, относительно продуманности в логистике и отвлечению внимания вероятного противника, что тот и ахнуть не успел, а не то, что среагировать. Это благодаря ему, наши «друзья» из НАТО сейчас спешно переписывают учебники по тактике десантных операций.

– Но по неизвестной нам причине, наверху произошла рокировка. Видимо, именно с этим и связана задержка с обращением к народу, – задумчиво пожевав губами почти беззубого (что вы хотите от Севера?) рта, проговорил Михаил Дмитриевич.

– Вполне возможно, – покивал головой генерал и продолжил. – Тем не менее, что есть, то есть. Данность именно такова. Но после его выступления, я, пожалуй, изменю, свое первоначальное мнение о нем. Наиболее удачно его могла бы охарактеризовать фраза «с плеча не рубит, но и Америку не открывает». Хотя, может быть именно такой человек и нужен на этом неспокойном месте? Не знаю. То, что Рудов на своем законном месте – месте будущего полководца, сомнений не вызывает. И как бы он показал себя со своим взрывным характером на месте президента – еще тот вопрос. А вот насчет Афанасьева, то я вам скажу так, он меня просто удивил. Даже не так, а с большой буквы – УДИВИЛ. А удивить, как вы знаете из поучений Суворова – значит победить.

Иванов, не торопясь, явно испытывая терпение бородатого полковника и смакуя вид его нетерпеливого ерзанья, взял стакан, с уже давно холодным чаем, мелкими глоточками отхлебнул изрядную порцию – по-русски, не вынимая лимона и чайной ложки, а затем продолжил еще более тихим голосом:

– Я внимательно наблюдал за лицами присутствующих в этом зале во время его выступления. Есть у меня такая привычка – вертеть головой в разные стороны, чтобы ориентироваться во мнениях. Уж извиняйте, ничего не поделаешь – карьерные соображения.

Виттель только крякнул и отмахнулся, как от ничего не значащего в данной ситуации.

– Да. Так вот, возвращаясь от отступления… Смотрю на них и вижу, что почти никто не понимает того, что на САМОМ ДЕЛЕ, – последние слова генерал особо выделил, – он говорил.

– Хм-м, – огладил озадаченно Митрич свою бородищу, – видимо я тоже отношусь к их числу. Ну, так потому и пришел к вам, а не к своему замполиту,[2] который мало того, что молокосос, так еще и дурак, прости Господи.

– Все акцентировали свое внимание, – меж тем продолжал полушепотом Иванов, – на его угрозах в адрес террористов и их хозяев, на нудном перечислении тривиальных составляющих режима чрезвычайного положения, тоже с угрозами и карами за нарушение. Наконец, сенсационно прозвучало для обывателя и никем доселе непроизносимая покаянная речь, которая, без сомнений была призвана сплотить вокруг себя простых сограждан, и скорее всего это и проделала. И никто. Я могу вас уверить с полной ответственностью, НИКТО не понял основной подоплеки выступления…

– Ну-ну! – подстегнул его Митрич, когда тот сделал очередную паузу.

– А он открытым текстом, правда, петитом[3] – шрифтом, используемым злыми банкирами для добавления в договор о банковском кредитовании дополнительных условий, сообщил о развороте государственной машины на 180°.

– Куда?! – вырвался невольно вопрос из уст ошарашенного полковника.

– Куда-куда, – несколько ворчливо передразнил его генерал, – к строительству коммунизма, конечно.

– Слава тебе, Господи! Услыхал молитвы, нас, грешных! – просияв лицом, закрестился старик, не понимая, как противоречиво выглядит со стороны православная радость от ожидания коммунизма. – Да, неужто?!

– Представьте себе. Никак иначе фразу о втором шансе и проклятии преданных нами предков я трактовать не могу.

– Это же тогда совсем другой коленкор, дорогой мой Владимир Всеволодович! – чуть не бросился к нему в объятия потомок европейских королей.

– Оно, конечно, все так, – прокряхтел Иванов, вновь откидываясь на спинку стула и складывая пальцы в замок на объемном своем животике. – И я перед лицом своих сопровождающих, – шевельнул он бровями, в сторону сидевших за соседними столиками, – обязан всем своим видом выражать оптимизм. Да вот только прежнего президента ухлопали сегодня за куда менее радикальные поползновения. А ведь он не покушался на основы государства, просто хотел слегка его реформировать, угождая при этом, всем кто справа и слева.

– То есть, вы хотите сказать, что его ждет та же самая участь в недалеком будущем?! – с испугом спросил Митрич. Выражение испуга на лице заматеревшего в медвежьей берлоге полковника тоже бросалось в глаза своим противоречием.

– Боюсь, Михал Дмитрич, что участь эта теперь будет грозить не только ему, но и всем нам.

– Это вы про залужных супостатов изволили выразиться? Ну, так мы уже как-то сжились с этой перманентной угрозой, – пренебрежительно хмыкнул Виттель, хоть и слышавший утром лекцию, произнесенную в бункере Вострецовым, но так до конца и не поверивший его предостережениям насчет методов устранения конкурентов западными спецслужбами. – К тому же, судя по отсутствию продолжения, которое могло бы вылиться в военный конфликт между сверхдержавами, это дело рук местной оппозиции.

– Не уверен. Это могла быть просто некая рассогласованность действий между внешними и внутренними силами, поэтому я бы не стал разделять ваш оптимизм на данный счет, – возразил Иванов. – С учетом успешности проведенных утром испытаний установки, которая в корне может изменить мировой расклад глобальных игроков, дело может принять совсем уж дурной для всех нас оборот. Мало того, что как изволил выразиться наш уважаемый академик, что-де нет таких средств и методов, которыми погнушались бы наши враги, дабы уничтожить нашу установку вместе с персоналом, так еще и речь нового правителя должна придать им дополнительный толчок к радикальному решению «русского вопроса».

– Я, конечно, со своей стороны, сразу же усилил охрану и призвал к повышенной бдительности, но вы всерьез полагаете, что они могут решиться на это безумие?!

– Я полагаю, что у них просто нет иного выхода, – с апломбом заявил генерал. – На их месте, я бы поторопился с устранением всеми доступными методами любых реальных угроз своему существованию.

– Но ведь, это же – Третья Мировая война!

– С чего вы взяли?! – удивленно воззрился на него Иванов. – Нисколько не война, и уж тем более – никакая не Мировая. Просто локальная операция. Возможно с привлечением наемников для десантирования на местности и тотальной зачистки территории. Но скорее всего, это будет – тактический ядерный заряд, килотонн этак на 15–20. Так и скажут: «Летел самолет. Уронил. Случайно. Просим великодушно извинить. Готовы на любую разумную компенсацию. Тем более, господа русские, вы сами говорили, что у вас там ничего такого нет, и не предвидится» кроме РЛС.

– А сами вы, что скажете? – как-то сразу сник Митрич.

Иванов поерзал на стуле, кряхтя по-стариковски, а затем через минуту после глубокомысленного молчания выдал:

– Завтра с утра мы вылетаем на материк. Буду лбом таранить министерские двери на предмет ускорения принятия установки на вооружение, – пожал плечами генерал, а затем, пожевав губами, добавил, – Это, конечно не мое дело… И вы уж простите меня за то, что влезаю в вашу личную жизнь, но вы как-то говорили, что ваша супруга проживает здесь с вами, не так ли?

– Ну да, говорил, – вскинул кустистые седые брови Митрич.

– У меня имеется в салоне самолета несколько свободных мест, – туманно заявил Иванов, глядя Митричу прямо в переносицу.

– И?! – окончательно обалдел Митрич.

– Я был бы рад видеть вашу супругу в числе своих попутчиков до столицы, – четко выговаривая слова, произнес генерал. – Извините еще раз, но больше я ничем, к сожалению, не могу вам помочь.

– Неужели все так фатально?!

– Увы, мой друг, но жизненный опыт подсказывает, что представленный мною сценарий дальнейшего развития обстановки, более чем вероятен, – не меняя позы, проговорил Иванов. – Мы с вами связаны присягой, но за что должны страдать наши родные и близкие?

– Да-да, Владимир Всеволодович, я вам чрезвычайно благодарен за заботу и откровенность, а потому обязательно переговорю сегодня с супругой на эту тему, – сказал, совсем уже нахохлившийся полковник. До него только сейчас стала доходить реальность угрозы уничтожения не только установки и его самого, как одну из ключевых фигур обслуживающего персонала, но и своей жены, в которой, чего уж греха таить, он души не чаял, особенно после ее возвращения. Мысль о том, что в предсказанном инциденте могут пострадать гражданские лица (к своей смерти он всегда был готов), казалась для его рыцарской души, совершенно уж несообразной и дикой.

– Что же касается непосредственно вас, Михал Дмитрич, не в моих правилах заниматься поучениями, ибо умного учить – только портить, но пользуясь своим старшинством по званию, все же рискну посоветовать… – сделал он паузу в ожидании ответной реакции со стороны Виттеля.

– Да-да, я весь – внимание, Владимир Всеволодович! – нисколько не обиделся полковник.

– У меня нет абсолютно никаких оснований сомневаться в вашей компетенции, как начальника гарнизона и фактического главы населенного пункта. И я уверен, что в плане охраны, как самого объекта, так и всей прилегающей к нему территории, включая населенный пункт, вами приняты все полагающиеся меры. Но я взял бы на себя смелость рекомендовать вам организацию персональной охраны для носителя государственной тайны высшей категории.

– Вы имеете в виду…

– Да. Так как академик Вострецов завтра утром вылетает вместе со мной, то здесь остается его соратник – Боголюбов, а это величина никак не меньшая, чем сам академик, а по некоторым параметрам – даже бо́льшая. Ведь по сути, то, что испытывалось сегодня, по своему значению, которое еще не все осознали, слава Богу, далеко превосходит даже запуск первого искусственного спутника Земли. К двум китам российской оборонной науки – Курчатову и Королеву, незаметно добавился и третий. Тандем – Вострецова и Боголюбова. По большому счету, их бы обоих следовало эвакуировать незамедлительно, но они сами меж собой договорились о том кто останется доводить до ума установку и собирать второй – мобильный экземпляр, а кто поедет вместе со мной штурмовать бюрократические форты Управления военно-технического обеспечения Вооруженных Сил. Этот факт меня больше всего и беспокоит в данный отрезок времени.

– Я понимаю вас, Владимир Всеволодович, и со своей стороны, приложу все надлежащие усилия к обеспечению безопасности товарища Боголюбова, – кивнул он генералу. – А вы считаете, что у нас завелся «крот»?

– Ну, завелся он там или не завелся – не будем гадать. Лучше всего – исходить из позиции, что он имеется. На всякий случай.

– Хорошо, – поднялся полковник во весь свой немалый рост, который вкупе с его знаменитой бородищей делал его похожим на одного из былинных героев русского эпоса, – я приму все надлежащие меры, – сказал он, козырнув генералу, и вышел из зала на своих полутора ногах.

II

Выйдя из столовой, Митрич расстегнул форменное пальто (зимой-то не возбранялось в нарушение Устава носить полушубок). Припекало. По ощущениям его старого, хотя и все еще мощного тела, на улице было чуть выше нуля по Цельсию, что по местным меркам означало жару. Разговор с генералом Ивановым внес смятение в доселе безмятежную душу полковника. На свежем воздухе нужно было еще раз все, как следует обдумать. В это время года сильных ветров, как правило, не бывает, а свежий ветерок, дующий в сторону поселка со стороны залива, приятно щекотал ноздри своей чуть солоноватой свежестью. Крякнув и высморкавшись в остатки талого снега, он решил обойти расставленные им дополнительные посты и «секреты» усиленного состава по результатам объявленной утром тревоги. И хотя ожидания внезапного нападения не оправдались, бдительность терять не следовало, тем более Иванов (башка!) предупредил, что провокации не исключены, и даже более того, наиболее вероятны, причем, в ближайшее время. Это давало обширную пищу для старческих размышлений. На дворе уже двадцать лет как стоял XXI век и шагнувшие вперед технологии вполне себе позволяли осуществлять контроль над всей территорией бывшего ядерного полигона, а ныне опытной площадке по отработке новых методов ведения боевых действий, сидя в мягком и теплом кресле операторской. Но Митрич всегда слыл отчаянным ретроградом, а потому никогда до конца не доверял технике, со своей крестьянской хитринкой, выработанной десятилетиями, полагая, что хозяйский догляд за всем происходящим надежнее любой, даже самой «навороченной» аппаратуры.

Битой и траченной молью своей шкурой он осознавал правоту московского гостя и вместе с ней ожидал чего-то грозного и малопонятного, но в любом случае, ставящего жирную точку на его и так не сложившейся карьере. Годы были уже не те. Жизнь стремительно клонилась к своему естественному закату. Он это как-то сразу осознал для себя сегодня, после утреннего инцидента с этим недоноском из ведения Уржумцева. Как, бишь, его фамилия? А, впрочем, какая разница уж теперь? Случись это лет хотя бы с десяток назад, он просто размазал этого наглеца, и вся недолга. А теперь его запала всего то и хватило на то, чтобы надавать тому увесистых оплеух, после которых еще долго не мог унять дрожавших рук. Может все-таки послушать свою ненаглядную шестипудовую «половину», да и подать в отставку? Супруга, носящая кондовое имя – Серафима Фроловна, хоть и вернулась к нему после более чем десятилетней разлуки, нет-нет да заводила свои «старые песни о главном». А, как известно, нет ничего более действенного для убеждения законченного упрямца, как «ночная кукушка», которая рано или поздно, но перекукует дневную – служебную. Нет, ну а что? Ценз уже давным-давно выслужен. Дети возмужали без отцовского догляда, а теперь вот и внуки оканчивают школу, видя дедушку только в редкие его приезды в отпуск, а там, глядишь, и правнуки пойдут. Нехорошо-с. Кости по ночам ломит – спасу нет. Даже давно ампутированная нога и та болит, хоть и нет ее уже почти три десятка лет. А солнышко в летнее время, хоть и стоит высоко над горизонтом, но не греет. И чует он от того постоянную зябкость, чего не случалось с ним прежде. Нет. Пора, пора перебираться в среднюю полосу – к детям, внукам и Фима, безусловно, права, когда по вечерам начинает «клевать» его уже и без того обширную лысину. Хотя… С другой стороны… Пятьдесят с лишком лет в строю – не фунт изюма. Это, пожалуй, будет поболее, чем у графа Игнатьева.[4] Вот так вот все взять и бросить? Пятьдесят лет службы, более сорока лет, из которых он провел здесь – среди диких скал и белого полярного безмолвия, часто прерываемого жестокими порывами ветра с румбов норд-оста. Да, карьера не сложилась. На заре юности мечтал о славе своих кумиров – Жукова, Рокоссовского и Конева, чьи фотографии висели в изголовье его узенькой курсантской кровати, застеленной куцым байковым одеяльцем. А вместо маршальских регалий – скромные полковничьи погоны без всяких дальнейших перспектив.

С другой стороны, он уже всей душой прикипел к этим суровым местам, где ему были знакомы не то, что каждая тропка, но даже каждый камень в округе. Он пользуется реальным, а не мнимым авторитетом у сослуживцев и подчиненных. Его уважают и прислушиваются ученые, с некоторых пор весьма существенно разбавившие собой военных. Да и начальство, в своих посланиях всегда с пиететом отзывается о его заслугах перед страной. И хотя в звании его регулярно обходят, но то материальное содержание, которое с некоторых пор превратилось в полноводную реку, весьма неплохо скрашивало его карьерную обиду. А это по нынешним кризисным временам стоило дорогого. Да и внуки, что те галчата, с постоянно открытыми ртами, требовали своей доли от материальных щедрот Министерства обороны. И любимый дедушка никогда не отказывал им ни в новых планшетах, ни в айфонах, набравших в последнее время необычайную популярность среди молодежи. А уйди он сейчас в отставку, хоть и с хорошим пенсионом, разве сможет он в прежнем объеме оказывать им помощь? Нет, конечно.

О том, что он – прямой наследник баварских королей, основная ветвь которых прервалась в первой трети ХХ века, находящийся в родстве почти со всеми аристократическими домами Европы и имеющий право смело претендовать сразу на семь корон европейских монархов, даже и думать не хотелось. В самом начале пресловутых 90-х, кое-кем почитаемых за «святые годы», мать их ети, была реальная возможность эмигрировать, или, по крайней мере, с комфортом обустроиться в новых политико-экономических реалиях. Неведомо, каким кружным путем ему сюда – в закрытый от всех глаз «медвежий угол» доставили письмо от черт-те знат какого-юродного брата, носящего титул наследного принца Пруссии и сочлененного, как гусеница имени – Георг Фридрих Фердинанд. В пространном письме, тот довольно прозрачно намекал, что он, негласный глава всех германцев, магнат, крупнейший акционер и постоянный член Совета Директоров многих немецких концернов, включая «Фарбен Индустри» «Рейнметалл» и «Даймлер-Бенц» с нескрываемой радостью готов видеть на посту законного представителя бизнес-интересов объединенной ныне Германии, в постперестроечной России, своего дорогого и многоуважаемого брата – Михаэля. А родовой замок Лёвенштайн, недавно отреставрированный, находящийся вроде бы под Мюнхеном, ждет не дождется своего наследного хозяина, застрявшего где-то на бескрайних просторах Сибири по непонятным для всех причинам. Откушав литровку «первача» собственной выгонки (с доставкой настоящей водки были проблемы), Митрич в ответном письме кузену, в достаточно недипломатичной форме указал на то, что он в отличие от своего германского родственничка свято блюдет заветы первого, из славного рода Виттельсбахов – рыцаря Гроба Господня, завещавшего своим потомкам служение с мечом в руках своей Родине и Христу, а не посредством манипуляций с ценными бумагами. На этом, начавшаяся было переписка, и завершилась, к вящему неудовольствию супруги, находящейся к тому времени в Воронеже у детей и непонятно как узнавшей о письме немецкого родственника. Ей же он ответил, чуть ли не матом, что если она со своим не слишком-то арийским профилем, мечтает поместить свое обширное седалище на троне королей Баварии и Пфальца, то он нисколько ей не препятствует в ее искреннем желании пополнить собой тевтонскую аристократию. Но тогда она – «выдра старая», пусть даже и не надеется на его денежное содержание, которое он ей высылает при каждой удобной оказии, по мере поступлений из казны, ибо он – русский офицер, а потому не намерен кормить за свой счет всяких там колбасников. К тому же он, в свою очередь, «мужчина еще видный и в самом соку» в любой момент не против того, чтобы привести в свою вынужденно холостяцкую берлогу, по выбору одну из местных жительниц, что и так беспрестанно атакуют его на предмет сожительства. И он не идет им навстречу, исключительно из чувства офицерской чести и супружеского долга, о котором она – «курица мокрая» уже основательно подзабыла. Всерьез напуганная таким возможным оборотом дела, «старая выдра», она же «мокрая курица» быстренько заткнулась, глубоко запрятав свои аристократические вожделения. И еще немного поворчав, для приличия, успокоилась, здраво рассудив, что синица в руке, в виде денежного аттестата мужа – предмет более реальный, нежели призрачный журавль в небе, осиянный королевскими регалиями.

Так, или примерно так рассуждал он, бодро ковыляя, при обходе, как тот Мороз-Красный Нос, своих владений. Хозяйство было обширным. Почти двадцать квадратных километров самого полигона, включая поселок с портовыми сооружениями и объекты военного назначения. И это только на поверхности. То, что пряталось от недоброжелательных глаз в выработках скальных пород и уходило глубоко под землю, прорастая как щупальцами галереями, на сотни метров расходящимися в стороны, было отдельным разговором. Уже с начала нулевых под его непосредственным командованием находился не тот жалкий усиленный взвод охраны, состоящий из недокормленных срочников, а почитай целый батальон внешней и внутренней охраны, оснащенный по последнему слову техники всем необходимым. К этому надо было прибавить еще отдельный саперный батальон майора Зуева, который тоже входил в его непосредственное подчинение. Сам-то майор уже давно получив звание подполковника ушел в отставку, но название «зуевский» за батальоном так и закрепилось. Плюс команда базового тральщика «Герман Угрюмов», хоть и имела своего командира из флотских, а все ж таки тоже подчинялась формально коменданту гарнизона, как команда судна охранного предназначения. А если к этому списку присовокупить еще и ребят из контрразведки, которые тоже в некоторой степени подчинялись и ему тоже, то выходило на поверку, что он – полковник Михаил Дмитриевич Виттель имеет в своем распоряжении почти что целый полк. Ну а с учетом всех гражданских лиц – вообще получалась без малого целая дивизия с хорошо развитой инфраструктурой. Он уже второй раз за день устраивал этот обход, проверяя караулы и скрытые огневые точки, где были рассредоточены на случай внезапного нападения бойцы части гарнизона. Он подходил к ним. Кого-то, ободряя, кого-то строжа за нерадивость и отсутствие должной скрытности. Ему задавали вопросы по текущей обстановке. Он отвечал, стараясь быть честным в своих ответах. Как мог, старался объяснить непростое и тревожное положение в стране и опасения связанные с ним. Ему верили. Заходил в казематы и подземные переходы, соединяющие ДЗОТы.[5] Ходил, обходил, не оставляя при этом своих тяжких дум.

Он уже заканчивал свой обход, когда за этими своими думами совсем потерял бдительность, а потому не сразу заметил, как тропинку, вьющуюся меж скал и нагромождения каменных валунов, ему заступила громадная и матерая белая медведица с медвежонком, шустро перебирающим своими лапами позади матери, но, не отставая от нее. Еще совсем недавно выбравшаяся из берлоги, где она родила своего малыша в самом разгаре новоземельских морозов, а значит отощавшая за время многомесячного вынужденного поста, медведица выглядела, несмотря на свою худобу, очень устрашающе – свалявшаяся и висящая грязными сосульками когда-то белая, а теперь желтоватая обвисшая шкура, выглядела неопрятной и мерзкой. Митрич вот уже сорок лет наблюдал за медведями весенней порой, но таких безобразно худых, как эта, видел впервые. Весенние медведи, а по меркам средней полосы, конец июня в этих широтах вполне можно было отнести к марту, были крайне опасны. А медведицы с потомством – опасны во стократ, так как за время нахождения их в берлоге, родившиеся медвежата, кормящиеся исключительно материнским молоком, «выдаивали» мамашу почти досуха. У этой, к счастью, был только один малыш, но и он, как было видно невооруженным взглядом, постарался как можно основательнее лишить родительницу остатков жировых отложений. Зато сам он выглядел аккуратным и белым колобочком, вполне довольным жизнью, что положительно характеризовало его мать как ответственную и до крайности самоотверженную особу. Подтянутое почти до самых ребер брюхо с отставшей от голода шкурой, мощные, но худые лапы, так что видны были когти, маленькие, налитые кровью и одновременно гноящиеся глазки и нервно подергивающийся в поисках хоть чего-нибудь съестного нос, выглядели отталкивающе и жутко. Не спеша, она сама стала подходить к неосторожному человеку. Это была его старая знакомая. Он ее сразу узнал, не смотря на перемены в ее внешнем виде. Узнал, скорее по особой, чуть прихрамывающей походке, из-за которой она раскачивалась при ходьбе, как пьяный матрос по палубе корабля в штормовую погоду. Лет десять назад, когда она была еще молодой и неопытной охотницей, ей не повезло нарваться на матерого моржа, который не только смог дать ей достойный отпор, но и сильно повредил своими клыками одну из ее задних лап. Эта хромота и роднила их – человека и зверя. Он тоже при ходьбе раскачивался и если был к тому же пьян, то и размахивал нелепо руками, для равновесия, как ему думалось. Они иногда встречались друг с другом и даже один на один. Правда, то были встречи на куда большем расстоянии друг от друга, и она никогда не подходила к нему так близко, да еще и с малышом. И во всех прежних их встречах она всегда ему уступала дорогу, хотя и с явной неохотой. Но то было раньше. Сейчас был совсем другой случай. Ей отступать не позволял голод и материнский инстинкт. А ему человеческая гордость, увечье и усталость от долгой и трудной жизни. Она остановилась в десяти шагах от него, поводя своим черным носом и слегка скалясь. Как на грех, по своей извечной привычке, он и на этот раз не взял с собой никакого оружия. Даже старенький, как и он сам «макарыч»[6] покоился в верхнем ящике, запертом на ключ, письменного стола в здании комендатуры. Впрочем, ПМ против медведя, это все равно, что пригласительный билет на детский утренник для маньяка-педофила. Шкура у медведя толстая и многослойная, что тебе бронежилет из кевлара,[7] а скошенная вперед морда, как бронеплита танка под углом к летящему снаряду. Мягкие пули того же «макарыча» просто срикошетят от нее. Чисто механически – из презрения к самой смерти, полковник сунул руки в карманы.

Оп-па!

В правом кармане нащупал универсальный складной нож – всегдашний атрибут разведчика в тылу врага и опытного туриста. Там тебе и лезвие, и штопор, и шило с двоезубой вилкой, и открывашка для пробок, и консервный нож. Лезвие-то, пожалуй, так себе – курам на смех, всего в ладонь длины. От перочинного ножа его отличали только более качественная сталь, да лезвие ножа, выглядевшее хоть и маловатым, но все же не таким смешным. Зато в левом кармане оказалась банка сгущенного молока, неизвестно, как и по каким причинам, попавшая в карман пальто, не иначе как по промыслу Божьему. Это было если и не спасение, то уж во всяком случае – неплохой шанс на него. Стараясь не делать резких движений, он одной рукой вытащил банку с бело-голубой этикеткой, а другой – универсальный нож. Все также – не спеша вскрыл жестянку, под которой оказалась густая желтоватая и чрезвычайно ароматная масса. Голодный, а от того и еще более чуткий нос медведицы сразу учуял этот новый манящий запах. Она с шумом втянула воздух трепещущими ноздрями. Глухо заворчав и пригнув голову, неуверенно заковыляла, слегка подволакивая левую заднюю ногу, навстречу дурманящему запаху. Она, может быть, и не решилась подойти к нему, но от этого долговязого двуногого исходил уже знакомый ей не первый год запах, да и голод, буквально выворачивал ее желудок наизнанку. Несостоявшийся баварский король сделал неуклюжую попытку присесть на корточки, чтобы зверю было удобнее ловить запах, не поднимая высоко голову. Подойдя почти вплотную к Митричу, она оглянулась, ища глазами замешкавшегося где-то отпрыска. Найдя того, резво перебирающего лапами, слегка рыкнула предостерегающе, чтобы близко не подходил, потому что, как ей рассказывала в свое время мать, а со временем и она сама узнала, что нет на свете существа коварнее, чем это двуногое от которого всегда пахло железом и костром. Однако, сама она уже была не в силах справиться с соблазном, доносившемся из верхних лап двуногого. Последний раз с шумом втянув в себя воздух, она осторожно, то и дело косясь на Его Величество, опустила морду к самому краю банки и высунув фиолетовый язык, погрузило его в желтоватую массу. Уже через несколько секунд, она урчанием, как собака лакала сгущенку быстрыми и резкими движениями языка. Человек, сверху, что-то там приговаривал, явно ободряющее, но она не обращала на его слова никакого внимания. Медвежонок, тоже учуявший сладкий аромат, пытался вклиниться и даже встать на задние лапы, но мамаша довольно бесцеремонно отпихнула свое чадо, игнорируя его обиженные взвизги. Что одна маленькая баночка сгущенки для отощавшей от голода медведицы? Да нет ничего. Даже на один зуб, и то маловато будет. Внимательно разглядывая зверя, в те немногие секунды, что тот досуха облизывал изнутри банку, он понял, почему медведица выглядела аномально истощенной. Нынешняя зима, не в пример предыдущим пришла гораздо раньше, чем ожидалось по прогнозам, поэтому медведице пришлось залечь в берлогу, не успев нагулять, как следует жировых отложений. И весна «подгадила» – пришла раньше, чем обычно. Любимое лакомство белых медведей – моржи, загодя почуяв скорый приход весеннего тепла, тоже постарались пораньше вывести свое потомство, поэтому обычно флегматичные они, к пробуждению медведицы сделались агрессивными в защите своего молодняка от ослабевшей от голода хищницы. Полутораметровые клыки матерых самцов яростно высекающих искры от их ударов о прибрежную гальку, недвусмысленно давали понять о безнадежности безнаказанного нападения на свой молодняк и кормящих самок. К тому же медведица опасалась и встречи со своими сородичами, которые, как и она кружили вокруг лежбищ моржей в надежде поживиться каким-нибудь молодым растяпой, еще не отрастившим клыков достаточного размера. А встреча с голодным и злым медведем, который и в прежние-то времена частенько занимался поеданием молодняка собственного вида, не сулила ослабевшей мамаше ничего хорошего. Митрич понял, что, в принципе, медведица обречена. Ей грозило либо пасть жертвой крупного самца, не исключено, что даже собственного мужа, либо просто умереть от голодной смерти. Несмотря на всю свою кажущуюся воинственность и тридцать поколений королевских предков, Митрич обладал сентиментальностью русского «деда Мазая». Глядя в отчаянные и безнадежные глаза медведицы, ему почему-то показалось, что она – это и есть Россия. Вернее ее живое олицетворение – голодное и изможденное, оболганное купленными политологами, затравленное экспериментами над собой, уже никому и ничему не верящее, а потому обозленное на себя и на весь белый свет. А еще ему почуялось каким-то шестым чувством, что спаси он сейчас эту бедолагу с ребенком, то и Россия каким-то неведомым чудом тоже спасется, а значит теперь все дело в нем самом. И это ему, и только ему – Его Величеству, королю семи европейских королевств, а заодно уж и Царю природы нужно было принимать какое-то решение. Причем, нетривиальное.

Быстро покончив с содержимым жестяной банки, медведица подняла голову и уставилась на полковника своими маленькими злыми и слезящимися от гноя глазками. Решение созрело мгновенно. Выпустив из рук, тут же куда-то откатившуюся банку, Митрич спокойным, но уверенным голосом проговорил, нисколько не сомневаясь, что будет понят слушательницей:

– Вот что я тебе скажу, мать, – жестко резюмировал он положение, сложившееся вокруг нее. – Еще пара-тройка деньков и ты протянешь лапы. Это факт, не требующий лишних доказательств. Еще через день – умрет твой малыш.

Словно бы понимая, то о чем ей сейчас говорил этот странный двуногий, от которого веяло спокойствием и уверенностью, она огляделась, ища своего медвежонка, который рядом уже мял лапами пустую жестянку.

– Да-да, – подтвердил тот, правильно поняв ее беспокойство, а сам продолжил все тем же негромким, но, безусловно, командирским голосом, – поэтому у тебя есть только два выхода из сложившейся ситуации.

Медведица наклонила голову набок, как это обычно делают собаки, когда выражают удивление и заинтересованность.

– Первый, это как я уже говорил, означает для вас обоих смерть. А второй выход – довериться мне, строго и неукоснительно следуя руководящим указаниям. Ты хорошо меня поняла?

К его явному удивлению, медведица не бросилась на него, в порыве голодного отчаяния и даже не выдавала никаких признаков агрессии, а напротив, присела на задние лапы, всем своим видом выражая внимание к доводам говорившего человека. А тот продолжал, даже не говорить, а вещать, как Совинформбюро.

– В общем, так. Я предлагаю вам следовать за мной, гражданка Медведева. С ребенком, разумеется. Тут до поселка – метров триста, не больше. Вон, видите? – кивнул он назад, где виднелись крайние дома. – Предлагаю вам оформить контракт с Вооруженными Силами Российской Федерации в моем лице. Разносолов не обещаю, но и с голоду помереть не дам. Вам, мамаша – усиленный паек вольнонаемного служащего, учитывая несовершеннолетнего иждивенца на ваших лапах и отсутствие супруга в качестве кормильца. Ребенку – безопасность и вполне приемлемое содержание. Это, что касается столования. За проживание, вам придется расплатиться со мной, как с собственником жилой площади, выполнением служебных обязанностей по охране моего личного подсобного хозяйства. Роль сторожевой собаки, за неимением у меня оной, я полагаю, вам может и придется не по нраву, но не в вашем положении выбирать и чваниться. Вакансия пока свободна, мадам, но в вашем положении тянуть с принятием окончательного решения, не стоит, – продолжал он нести откровенную и несусветную чушь. Да он и сам это прекрасно знал. Просто, тем самым, он давал ей привыкнуть к нему, его голосу, его запаху и его уверенности. С медведями иначе нельзя никак. Если неподдающийся никакой дрессуре дикий зверь, хоть на секунду усомнится в человеке или почувствует его неуверенность, то сразу и без всякого предупреждения бросится на него. Медведи, у которых напрочь отсутствует хоть какое-то подобие мимики на морде, тем и опасны, что о своем нападении заранее не предупреждают, в отличие от каких-нибудь кошачьих, например, которые перед тем как напасть – рычат, бьют хвостом и выгибают спину, подбирая лапы для броска. Медведица, казалось, слушает очень внимательно, то и дело, наклоняя голову и шумно вдыхая прохладный воздух.

– Итак, гражданка Медведева, я слушаю ваше решение, – все так же уверенно и безапелляционно произнес он, глядя ей прямо в глаза, что само по себе было крайне вызывающе, ибо дикие звери терпеть не могут прямого и пристального взгляда.

Медведица еще раз шумно вздохнула, встала, не без труда, опять на все четыре лапы, и вытянула морду в сторону поселка.

– Отлично, – подытожил бородач. – Тогда, прошу вас следовать за мной, соблюдая, положенную по нормам карантина, дистанцию в три шага. По пути следования и в районе расквартирования придерживаться дисциплины, встретившихся обывателей не пугать, собак – не задирать. Циркуляр понятен?

Она понятливо кивнула, соглашаясь с требованиями начальства.

– Тогда, шагом марш! – скомандовал он, и, не оглядываясь, бодро, руки в карманы, поковылял к населенному пункту.

Она неуверенными шагами последовала за ним, постоянно оглядываясь на семенящего рядом медвежонка. Он чувствовал это спинным мозгом, по которому, то и дело пробегал холодок, от медвежьего сопения за спиной и глухого урчания на нерасторопного отпрыска, но шаг не сбавлял и оглядываться не собирался. Со стороны было непонятно кто кого сопровождает и конвоирует, но как бы там ни было, они вскоре добрались до Белушьей, никого, к счастью не встретив на своем пути. Это было тем более удивительно, что операторы, сидящие перед мониторами, передающими картинку с видеокамер, должны были фиксировать каждый их шаг еще задолго до того, как они вошли в поселок. Фроловны дома не было. Он это точно знал. Еще утром, она – фельдшер-акушер по специальности, умелась в амбулаторию, где сегодня должны были состояться роды у одной из офицерских жен, а потому ее помощь местному хирургу была как никогда, кстати, потому что акушерским отделением поселок пока не обзавелся, несмотря на настойчивые просьбы его коменданта. Когда вошли на двор, хотя понятие «двор», при полном отсутствии каких-либо оград и садово-дачных насаждений, имело довольно, относительный характер, он велел «гражданке Медведевой», как уже вовсю окрестил он свою питомицу, остановиться. Та послушно остановилась, отдуваясь от ходьбы. «Двор» Митрича состоял из небольшого, но теплого и уютного щитового треххкомнатного домика на сваях (здесь все было на сваях, как и положено в таких высоких широтах), да такого же щитового сарая, только стоящего на полозьях из кое-как сваренных труб и служащего одновременно погребом и складом для всякой всячины. Вот и все хозяйство. Нашарив в кармане ватных штанов ключи от сарая, который он всегда запирал, остерегаясь набегов местных, хоть и флегматичных, но нахальных собак, он отпер его и скрылся внутри. Через некоторое время, кряхтя от натуги, вытащил на свет полть оленьей туши, которую он – любитель домашних котлет из оленины, выменял на прошлой неделе у одного якута за четверть медицинского спирта. Та же, досталась ему, в свою очередь, за оказание помощи в монтаже карантинного блока при больнице на случай пандемии, от местного главврача. Вытащив это мясное добро на свет, он жестом подозвал к себе вольнонаемную Медведеву, кивая подошедшей и делая ей последние наставления:

– Вот, Мария Потаповна, это вам, значить, в качестве аванса за будущее служение Отечеству, в Вооруженных Силах России. Милости просим, к столу-с.

Та, уже достаточно привыкнув к повелительным ноткам голоса двуногого, шустренько, несмотря на крайнюю степень истощения, подбежала к оленьей туше и, вцепившись в нее длинными своими когтями, принялась с остервенением рвать зубами мороженое мясо. Зрелище было, конечно, не слишком презентабельным, поэтому он отошел к крылечку дома и там уселся на ступеньку, чтобы не смущать своим видом обедавшую (как-никак) женщину. Глядя с крыльца, как рычит и чавкает медведица, и как тявкает и повизгивает по-собачьи, суетящийся у нее меж задних лап медвежонок, он умом бывалого человека понимал, что поступает вопреки всем писаным и неписаным правилам обращения с дикими животными. И вполне осознавал, что белые медведи, в отличие от своих бурых собратьев, а тем более уже взрослые особи не поддаются дрессировке, хоть ты тресни. Знал, что нельзя было приводить в жилой поселок дикого хищника и тем самым приваживать его к людям, что грозит в будущем огромными неприятностями обоим сторонам. Знал, но ничего не мог с собой поделать. Медведица довольно шустро управилась с полтью оленины, и уже не отталкивала своего медвежонка, давая и ему, возможно впервые в жизни, попробовать на вкус что-то помимо своего молока. Дождавшись, когда от оленя останутся одни задние копыта, Митрич уже без всякой боязни сам подошел к ней. Увидев подходящего к ней человека, она опять уселась на задние лапы, явно готовясь опять выслушивать наставления. Он уже почему-то нисколько не сомневался в том, что она прекрасно понимает не только интонации его голоса, но даже и смысл произносимых им речей, а потому просто продолжил начатый давеча разговор, правда в менее повелительном тоне.

– Наелась? – спросил он ее, подойдя вплотную. Та, сунулась к нему мордой в руки, как бы благодаря за угощение, а, в общем-то, за спасение жизни. Да так и замерла, по-прежнему шумно вдыхая в себя его запах, уже не казавшийся ей таким пугающим и коварным. Он осторожно погладил ее морду своими заскорузлыми пальцами и со вздувшимися венами на старческих руках. Медвежонок ухватился передними лапами в его валенок и с интересом пробовал его на зуб. Ему очень хотелось подхватить его на руки и потискать, как ребенка, но он понимал, что делать этого никак не следует, потому что в этом случае реакцию мамаши, и без того нервной, будет довольно трудно предсказать. Наконец она подняла свою большую голову к его лицу.

– Ну, вот и хорошо, что наелась, – продолжил он уже мягким и домашним голосом не командира, а старого и убеленного сединами деда, слезшего с печи, дабы самому встретить дальних родственников, слегка нарушивших его покой. – В общем, так, уже дело к вечеру, пора определять вас на постой. К себе домой не зову. У самого дома такая же – вроде тебя, обретается. Неча двум бабам на одной кухне толкаться – грех один. Поэтому поживите пока вон в сараюшке, – мотнул он головой на открытую дверь сарая на полозьях. Медведица, словно поняв, о чем тот говорит, оглянулась в ту сторону, куда он указал.

С этими словами он подошел к сараю и сделал приглашающий жест. Медведица сделала несколько осторожных шагов в том же направлении, но у входа замешкалась. Заходить в человеческую постройку она явно опасалась. В ней боролись два чувства. С одной стороны, опыт многовекового жительства их медвежьего рода рядом с человеческим, запрещал ей доверять людям, от которых они – медведи, испокон не видали ничего хорошего для себя. А с другой стороны, этот странный с качающейся походкой двуногий, уже спас ее и малыша от лютой и голодной смерти. «Может и вправду, – думала она, – времена изменились и люди, наконец решили жить по законам природы и в ладу с ней». Оба они в этот момент чувствовали взаимную неловкость и нерешительность. Митрич ее хорошо понимал. Он и сам, всю жизнь старался быть осторожным, никому не доверяющим, медведем, поэтому не торопил ее. Еще подумав несколько мгновений, она вздохнула горестно и протяжно, как та баба перед целым чаном грязного белья, которое ей предстояло выстирать в студеной проточной воде, и осторожно перебирая лапами, полезла в сарай. Малыш сунулся было вслед, но сарай слишком высоко для его роста стоял на полозьях, и ему никак не удавалось взобраться внутрь. Он скулил и повизгивал, но ничего поделать не мог, потому что передние лапки едва-едва дотягивались до порога, а силенок заскочить, опершись ими о край порога – не было. Его Величество, подставив ладони под мохнатую попку, слегка подтолкнул его и тот радостно перебирая передними и отталкиваясь задними от рук, наконец, смог преодолеть, притяжение Земли, кубарем ввалившись, матери под бочину. А мамаша уже, тем временем устроилась в просторном даже по ее меркам сарае, тут же подгребая к себе передней лапой своего отпрыска. Вещей в сарае было немного, да и те на полу не валялись, а висели по стенам на гвоздях и крючьях.

– На голом полу лежать оно, конечно, не то, что на перине, – рассуждал вслух Митрич, – а все ж таки и не на голом снегу. К тому же пол с деревянным настилом, опять же. Да и не поддувает с боков. Какое-никакое, а все же жилье. Зато без ипотеки, – ввернул он новомодное словечко, некстати вспомнив жалобы старшего внука на разорительные платежи. – Ну да я каких ни-то тряпок поспрошаю у своей, авось не откажет, по-свойски.

Медведица удобно распласталась на полу, мордой ко входу, как и положено любому дикому зверю, широко раскинув передние и задние лапы, заполнив, таким образом, собой почти все свободное пространство. На ее морде можно было читать если и не полное удовлетворение от жизни, то, по крайней мере, покорная смиренность с дальнейшей своей участью.

– А теперь, вот что, – присел он возле ее морды на корточки, – слушай меня, мать, внимательно. Я двери закрывать не буду, но и у тебя все же сознательность должна быть. Тут тебе не тундра, а поселок, где проживают разные люди, не всегда и добрые, сама понимаешь, чай не маленькая уже. А потому, без особой нужды, вылезать отсюда не рекомендуется – враз подстрелят и поминай, как звали. По нужной надобности можешь сбегать недалече, вон в ту распадинку, что за домом, – указал он рукой в сторону своего жилища. – Там и ручей летом протекает. Найдешь. Теперь, дальше слушай. Свежего мяса много не обещаю. Тут все больше тушенка в ходу, зато рыбы – хоть жопой ешь, в ассортименте. Кормить буду приходить раз в день. Без особого повода не рычи, да старуху мою не пугай, а то она такой тарарам подымет, что не только тебя, но и меня со свету сживет. Все ли поняла, Потаповна?

Потаповна слегка приподняв голову, лизнула его руки, давая понять, что согласна на все предложенные ей условия содержания.

– Вот и договорились, – удовлетворенно кивнул он головой, вставая в полный рост. – У меня сейчас по расписанию вечернее построение, а потом надо будет еще в одно место наведаться. Так что, зайду к вам попозже. Ладно, бывайте, – сказал он уже совсем будничным голосом и, не оборачиваясь, вышел из сараюшки.

III

На вечернем построении, опять призывая подчиненных сохранять особую бдительность и спокойствие при несении службы, не смог удержаться и рассказал о том, что временно приютил у себя медведицу с медвежонком. А посему, от военнослужащих свободных от несения службы требуется особая бдительность при нахождении неподалеку от комендантского дома, а так же ответственное осознание того факта, что белые медведи занесены, как в российскую, так и в международную Красную Книгу, и следовательно охота на них строго воспрещена. После команды «Разойтись!», все обступили полковника, наперебой предлагая помощь в содержании неожиданной постоялицы.

После окончания построения, полковник подозвал к себе командиров рот и о чем-то еще минут десять говорил с ними наставительным тоном, однако стараясь не привлекать к разговору излишнего внимания со стороны. Когда, в конце концов, толпа военнослужащих полностью рассосалась естественным образом, полковник, зыркнув глазом туда-сюда и, убедившись, что никто за ним не наблюдает, скорой походкой направился в свой кабинет. Там, не раздеваясь, прошел к громадному несгораемому шкафу, и недолго повозившись с ключами, погрузился в его чрево, то и дело, высовываясь наружу и воровато оглядываясь. Наконец через непродолжительное время вылез из его недр, что-то старательно пряча под полой своей форменки. После всех этих таинственных действ, еще немного покряхтев, вышел из комендатуры и направился прямиком к находящемуся неподалеку довольно просторному коттеджу, в окнах которого уже горел свет (хоть день и полярный, а все ж таки нечто подобное сумеркам имело место быть). Было ясно, что хозяева пребывали дома. Оббив у крылечка мокрый снег, налипший на калоши, полковник постучал в двери. В поселке, в отличие от материка, не принято было устраивать допросы входящим, типа «Кто там?» и домофонов отродясь не бывало. Хозяева не заставили себя долго ждать. Почти сразу двери открыл сам Алексей Сергеевич Боголюбов. Нисколько не удивившись позднему, на часах уже было далеко за 7 вечера, гостю, он улыбаясь своей «фирменной», чуть застенчивой улыбкой доброго но рассеянного человека, пропустил того внутрь дома.

– Здорово бывали еще раз! – весело поздоровалось Его Величество с хозяином и хозяйкой, выглядывавшей из-за головы мужа, так как она была намного выше и крупнее его.

– И я приветствую вас, Михал Дмитрич! – бодро щурясь из-под очков с толстыми линзами, поздоровался Боголюбов с полковником.

– Ой, дядя Миша, да проходите же! Чего встали на пороге, как не родной?! – засуетилась Наталья Константиновна – супруга ученого, радостно улыбаясь и кидаясь помочь тому раздеться. Супруги Боголюбовы были женаты уже более тридцати лет и все это время никогда не расставались. И даже когда перед Алексеем встал вопрос о переезде на длительное время из Москвы сюда, в этот дикий и пустынный холодный край, Наталья, подобно женам «декабристов» не оставила его прозябать в одиночестве. Вместе с детьми она перебралась сюда, к мужу, пожертвовав карьерой кандидата искусствоведческих наук. Школы тогда еще не было. И поэтому супруги Боголюбовы сами взялись за школьную программу с детьми, которую с успехом и освоили, что подтвердили экзамены на аттестат, успешно сданные ими в Красино, где имелась средняя общеобразовательная школа полного цикла. А потом дети уехали поступать в московские вузы и супруги остались одни в просторном, но уже обделенном шумными детскими голосами, доме. Энергичная и деятельная натура Натальи Константиновны не давала ей спокойно наслаждаться жизнью домохозяйки, и желая найти свое место в обществе, она хлопотала об открытии в Белушьей филиала воркутинского музея Севера, экспозиция которого была бы посвящена истории создания ядерного полигона и поселка, связанного с этим полигоном. И надо отметить, что ее усилия не пропали даром. Медленно, но верно, местное министерство культуры при поддержке федерального, склонялось к реализации этой идеи.

Сняв пальто и калоши с валенками, а также бережно поставив в угол сверток, который принес с собой, Митрич прошел в просторную и светлую гостевую. Коттедж Боголюбова был гораздо просторнее комендантского домика, да и обставлен мебелью более приличествующей московским зажиточным квартирам, чем типовая и грубоватая мебель местных постоянных обывателей. Ну, да оно и неудивительно. В последнее время ученым, занимающимся в сфере обороны страны, власти всех уровней стали уделять куда больше внимания в плане создания им удобных бытовых условий, чем прежде. Митрич нисколько не комплексовал по этому поводу. Он и сам мог позволить себе иметь не менее просторный и хорошо обставленный дом. Просто он смолоду был привычен к спартанской обстановке, да и смысла перед кем-то выпендриваться на старости лет не видел никакого. Как уже говорилось ранее, он поддерживал дружеские отношения с обоими соруководителями проекта, но с Боголюбовым его связывали более теплые отношения, чем с Вострецовым. Объяснялось это просто. Несмотря на то, что по возрасту они с Вострецовым казалось бы больше подходили друг другу (он был всего на четыре года младше академика), тем не менее в присутствии Игоря Николаевича он не чувствовал себя таким свободным, так как слегка робел перед его маститостью и научным авторитетом. Боголюбова же, несмотря на приличную разницу в возрасте (почти 20 лет) считал за своего брата – трудягу, который не только может с кафедры читать заумные лекции, но и в случае чего сам сможет заменить протекающий на кухне кран. Это то и сближало больше всего полковника, привыкшего все и всегда делать своими руками и из подручных материалов и доктора технических наук, которому не понаслышке знакомо обращение с разводным ключом. Поэтому полковник был довольно частым гостем у четы Боголюбовых. Пока нежданный визитер, с удовольствием умащивался в просторное и мягкое кресло, предложенное хозяином, Наталья, живо метнувшись туда-сюда, накрывала на стол, первым делом выставляя бутылку «беленькой», на которую тот взирал, зажмурившись, будто кот на сметану. В углу, сияя плазмой качественного изображения, тихо транслировал какую-то оперную постановку телевизор. Наталья – женщина возрастом около пятидесяти, была почти во всем полной противоположностью мужа. В отличие от застенчивого, невысокого, круглого, как колобок с тихим голосом и плавными и неторопливыми движениями всех частей тела мужа, она была высокой, худощавой, громогласной и всегда улыбающейся с резкими и порывистыми телодвижениями женщиной. За это супруг частенько называл ее в кругу знакомых «моя ртуть». И, тем не менее, при всей ее порывистости, открытости и хлебосольстве, она отнюдь не была лишена чувства такта. Поэтому скоренько собрав на стол, она не стала напрашиваться в мужскую компанию, а еще раз улыбнувшись гостю, без лишних слов оставила мужчин, заявив, что если что понадобится, то она тут – в соседней комнате. Виттель, молча и с восхищением, подивился жене Боголюбова. Другая бы на ее месте, после утренних событий, всколыхнувших всю страну, завалила бы расспросами и причитаниями, а эта, словно жена партизана на допросе. Тут было чему позавидовать. Уйти-то ушла, однако дверь за собой не прикрыла, оставив небольшую щель. «Ай да, молодец» – подумал про себя еще раз полковник.

– Прошу, вас, Михал Дмитрич, как говорится, чем Бог послал, откушать за наш сегодняшний общий успех, – с улыбкой пригласил Алексей Сергеевич полковника. Два раза Митрича звать не надо, тем более на столе в запотевшей с холода бутылке плескалась манящая жидкость, поэтому он быстренько переместился с кресла на стул – напротив гостеприимного хозяина. Однако же и тянуть с основной темой предстоящего серьезного разговора не стал.

– Слыхал, – мотнул он головой в сторону телевизора, – что у нас теперь за новые власти?

– Да. Еще днем в сборочном цеху, – кивнул тот в ответ.

– И что думаешь, по этому поводу, Сергеич? – спросил он у Боголюбова, откупоривая и разливая по рюмкам самарский «Родник».

– С точки зрения человека, связанного с ВПК, могу только приветствовать новый провозглашенный курс, – не стал увиливать ученый.

– Omnis gens dignus est eius rectores[8] – так надо понимать? – спросил Митрич, любивший иногда щегольнуть в обществе скудными познаниями в латыни.

– Absolute ius,[9] – согласился с ним Боголюбов.

– Значит, ты тоже понял, что курс поменялся на противоположный?! – удивился полковник.

– Ну, это трудно было не понять думающему человеку, – улыбнулся своей фирменной улыбкой Боголюбов и снял очки, намереваясь начать опять их протирать.

– А я спервоначалу-то и не понял, как следует. Думал, что «тех же щей, да пожиже влей», – признался Митрич. – Да спасибо умным людям. Растолковали. Ну, ин ладно. Давай тогда за упокой христианских и не только христианских душ – по маленькой и не чокаясь.

Выпили. Митрич привычно крякнул и, подцепив вилкой соленый огурец, с хрустом откусил от него едва не половину.

– Ты, Сергеич, сейчас сказал, что с точки зрения человека, связанного с ВПК приветствуешь новый курс.

– Да.

– А если с точки зрения не связанного с ним обывателя? – взялся допытываться полковник.

– С точки зрения простого обывателя, – как вы сказали Михал Дмитрич (несмотря на близость и доверительность отношений, Боголюбов никогда не переходил на «ты» в разговорах с Виттелем), – я предвижу очень большие сложности с возвратом нашего паровоза на старую колею.

– Ты имеешь в виду экономические сложности, о которых предупреждал в свое время Ленин в своем небезызвестном очерке «Карл Маркс»?

– Не только, – вздохнул Боголюбов, разливая по второй, и тут же добавил, – вернее даже не столько экономические трудности, сколько социально-психологические. С момента рассада социалистического уклада хозяйствования прошло почти тридцать пять лет. А это – почти два поколения людей, которым идеи провозглашенные сто лет назад – абсолютно чужды и непонятны.

– Э-э, нет, Сергеич! Тут я с тобой вынужден не согласиться, хоть и уважаю тебя, как ученого человека. Идеи социальной справедливости вкупе с жаждой «социального лифта» отнюдь не являются отличительной особенностью уходящих со сцены поколений. Они будут присутствовать всегда. И переход будет не столь болезненным, как ты мне сейчас напророчествовал.

– Это почему же? – удивился ученый.

– Да потому… Ты вот думаешь, почему с таким трудом шел переход сознания людей от капиталистической оценки мира к социалистической в двадцатых годах прошлого века? – задал он вопрос Боголюбову и сам же на него ответил. – А все потому, что не было опыта. Никто не знал, включая и самих большевиков, чем это обернется и чем это пахнет. Шли на ощупь. От того и перегибы были как наверху, так и на местах. И сравнивать было не с чем. Социализм – новое и неизвестное направление. Капитализм же, хоть и дурно пах, но все же был укоренившимся укладом в сознании масс. Нынче все по-иному. Под носом современной молодежи, находится в лице их родителей, живой пример того, что можно жить не по волчьим законам рынка. А родительская пропаганда, несмотря ни на что, гораздо действеннее той, что льется из зомбоящика. Морально-этическая закалка нашего, да и вашего поколения настолько была велика, что ее хватило на передачу детям и внукам. Рассказы своих родителей об обыденных, с их точки зрения, вещах их прошлой повседневной жизни, воспринимаются поколением next, как прекрасная история и в то же время сказка. Реальная сказка – парадокс!

– Ладно, сдаюсь! – шутливо поднял руки вверх Боголюбов, не любивший философские споры. – Уели, вы меня, Михал Дмитрич! Как есть, уели! Однако я не могу понять, что кроется за вашими речами? – хитро улыбаясь из-под очков, поинтересовался он.

– Раз налито, то давай сначала тяпнем. Речи после продолжим, – предложило Его Величество, поднимая вверх рюмку.

– За что пьем?

– За то, чтобы все получилось!

– Согласен!

Они, чокнувшись, залпом выпили, покряхтывая и шумно выдыхая.

– Вы, салатик, салатик отведайте, Михал Дмитрич! Это фирменный салат моей жены! Пальчики оближете! – зачастил Боголюбов.

– Да. Так вот, – продолжил прерванную мысль Митрич, – с этой стороны, то бишь изнутри, я не наблюдаю какой-либо опасности, за исключением злого шипенья по углам от олигархов. Да и от них я ничего страшного не ожидаю, по большому счету. Те из них, кто будет поумнее, сумеют понять и приспособиться к новой обстановке, тем более, как я понял, в этом плане, новые власти не собираются рубить с плеча.

– А откуда тогда, по-вашему, грозит опасность?

– Как и во все века – извне, – констатировал Виттель, налегая на «фирменное» блюдо Натальи Константиновны.

– Вы всерьез опасаетесь интервенции, как в восемнадцатом?! – не понял Алексей Сергеевич.

– Интервенция – слишком сильно сказано, – поморщился комендант. – Скорее всего, лишь локальная операция, возможно даже м-м-м под чужим флагом. Утренний теракт – наглядное тому подтверждение.

– Я смею полагать, что новые власти учтут печальный опыт и предпримут все необходимые контрмеры по обеспечению собственной безопасности.

– Безусловно, – согласился полковник. – Но многим людям со светлыми от лысин головами кажется, и я с ними вполне солидарен в этом, что следующий удар может быть нанесен совсем в другом месте, – с загадочным придыханьем сообщил Виттель Боголюбову, заглядывая ему прямо в зрачки.

– И где же он намечается, по-вашему, если не секрет?! – с интересом уставился Боголюбов сияющими линзами своих очков в немигающий взгляд Виттеля.

– А вы как думаете, любезный Алексей Сергеевич?! – продолжил тот сверлить совершенно трезвыми глазами ученого.

– Да не может быть! – сразу поняв, куда клонит полковник, воскликнул Боголюбов.

– Я тоже сперва так думал. Но умные люди, нечета мне сирому и убогому, – начал не к месту прибедняться комендант, – в достаточной мере аргументировали свою позицию. И у меня не нашлось слов, чтобы им возразить. Ну, да вы сами слышали, что говорил в операторской наш академик по этому поводу. Просто, видимо, не восприняли всерьез его слова.

– Но…

– Никаких «но», дражайший Алексей Сергеевич. По всем признакам выходит так, что именно ваша персона будет в центре предполагаемых дальнейших событий, – уже без всяких околичностей бухнул полковник правду-матку.

– И что мне прикажете делать? – спросил Боголюбов, трезвея прямо на глазах.

– Тебе, Сергеич, – опять перешел на «ты» комендант, – почти ничего, за исключением проявления осторожности, заключающейся в нежелательности нахождения одному в малолюдных и незнакомых местах. Остальное – не твоя забота. Я сейчас переговорил с командирами рот. Твой дом и тебя персонально с завтрашнего утра возьмут под особую охрану мои молодцы. А для окончательного спокойствия моей души я тут кое-что принес с собой.

Митрич встал, и, пройдя в прихожую, вынес оттуда длинный и на вид тяжеловатый сверток. Бережно водрузив на стол, отодвинув посторонь закуски, развернув брезент и промасленную бумагу, Митрич явил белому свету автомат. Правда, автомат какого-то странного вида, каких Боголюбову еще не приходилось встречать. С магазинным рожком, отнесенным чуть ли не к самому прикладу по схеме булл-пап, с толстым и коротким стволом, он смотрелся в этих стенах как пришелец из фантастических боевиков.

– Вот, – с какой-то затаенной любовью и гордостью сообщил полковник, – представляю вниманию широкой публике – ШАК-12, он же штурмовой 12,7-мм автомат Калашникова. Имеет сменный ствол, рожок на 20 патронов и планку Пикатини. Гордость отечественного ВПК.

– Откуда сие чудо чудное? – спросил Боголюбов, поправляя съехавшие на запотевший нос очки.

– Дык, о прошлом годе, приезжали тут вояки, все испытывали арктическое снаряжение, технику и новые образцы. Две недели, почитай бегали по скалам, да среди торосов. Вот я и выпросил у них парочку таких для дальнейшей проверки в экстремальных условиях. Покривились, конечно, но дали с условием, что я оформлю по итогам годичной эксплуатации свое экспертное заключение.

– Да-а, – протянул Боголюбов, любящий технику в любой ее ипостаси, – знатная должно быть вещица.

– А то! – согласился с ним полковник, прицокивая языком – Не перевелись еще на Руси «левши». Держи, Сергеич! Управиться сможешь?!

– Да я даже и не знаю, – растерялся Боголюбов. – Я ведь и простой 74-й «калаш» последний раз держал в руках лет десять назад – на сборах.

– Ну и ничего страшного. Принципиальных отличий от базового АК-74М нет. Просто улучшены все прежние характеристики за счет более качественного исполнения, да дополнительного «обвеса» в виде все той же планки Пикатини и тактического фонарика. Даже проблема большого калибра, который по идее должен своей отдачей валить с ног и задирать ствол кверху сводя на нет кучность попадания, решена в нем достаточно оригинально, – со знанием дела говорил комендант, прямо на весу разбирая автомат на части и складывая их прямо на скатерть стола, – хоть и не без откровенного заимствования идеи у АЕК-971.[10]

– Судя по калибру и мощному дульному тормозу, убойная сила должна быть весьма велика, – предположил Алексей Сергеевич, не отрываясь от ловко манипулирующего частями автомата полковника.

– Верно, говоришь, Сергеич! Бронебойный 12,7×55 патрон с закаленным сердечником с расстояния 50 метров запросто крошит кирпичную кладку. Сам пробовал. Результат ошеломительный. Магазин уже снаряжен. Я еще с собой в пачке принес штук тридцать патронов, да еще несколько – россыпью. Там в прихожей в узелочке оставил. Бери и владей, – сказал полковник, протягивая Боголюбову уже собранный автомат.

– А вы, Михал Дмитрич, точно уверены, что дела обстоят настолько серьезно, что мне придется его использовать по назначению? – спросил он, однако принимая подарок в руки.

– Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным, но как говорит пословица «береженого Бог оберегает, а небереженого – «томагавк» настигает». Но и это еще не все…

– А что еще? – недоуменно спросил Боголюбов, прижимая автомат к груди и не зная, куда его положить.

– Да ты положи его, куды ни то, – видя трудноту ученого, подсказал комендант, – а сам садись. Думу будем думать.

– Да-да, – засуетился с автоматом Боголюбов, предчувствуя, что основной разговор начнется только сейчас.

– Прибери его куда-нибудь в шкаф, а лучше в сейф – под замок. А я пока остальное разолью, что осталось.

Пока хозяин дома относил в кабинет и запирал в сейф подарок коменданта, тот крякнув с сожалением от того, что бутылка рано показала свое дно, разлил остатнее по рюмкам. Когда Боголюбов вернулся, Виттель уже держал свою рюмку для заключительного на сегодня тоста:

– Остатнюю поднять хочу за женок наших, что десятилетиями делят с нами все трудности и невзгоды нашей житухи. Иной раз думаю, а есть ли в мире, что-либо сильнее духом и крепостью наших жен? И прихожу к однозначному выводу: нет. О них и пойдет разговор далее. А сейчас – выпьем.

Чокнулись. Выпили. Уже не шибко разбираясь в салатах и прочем, полковник наспех собрал вилкой с нескольких тарелок сразу, засунул в рот. К разварной картошке, что уже давно исходила паром в чугунке, поставленном на стол, даже не притронулись оба, налегая на холодные закуски. Наконец, прожевав, он продолжил:

– Давеча в обед, разговаривал я с Ивановым, – без лишних предисловий начал он. – Иванов прямым текстом заявил мне, что супостаты на этом не остановятся. И раз уж ты с большой вероятностью можешь оказаться в эпицентре предстоящих в ближайшем будущем событий, то и вместе с тобой в нем могут оказаться и те, кто находится непосредственно рядом.

– Вы полагаете, – с испугом начал этот, в общем-то, далеко не робкого десятка человек, но Виттель его тут же перебил.

– Я могу полагать, все что угодно, volens-nolens, другое дело, чем могут располагать они, и чем будут руководствоваться, – жестковато ответил он. – Исходя из того, что они демонстрировали до сих пор, та же самая «Дельта» или «Морские Котики» с «черной водой»,[11] ничего нельзя исключать, даже самого наихудшего. Эти нелюди не станут разбираться кто комбатант,[12] а кто нет – покрошат в сечку всех, кто им попадется.

– Но что вы предлагаете, Михал Дмитрич? – все еще не понимая, куда тот клонит, спросил Боголюбов.

– Наталья! – крикнул Виттель в чуть приоткрытую дверь соседней комнаты. – Ты там подслушиваешь?!

– А как же?! Конечно, Михаил Дмитриевич! – донеслось оттуда.

– Тады, подь сюды! Об тебе разговор вести будем, – улыбаясь каким-то своим мыслям, зычным голосом командира позвал он.

Наталья Константиновна не замедлила со своим появлением пред залитыми спиртным очами мужа и гостя. Тот же продолжал, как ни в чем, ни бывало:

– Я-то понятное дело – присягу давал, ты вон тоже Сергеич, весь, как есть, опутан тоже всякими расписками о «неразглашении» и «соблюдении». Оба мы знаем, чем занимаемся, и чем это нам грозит в случае чего. Но почему и за что должны страдать наши близкие, которым и так несладко живется рядом с нами?!

– А куда деваться-то, Михаил Дмитриевич!? Доля наша женская такова. Тут уж ничего не попишешь. Куда нитка, туда и иголка за ней, – спокойно восприняла полученную информацию супруга Боголюбова.

– Куда деваться, куда деваться! – прокаркал полковник, явно передразнивая ее. – А я скажу, куда деваться! Генерал Иванов конфиденциально сообщил мне, что в салоне самолета, на котором он завтра отбывает в Москву, есть свободные места, и он согласен принять на борт некоторое число гражданских пассажиров.

– А что, Наташ, Михал Дмитрич, пожалуй, правду говорит. Может тебе стоит прислушаться к его совету? – слегка щурясь после выпитого, попробовал уговорить Боголюбов свою благоверную.

– Да что ты такое говоришь, Лешенька?! – замахала на него руками Наталья. – Тридцать с лишним лет прожили бок о бок. Я и в прежние-то времена даже помыслить не могла о том, чтобы оставить тебя одного дольше, чем на сутки двое, а теперь-то, при нынешних обстоятельствах и подавно не оставлю.

Боголюбову было бесконечно приятно слышать такое от жены, но он все же сделал последнюю попытку отвести от любимой женщины грядущую опасность совместного проживания:

– Мы с Игорем Николаевичем еще днем уговорились, что через два месяца, как только закончим монтировать мобильный образец установки, я вместе с ним присоединюсь к нему. Так что долго в разлуке мы не пребудем с тобой.

– Ну вот, – подхватила мяч на лету Наталья Константиновна, – вместе и отбудем. И кончим на этом. Никаких разговоров на данную тему я вести больше не буду. Где ты, Кай, там и я – твоя Кая.[13] Что написано на роду, то пускай и будет. Вон, дали тебе автомат, им и защитишь меня в случае надобности.

Виттель и Боголюбов слишком хорошо знали эту упорную и принципиальную женщину, чтобы продолжать велеречивые уговоры. Посидев, ради светского приличия еще минут пятнадцать, Его Величество, обув валенки с калошами, побрело до дому, где его ожидал, он чувствовал это своей дубленой шкурой, еще один подобный разговор.

Глава 13

I

Там же

Уже подходя к дому, заметил толпу людей – военных и штатских. Сразу екнуло сердце, и он поспешил присоединиться к ней, чтобы узнать о случившемся. К счастью ничего страшного не произошло. Просто в маленьком поселке слухи распространяются с околосветовой скоростью. И сведения, сообщенные им на построении, моментально облетели весь населенный пункт, включая еще пару соседних галактик. Всем было одновременно любопытно и в то же время немного боязно от нежданного соседства. Встречи с белыми медведями не были редкостью в этом заполярном краю. Более того, бывали случаи, когда хищные хозяева этих мест забредали в поселок в поисках халявного пропитания. Но все эти случаи носили спорадический характер, являя собой отпечаток чего-то чрезвычайного. А тут, на, тебе. Мало того, что хищник забрел в поселок, так оказалось еще, что к этому причастен сам комендант. Поэтому люди хоть и толпились, возле комендантского дома, однако к сараю изнутри которого то и дело доносилось басовитое порыкивание растревоженной людским вниманием постоялицы, близко подходить не решались. Растолкав плечом зевак, Митрич кинув мимолетный взгляд на свой дом, где в окнах горел свет (Фроловна, значить, была уже дома), протиснулся вперед – ближе к сараю. Заглянув внутрь и убедившись, что там тоже все в порядке, за исключением нервно вздрагивающей и прижимающей к себе передней лапой малыша медведицы, Митрич повернулся к толпящейся массе людей.

– Ну и чего вы тут устроили столпотворение, будто цирк лилипутов к вам пожаловал на гастроли – проездом из Фриско в Сызрань?[14] – ворчливым голосом обратился он к собравшимся. – Или живого медведя никогда не видели?

Из толпы раздался смех и задорные выкрики, предлагавших свою помощь в организации первого и единственного в этих широтах зоопарка. Было видно, что настроение людей, упавшее было после утренних событий, заметно поднялось после выступления по телевидению главы новоиспеченной хунты. Не обращая внимания на выкрики и подначивания острых на язык новоземельцев, полковник продолжил, хоть и громко, но без надрыва, а так, чтобы слышали без напряга из задних рядов, да не пугалась еще больше новая жиличка:

– Я, конечно, понимаю всю меру ответственности, взятую на себя в силу некоторых обстоятельств. Случай, разумеется, выходящий за рамки общепринятого. Оно так. Да и то сказать, – продолжал рассуждать вслух пьяненькое Величество, – сами понимать должны, что не мог я оставить в таком плачевном положении, хоть и о четырех лапах, а все ж таки женщину с дитем малым. Раненая, голодная, потерявшая не только силу, но и веру в светлое будущее. Совсем как наша страна – затравленная со всех сторон и от того обозленная на весь белый свет.

Толпа еще больше притихла. Виттель не поднимая головы, сосредоточив взгляд на своих калошах, будто никого не замечая, прохаживался вдоль сгрудившихся посельчан. Кое-где послышалось хлюпанье сердобольных женских носов. Но его слушали внимательно и не перебивали. Виттель пользовался неподдельным авторитетом у посельчан и военнослужащих. А он продолжал говорить, ни к кому явно не обращаясь, погруженный в свои думы:

– По закону, оно вроде и не положено. Как-никак, а все ж дикий зверь, да еще хищник к тому. И я, как воинский начальник, всю жизнь придерживавшийся Устава и дисциплины, как никто другой обязан это понимать и принимать. Но с другой-то стороны, как прикажете быть? Бросить? Пройти мимо, не обращая внимания? Как же! Человек – царь природы! Ему ли обращать свое высочайшее внимание на проблемы братьев наших меньших?! А вот, пройди раз мимо чьей-то беды, а затем вдругорядь и сам не заметишь, как сердце начинает покрываться шерстью. Сегодня ты прошел мимо сироты, отведя глаза, чтобы, значит душу свою не терзать, а завтра, глядь и уже не сироту, а мать родную, старую и немощную в дом престарелых налаживаешь, не забыв прибрать к рукам ее скудные метры жилплощади. А ведь она тебя ро́стила, лелеяла, ночами не спала и последний кус хлеба тебе отдавала, сама порой не доедая.

Мужчины, слушая откровения своего коменданта, который вообще-то говоря, был скуповат на такие излияния, молчали, стискивали челюсти, играя желваками на скулах. Каждому было что вспомнить. Сразу припоминались случаи из жизни, за которые было стыдно даже перед собственной памятью. Женщины же, как существа более ранимые уже нисколько не стеснялись своих слез стоящих в глазах и то и дело сморкались в концы своих платков. Хитрющий, как еврейский банкир, Митрич шестым своим чувством понимал, что толпа собравшихся уже достаточно подготовлена для того чтобы впасть в массовую истерику, поэтому продолжал накручивать:

– Все это было вчера, сегодня и будет завтра. А что будет послезавтра? Не знаете? А я вам скажу. Как там, в письме протопопа Аввакума к Симеону? «И сказал Господь наш чадам своим – Како вы со мной, тако и я с вами». Вот так и я вам скажу. Завтра некоторые из вас сдадут престарелых родителей в богодельню, а послезавтра ваши дети уже сдадут вас самих. А медведица, что ж? Она и так едва не при последнем издыхании, как та мать, уже махнула на себя рукой, лишь бы уберечь свое чадо родимое. Уже ни на что, не надеясь для себя, пришла к вам. И вам судить: жить ей и ее чаду на этом свете или нет. А вы как римские патриции вольны поднять большой палец кверху, либо опустить его.

Толпа зашевелилась, засопела. Из нее послышались нестройные выкрики самых нетерпеливых:

– Митрич, итить твою в кочерыжку!

– Не наматывай душу на кулак!

– Бабы вон, обрыдались уже, нервотреп ты этакий!

– И так от твоих слов тошнехонько! Ты лучше говори, что делать?! Чем подсобить?!

– Чем подсобить говорите? – делая вид, что призадумался, проговорил полковник, почесывая переносицу, хотя сам, втайне, уже вовсю ликовал.

– Да! Да! Будку ей, какую ни то сладить!

– Аль съестным, каким снабдить требуется?! – загомонили со всех сторон разом, как полярные гагары.

– Ну, ин, ладно-кось! – крякнуло Его непомазанное Величество и, огладив вздыбившуюся бороду, перешло к сугубой конкретике. – Будку не надо. У меня сарай почти пустой стоит – как-нибудь перекантуются. От вас же, дорогие сограждане, прежде всего, требуется ответственное понимание текущего момента. А для сего попрошу вас, во-первых, соблюдать технику личной безопасности. А именно – не толпиться и не подходить близко к сараю, потому как обилие посторонних запахов исходящих от вас пугают дикого зверя, а она мало того, что дикая и голодная, да к тому же еще и нервная до крайности, как собственно говоря, и каждая мать. Поэтому не давайте ей повода проявлять свою нервозность. К тому же не надо давать ей привыкнуть к людям, а то потом греха не оберешься. Ее дом – тундра. Оттуда она пришла, туда же она и вернуться должна.

Люди это и сами понимали без наставительных речей полковника, поэтому не возражали, а кивали, соглашаясь. Однако, говоря все это, Виттель в душе ясно осознавал, что врет, причем безбожно, ибо прекрасно знал, что прикормленный единожды белый медведь уже никогда не уйдет от человека по доброй воле. Привыкнув к дармовой пище, медведица уже никогда не сможет выйти на настоящую охоту. И это сулило поселку массу всяческих проблем в будущем. И тут возможны были только два выхода: договариваться через некоторое время с каким либо зоопарком, либо ждать трагического ЧП с печальным исходом для кого-то из местных жителей, которое положит конец и ее существованию. Но об этом сейчас не хотелось даже и думать. Ему, на данный момент, хотелось просто сохранить ей и ее ребенку жизнь, а там… как Бог укажет.

– Во-вторых, – загнул он второй палец, – постарайтесь все это как можно доходчивее объяснить детям и… собакам. Не подпускайте к зверю близко ни тех, ни особенно этих, потому как зрение у медведей не слишком хорошее, зато нюх отменный. А для них, что собака, что песец – все одинаково, любимое лакомство. Да. Так вот. Что же касается до благотворительных взносов в виде продуктов питания, то они не возбраняются. Это завсегда – пожалуйста. Рыбки там, тушенки, а паче того – сгущенного молока. Уж больно медведи до него охочи. Единственная просьба с моей стороны – не делать это стихийно и самостоятельно. Желательно чтобы вы прежде договорились между собой о том кто, когда и чего сможет внести в фонд охраны животного мира. Ну и что, вполне, само собой, разумеется, делать взносы настоятельно рекомендуется исключительно через меня. Сегодня я их уже покормил. А завтра, после вечернего развода, прошу ко мне, мы не гордые, от подношений сознательных граждан никогда не отказываемся. А сегодня попрошу вас разойтись и не создавать ненужного ажиотажа вокруг банального спасения несчастной животины.

После этих произнесенных слов, наиболее сознательные элементы из числа военных и гражданских, потянулись восвояси, на ходу договариваясь о том, чем и когда смогут пополнить рацион нежданной гостьи. Вслед за ними, немного погодя, двинулась и женская часть, горестно вздыхая и сочувствуя кормящей матери, попавшей в трудные условия. Проводив взглядом последних из доброхотов, Митрич еще раз проверил, как себя чувствует Мария Потаповна и, убедившись, что она уже начала успокаиваться, стал подниматься на свое невысокое крылечко. Стучать не стал. Пошарив по карманам, достал ключ на брелке в виде патрона и отпер дверь. В прихожей, предполагая, что жена сегодня будет не в духе от его выходки, стараясь не производить лишнего шума, разулся и разделся. Пытаясь придать своему виду немного благообразия, перед зеркалом прилизал на обе стороны редкие и клочковатые свои седины и вошел бочком на кухню, где за столом восседала хмурая Серафима Фроловна.

– А, Фимушка?! – делая удивленное лицо, козлом проблеял он. – Пришла уже?! Ну, вот и славненько! Как роды прошли? Ксения-то благополучно ли от бремени разрешилась?

– Благополучно, – буркнула супруга, не желая вдаваться в подробности, и привычно повела носом в сторону благоверного. Учуяв знакомый запах, привычно скривила недовольную гримасу. Его Величество опасалось, что верноподданная Фимушка (как ласково называл он ее в минуты хорошего настроения) прямо с порога начнет орать на своего монарха, по привычке уперев руки в крутые бока, но вот же странное дело, ничего такого не происходило.

– Садись есть, – хмуро предложила она, вставая с табуретки и направляясь к электроплите, на которой стояла кастрюля с борщем.

– Это хорошая идея! – обрадовано воскликнул он, хотя на его душе кошки уже не то что скреблись, а вовсю царапались. «Это что же это, значить, намечается? – недоумевал он про себя. – Если она с порога не кинулась, то, стало быть, злости еще не накопила в достаточном количестве, что ли? Охти ж, мне, несчастному». Он уже стал прилаживаться к столу, но жена, не оборачиваясь от плиты, повелительным тоном оборвала его намерения:

– Кво вазис, инфекция (что в переводе с божественной латыни должно было означать: куда прешь, зараза)? Иди руки хоть сначала вымой! Учишь, тебя учишь всю жизнь, а все без толку. Телевизор вон, с утра до ночи талдычит, чтобы мыли руки после улицы, да маски носили. Где твоя маска?

– Да иду я, иду, не шуми, – не стал артачиться он, направляясь к рукомойнику. – А на счет маски, ты мать зря говоришь. В наших широтах никакой вирус-шмирус не приживается.

Поплескавшись больше для порядку, чем для мнимой гигиены, он опять уселся за стол, где его уже поджидала большая тарелка до краев наполненная исходящим ароматом свеклы и сметаны борщем. Жмурясь от вкусного запаха, Митрич придвинул к себе еще одну тарелку, на которой лежали крупно порезанные, как он всегда любил, ломти ржаного хлеба, который супруга всегда пекла сама, игнорируя хлебобулочные изделия местной мини-пекарни. Круто посолив, выбранную горбушку (хоть зубов и порядком недоставало, но он с детства любил горбушки и ничего не мог с этим поделать), поднес, уже было, ее ко рту, но спохватился:

– А ты что же, мать, сама-то не ешь? Чай оголодала весь день в больнице-то?

– Да я в амбулаторской столовой перехватила на скорую руку между ее схватками, – отмахнулась Фроловна, польщенная, тем не менее, мужниной заботой.

– Ну и как там оно? Как Ксюха мальцом-то разродилась?

– Да все, слава Богу. Роды, правда, тяжелые были. Никак не хотел головкой вперед идти. Они обычно к этому моменту уже сами принимают нужное положение, а энтот, то ли запутался, то ли просто заупрямился.

– Ну-ну, – сделал заинтересованное лицо полковник, на мгновенье даже переставший хлебать наваристый борщ.

– Пришлось соваться туда, да за левую пяточку его проворачивать, – улыбнулась супруга, вспоминая дневные перипетии.

– Ишь, ты, за левую! Да как там определишь-то, какая у него левая пятка, а какая правая? – покачал он головой, усмехаясь в бороду, с застрявшими в ней хлебными крошками.

– Так на то меня и позвали, что я специалист, а потому и должна разбираться в таких тонкостях, – не без гордости парировала она сомнения мужа.

– Да, кто сомневался то?! – вскинулся Митрич.

– Ты мне, старый, зубы-то не заговаривай. Я ведь все твои увертки за полвека вдоль и поперек изучила, – невесело покачала она головой. – Ты лучше скажи, что там у вас в верхах говорят про сегодняшнее? Наверняка ведь по вашим каналам что-то уже известно. А то, я как услыхала про это дело, утром еще, так у меня будто оборвалось все внутри.

«Слава Богу, кажется, пронесло над головой» – с облегчением подумал комендант, бодро работая ложкой в тарелке. Однако, принял серьезный вид, решив разом убить двух зайцев – отвести угрозу скандала из-за медведицы и уговорить жену хотя бы на временную эвакуацию.

– Ну, – начал он нарочито хмуря брови, – телевизор то наверное и сама смотрела, значит видела, что там и как.

– Да уж насмотрелась по всем каналам. Весь день показывают, – закивала Фроловна, соглашаясь. – А все ж таки может среди вас-то военных известно больше чем нам, раз генерала поставили начальником?

– С чего это ты взяла? У меня прямого телефона с Генштабом нет.

Но жена не обращая внимания на его реплику, продолжала изливать в пространство свои страхи:

– Нам от – людям простым чего ожидать от новых властей? Я ведь не за себя волнуюсь, мне уж семь десятков, я за детей да за внуков с правнуками переживаю. С бабами давеча в амбулатории разговаривала, так все бают, кто во что горазд. Одни говорят, что-де раз военные пришли к власти, то значит, порядок навести должны. Другие иное думают. Вроде того, что раз военные при власти, то и сама война недалече. Вот я вся в сомнениях и сижу тут одна, пока ты со своими медведями дружбу водишь, дурень старый.

– Насчет того, что война недалече, так она и так ходит вокруг нас, да около. Что оттуда, что отсюда, все равно все ракеты через нас полетят. География у нас такая, – проворчал он, раздумывая попросить еще добавки или воздержаться, перейдя к чаю, что остывал в огромной фарфоровой кружке, присланной в подарок внучкой на его семидесятилетие.

– Так делать-то нам что?! – требовательно воззрилась она на своего старика. – Зачем мне бежать? За сахаром или за мукой?

– За умом, дурында! – встопорщился он нежданно. – Ты еще те пятнадцать килограмм гречки не слопала, что по весне хапанула! Ни што, мыши помогут!

Серафима Фроловна уже совсем было ринулась в контратаку на Его плешивое Величество, но неожиданно для себя самой сдулась прямо на взлете. Хитрым своим бабьим умом смекнув, что в смутные и от того опасные времена негоже ссориться с человеком в родне у которого стоит, почитай, все НАТО, да и привыкла она за уже пять десятков лет к его храпу на соседней подушке. Обиженное выражение на лице, однако, все же изобразила, присовокупив к нему, как мелкое подрагивание губ, так и трепет ноздрей, что говорило о ее готовности разрыдаться от несправедливых попреков в любую минуту. Это всегда было ее оружием и козырным аргументом в любых семейных спорах. И оно зачастую срабатывало, чем Фроловна пользовалась беззастенчиво уже на протяжении более полувека. Митрич, который, несмотря ни на что, сохранил в себе сентиментальность германских бюргеров, был внутренне человеком мягким и добрым, а потому не любил семейных скандалов, ни в каком виде, считая их чем-то чужеродным в семейной жизни. И видя, в каком пограничном состоянии, находится, все еще любимая им женщина, решил сбавить обороты, считая, что с последней фразой, слегка дал лишку. Как привести дражайшую супругу в благодушное расположение, не затратив слишком много усилий, он тоже за полвека совместной жизни вполне научился и на этот раз не задержался с применением верного рецепта:

– А хорош, однако, борщ, ты мать сварганила! Ничего не скажешь – молодец! Мастерица! Так бы вместе с тарелкой и съел!

– Да зачем же с тарелкой?! – зарделась польщенная похвалой хозяйка, живо вскакивая с табуретки для того, чтобы верноподданнейше подать мужу из кастрюли добавки. – Вон целую кастрюлю наварила!

Его Величественно, довольно оглаживая бороду, милостиво, кивком головы, разрешило ей налить в тарелку еще одну порцию, что и было моментально исполнено. Отметив про себя, что муженек опять вернулся к состоянию благодушия, граничащего с нирваной, она все ж таки не утерпела и решила зайти с другого бока. Подперев рукой, несмотря на прожитые годы, все еще пухлую и упругую щеку и с теплотой, но, все же по-хозяйски оглядывая своего, знакомого до последней кровиночки старика, завела льстивым голосочком Лисы Патрикеевны:

– Говорят сегодняшние испытания установки прошли в штатном режиме и без замечаний.

Комендант кивнул, не отрываясь от наваристого борща. Затем решив, что кивка, пожалуй, будет маловато, добавил:

– Да. Все прошло на редкость удачно. Москвичи из комиссии были довольны.

– Вот-вот, – подхватила Фроловна, – а то мы уж испереживались все. С предыдущих-то испытаний фокусировку-то отладили, чай нет? Да и со вторым контуром по герметичности были проблемы, опять же.

Митрич от неожиданности аж поперхнулся, зайдясь в долгом старческом кашле. Заботливая супруга постучала кулачком по его спине.

– Да ты в своем ли уме, старая?! Ведешь такие речи! Это же военная тайна с тремя нулями![15] – продолжая кашлять, возмущался полковник. – И откуда ты, находка для шпиЁна, нахваталась такой информации?!

– Да, что же я чурка безглазая, да глухая, что ли?! – сразу набычилась супружница. – Бабы с утра в магазине, да амбулатории только о том и говорят – о теракте, да об испытаниях. У всех ведь мужья, так или иначе, с этим связаны. Вот дома с женами и делятся под одеялом.

– Боже мой! – схватился Виттель за реденькие височки. – И как тут прикажете соблюдать режим секретности, если каждая баба, стоя в магазине, обсуждает тонкости и детали военных экспериментов?! Да врагам и шпионов на объект засылать не надо и предателей вербовать. Проще договориться с продавщицей из сельпо.

– Да, ладно тебе, старый! Разбушевался, тут, как холодный самовар! Все же кругом свои. Сколько лет тут уже вместях обретаемся. Кого чужого уж давно бы выявили. Сами. Без вас.

– Всё! Ухожу в отставку! По причине профнепригодности! – деланно взрыднул он, яростно раздавливая ложечкой лимон, плавающий в чае.

– Как же! Ты подашь, жди! Я уже все жданки съела! – проворчала она.

Подождав, пока не на шутку расстроенный утечкой информации муж успокоится и придет в себя, она, нисколько не смущаясь, решила продолжить уже начатое ей дело по подрыву престижа и обороноспособности страны:

– Однако ж, бабы говорят, уж больно страшенное оружие выдумали Николаич с Сергеичем. Вроде как оно все живое и неживое изничтожает на большом расстоянии. Правда, ай нет? – глядя в глаза, вкрадчиво спросила она мужа.

– Гмм, – глубокомысленно промычал полковник, а затем махнув рукой на все подписки и расписки, данные им в свое время, тем более, что ранее никаких таких бесед на данную тему он себе с Фроловной не позволял, приблизил к ней близко-близко свое, заросшее бородой лицо и делая страшные глаза, начал тихо, едва не шепча:

– Ну, раз уж ты и так почти все знаешь, мать, то скажу напрямки и по чести, хоть и не сносить мне головы опосля, если ты меня выдашь по своей женской дурости…

– Да, что ж ты батюшка такое говоришь-то? – закудахтала она. – Да когда это я тебя выдавала?!

– Клянись, что никому, ни единой душе не скажешь об этом, – смастерив донельзя печальное и серьезное лицо прошептал он, с трудом сдерживаясь, чтобы самому не расхохотаться.

– Вот как Бог свят! – истово перекрестилась она на кактус, стоящий на подоконнике, за неимением иконы.

– Чтой-то ты крестишься?! – ехидно заметил он ей. – Комсомолкой ведь была.

– Была, была, батюшка! – охотно закивала она, снедаемая любопытством. – А ить комсомол от был-был, да и сплыл, а Боженька-то при своей должности, так и остался. Вот и меркуй, что почем – резонно заметила она мужу в ответ на его сомнения.

– Ну, ладно, – не стал он с ней спорить. – Слушай тогда сюда. Аппарат, созданный ими, действительно может стать самым грозным оружием, когда-либо придуманным человеком. Это факт, – поднял он указующий перст кверху для вящей убедительности. – Это типа лазера, что выжигает на своем пути все, что ни попади. И против него у супостата нет и никогда не будет ничего, чтобы противопоставить ему. Это тоже факт.

– Да, ну! – в восхищении воскликнула половина баварского Величества.

– Вот, тебе и ну! – передразнил он ее. – Однако же и тут есть своя закавыка, – сделал он многозначительную паузу и строго поглядел на нее, еще пуще нагоняя страху и восхищения.

– Какая!?

– Но все это при одном условии – если мы первые закончим испытания и примем его на вооружение. И это тоже, к сожалению, факт.

– Почему к сожалению?!

– Потому что враги тоже об этом знают. А значит, постараются изо всех сил не допустить этого, – уже на полном серьезе сообщил он.

– Как это не допустить?! – изумилась еще больше Фроловна. Ей как-то и в голову не могла прийти мысль о том, что такие вопросы могут решаться сверхдержавами быстрым и радикальным способом.

– А вот так! Зная, что у нас вот-вот на подходе такое оружие, которое может не просто поставить Америку на колени, а и вовсе уничтожить ее за пару-тройку минут, причем без последствий в виде радиации или еще чего-либо, они, пользуясь тем, что у нас временная неразбериха во власти, могут просто разбомбить нас. Именно сейчас. Потому что, как только мы примем аппарат этот на вооружение, нас уже ни с какого боку укусить будет нельзя. А это люфт, примерно в год-полтора.

– Да как же это так?! – вновь закудахтала она, округляя в изумлении глаза. – Вот так, запросто и безнаказанно разбомбить?!

– Конечно. Пока там, наверху делят портфели, никто не решится, не только ответить, но и попытаться остановить выпущенные по нам ракеты.

– А как же генерал-то, который выступал днем? Как бишь его? А, Афанасьев! – не сразу припомнила она. – Его же вроде как поставили командовать? – не переставала удивляться и в то же время засыпать вопросами жена.

– Поставить-то поставили, да ведь власть от такая штукенция, мать ее ети… – почесал он за ухом. – Её мало объявить. Надо чтобы с этим еще и все согласились. Мы тут сидим и не знаем, что там в столицах-то творится. Кто признал, кто не признал. Да и на международном уровне.

Митрич еще немного посопел, задумчиво оглаживая бороду, а затем добавил, как бы про себя:

– Да и то сказать, по закону, вишь, не в свой черед он за царский венец ухватился, вот беда. Могут ведь и вовсе не признать. Так что, смутно сейчас на Руси-матушке. И боюсь, что этим постараются воспользоваться наши недруги.

– Охти ж, страсти Господни! – мелко закрестилась бывший комсорг медучилища.

– Вот и я к тому. Днем разговаривал с Ивановым…

– Это который военпред из Москвы с комиссией по приемке прилетел? – перебила мужа всезнающая жена. – Он там, в генерал-лейтенантах бегает.

– Ну, ты, мать, и скажешь, – хохотнул он. – Слово то, какое придумала: «бегает»! Да не сбивай меня с толку. Так вот. Он настоятельно рекомендует тебе завтра лететь с ним на материк.

С этими словами он посмотрел на свою «половину» долгим и слегка печальным взглядом, как бы уже не прощаясь. Она, перехватив этот взгляд, только широко разинула рот в полном и неподдельном изумлении, как будто он сморозил какую несусветную глупость, на которую-то и ответить сразу не мочно. Наконец, через некоторое время, придя в себя, выдала на гора:

– Вот смотрю я на тебя, старый, и все больше убеждаюсь: чем старей – тем дурней ты становишься. Да неужели ты хоть на миг мог подумать, что я тебя оставлю тут одного, а сама уеду, как ни в чем не бывало?!

– Уезжала же… – не преминул он вставить ей шпильку.

– Да. Уезжала. Не спорю. Но по другим причинам, а не из страху. Детей надо было устраивать, да и здесь ничего не было. Все позакрывалось. И тебе тогда ничего окромя твоих пьянок ежедневных не угрожало. Так что ты кислое с пресным не смешивай.

– Не поедешь, значит? – пряча в бороду теплую улыбку, строго спросил он.

– И-и, не думай даже об этом! – замахала она на него руками.

– А ежели ракеты полетят на нас? – хитро прищурился он, втайне гордясь своей супружницей.

– Ну, так что ж? Полетят и полетят, – спокойно и без лишних эмоций согласилась Фроловна, а затем принахмурив брови, соображая что-то про себя, выдала. – Баллистические – вряд ли. Чай там тоже не дураки сидят, в америках этих. Знают, поди, что обратка завсегда будет. Не нынче, так опосля. А крылатые? – тут она опять немного задумалась, но быстро нашлась. – У «томагавков»[16] от энтих, я слышала, в последней модификации дальность от менее 2000 километров. Да и то производство мелкосерийное только началось. Сыроватая, вишь, модель. Так что вряд ли их задействуют. С Востока – далеко, не дотянутся, да и «Клевер» на Котельном[17], в случае чего прикроет. С Западу – не пройти, тамотко на Кольском стоит едва не дивизия С-400, ужо не пропустят, да и флот – того, всегда спит вполглаза. Остается – Север. «Лансеров»[18], у американцев в этом районе, нет и не предвидится, да и мало их, на запчасти все растащили ужо. «Спириты»[19] – не катят, потому, как не приспособлены для войны в широтах высоких, покрытие у них малозаметное уж больно сильно обледеневает, а значит и проку от него никакого нетути, да и могут нести токмо бонбы, брюхо у них, вишь, под ракеты не приспособлено. Остаются тока «пятьдесят вторые», которые мне ровесниками будут. С энтими – смех и грех. Ну да их и видать за тыщу километров, как муху на стекле. Ежели наш «трилистник»[20] не проспит, то отобьемси. Скоростенка-то у «топоров» не ахти будет. Дозвуковая. Не чета «Кинжалам»[21] будут. Наши летуны, что на «МиГах»[22] у нас тут околачиваются, если допрежь того не вылакают весь спирт[23], то завсегда успеют перехватить все ихние ракеты. Так что, батюшка, я так по-старушечьи прикидываю, с воздуха нам не грозит ничего. А за море – не скажу. Не знаю. «Подсолнух»[24] то еще тока-тока смонтировали, а в деле не проверяли. Или проверяли, да я не усмотрела?

Митрич как открыл рот в начале монолога супруги, так и сидел с ним, выпучив глаза и делая судорожные движения челюстями, чтобы его хоть как-то захлопнуть. Всякого мог он ожидать от своей «половины» за полвека «мирного сосуществования», как иногда в шутку называл он их брак, но тако-о-ого! Сидел, чувствуя себя дурак дураком, и никак не мог понять, кто сидит напротив него, подперев в задумчивости щеку рукой – фельдшер-акушер или Начальник Главного оперативного управления, умело скрывающийся под личиной простоватой на вид и в речах пожилой женщины. Он, в свое время, окончивший академию, и то с трудом мог оперировать подобными сведениями и тактико-техническими характеристиками вооружений. Она – баба абсолютно безграмотная в воинском деле, не отличающая танк от бэтээра, дала полный стратегический расклад всего Северного ТВД.[25] Наконец, сделав над собой невероятное усилие, он кое-как, при помощи руки сумел вправить отпавшую челюсть и с нескрываемым опасением, рискнул поинтересоваться у глубоко законспирированного сотрудника КГБ, в этом он уже почти не сомневался, которого ему подсунули пятьдесят лет назад:

– Ты, это, мать, где же успела нахвататься таких секретных сведений?

– Дык, – ухмыльнулась та, – чай не в пустыни живем. Люди-то кругом военные шарахаются. А в магазине-то пока стоишь в очереди, чего только не наслушаешься. Не от самих мужиков, так от женок ихних.

– Вот так вот живешь-живешь с человеком и не знаешь, что он и не человек вовсе, а ходячий «сборник индексов ГРАУ»,[26] – покачал он головой, не переставая, однако, удивляться аналитическому складу ума этой кочки, что сидит напротив него.

– Так что, никуда я не полечу. А тем более сейчас не оставлю тебя один на один с этой страшилищей, старый ты греховодник! – кивнула она в окно, где виднелся край сарая. – Всюю то жизнь, норовишь мне какую ни то свинью подложить, аспид проклятый, и вот на тебе. Дождалась. При живой-то жене в дом медведицу приволок. Срам, да и только! Что люди-то скажут?!

– Пустое, мать, баешь, – пристрожил он начавшую было заходиться неправедным гневом супругу. – Никаких таких срамных мыслей на ее счет у меня не имеется. Просто пожалел, пропадет ведь сама и дите ее с нею. И народ ничего не скажет. Проинструктировал уже. Люди с понятием, в отличие от некоторых несознательных элементов.

Все же желая как-то смягчить вновь чуть было не вспыхнувшую перепалку и желая потрафить своей Фроловне, Митрич опять хитренько пряча улыбку в бороду спросил:

– И как это ты, Фимушка, не испугалась-то ее? Я ведь сарай-то закрывать не стал, думал, что раньше тебя до дому вернусь.

– Как не испугалась? Испугалась, конечно, спервоначалу. К дому подхожу, ан глядь, на талом-то снегу во-о-т такенные лапищи медвежьи, – развела она руки в стороны. – Пригляделась и вижу, что они, следы энти, вровень с твоими идут. Ага, думаю, значит рядом шли. Следы ровные, да размеренные, значит шли не торопясь, вроде как на прогулке. А там уж и маленькие углядела, – принялась она охотно пояснять. – Еще ближе подошла, смотрю, вроде как кровь на снегу, будто драли кого. Опять испугалась. Пригляделась. Думаю, если бы моего сожрали, то протез от наверняка бы остался валяться, да и калоши, а тут только копыта и видать. Вспомнила я про полть оленины в сараюшке. Да и след твой усмотрела, к крылечку ведет. Ну, думаю, живой значит окаянец. А из сараюшки, слышу, ворчанье, да сопенье. Думаю про себя «раз старика моего не тронул, то и мной может побрезгует». Заглянула. Смотрю, она там забилась внутри, скалится, а передней лапой к себе медвежонка прижимает, вроде как сама опасается. Я ее не стала дразнить, конечно, духом своим, развернулась, да и пошла до дому. Потому как женщина женщину, какая бы она не была, а завсегда понять сможет, и войти в ее положение. А там, немного погодя, и народ стал собираться, в курсе видать. И агитацию твою слушала опосля. Ажно чуть не прослезилась сама. Вот, – закончила она свое повествование, чинно сложив руки на коленях.

– Купер[27] ты наш Фениморушка! – засмеялся старик, вставая и обнимая за плечи свою ненаглядную бабку. Та, в ответ зашмыгала носом, накладывая на его узловатые руки свои пухлые ладошки.

II

Выпроводив из кабинета этого «гаденыша», как успел про себя окрестить старлея Уржумцев, он не стряпая набрал номер амбулатории. К трубке долго никто не подходил. Андрей Семенович уже хотел было ее положить, как на том конце явно запыхавшийся голос терапевта просипел:

– Терапевтическое, слушаю.

– Здорово, Григорич! – обрадовано поздоровался Уржумцев, узнавая голос заведующего терапией. – Ты как будто стометровку с барьером пробежал.

– Семеныч, ты что ли?! – отозвалось в ответ. – Еле признал тебя. Ты там еще не весь на сопли изошел в карантине?

– Да нет, не весь еще. Кое-что осталось, – хохотнул майор.

– Чего там у тебя такое, что ты меня от телевизора оторвал?! – возбужденно спросил врач.

– А что, – майор кинул взгляд на часы, – оторвал тебя от лицезрения парада?!

– Да какого, черт возьми, парада?! Ты в своем уме?! – чуть не взорвалась трубка в руке Уржумцева.

– А что случилось-то? – уже с беспокойством спросил майор.

– Телевизор включи, дурень!

– Да нет у меня в кабинете телевизора, ты же сам знаешь. Ты толком скажи, что стряслось? – уже не на шутку взволновался старший дозиметрист.

– Тогда радио включи! Теракт в Москве. Прямо на параде! Бомбу взорвали! Прямо на трибуне! Все правительство наше поубивало разом! – выдавал информацию доктор, будто телеграфировал короткие сообщения.

– Да ты что?!

– Вот тебе, и что!

– Ладно. Сейчас включу, – упавшим сразу голосом сказал майор.

– Включай, – разрешил Григорьевич. – А звонил-то ты зачем?

– Да я тут, – сразу начал мямлить Уржумцев, понимая всю незначительность своей просьбы.

– Ну, говори, говори, – поощрил его терапевт.

– Да, вот хотел сказать, что направил к тебе старшего лейтенанта Шептицкого…

– Что с ним? – перебил его доктор.

– Собственно, ничего такого. Просто хотел, чтобы ты дал заключение о его состоянии здоровья, препятствующем несению службы, – совсем уже поникшим голосом поведал Уржумцев, впрочем, не вдаваясь в подробности.

– Это который Шептицкий? Из «паркетных»?

– Ну да. Он самый. Я как-то рассказывал тебе о нем. Пренеприятный типчик.

– Ой, Андрюха, ну ты прям наивный нанайский парень, как я погляжу.

– А что не так-то?

– Да все не так. Я не даю никаких заключений. Единственное, что я могу, так это на основании выявленных симптомов направить его на комиссию. А уж там, хирург, травматолог, ЛОР, невропатолог, уролог, маммолог, проктолог, гинеколог и патологоанатом, пусть дают заключения, каждый по своему профилю.

– А гинеколог-то зачем? – обалдел майор.

– Шутка, – коротко бросил Григорьевич.

– Ну, ты его примешь, если что? – с надеждой спросил приятеля Уржумцев. – И пожалуйста, постарайся найти у него что-нибудь этакое, да позаковыристей.

– Ладно, постараюсь, – добродушно пророкотала трубка и запикала короткими гудками.

Майор осторожно положил трубку и вспомнив о чем шел разговор до этого, метнулся к приемнику, стоящему на верху шкафа с хранящимися агитационными плакатами. Включил. Как раз шел репортаж с места трагических событий. Там же, стоя у шкафа, прослушал ленту новостей связанную с последними событиями на Красной площади, и глубоко призадумался. В связи с последними событиями, грозящими явной смутой, еще неизвестно чья сторона одержит верх в будущем конфликте за власть. А конфликт непременно будет, майор в этом нисколько не сомневался. Сам-то летёха, так себе, гугно на палочке, а не человек, но вот в каком стане окажется его папаша, пребывающий сейчас в немалых чинах, это был вопрос из животрепещущих. До сей поры, папаша явно чего-то опасался, если скрыл в такой глуши своего единственного и от того наверняка любимого отпрыска, никак не способствуя взлету его карьеры. А что будет сейчас, после этих событий? Останется ли он на месте, воспарит ли в поднебесье или камнем рухнет вниз? Это будет зависеть от того, к какой партии он сумеет примкнуть – к победившей или проигравшей. И на этом фоне история со злополучным рапортом может оказаться куда более опасной для карьеры самого Уржумцева, чаявшего не сегодня, так завтра получить вожделенные погоны подполковника, да и смотаться отсюда, пока последние зубы не растерял от цинги. В сложившейся ситуации, рапорт, лежащий в верхнем ящике письменного стола, был совсем некстати.

III

Окрыленный советом майора, Шептицкий ринулся было в амбулаторию, но потом вспомнил, что давненько не менял своего исподнего белья, а щеголять перед врачом в несвежих трусах и еще более несвежих, да еще и с дыркой носках, было для него, как говорится, не комильфо. Поэтому он, прежде чем идти к врачу, решил срочно принять хотя бы душ, а заодно и сменить одежду. Круто развернувшись, он скорым шагом направился к длинному одноэтажному зданию, где находилось общежитие для не обремененных семейными узами офицеров. Комнаты для офицеров располагались по обе стороны длинного как чулок коридора. Его комната под номером 36 располагалась в самом конце коридора. В общежитии было пустынно в это время, как в Сахаре. Часть офицеров несла дежурство, часть отсыпалась, а еще часть проводила время в общественных местах – клубе, спортивном комплексе или столовой. По неписаному правилу офицерского братства, двери в комнаты закрывались только на защелку, и поэтому войти в любую из них можно было без труда – всего лишь отжав дверную ручку. Арнольду было крайне непонятно это обобществление, и он в нарушение традиций, в свою дверь велел врезать замок. Подойдя к своей двери, он вытащил ключ и вставил в замочную скважину. «Хмм, – подумал он, проворачивая ключ, – я ведь точно помню, что закрывал дверь на два оборота, а получается, что только на один. Интересно». Открыв дверь, он не стал сразу заходить внутрь, а осторожно, не переступая порога, заглянул в комнату. Осмотр ничего подозрительного не выявил. Следов пребывания кого-то постороннего не было. Немного потоптавшись, он перешагнул порог и очутился в небольшой, но уютной комнате, где располагались кровать, диван, платяной шкаф, письменный стол и тумбочка с телевизором. Ничего особенного – обычный набор «трехзвездочной» гостиницы в какой-нибудь Сызрани. Сразу открыл дверь в санузел – никого. Вдохнул с облегчением. «Может я и сам все-таки всего на один оборот закрыл?» – подумал он, поуспокоившись немного. Но не тут-то было. Окидывая внимательным взглядом комнатенку, вдруг неожиданно обнаружил на письменном столе конверт. Обычный, почтовый конверт, как и сотни тысяч его собратьев, разве что без адреса получателя и отправителя. Сердце Шептицкого бухнуло, как молот по наковальне. Раз, еще раз. Дрожащими руками, будто кур воровал, взял его со стола. Конверт был не запечатан. На ощупь чувствовалось, что он не пустой. Сунув пальцы внутрь, нащупал листок бумаги. Вытащил. Раскрыл, сложенный пополам тетрадный листок в клеточку. Ровные и крупные буквы письма не оставляли сомнений в отправителе. Почерк отца он узнал бы среди тысяч иных. Быстрым взглядом пробежал глазами по строчкам. «Здравствуй, Арни! Пишу тебе с подвернувшейся оказией. Почему редко звонишь? Я уж не говорю о том, что практически не пишешь. Мы все тут беспокоимся о твоем самочувствии, особенно мама. Все-таки Север – самое полезное для здоровья место, но в твоем случае спасительное. Думаю, что ты понимаешь, о чем я говорю. Тучи над твоей головой, кажется, понемногу начинают рассеиваться, но нужно еще некоторое время, чтобы все успокоилось. Я работаю в этом направлении. Когда в следующий раз захочешь позаимствовать у меня денег, не забудь вернуть их купюрами того же самого достоинства, что и брал. Кстати, твоя знакомая И. шлет тебе привет и присоединяется к нашим с мамой пожеланием тебе доброго здоровья. Это письмо, как ты верно уже заметил, я посылаю не через почту, а через хорошо знакомого и доверенного человека. По его прочтении, верни ему назад. Слушай и исполняй все, что он тебе скажет, как если бы это исходило от самого меня. Надеюсь, что ты не разочаруешь нас с мамой». Письмо было туманным и одновременно достаточно красноречивым. По всему выходило так, что отец был не просто в курсе «проделок» любимого сыночка, но и в какой-то мере его сообщником, если не сказать тайным руководителем. Раздумывая над письмом отца он не заметил, как входная дверь тихо отворилась и за его спиной появилась человеческая фигура одетая не в привычную для этих мест форму, а в столичный «прикид» одного из многочисленных военпредов прибывших с генералом Ивановым для оценки проводимого сегодня эксперимента. Кто это был, понять оказалось совершенно невозможным, потому что на голове гостя была надета черная «балаклава», полностью скрывающая черты лица. Знаков воинского отличия тоже разглядеть не было никакой возможности. Они были тщательно скрыты под накинутым башлыком. Он неслышно положил руку на плечо Шептицкого. Тот вздрогнул от неожиданности и повернулся всем телом к вошедшему.

– В-вы, к-кто?! – взвизгнул он от неожиданности фальцетом.

– Не шумите, Шептицкий. Это не в ваших интересах, – спокойно произнес неизвестный в прорезь маски. – Я тот, кто указан в письме вашего батюшки.

– Как вы сюда вошли?! – чуть сбавив тон, но, все еще дрожа телом, спросил Арнольд.

– Хватит лепетать глупости! – прошипел «почтальон». – Я, честно говоря, думал, что вы будете поумнее. По крайней мере, со слов вашего отца.

– Вы знаете моего отца?

– Говорят, что на детях природа отдыхает. На вас она основательно потопталась.

– Что вы имеете в виду? – уже обиделся Шептицкий.

– Отдайте мне письмо, как было велено, и садитесь, – повелительным тоном сказал гость и буквально вырвал письмо из рук старлея, самого толкая к креслу. Повелительный тон, с каким он разговаривал с хозяином вкупе с властными манерами, наводили на мысль о немалых чинах визитера.

Всегда привыкший уступать грубой силе, Арнольд и на этот раз подчинился, наконец, уразумев, что этот хам, в принципе не должен ничего плохого ему сделать. Арнольд буквально упал, как подкошенный в кресло возле стола, и прижухался там, зажав руки коленями. Пришелец вольготно разместился на диване. К чести Шептицкого, следует отметить, что он довольно быстро пришел в себя и уже через несколько мгновений с интересом поглядывал на визитера, ожидая от него следующих шагов по налаживанию контакта. А тот, в свою очередь не спешил с вручением «верительных грамот», внимательно оглядывая хозяина с ног до головы, словно прицениваясь. Первым нарушил молчание генеральский сын:

– Я так полагаю, что вопросы типа с кем имею честь, не имеют практического смысла?

– Верно. Для вашей безопасности будет лучше, если я останусь «мистером Икс».

– Ладно. Не буду настаивать, хоть и неприятно вести тайные беседы неизвестно с кем.

– Почему сразу тайные? – удивился собеседник.

– Ну не светские же разговоры вести под маской и с конспирологическими ухищрениями, упомянутыми в письме отца? – в свою очередь выдал порцию удивления Арнольд уже окончательно пришедший в себя.

– Ну, вот теперь я действительно вижу перед собой сына Стефана Станиславовича.

– Степана Станиславовича, – поправил его старлей.

– Не суть, – отмахнулся тот. – Однако, не гоже отказываться от истинных имен своих предков, павших в священной борьбе за рiдну Краину и благородные кости которых лежат по закарпатским схронам.

Арнольд поморщился от пафосных речей незнакомца, затронувшего тщательно оберегаемые семейные тайны семьи Шептицких. Однако, оброненная собеседником фраза сразу раскрыла перед ним лагерь из которого к нему заявился незваный посланник. Неверно истолковав гримасу на лице Шептицкого, гость поспешил его успокоить:

– Не волнуйтесь. Я проверил вашу комнату. Никаких «жучков» в ней нет. Можете говорить, совершенно открыто.

– Что вы имеете мне сообщить? – попытался взять быка за рога дозиметрист.

– Прежде всего, мы хотим поблагодарить вас за оказанные нам в прошлом, хоть и небескорыстно, услуги, которые помогли нам несколько скорректировать наши научные изыскания в деле усовершенствования средств химической обороны стран альянса.

– Т-а-а-к, – протянул Шептицкий, до которого стала доходить мысль о некоей связи своего отца и его опрометчивого, о котором-то он не слишком и жалел, поступка, совершенного в порыве страсти к роковой красотке Ингрид, – выходит мой отец, как минимум, в курсе всех моих контактов с вашими представителями?

– Беру свои слова обратно. Вы на редкость сообразительный, для своих лет, молодой человек! – хохотнул гость из-под маски. – Скажу даже больше. Именно фигура вашего отца и является центральной во всей этой кутерьме, которая сложилась вокруг вас. И я даже уверен, что именно он, а ни кто иной, подвел к вам эту не безызвестную Ингрид. И операцией по вашей вербовке руководил он сам. Так что, позвольте поздравить вас с продолжением дела династии борцов с москальским режимом.

– Ага, – не нашелся, что ответить Шептицкий.

– Ладно, – сжалился над ним гость, – это все лирика, не имеющая отношения к нашему разговору. У меня, действительно, не так уж много времени, чтобы засиживаться тут с вами, ведя речи на патриотическую тему. Из письма отца вы видимо уяснили, что все исходящее из моих уст должно быть вами принято к безусловному исполнению, так?

– Да, – коротко кивнул старлей, уже начиная догадываться какое задание ему сейчас дадут.

– Ну, так вот, – продолжил посланник, – эксперимент, успешно проведенный сегодня утром на вашей базе, крайне заинтересовал и даже встревожил наших друзей из-за океана. По имеющимся у них сведениям, в случае дальнейшего успеха в продвижении этого типа оружия, основанного на новых физических принципах, может в корне изменить сложившийся десятилетиями баланс между основными соперниками.

– Да, – согласился Шептицкий, – основные принципы воздействия аппарата на материальные объекты мне, более-менее, известны. И они довольно впечатляющи.

– Вот именно! – поднял к верху указательный палец визитер. – А вы представляете, что будет с нами, с вами, да и всем цивилизованным миром, попади оно в руки ваших оголтелых вояк, если они, каким-то чудом, дорвутся до власти?

– Президент Бутин, мне кажется, не относится к числу маньяков, жаждущих пролития рек крови, – попробовал возразить Арнольд.

– Какой Бутин?! Вы что, с Луны свалились и не знаете, что происходит у вас в стране?!

– А что происходит?! – округлив глаза, спросил Шептицкий, привставая с кресла.

– Час назад, во время военного парада на него самого и на почти всех членов его правительства было совершено покушение смелыми до отчаяния заговорщиками из числа правильно ориентированных граждан. Была взорвана мощная бомба, прямо под трибунами со зрителями. В общем, никто не уцелел.

– Шутить изволите?! – не поверил ему Арнольд.

– Да уж, какие тут шутки? – хмыкнул гость. – Включите телевизор. Убедитесь сами. Только ненадолго залипайте к нему. Мне нельзя у вас долго оставаться.

Шептицкий протянул руку и нажал на кнопку включения телевизора. Тот быстро засветился экраном. Как раз показывали последние события с места происшествия. Минут пять из телевизора доносилась бойкая дробь репортеров, комментирующих происшествие на фоне повторяющегося взрыва.

– Убедились? – спросил пришелец, которому быстро надоело лицезрение хоть и приятного, но уже приевшегося зрелища.

– Да, – ответил Шептицкий, еле ворочая языком, от увиденного.

– Вот видите, народ восстал, наконец, против тирании олигархов и коррупционеров, – слегка усталым голосом, проговорил он, как будто уже в сотый раз, повторяя нерадивому ученику домашнее задание. – И вы думаете, что этим единичным актом все и закончится!? Отнюдь! Власть так просто не отдают. За нее сейчас развернется самая жестокая борьба среди кланов и группировок. И самое страшное, что среди этих группировок есть такие, которые мечтают о реванше за якобы разваленный извне Советский Союз. Они, в своей слепоте, не понимают, что мир уже далеко шагнул от всего этого и возврата в прошлое уже не потерпит. Все имеющиеся пустоты былого влияния сверхдержавы уже заполнены иными игроками и ни за что не откажутся от своих приобретений.

– К чему вы мне тут устраиваете политпросвещение? – вяло перебил говорящего, Арнольд. – Я и без ваших нравоучений знаю, что такое революционная ситуация в разгаре наложившихся друг на друга кризисов.

– А к тому, – продолжил нисколько не смутившийся визитер, – чтобы вы ясно осознавали наши с вами общие цели и задачи.

– И каковы же наши общие цели? – усмехнулся Шептицкий одними уголками губ.

– Наши общие цели заключаются в сохранении сложившегося после распада СССР равновесия.

– А оно, по-вашему, все еще существует?

– Пока, да. Мы, я имею в виду западную цивилизацию, за эти годы в значительной мере сократили общее количество вооруженных сил, но значительно усилили высокотехнологичную их составляющую. Россия, при сокращении армии, модернизировала свою ядерную компоненту. Таким образом, на данный момент времени, сложилось, хоть и шаткое, но все же равновесие. И малейшие колебания в ту или иную сторону, грозят его нарушить.

– Иными словами, вы хотите сказать, что сегодняшние испытания являются угрозой для сохранения равновесия?

– Вот именно. Будь Россия нормальным цивилизованным государством с подлинно рыночной экономикой, сменяемой и демократической властью, соблюдающим и гарантирующим все свободы для своих граждан, не вмешивающимся в дела соседних стран, этот технологический рывок не был бы таким страшным. Находясь под пристальным международным контролем, он бы послужил всему человечеству, ну хотя бы в борьбе с какой-нибудь астероидной опасностью. Но нынешняя Россия, вместо того, чтобы занять подобающее ей место в международной системе разделения труда, хочет воспользоваться своим, так нежданно свалившимся на нее, военным преимуществом, чтобы диктовать миру свои условия сосуществования. Мы, как передовая часть западной цивилизации, конечно, постараемся в ближайшие сроки нивелировать этот процесс. И у меня нет никаких сомнений в том, что это нам удастся. Но на все нужны деньги, а главное – время. И вы могли бы существенно сократить для нас эти расходы, разумеется, не без выгоды для себя.

При последних словах, произнесенных незнакомцем, у Шептицкого на мгновенье вспыхнули затаенным пламенем зрачки глаз, что не могло укрыться от того.

– Хорошо. И какова, по-вашему, моя роль в обуздании русских аппетитов? – перешел к конкретике Арнольд.

– Мне импонирует ваша деловая хватка, – кивнул представитель цивилизации. С этими словами он полез в свой нагрудный карман и достал оттуда простой прозрачный целлофановый пакетик, размером примерно в ладонь. Краем глаза, Арнольд уловил какое-то непонятное содержимое.

– Это набор сверхминиатюрных GPS-маячков, – пояснил представитель, перехватывая заинтересованный взгляд старлея. – Я надеюсь, что вам, известно их основное предназначение.

– Слежка за перемещением?

– Совершенно верно, Арнольд Стефанович, совершенно верно. Здесь, – указал он глазами на пакетик, – восемь таких устройств. Сейчас они деактивированы. Руководство по их активации находится в этом же пакете. На четырех объектах вашей базы, надо будет разместить по два устройства. Это на всякий случай. Или, если это сложно будет сделать на самом объекте, то хотя бы в его расположении, но не далее десяти метров от него.

– И на каких объектах я должен буду разместить эти маяки? – уныло поинтересовался Шептицкий. По своей непроходимой наивности он думал, что ему придется всего лишь поделиться информацией по объекту, непосредственно касающейся его профессиональной деятельности дозиметриста, а тут ему предлагают действовать в роли некоего Джеймса Бонда, на лавры которого он и не рассчитывал покушаться.

– Запоминайте: сборочный цех, испытательный стенд с действующим прототипом аппарата, командно-наблюдательный пункт и РЛС «Подсолнух». Причем, последний, из названных объектов – в приоритетном порядке. Удивлены?

– Признаться, да.

– Я тоже. Но приказ исходит не от меня, а от тех, кому положено. А им виднее, почему так, а не иначе.

– Ясно. Значит, ракеты полетят на цели, подсвеченные мной.

– Не думайте об этом. Сосредоточьтесь на выполнении своего задания. Остальное – не вашего ума дело, – назидательно произнес посланник. Арнольд не стал спорить.

– Ну, насчет РЛС – не проблема. У меня к ней свободный доступ. Наше подразделение обслуживает его работу. А вот по поводу других объектов, а в особенности КНП, будет довольно затруднительно.

– Придется постараться, – безапелляционно заявил собеседник. – Я не тороплю, но надеюсь, что в месячный срок вам удастся это сделать. И заметьте, работа будет очень хорошо оплачена. В десятикратном размере против того, что вы получили в прошлом году.

– Не худо бы и аванс, какой-никакой получить, – закинул было удочку Арнольд.

– Эх, все-таки я, кажется, переоценил ваши умственные способности молодой человек. Где вы их тут будете тратить? И как повезете домой? Аванс мы передадим вашему батюшке. Так будет гораздо надежнее, да и денежки целее будут, уж он-то не профукает их по казино, – прозрачно намекнула маска на былые приключения Шептицкого.

– Оно, конечно, вы правы, – поскучнел сразу Арнольд. – Но у меня появились свои планы на ближайший месяц.

– Какие?

– Я собрался срочно эвакуироваться из этого злосчастного урочища.

– Ну-ка, ну-ка, просветите обстановку и спешку с перебазированием. Что-то натворили уже?

– Да, нет. Ничего особенного, – пожал тот плечами. – Просто повздорил с вышестоящим начальством.

– Выкладывайте все как на духу, – в приказном тоне велел гость.

Ничего не поделаешь. Арнольду пришлось, сопя и уставив глаза в пол от стыда признаться в сути утреннего конфликта с комендантом. Выслушав внимательно откровения Шептицкого, пришелец ненадолго призадумался, потом тряхнул головой, принимая для себя важное решение.

– В общем, так, – начал он свой циркуляр. – О поданном рапорте – забудьте. О походах по врачебным кабинетам – тоже.

– А как же майор?! Он же даст тогда рапорту ход, если я не получу направления на медицинское переосвидетельствование?

– Не даст. Ему самому это невыгодно, просто он воспользовался вашей наивностью и решил запугать. А вы и повелись на этот нехитрый трюк.

– Ну, ладно. А с полковником-то что делать?

– А на этот счет не беспокойтесь, – зло блеснули глаза в прорезях маски. – Его ликвидацию мы возьмем на себя.

– Это было бы весьма кстати, – запотирал ладошки, в вожделении грядущей мести, Шептицкий.

Гость уже поднялся с дивана, намереваясь проститься с хозяином, когда старлей спохватился:

– Как мне уведомить вас о том, что задание выполнено?

– Верно. Я ведь и забыл об этом, – почесал он в затылке. – Жалко, конечно, что у вас тут нет сотовой связи, и планшеты для личного пользования запрещены. Ну да ладно. Сделаем так. Как у вас все будет готово, вы закажете на местной почте телефонные переговоры с отцом. Это и будет сигналом, что можно начинать операцию.

– А как я узнаю, когда вы начнете операцию? Мне же ведь надо будет где-то укрыться на время ее проведения, – не без резона заметил Шептицкий.

– Не беспокойтесь. У нас здесь кроме вас имеется еще один человечек. Он вам и сообщит точное время начала операции. Связь у него с нами односторонняя. Он может работать только на прием сжатых пакетом сообщений. Ему строго-настрого будет запрещен контакт с вами до определенного момента. А именно до установки вами всей необходимой аппаратуры. Как только у вас все будет готово, он передаст вам дальнейшие инструкции. Да, и еще… – гость немного запнулся, но потом продолжил, – постарайтесь за это время ни в какие конфликты не влезать и вести себя, как можно тише и неприметнее. Поверьте, это в ваших собственных интересах.

– Постараюсь, – уныло промямлил он, уже закрывая дверь за уходящим куратором.

Глава 14

I

25 июня 2020 года, Россия, г. Москва, Фрунзенская набережная 22, бункер Национального центра управления обороной РФ и улицы столицы.

В нарушение многолетней традиции, сегодня на службу Афанасьева собирала не супруга, а младшая из дочерей – Анастасия. Чуть свет, когда он забылся в тревожном старческом сне, супруга покинула их совместное ложе и ушла в комнату Юлии, где они, запершись, о чем-то долго шептались. За сорок с лишним лет их семейной жизни, он, вот так вот – в открытую, столкнулся с явной внутренней оппозицией со стороны части своих домашних. Было горько и обидно, а главное – страшно, что его не поняли даже близкие ему люди. Что уж тогда говорить за весь народ? В связи с тем, что завтрак был под категорическим запретом, исходящим от спецслужб, то сборы обещали быть недолгими. С самого раннего утра, Настя вычистила китель и сменила рубашку и погладила брюки. Из чувства солидарности она тоже не стала даже пить чай. Жена так и не вышла из Юлиной комнаты, чтобы проводить мужа на его новую работу. Устраивать с утра разборки со строптивыми домочадцами не хотелось. Да он и сам как-то вдруг почувствовал, что внутри него оборвалась вчера, пожалуй, последняя струна, соединявшая его с женой и старшей дочерью. Отныне незримая стена пролегла между ними. Стена росла ввысь и ширилась с каждым часом. Валерий Васильевич, чисто физически осознавал, что это далеко не последняя плата за «царский венец», который грозил превратиться для него в терновый. Голодные спазмы больного желудка, также не добавляли хорошего настроения. Провожая отца, дочь перекрестила его в спину, шепча одну из известных ей охранительных молитв. От вынужденного суточного поста сильно разболелся желудок, и слегка кружилась голова. Все-таки такие физические встряски в его возрасте – дело отнюдь не рядовое. Уже стоя в дверях, он неожиданно обернулся и, почесывая в задумчивости лоб проговорил:

– Я думаю, зря мы стали пороть горячку с этим вашим переселением сюда. Вряд ли сейчас вам что угрожает. Ты, доча, вот что… – запнулся он на секунду, но затем справился с собой и продолжил, – я тут пока буду проходить процедуры, то да се, потом на обратной дороге заеду в банк. А ты пока езжай к себе, собери с Костей вещи, которые можно упаковать, договорись с транспортом, грузчиками на вечер. В общем, перебирайтесь к нам – на казенную квартиру, что на Ефремова. Вот тебе ключи.

С этими словами он достал из внутреннего отделения барсетки, оставленной им вчера в прихожей на табуретке, очечник, в котором, помимо очков, хранился еще и ключ от служебной квартиры.

– Ну, кто же ключи держит в одном месте с очками? – всплеснула Настя руками. – Стекла же поцарапаются!

– Да, ладно – незаботливо махнул он рукой. – Если с грузчиками договориться не удастся, то позвони мне. Я поговорю с Кондратьичем и Михайловым, авось впятером перетаскаем нехитрые твои пожитки.

– Хорошо. Ты только мобильный не выключай больше, как вчера.

– Ладно-ладно. И да, вот еще что, – опять запнулся Афанасьев, не зная как продолжить начатую фразу, – ты это, матери скажи, чтобы тоже не мешкала с перебазированием из Одинцово в том же направлении. Жуковку, наверное, все-таки мне оставят, ведь я в свое время отказался от ведомственной дачи в Завидово, но с Одинцово это не прокатит. Придется сдать. У меня там вещей-то не так чтобы много было – пара мундиров, да из нижнего белья чего-то, а вот библиотека, которую я собирал много лет, требует, пожалуй, пары грузовиков. Ладно. Сегодня-завтра решим и этот вопрос. Ну, я пойду, а то там уже наверняка Кондратьич копытом землю роет. С этими словами он подхватил барсетку в руки и, провернув клинкет, вышел в коридор.

– Давай, папа. С Богом! – напутствовала его дочь, закрывая за ним массивную дверь.

В коридоре его уже ожидал новый – третий по счету носитель «ядерного чемоданчика». В отличие от предыдущего этого он знал уже не первый год. Невысокий, как и сам Афанасьев, но крепкий и плотно сбитый моряк с погонами капитана второго ранга был одним из старших в группе «носителей», за исключением еще одного, очередь которого придет вечером. Навскидку, ему было где-то под сороковник. Такой же строгий и неулыбчивый, как Завьялов, он все время старался быть по левую руку от генерала, явно смущаясь демонстрировать тому длинный и неприятно зарубцевавшийся шрам, расположенный на его правой щеке. Шрам был им получен много лет назад в одной из десантных операций Российской Армии, о которых не принято говорить во всеуслышание. И хотя он – носитель не только чемодана, но и довольно вкусной фамилии уже несколько лет молчаливой тенью сопровождал своего босса, стеснительность его никуда не делась.

– Здравствуй, Андрей Ильич! – первым поздоровался Афанасьев со своей «тенью», не дожидаясь, когда тот вскинет руку к козырьку фуражки.

– Здравия желаю, товарищ Верховный главнокомандующий! – слегка удивленно, но, тем не менее, бодро отрапортовал тот, явно не привыкший к тому, что с ним здороваются словами, а не как обычно – кивком головы.

– Как прошла пересмена?! – поинтересовался на ходу Афанасьев у кавторанга.

– В штатном режиме, – все еще немного удивляясь словоохотливости начальства, доложил тот, не останавливаясь и не замедляя шага.

– Я, почему интересуюсь? – задал генерал, как бы самому себе вопрос и тут же пояснил. – Чемоданчик-то теперь остался в единственном экземпляре.

– Да. Мне, как одному из старших, об этом доложили еще вчера. А сегодня я уже связался с самим Игнатием Олеговичем по этому поводу.

– Вот как?! В такую-то рань? И он не послал вас в долгий эротический поход пешком!? – притормозил Афанасьев свои шаги, всматриваясь в Коржика.

– Ну, что вы, товарищ Командующий?! – с удивлением и укоризной вымолвил тот, чуть не врезавшись на ходу во внезапно остановившегося шефа. – Игнатий Олегович милейший и интеллигентнейший человек, имеющий в своей родословной не одно поколение высоко просвещенных дворян. К тому же там, кажется, никто сегодня и не ложился спать. Мы хорошо и плодотворно пообщались. Он меня заверил, что к вечеру недостающие экземпляры будут готовы к эксплуатации.

Произнося эти фразы, Андрей Ильич Коржик поймал себя на мысли о том, что за вот уже почти пять лет как он перешел в это ведомство после тяжелого ранения, это был, пожалуй, самый продолжительный его диалог с непосредственным начальством.

– Ну-ну, – неопределенно хмыкнул Верховный, знавший о «милейшем и интеллигентнейшем» немного больше чем подчиненный.

– Эй, постойте! – услышали они неожиданный оклик за спиной и тут же обернулись. По длинному коридору бункера к ним спешил, косолапя, «пруссак».

– А-а, Сергей Иваныч! Приветствую! – дожидаясь, когда тот подойдет, протянул руку для пожатия Афанасьев.

– Позвольте и мне с вами!? – пожимая руку Афанасьеву и кивая кавторангу, проговорил Рудов, запыхавшись от быстроты передвижения. – Я сегодня безлошадный. Водителя своего отпустил – у него вчера была свадьба сына, так что, какой из него сегодня водитель, с бодуна? А в гараже все людские резервы выскребли на усиление патрульной службы. К тому же обстановка в войсках не требует пока моего постоянного присутствия на командном пункте, поэтому у меня сейчас там пока один из замов управляется.

– Милости просим. Места всем хватит, – ответил Валерий Васильевич, с интересом оглядывая папку, что держал в руках Начальник оперативного управления. Перехватив внимательный взгляд Афанасьева, Рудов, кивая на невысказанный вопрос, ответил сам:

– Да-да, полночи вспоминал и вписывал. Было бы времени побольше… – начал, было, он.

– У нас вчера вечером было слишком шумно? – перебил его откровения Верховный, не стесняясь присутствия «тени».

– Не знаю! – махнул тот рукой. – У самого было не тихо!

Неудобную, для обоих, тему, продолжать не стали. Тем более, что уже подходили к КПП бункера, где уже маячила фигура Михайлова.

– Здравия желаю, товарищ Глава Высшего Военного Совета! – бодро отбарабанил он, как и положено «поедая начальство глазами» и выпячивая молодцевато грудь.

– И тебе не хворать, Борис Борисыч, – коротко козырнул в ответ Афанасьев. – Ну, докладывай, что у нас плохого случилось, пока мое Главство почивать изволило? – с ноткой ехидства и фривольности в голосе поинтересовался диктатор.

– Все плохое, что могло случиться – случилось еще вчера, – не принимая игры, ответил подполковник.

– Хорошо. Тогда идемте, и по дороге расскажете обо всем, – сказал Афанасьев, поняв, что адъютант не расположен к игривости тона.

Они зашагали к шахте лифта мимо козырнувшего дежурного, а Михайлов меж тем продолжал, как и велено, докладывать на ходу:

– Докладываю по мере очередности поступления сообщений. Временный глава МЧС Нечипоренко отчитался в том, что основные работы по разбору завалов и извлечению тел погибших и их фрагментов закончены. Тела руководства страны и почетных гостей худо-бедно собрали и, уложив в гробы выставили для прощания в Колонном Зале Дома Союзов, что расположен в Охотном Ряду. К восьми часам утра его откроют для всех желающих проститься. Первый заместитель Министра иностранных дел Сергей Алексеевич Рябцов уже разослал телеграммы-соболезнования от имени МИДа всем пострадавшим сторонам.

Афанасьев чуть покривился от такой новости:

– Торопится Сергей Алексеевич застолбить участочек. Ню-ню… Борис Борисыч, – обратился он к адъютанту, – ты мне напомни после возвращения, чтобы я связался с МИДом, а то негоже оставлять такой орган без присмотра.

– Есть, напомнить, – отозвался Михайлов.

Поднялись наверх. Тем временем Михайлов, набрав побольше воздуха в грудь, выдал следующую порцию новостей:

– Еще Вениамин Андреевич сообщает, что при разборке завалов спасатели вышли к эпицентру взрыва. Взрыв произошел в подземном туннеле, на глубине около трех метров от поверхности…

– Это было известно еще вчера, – встрял Рудов.

– Да, но разобрав завал, образовавшийся вследствие взрыва, они прошли по этому проходу несколько метров и обнаружили там тела четырех неизвестных людей, одетых в форму сотрудников ФСО в стадии трупного окоченения, но без внешних признаков насильственной смерти. Тела были направлены в специализированный морг, находящийся при специальной клинике ФСБ. Там они были опознаны как сотрудники московского отделения ФСО, пропавшие накануне.

– Кто бы сомневался, – буркнул Глава. – Свидетелей всегда принято устранять, а уж сообщников-то и подавно.

В вестибюле по случаю раннего утра было пусто и тихо. До пересмены дежурных операторов Центра Национальной Обороны оставалось еще более получаса. Начальник караула, при виде первых персон государства, замер козыряя. Вышли. Машина Афанасьева, свежевымытая и от того сверкающая на рано взошедшем Солнце всеми своими хромированными частями уже ждала у подъезда. Возле машины стоял свежевыбритый, благоухающий во все стороны «шипром» и в новой кожаной куртке – Аверьян Кондратьевич. Рядом, в состоянии подогрева уже стояли два БМД-4[28]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На купюре в 500 евро изображено здание в стиле «модерн».

Вернуться

2

Тут полковник употребил название уже давно упраздненной должности. В настоящее время, в Российской Армии эту функцию выполняет заместитель командира по воспитательной части личного состава.

Вернуться

3

Мелкий типографский шрифт, используемый для набора подрисуночных подписей, сносок, аннотаций, таблиц, формул.

Вернуться

4

«Пятьдесят лет в строю» – автобиографическая книга написанная графом А.А. Игнатьевым – одним из авторов советского Устава Вооруженных Сил.

Вернуться

5

Долговременная замаскированная огневая точка.

Вернуться

6

В просторечье 8-зарядный 9 мм. пистолет Макарова образца 1951 г.

Вернуться

7

Пара-арамидный материал, свойства которого делают его пригодным для изготовления средств индивидуальной бронезащиты.

Вернуться

8

Каждый народ достоин тех правителей, кои им правят (перевод с латыни).

Вернуться

9

Абсолютно верно (перевод с латыни).

Вернуться

10

АЕК-971 (Автомат единый Кокшарова 971) – автомат, разработанный в 1978 году на заводе им. Дегтярёва в Коврове.

Вернуться

11

Дельта, Морские Котики и «black water» – спецподразделения, находящиеся на службе США и применяющие методы далеко выходящие за рамки конвенциональности.

Вернуться

12

Комбатант (сражающийся) – лицо, входящее в состав вооруженных сил одной из сторон международного вооруженного конфликта.

Вернуться

13

Эту фразу всегда произносили в храме Юпитера, вступающие в брак римские патрицианки.

Вернуться

14

Жаргонное название Сан-Франциско.

Вернуться

15

Правилами еще советского документооборота предписывалось присваивать номер каждого секретного документа начиная с нуля по степени важности и секретности. С 0 начинались номера секретных документов, с 00 – совершенно секретных, с 000 – особой важности.

Вернуться

16

Имеется в виду «Томагавк» AGM-86C CALCM.

Вернуться

17

«Клевер» – военная база на о. Котельный в Восточно-Сибирском море. Комплекс зданий в своей конфигурации напоминает цветок клевера.

Вернуться

18

Стратегический бомбардировщик-ракетоносец В-1В «Лансер».

Вернуться

19

Стратегический бомбардировщик В-2 «Спирит».

Вернуться

20

«Арктический Трилистник» – военная база на острове Земля Александры в архипелаге Земля Франца-Иосифа. Основная задача базы – обеспечение противовоздушной обороны.

Вернуться

21

9-А-7660 «Кинжал», он же Х-47М2 – гиперзвуковой авиационный ракетный комплекс.

Вернуться

22

Имеются в виду МиГ-31 – стратегический перехватчик, предназначенный для поражения крылатых ракет.

Вернуться

23

МиГ-31 в качестве одного из компонентов топлива использует чистый спирт.

Вернуться

24

Подсолнух – загоризонтная коротковолновая радиолокационная станция ближнего действия. Служит для обнаружения надводных и воздушных целей на расстоянии до 450 км. Применяется в береговых системах контроля надводной и воздушной обстановки.

Вернуться

25

Театр военных действий.

Вернуться

26

Индекс (Главного Ракетно-Артиллерийского Управления МО РФ) условное цифро-буквенное обозначение образца вооружения и военной техники, присваиваемое одним из Заказывающих Управлений Министерства обороны

Вернуться

27

Джеймс Фенимор Купер – американский писатель, известный своими романами из жизни коренных жителей Северной Америки.

Вернуться

28

Боевая машина десанта.

Вернуться