# Великие реалисты и не только… Лучшие художники послепетровской России

Ксения Воротынцева, Сергей Александрович Громов

В это издание вошли статьи, опубликованные с 2014-го по 2023 год в журнале Никиты Михалкова «Свой». Данный сборник, пожалуй, можно определить как путеводитель по истории нашего светского изобразительного искусства. Авторы рассказывают как о подлинно выдающихся, всемирно прославленных русских мастерах, так и о тех, о ком наша культурная общественность за последние десятилетия по каким-то причинам почти забыла. Книга будет интересна всем, кто любит отечественное искусство, справедливо считая его лучшим в мире.

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

## От авторов

В это издание вошли статьи, опубликованные с 2014-го по 2023 год в журнале Никиты Михалкова «Свой». Данный сборник, пожалуй, можно определить как путеводитель по истории нашего светского изобразительного искусства.

Внимательный читатель наверняка заметит, что здесь совсем мало рассказывается о таких гигантах отечественной и мировой культуры, как Репин, Поленов, Брюллов, а Серову вообще не посвящен ни один материал. Этому есть объяснение.

Когда начал регулярно выходить «Свой», о Валентине Серове и особенно о феноменальных, поражавших небывалой посещаемостью выставках его творений российские и зарубежные средства массовой информации говорили и писали так часто, что дополнительно представлять великого художника в нашем журнале не имело ни малейшего смысла.

Совершенно не нуждается в развернутой презентации и творчество Василия Поленова. Что же касается Ильи Репина, то обычный русский человек «знает» даже те его картины, которые мастер никогда не писал (к примеру, легендарное полотно «Приплыли»).

Сегодня, гораздо важней, на наш взгляд, познакомить массового читателя с теми талантливыми художниками, о которых современники по каким-то причинам почти ничего не слышали, и таких популярно-ознакомительных статей в книге немало.

Существенным недостатком издания кто-то, вероятно, сочтет отсутствие иллюстраций, однако этот «изъян» в эпоху интернета легко компенсируется поисковыми системами «всемирной паутины», яркими экранами ноутбуков, планшетов, смартфонов и прочих электронных устройств.

Список персон, составивших мировую славу нашего изобразительного искусства, конечно же, не ограничивается названными здесь именами, но журнал «Свой» продолжает выходить, а значит, даст Бог, дополнить издание можно будет в дальнейшем.

## Часть первая. Великие реалисты

### Сливаясь с Пушкиным. (Михаил Аникушин)

Анна Александрова

Одного из известнейших советских скульпторов Михаила Аникушина некоторые критики попрекали когда-то близостью к власти. Однако памятник Пушкину на площади Искусств в Санкт-Петербурге, статуя Чехова в Камергерском переулке Москвы и многие другие произведения ваятеля – признанные шедевры, и, вглядываясь в них, едва ли кто-то станет задаваться вопросом: за кого был автор – «за большевиков или за коммунистов»?


Михаил Константинович Аникушин (19 сентября [2 октября] 1917, Москва – 18 мая 1997, Санкт-Петербург)


Будущий скульптор родился в 1917 году в Москве, в семье мастера-паркетчика. В голодные послереволюционные годы Мишу отправили на малую родину отца, в село Яковлево под Серпуховом. Вернувшись во времена НЭПа в столицу, мальчик пошел в школу. Поскольку интерес к изобразительному искусству он проявлял с юных лет, родители отдали его в студию рисования и лепки Дома пионеров. Впоследствии в одном из интервью Михаил Константинович рассказывал: «Жили мы тогда в Москве на Малой Серпуховке. Недалеко от нас на Житной улице находилась детская техническая станция, где работали разные кружки – авиамодельный, музыки, рукоделия, рисования. Я стал туда ходить, в кружки рисования и авиамодельный. Затем в школе в пионерском отряде мне поручили оформлять стенные газеты, писать лозунги. Так моя любовь к рисованию получила первое общественное признание. Однажды к нам в пионерский отряд пришел немолодой человек высокого роста и спросил мягким, добрым голосом: „А кто здесь рисует?“ Ребята указали на меня. Он пригласил: „Приходи к нам на Полянку, в Дом пионеров“. И вот я стал посещать кружок лепки, которым руководил Григорий Андреевич Козлов, или дядя Гриша, как мы его называли. Дядя Гриша был человеком необыкновенной доброты и обаяния. В молодости он учительствовал в небольшом селе под Казанью. За распространение революционных идей был приговорен к пяти годам заключения в крепости. Тогда-то в тюрьме он и начал лепить из маленьких кусочков хлеба, выкраивая его из скудного арестантского пайка. Вскоре жизнь показала, что это был не просто способ коротать долгие тюремные дни, а призвание. Отбыв ссылку, он поступил в Казанское художественное училище, успешно окончил его и целиком посвятил себя педагогической деятельности. Работе с юными студийцами дядя Гриша отдавал все свои силы. Во время занятий он стремился к тому, чтобы мы поняли сам процесс лепки и почувствовали материал. Лепка сочеталась с рисованием, черчением и формовкой. Опытный и преданный искусству наставник, Григорий Андреевич во многом определил выбор нашего жизненного пути».

Успех к юному ваятелю пришел быстро. В возрасте 15 лет он участвовал в детском разделе выставки «XV лет РККА» (1932), где показывал две работы – «Помощь товарищу» и «Планерист». Через несколько лет поехал в Ленинград поступать в Академию художеств. Вначале попал на подготовительные курсы, затем год проучился в последнем классе средней художественной школы и лишь в 1937-м был принят на первый курс Академии (тогда Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина).

Среди его наставников – один из крупнейших представителей символизма в скульптуре, участник объединений «Мир искусства» и «Голубая роза» Александр Матвеев и автор памятника Добролюбову, мастер декоративного рельефа Виктор Синайский. Много позже о годах обучения Аникушин рассказывал: «Ежедневно пять часов работы в мастерских – три часа лепки и два часа рисования.» Еще лекции по истории искусства, общеобразовательным предметам. В художественном вузе один из самых продолжительных рабочих дней. Кроме занятий в классе, много читали и работали в библиотеке, активно занимались спортом. Интересно проходила у нас практика. На первом курсе работали на Ломоносовском фарфоровом заводе. Во время второго курса практика проходила на Каслинском чугунолитейном заводе. Здесь я отлил из чугуна три работы: «Пионерку», «Литейщика» и «Девочку с козликом».

В 1939 году он, третьекурсник, участвовал в конкурсе на лучший проект памятника Низами для Баку и победил. (Выполненный им совместно со студентом Василием Петровым эскиз выбрали более чем из 70 работ.) Однако замысел так и не был реализован. С началом Великой Отечественной Аникушин имел право на эвакуацию, но решил уйти в ополчение. Затем вступил в ряды Красной армии. К учебе вернулся после войны. В 1947 году окончил институт, а в качестве дипломного проекта представил статую «Воин-победитель».

Пушкинская тема была ему интересна с ранних лет. Во Всесоюзном конкурсе на установку памятника великому поэту в Ленинграде (1937) молодой скульптор, студент непосредственно не участвовал, однако требуемый эскиз создал. Победителя в итоге не выбрали – вмешалась война. В 1949 году, аккурат к 150-летию Пушкина, объявили второй тур конкурса, в котором приняли участие такие корифеи, как Николай Томский, Матвей Манизер, Георгий Мотовилов… Михаил Аникушин тоже представил на суд жюри свой проект и в итоге получил государственный заказ.

Тогда же, в 1949-м, состоялась торжественная закладка памятника, а открыли его в 1957-м – к празднованию 250-летия Петербурга. Фанатично работавший над проектом мастер создал множество вариантов. Художник Борис Иогансон писал: «Великолепный монумент, который украшает сейчас площадь Искусств в Ленинграде, был создан скульптором уже после того, как государственная комиссия приняла ранее сделанный им вариант памятника Пушкину. Однако Аникушин считал его недостаточно совершенным и на свои собственные средства создал новую, более глубокую и законченную модель памятника великому русскому поэту».

О своем главном творении автор рассказывал так: «Пушкин очень яркий человек по своему характеру, прост в своих действиях и ясен в мыслях, поэтому я старался отбросить все детали, которые заслоняли бы ясное изображение нашего великого поэта… Пушкин живет вместе с нами, со всем народом, сливается с ним… Я хотел бы, чтобы от памятника, от фигуры Пушкина веяло какой-то радостью и солнцем». В 1958 году Михаилу Аникушину была присуждена Ленинская премия.

На этом его «пушкиниана» не закончилась. Созданные им скульптуры были установлены в ленинградском метро на станциях «Пушкинская» и «Черная речка», а также в Кишиневе, Ташкенте, Пятигорске, Пушкинских Горах, Гаване, Дели.

С не меньшим пиететом мастер относился к Чехову. Работа над его памятником продолжалась около 30 лет: конкурс объявили в 1960-м, а в 1974-м сделанная Аникушиным модель была принята художественным советом. Результатом своих трудов ваятель остался недоволен, получившийся монумент находил красивым, но чересчур легковесным. Скульптура была установлена только в 1989 году, и не на Страстном бульваре, как изначально планировалось, а у Музея писем (филиала мелиховского Музея-заповедника). Впрочем, в самой Москве аникушинский памятник все-таки появился – уже после смерти Михаила Константиновича, в 1998-м. Поставили в Камергерском, рядом с МХТ им. А.П. Чехова.

Среди созданных мастером шедевров следует отметить Монумент героическим защитникам Ленинграда. Над проектом также работали архитекторы Валентин Каменский и Сергей Сперанский, являвшиеся участниками обороны города на Неве (как и сам Аникушин). Установленная в 1975 году на площади Победы памятная композиция включает в себя несколько скульптурных групп: «Летчики и моряки», «Снайперы», «Строители оборонительных сооружений», «Солдаты», «Литейщицы», «Ополченцы» и «Победители». Этим памятником автор изначально хотел выразить не только величественную трагедию той войны, но и свое особое, глубоко личное чувство. «Всего было три проекта монумента, – писал скульптор в своем дневнике. – Во втором проекте я долго думал, что поставить в центр композиции. И вдруг понял: символ найден! Именно фигура маленького ребенка, его пробная жизнь должна объединять всех этих больших и мужественных людей. Мы боролись не ради славы, мы боролись ради жизни. И ребенок для меня эту непобедимую жизнь символизирует. Но не разрешили. Плакал целую неделю».

За свою долгую жизнь он создал множество замечательных скульптур, включая памятники Галине Улановой в Московском парке Победы и Вере Мухиной в Пречистенском переулке, портреты композитора Георгия Свиридова и психиатра Владимира Бехтерева. Но ни одна из этих работ не принесла ему такую славу, как монумент на площади Искусств. В одном из интервью Михаил Аникушин признался: «Мне хотелось показать Пушкина необыкновенным, но земным и человечным, каким он был, как я его представляю. Выразить обаяние Пушкина, благородство его характера, его любовь к свободе. Он воспринимается нами как современник, живет с нами, по-прежнему волнует его слово. Поэтому я стремился создать образ вдохновенного поэта, который как бы обращается к слушателям, к современникам, любому из нас.»

### Замкнуто и не всегда легко. (Абрам Архипов)

Анна Александрова

Абрам Архипов не оставил воспоминаний. Вероятно, полагал, что главное он сказал своими картинами. Действительно, его произведения, например, яркие портреты крестьянок в красных сарафанах, до сих пор не оставляют зрителей равнодушными.


Абрам Ефимович Архипов (при рождении – Пыриков; 15 [27] августа 1862, Егорово, Рязанская губерния – 25 сентября 1930, Москва). Портрет работы И. Репина


Он появился на свет в крестьянской семье. Его отца Ефима Пырикова рязанский помещик Сергей Чуфаровский сдал было в солдаты. Семье пришлось продать все имущество, чтобы вернуть кормильца домой. В итоге родители Абрама оказались разорены. Мальчик, как мог, помогал взрослым: пас скот, убирал сено. В книге Натальи Рождественской «Народный художник А.Е. Архипов» приводятся высказывания мастера о своем трудном детстве: «жили грязно и бедно», «под сенями свиньи жили», «зимой в избу мелкий скот кормить гоняли, и телят в ней от холода держали».

Интерес к рисованию будущий живописец проявил рано, и препятствий в этом родители ему не чинили. Однажды в село, где находилась школа, в которой учился Абрам, приехали иконописцы. Среди них был вольнослушатель Московского училища живописи, ваяния и зодчества по фамилии Зайков, который уговорил Пырикова-старшего отпустить сына на учебу в Москву.

Осенью 1876-го юноша уехал в Первопрестольную, а в августе 1877-го подал прошение о приеме в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Поступавший туда в одно время с Абрамом земляк Василий Ликин впоследствии вспоминал: «Я со своим отцом пришел в канцелярию… Здесь я встретил мальчика моего возраста, 15–16 лет, тоже с отцом. Как сейчас вижу этого белокурого мальца, подстриженного в кружок и одетого в деревенскую поддевочку коричневого цвета. Мы перезнакомились, т. е. начали разговаривать. Оказалось, что эти наши новые знакомые тоже, как и мы, из Рязанской губ. Мой отец, хотя и крестьянин, но ремесленник, а не пахарь, и поэтому одет был, хотя и в очень длинный, почти до пят, но все-таки сюртук, а отец моего нового товарища был одет совсем по-деревенски, как и мальчик, в поддевку. Фамилия этого мальчика была Пыриков. Эту фамилию по недоразумению носил Архипов в течение 4-х лет… Нас допустили до экзаменов в класс гипсовых голов. Рисовали мы Антиноя с наклоненной курчавой, как шерсть барашка, головой. Несколько скучающих на нашем экзамене преподавателей безучастно посматривали на нашу пачкотню. Но вот С.И. Иванов, преподаватель скульптуры, взял у Архипова рисунок и обратил на него внимание других своих товарищей-преподавателей… Я слышал, как Иванов спрашивал Архипова – у кого он учился. Рисунок издалека мне было видно, и я заметил, что довольно интересно тронуты были черными пятнышками гипсовые кудри Антиноя».

Несмотря на трудности на экзамене по математике, в училище Абрам поступил – блестящий рисунок искупил все промахи. Его наставниками стали Василий Перов, Владимир Маковский, Василий Поленов. Первые жанровые работы молодого художника напоминают произведения этих мэтров. К примеру, на картине «Пьяница» изображен мужик, который очень внимательно (даже трепетно) наблюдает за переливающей водку в полуштоф женщиной. Картины Архипова имели большой успех. Игорь Грабарь вспоминал, как однажды пришел к нему в гости с другом Дмитрием Щербиновским: «Мы нередко захаживали к „Архипычу“, как его звали в шутку, и эти посещения мне особенно памятны. Я впервые был в мастерской художника, у которого две картины уже висели в Третьяковской галерее – „Пьяница“ и „Слепой старик“, а на мольберте была уже новая – „Посещение больной“, вскоре также купленная Третьяковым. Правда, настоящей мастерской у него не было… он просто снимал небольшой номер, в котором целыми днями работал, если бывал в Москве, а не у себя на родине, в рязанской деревне. Я знал тогда от учеников Училища живописи, что пьяница на третьяковской картине – не кто иной, как его отец, и что вся картина писана с натуры, в его деревне».

В 1884 году получивший две серебряные медали Абрам уехал в Петербург, где поступил в Императорскую академию художеств. В ее стенах провел около полутора лет: программа обучения показалась ему косной, малосодержательной. Вернувшись в Москву, попросил, чтобы его вновь зачислили в училище. Просьба была удовлетворена, и в 1887 году Архипов успешно окончил МУЖВЗ, а заодно удостоился большой серебряной медали за полотно «Две старушки».

В 1889 году он впервые участвовал в организованной передвижниками экспозиции. Выставочный год оказался успешным: почти все показанные работы были куплены коллекционерами, а имя дебютанта появилось в прессе. В 1890-м 27-летний художник представил на суд зрителей одну из самых удачных своих картин – «По реке Оке», произведение, ознаменовавшее новый этап в творчестве: живописец наконец-таки выработал собственную манеру, отличающуюся широким, свободным мазком. О данной работе известный критик Владимир Стасов отозвался так: «Вся картина писана прямо на солнце, это чувствуется сразу по каждой тени и блеску, по всему чудесному общему впечатлению; из сидящих на барже людей четыре бабы – просто великолепны по бесконечно правдивым позам, в которых они, праздные, усталые и унылые молча сидят на своих тюках».

Наталья Рождественская писала: толпившиеся возле этого полотна художники встретили подошедшего к ним автора аплодисментами, а главный русский меценат еще до начала работы экспозиции приобрел «По реке Оке» в коллекцию. Об этом некогда поведал искусствовед Виктор Лобанов: «Зоркий и жадный до первоклассных, музейных произведений П.М. Третьяков, конечно, не мог рискнуть дождаться появления законченной вещи на Передвижной выставке и купил ее в мастерской художника, куда чуть ли не ежедневно заходил и следил за тем, чтобы Архипов „не испортил картины“.

– А у Вас, кажется, этого не было, – часто, с дрожью и испугом в голосе, спрашивал собиратель у Архипова, увидав какое-нибудь новое пятнышко или новый мазок на картине.

А появление новой фигуры мужика с веслом, которого в первом варианте „На Оке“ не было, повергло П.М. Третьякова даже в некоторый ужас, от которого он окончательно избавился, только уже увидав картину на выставке».

Раздавались голоса и тех, кто выражал иные мнения. Так, выступавший под псевдонимом Сергей Глаголь художник Серей Голоушев заявил, что в произведении «нет одухотворяющей мысли. Это тоже скорее этюд, а не картина, но зато какой этюд?! И все-таки хочется видеть эту силу таланта, приложенную к выражению идеи человеческой мысли, а не к одному только копированию натуры».

В 1890-е живописец создал немало полотен, отразивших печальные явления русской жизни. Одно из них, «По этапам», изображало ссыльных. Об истории создания художник Сергей Виноградов рассказывал: «Как-то на днях получил письмо от А.А. Киселева – пишет, что Абраша въехал в Москву, и в сегодняшнем письме и о работах его сообщает – воображаю, что это за чудеса! Жил он в Нижнем и писал этюды „рыночной рвани“, как говорит Киселев. Этюды превосходны. По ним теперь пишет он большую сравнительно картину к Передвижной – но картину еще не показывает».

Одна из лучших картин Архипова «Прачки» (ему позировали те, кто работал в прачечной у Смоленского рынка) была написана в двух вариантах. В первом на переднем плане изображена женщина, стирающая в корыте белье. Во втором вместо нее видим уставшую, присевшую отдохнуть прачку. Художник решил изменить композицию после того, как посетил прачечную: «Я увидел, что все совсем другое, чем то, что видел в первый раз: увидел старую женщину, она и сбила меня с толку – устала она ужасно, спина болит, села отдохнуть – это более выразительно… Все живописно – пар клубится, усталость старухи…».

В итоге именно второй вариант картины полюбился зрителям. Хвалила художника и пресса. «Петербургская газета» писала: «Кто бывал когда-нибудь в мансардах, где проживают прачки, дышал их воздухом, пропитанным наполовину сыростью, наполовину паром… тот поймет, насколько верно художник изобразил картину прачечной».

Сергей Дягилев, критикуя опубликованную в «Новом времени» заметку, не удержался от укола в адрес художника: «Размашистая, сильная картина Архипова („Прачки“) имеет, конечно, не то „нравоучительное“ значение, которое поспешило придать ей сердобольное „Новое время“, горюющее о бедных прачках… Я полагаю, что Архипов был очень далек от подобных всхлипываний, когда с шикарной техникой… писал свой блестящий, быть может, чуть-чуть черный, но красивый этюд».

Вскоре в творчестве Абрама Ефимовича произошел перелом, вследствие которого мастер отдалился от передвижников. Поводом послужила поездка в 1902 году на Русский Север. Художник вспоминал: «Когда я впервые увидел Белое море, я почувствовал, что попал как бы опять на родину; так близко, так знакомо было все, что развернулось передо мной». Потрясенный красотой тех мест, он ездил туда в течение десяти лет почти каждое лето, исследуя малонаселенные территории. Порой экспедиции были смертельно опасными. Так, в годы русско-японской войны пьяная толпа чуть не утопила его в Северной Двине, приняв за японского шпиона. Тем не менее Север покорил сердце мастера. Архипов утверждал: «Было так хорошо, что хотелось бросить все дела, бросить живопись и только наслаждаться тем, что видишь, переживать эту слиянность с природой, ощущать иную жизнь, полную таких богатств, такой энергии и такой воли, которых уже не было во всем том, что в то время окружало меня в Москве». Вдохновленный художник создал полотна «Северная деревня», «Лодочная пристань на Севере», «На Севере».

В те же годы начал писать яркие, веселые, исполненные оптимизма портреты крестьянок Рязанской и Нижегородской губерний. Некоторые искусствоведы сравнивают данные работы с произведениями Филиппа Малявина, однако, по мнению Олимпиады Живовой, у картин этих авторов, в сущности, мало общего. У Архипова женщины «привлекают к себе простотой и естественностью позы, открытым лицом, веселым взглядом», а в «бабах Малявина поражает, прежде всего, темпераментность, стихийность, одержимость», их лица серьезны. Как бы то ни было, крестьянские серии стали знаковыми для обоих мастеров.

Архиповские полотна пользовались успехом не только в России, но и за рубежом: мастер активно участвовал в заграничных выставках. На выставке искусств в Мюнхене в 1909 году получил золотую медаль за этюд. В 1924-м во время знаменитой экспозиции русского искусства в Нью-Йорке пресса пришла в восторг от пяти его картин, хотя экспонировались там более 900 произведений 94 авторов. В том же году Россия после десятилетнего перерыва приняла участие в Венецианской биеннале. Комиссар советского павильона Петр Коган вспоминал, что первой купленной картиной была «Молодая хозяйка» Архипова. Позже иностранцы приобрели его «Лето». Обе вещи отошли Музею искусств в Генуе. В конце 1920-х полотна Абрама Ефимовича выставлялись в Японии и США.

Секреты мастерства он старался передать ученикам: с 1894-го по 1918-й преподавал в родном училище, в 1920-е – во ВХУТЕМАСе. Жил на Мясницкой, в бывшем доходном доме МУЖВЗ. Бывавший у него в гостях художник Александр Григорьев-Мари, отмечал: «66-й год художнику Архипову. Бодр, свеж, коренаст, плотен, почти отсутствие седых волос».

Суммируя впечатления и мнения тех, кто его знал, Живова в своей книге рассказывала: «Работал он замкнуто. Писал не всегда легко. Временами трудно и сложно добивался нужного. Не выходило – бросал, уничтожал. Показывать картины раньше времени не любил, ссылаясь на то, что все еще у него не закончено, что все написанное пустяки, не стоящие внимания. Был самолюбив и щепетилен. А.А. Рылов говорил, что на выставках до самого вернисажа щиты для его картин были пусты и заполнял он их после всех».

Перед смертью художник сжег произведения, качество которых ему не нравилось, предоставив зрителю возможность вести мысленный диалог лишь с признанными шедеврами.

### Картины счастливого детства. (Николай Богданов-Бельский)

Ксения Воротынцева

В XX веке на долю русских художников выпало немало испытаний. После революционных событий многие уехали за границу, не приняв новый строй, и лишь единицам удалось завоевать любовь иностранной публики. Среди получивших признание – Леон Бакст, Наталия Гончарова, Михаил Ларионов, а также Эрте (Роман Тыртов), правда, перебравшийся в Европу в 1912-м. Еще один любимчик отечественных и заграничных зрителей – Николай Богданов-Бельский, ныне, увы, почти забытый.


Николай Петрович Богданов-Бельский (6 декабря 1868, д. Шитики, Смоленская губерния – 4 декабря 1967, Берлин). Автопортрет (1915)


Невероятная прижизненная популярность художника, а также его стремительная карьера объяснялись не только талантом, но и удачей. В ту пору в отечественном искусстве существовала серьезная конкуренция: публика обожала Коровина, Серова, Куинджи, Репина, увлекалась «Миром искусства»; появились «злые молодые люди» – представители русского авангарда. Однако Богданову-Бельскому удалось найти свои темы и сделать стиль узнаваемым. Его биография напоминает авантюрный роман: он родился у обедневшей крестьянки в деревне Шитики. Внебрачный ребенок, никогда не носивший фамилию отца, стал Богдановым – намек на подарок небес. Вторая часть двойной фамилии появилась позже – в честь Бельского уезда, малой родины художника.

Про ранние годы он вспоминал: «Мои родители были безземельные крестьяне Смоленской губернии. Вокруг нашей деревни шли многочисленные усадьбы мелких помещиков. Отношения между ними и крестьянами были наилучшие. Помещики давали работу, добросовестно оплачивали ее. Как сейчас помню, что тяжелый полевой труд начинался и кончался праздниками, песнями, угощением. Легко и привольно жилось… С малых уже лет у меня проявилась страсть к „художеству“, – вырезывал разные предметы, фигурки из дерева. Вырезал однажды целую скрипку, которую соседний помещик и купил за 20 коп. Мне было тогда 6 лет».

На самом деле, Богдаше, как позже прозвали его товарищи, пришлось нелегко: они с матерью не имели собственного дома, жили у родственников. Помог счастливый случай – в возрасте девяти лет будущий художник попал в образцовую народную школу, основанную дворянами Рачинскими в селе Татево. Оттуда судьба привела в изобразительное искусство: «С.А. Рачинский однажды заинтересовался, есть ли среди детей способные к живописи. Указали на меня, как на любителя исписывать все своими рисунками. С.А. дал задание срисовать с натуры одного учителя. Экзамен происходил на виду всей школы, в Татево. Впервые мне с натуры пришлось рисовать человека. Написал, однако. Нашли сходство. С.А. взял рисунок и отнес к своей матери. Она захотела меня видеть, и вот крестьянский мальчик попал в роскошные хоромы богатого дома. Приветливо встретила меня В.А. Рачинская, глубокая старуха, сестра известного поэта Е.А. Баратынского, современница Пушкина, с которым она танцевала на балах. Очень часто гостила у Рачинских их родственница, баронесса Дельвиг, сестра друга Пушкина. Много интересного рассказывали женщины о великом поэте. Счастливые часы проводил я в обществе их и С.А. Рачинского, милого и культурного человека, безгранично любящего русский народ. Многим, если не всем, я обязан этой семье. Под покровом ее прошло все мое дальнейшее воспитание».

Когда юному живописцу исполнилось 13 лет, Сергей Рачинский устроил его в иконописную мастерскую в Троице-Сергиевой лавре. Религиозная тема впоследствии стала одним из мотивов картин мастера («Пасхальный натюрморт», начало XX века; «Венчание», 1904; «В церкви», 1932).

В 1884 году Богданов-Бельский был зачислен в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Здесь ему вновь улыбнулась удача: картина «Будущий инок» (1889) принесла молодому таланту серебряную медаль. Самому художнику работа не нравилась, однако публика пришла в восторг: «Отвез в Москву и… проснулся однажды „знаменитым“». Поздравляли товарищи, профессора, допытываясь, какими путями я достиг такой экспрессии в лице «будущего инока». Я и сам не знал. Объясняю это моим тогдашним религиозным настроением.

Картину купил за 300 р. Солдатенков, крутой старик-старообрядец. В 1890 г. с его разрешения я выставил «Будущего инока» на «Выставке Передвижников». Государыня Мария Феодоровна, не зная, что картина собственность Солдатенкова, оставила ее за собой. Комитет Выставки спохватился, но поздно. Чрез Рачинского я попросил Победоносцева переговорить с государыней. Она передала, что будет очень обязана Солдатенкову, если он переуступит ей картину. Победоносцев телеграфировал старику, и тот ответил, что «почтет за счастье, если государыня возьмет у него картину».

Богданов-Бельский даже совершил путешествие в Константинополь, а также паломничество на Афон: «Здесь я встретился с монахом, отцом Филиппом, на которого мне афонские отцы указали, как на „богописца“.

Этот „богописец“ оказался крестьянином Рязанской губ., приехавшим на Афон „спасать душу“, как он мне заявил, причем, „спасение души“ соединил с неутомимой жаждой к живописи, которой нигде не учился. Он все время сопровождал меня на работах и однажды поразил рисунком монаха с натуры. В 1894—5 гг. я встретился с ним в мастерской Репина. О нем говорили как о большом таланте. Это был… Малявин».

Художником заинтересовались богатые заказчики («Портрет княгини Горчаковой», 1903; «Портрет М.С. Шереметевой», 1898; «Портрет генерал-адъютанта Гессе», 1904; «Портрет великого князя Дмитрия Павловича Романова», 1902). В 1899 году Богданов-Бельский пишет портрет вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Лето 1902-го провел в имении генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, где создал ряд изображений членов семьи хозяина. За успехами мастера следили коллеги. Михаил Нестеров в одном из писем привел мнение Васнецова о еще начинающем живописце: «Богданов-Бельский не понравился. Он ждал по крикам лучшего. Мальчик хорош, но, по его словам, в картине нет творчества и, за исключением мальчика, все напоминает В. Маковского и Максимова. Но Васнецов согласен, что Богданов-Бельский еще долго будет мне солить на выставках своим успехом, но этим смущаться не следует». Надо сказать, Николай Петрович порой увлекался внешними эффектами, а также идеализацией персонажей, из-за чего его работы называли салонной живописью. В отличие от большинства передвижников мастер (вступивший, кстати, в ряды Товарищества) не желал бичевать пороки общества, хотя его наставником в Императорской академии художеств был сам Репин.

После окончания учебы в Академии молодой человек отправился в заграничное путешествие: посетил Германию, Францию, Италию. Набрался опыта у западных художников, а затем решил вернуться к корням: «После Парижа я увлекся „пленэризмом“. Воздух, фигуры среди пейзажа, свет – вот чему с 1905 г. я стал отдавать свое внимание. <…> В 1910 г. я написал картину „Именины учительницы“, отмеченную и печатью, и еще больше художниками-импрессионистами за те импрессюнистские достижения, которых я добился в ней. Картина была на всемирной выставке в Риме (1911 г.) и Мюнхене… Но сильны воспоминания детства и переживания юношеских годов. Я так много лет провел в деревне, так был близок к сельской школе, так часто наблюдал крестьянских детей, так полюбил их за непосредственность, даровитость, что они, как-то сами собой, сделались героями моих картин. Что делать! Каждому свое».

В творчестве Богданова-Бельского именно детская тема стала основополагающей. Мастер, как правило, выбирал сюжеты, связанные с учебой: «У больного учителя» (1897), «Устный счет» (1895), «Ученицы» (1901), «За книжкой» (1915). Учитель Николай Зольников, сын учителя села Островно, где часто бывал художник, оставил следующие воспоминания: «Николай Петрович Богданов-Бельский был милейший и добрейший человек, дети так и льнули к нему. Подарки часто им делал. То леденцы принесет, конфеты, то баранок накупит и раздаст детворе. Школу нашу часто рисовал. На многих полотнах и отец мой изображен, он тоже учителем был. В школе нашей была у него и любимая парта, за ней ребят рисовал. Дети так ее и звали – Николая Петровича парта. <…> Николай Петрович был заядлый охотник, но неудачник. Бывало, промажет из ружья и начинает оправдываться: то под руку его дернули, то лодку качнули, то собака не вовремя тявкнула. Сердился, а остальные над ним посмеивались, ну, что, мол, опять промазал. Это мне отец рассказывал, который часто с ним на охоту ходил. Пел он хорошо, заслушаешься. В нашей церкви он пел в хоре басовые партии и за дьякона мог».

В 1921-м Богданов-Бельский уехал в Ригу – по приглашению друга, художника Сергея Виноградова. Одной из причин эмиграции оказалась невостребованность: вместе со сменой общественного строя изменилась и эстетика. Авангард активно заявлял о своих правах. Живописец жаловался Репину: «Из того, что я написал за эти четыре года (1917–1921. – „Свой“.), ничего не было выставлено в России. С большими трудностями и ухищрениями все это мне удалось вывезти в Ригу». В столице Латвии ему помог один из учеников Архипа Куинджи, Вильгельм-Карл Пурвитис, который возглавлял местный художественный музей. В стенах институции в конце 1921 года открылась персональная выставка русского мастера, через два года – еще одна. Всего в Латвии с 1922-го по 1940-й прошло семь персональных выставок мэтра; кроме того, его картины экспонировались в Праге, Берлине, Гамбурге, Мюнхене, Нью-Йорке, Амстердаме, Осло, Хельсинки, Торонто, Таллине, Копенгагене… Отечественный классик оказался очень популярен: в Риге его даже узнавали на улице. На родине его творчество, к сожалению, не получало детального освещения. Правда в 40-м, когда в Риге на короткое время установилась советская власть, Николая Петровича все же пригласили участвовать в выставках в Москве: он даже отправил в Россию семь работ.

При этом Богданов-Бельский никогда не пытался угнаться за модой и не изменял однажды выбранным темам. По-прежнему много писал детей, одетых в русские народные костюмы: время на его картинах словно остановилось. Чужие ландшафты вызывали в его памяти родные просторы. Он признавался: «Латвия вообще очень живописна, и в особенности Латгалия. Природа ее очень мне напоминает северную часть Смоленской губернии, где я родился и провел свое детство». Работал и в окрестностях Псково-Печерского монастыря, тогда находившегося на территории Эстонии. В эмиграции были созданы такие вещи, как «Гости учителя» (1928), «Мартовское солнце» (1929), «Деревенские мальчики» (1936), «Дети на озере в Латгалии» (1939). Критик Петр Пильский отмечал: «Наблюдательность, быстрое и вдумчивое умение схватить ускользающие черты лица, разгадать человека, определить его личность, выбрать краски, сделать прозрачное прозрачным, оживить мертвый материал, заставить говорить и одушевить неодушевленные предметы – эта трудная задача художника и портретиста давно была разрешена Богдановым-Бельским так, как это может сделать только большой мастер, как это бывает дано только опытному и проницательному психологу».

За границей произошли перемены в семейной жизни: художник расстался с гражданской женой Натальей Топоровой и познакомился с Антониной Эрхардт, прибалтийской немкой. Их венчание в Христорождественском соборе в Риге состоялось спустя 10 лет, после развода Эрхардт с первым мужем.

В конце Второй мировой пожилой живописец тяжело заболел. В 1945-м в Берлине перенес сложную операцию и скончался во время авиационной атаки: медперсонал не смог как следует ухаживать за пациентом. Мастера похоронили на Русском кладбище Берлин-Тегель. Картины Богданова-Бельского, а также альбомы с репродукциями, рассказывающие о России, разошлись по всей Европе – чтобы однажды быть оцененными и на родине.

### Барышни-крестьянки. (Владимир Боровиковский)

Ксения Воротынцева

История становления русской живописи до сих пор скрывает немало тайн. Что мы знаем, например, о Федоре Рокотове? Ни точной даты рождения, ни ясных сведений о происхождении, да и по части атрибуции, как показала выставка в Третьяковке, имеются разногласия: коронационные портреты Екатерины II из ГТГ и Павловска признали выполненными не им самим, а его учениками.

В этом смысле куда больше повезло Владимиру Боровиковскому: огромное наследие – около 300 картин, сохранившиеся записные книжки, свидетельства современников. Однако его творчество знакомо широкой публике недостаточно хорошо.


Владимир Лукич Боровиковский (24 июля [4 августа] 1757, Миргород, Российская империя – 6 [18] апреля 1825, Санкт- Петербург, Российская империя). Портрет работы И.С. Бугаевского-Благодарного (1825)


Он известен, прежде всего, как светский художник. Самая знаменитая его работа – портрет рано умершей красавицы Марии Лопухиной (1797). Нежный поэтичный образ дополнен национальными мотивами: за спиной героини видны березки, васильки, колосья ржи. Это не случайность. Боровиковский жил в переломное время, когда отечественное искусство складывалось как особое явление, а само государство постепенно превращалось в национальное. Живописец, ощущавший эти изменения, исповедовал идеалы сентиментализма в отличие от его предшественника Рокотова, работавшего на стыке рококо и классицизма.

На рубеже XVIII–XIX веков душа, мечтательная, мятущаяся, подверженная ошибкам, вышла на первый план, вытеснив разум, ранее управлявший всеми сторонами бытия. Карамзинская «Бедная Лиза» стала книгой поколения, и ее влияние на работу Боровиковского «Лизонька и Дашенька» (1794) кажется очевидным. Художник изобразил двух крепостных своего друга Николая Львова, хорошеньких плясуний, воплотивших тип чувствительных девушек той эпохи. Ничто не выдает простого происхождения героинь. Их лица нежны, платья изысканны. Причем подобная идеализация не выглядит фальшивой или чересчур слащавой – как человек своего века мастер верил в самоценность личности.

Хождение в народ было продолжено «Портретом торжковской крестьянки Христиньи» (1795): здесь автор оставил модели родной наряд – сарафан, причудливый головной убор. Прекрасный чистый облик девушки свидетельствует о желании живописца увидеть и показать в народе самое лучшее. Недаром Боровиковский стал учителем Алексея Венецианова, создавшего впечатляющую галерею простых людей и окончательно легитимировавшего эту тему в русском искусстве.

Одну из важнейших картин – портрет Екатерины II на прогулке в Царскосельском парке (1794) – Владимир Лукич также написал в сентиментальном, подчеркнуто непарадном ключе, чем, по слухам, вызвал недовольство тщеславной императрицы. Полотно создавалось не на заказ. Инициатива принадлежала Львову и его друзьям, желавшим укрепить позиции художника. В определенной мере это удалось, хотя эффект оказался не столь впечатляющим – произведение позволило уроженцу Миргорода получить звание «назначенного в академики». Академиком же он стал через год, после того как закончил рисовать великого князя Константина Павловича.

Мастер выполнял и парадные портреты, которые выглядели более человечными и живыми, чем работы предшественников. Считалось, что он, как никто другой, умел передать внешнее сходство и в то же время показать внутреннюю красоту. Кроме того, за каждой картиной нередко скрывалась любопытная история. Скажем, Лопухина была родной сестрой известного дебошира, авантюриста и смутьяна Федора Толстого, прозванного «Американцем» за опасное путешествие на Аляску. Героиня другой работы, прекрасная Елена Нарышкина (1799), также являлась источником сплетен и пересудов. Рано вышедшая замуж за сына полководца Суворова, она быстро разочаровалась в семейной жизни и с удовольствием принимала ухаживания поклонников. После гибели молодого супруга в Русско-турецкой войне веселилась в блестящей Вене, отдыхала на немецких курортах, посещала Рим, где очарованный Россини посвятил ей кантату, включенную затем в оперу «Севильский цирюльник». В почти сорокалетнем возрасте Нарышкина приняла предложение руки и сердца от 30-летнего князя Василия Голицына, чем вновь вызвала переполох в обществе. Однако затем угомонилась, оставшуюся часть жизни провела в тишине и спокойствии на юге России, в основном в крымском имении мужа.

«Несветская» ипостась Боровиковского известна куда меньше. Происходивший из рода иконописцев, он начинал с религиозных тем, писал образа для миргородских храмов. К сожалению, из ранних работ уцелело немного. Те редкие вещи, что дошли до наших дней, вроде «Царя Давида», хранящегося в Русском музее, обнаруживают влияние украинской церковной живописи, более пышной, барочной. Впоследствии, уже став светским мастером.

Владимир Лукич работал над убранством Казанского собора в Санкт-Петербурге, в частности, над образами для Царских врат главного иконостаса. На протяжении многих лет создавал портреты духовных лиц, причем порой они получались даже выразительнее, нежели парадные изображения знати. Одним из самых удачных считается портрет Михаила (Десницкого) (1803), ставшего в 1814 году членом Святейшего синода. Здесь Боровиковский ушел от рокайльной дымки, характерной для ранних вещей, и создал экспрессивную работу, особый драматизм которой придает фигура распятого Христа на заднем плане.

Религиозные поиски автора не всегда увенчивались успехом. В 1819-м, когда слава уже сходила на нет и на слуху были новые имена, он вступил в кружок «Союз братства», своеобразную секту. Ее члены увлекались мистическими практиками. Стремившийся обрести мир и гармонию Владимир Лукич, однако, вскоре испытал разочарование. Из записных книжек известно, что ему не раз указывали на его место, а когда в картине «Собор» он изобразил себя среди других участников кружка, и вовсе повелели убрать автопортрет.

Умер одинокий и бездетный художник в 1825 году и был похоронен на Смоленском кладбище. Что это, если не грустный итог блестящей в общем и целом жизни? Впрочем, потомки оказались внимательнее и чувствительнее современников: в начале XX столетия, после выставки русских портретов в Таврическом дворце, устроенной Сергеем Дягилевым, имя мастера вновь заняло место в сердцах любителей искусства. И теперь каждому поколению предстоит изысканное удовольствие – открывать вновь и вновь для себя творчество Владимира Боровиковского, рассматривать пленительных крестьянок и графинь, находить в них нечто непреходящее, вечное.

### Карл Великолепный. (Карл Брюллов)

Ксения Воротынцева

Соотечественники восхищенно называли его «Великий Карл». Он, громко заявивший о себе еще юношей, был известен в Западной Европе не меньше, чем в России. Неброской русской красоте предпочитал средиземноморский тип внешности – о чем свидетельствуют черноволосые женские головки на его полотнах… Более десяти лет прожил в Италии и умирать уехал подальше от сырых петербургских болот. Однако в историю вошел прежде всего как выдающийся русский живописец Карл Брюллов.


Карл Павлович Брюллов (12 [23] декабря 1799, Санкт-Петербург, Российская империя – 11 [23] июня 1852, Манциана, близ Рима, Папская область). Автопортрет (1848)


Будущий художник появился на свет в Санкт-Петербурге. Со стороны матери, Марии Шрёдер, у него были немецкие корни. От отца же досталась экзотическая фамилия – Брюлло. По легенде, предки по этой линии, гугеноты, некогда бежали из Франции в северогерманский Люнебург. В 1773 году первый известный представитель рода Брюлло, Георг, перебрался в Петербург: его пригласили работать лепщиком на императорском фарфоровом заводе.

Будущее мальчика оказалось предопределено: дед Иоганн и отец Павел были скульпторами. Последний к тому же преподавал в Императорской академии художеств. Став воспитанником легендарного заведения, Карл сразу показал блестящие способности. Одна из студенческих работ «Нарцисс, смотрящийся в воду» (1819) так понравилась учителю, Андрею Иванову (отцу Александра Иванова, автора «Явления Христа народу»), что он выкупил ее. Виртуозно справившись с выпускным заданием, картиной «Явление Аврааму трех ангелов у дуба Мамврийского» (1821), Карл получил большую золотую медаль и право на поездку в Италию.

Из-за бюрократических проволочек путешествие чуть не сорвалось. Юный талант оказался в Риме благодаря «Обществу поощрения художников», которое взялось оплатить путешествие. А накануне Александр I пожаловал Карлу и его брату Александру, будущему архитектору, букву «в» в конце фамилии. Так они стали Брюлловыми.

Италия ошеломила художника. Он впитывал в себя южные краски и виды, стремился запечатлеть необычные типажи… Первый успех принесла работа «Итальянское утро» (1823): пряный медово-золотистый колорит, томная девушка с лицом античной богини брызгает на себя свежей водой… По просьбе государя Николая I позже была создана парная картина – «Итальянский полдень» (1827). Эту прелестную идиллию встретили прохладнее: лицо модели сочли слишком простым, чувственные руки – коротковатыми, а саму работу – чересчур жанровой.

Уже в этих юношеских пробах есть все то, из чего впоследствии сложился индивидуальный стиль Брюллова: и классическая ясность рисунка, и контрастный колорит, и драматичные тени (почти как у Караваджо), а также интерес к индивидуальности человека. Максимально полно такие особенности воплотились в шедевре «Последний день Помпеи» (1830–1833). Например, романтический контраст: красивые, похожие на древнегреческие статуи люди и безжалостная, сметающая все на своем пути стихия. Очаровательны женские лица: современники угадывали в них черты возлюбленной художника Юлии Самойловой. В левом углу Брюллов скромно изобразил себя, молодого художника с внешностью Аполлона (что, по отзывам современников, соответствовало действительности) и ящиком с красками на голове.

Картина была восторженно встречена в Европе, но, казалось, вряд ли могла привлечь русского зрителя. Что нам трагедия многовековой давности: чужие южные лица, скорбно воздетые к небу руки, воззвания к безжалостным языческим богам… Однако работа Брюллова, ни много ни мало, совершила переворот в русской исторической живописи. Художник не стал изображать типичного героя романтических картин – всеми покинутого борца-одиночку. Вместо этого он искусно разместил на полотне людские группы. Каждую со своей историей. Вот двое сыновей, несущих старика-отца. Тот, что взрослее, опытный, побывавший в сражениях воин, младший – испуганный мальчик. В центре – разметала руки мертвая женщина, около нее хнычет младенец. Слева мужчина пытается укрыть семью от падающих с неба раскаленных камней. Рядом мать прижимает к себе двух дочерей… Ни одна из этих историй не выходит на первый план, они звучат единым ансамблем. Тридцать лет спустя Толстой в эпохальном романе «Война и мир» повторил замысел Брюллова: сделал главным действующим лицом не сверхчеловека, а народные массы. К аналогичным идеям придет и Илья Репин в живописи. Однако первым русским художником-«народником» был именно Карл Брюллов.

Неудивительно, что картина вызвала восторг и в России. Вернувшись в 1836-м на Родину (мастер был вызван императором, присвоившим ему звание младшего профессора Академии), Карл Павлович решил обратиться к национальному материалу. Он взялся за монументальное полотно «Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году», рассказывающее об отражении малочисленным русским войском атаки Речи Посполитой. Несмотря на свой бесшабашный нрав, художник подошел к делу серьезно: съездил в Псков, чтобы собрать натурный материал. Однако картина так и не была закончена. Задумавший соединить на полотне батальные сцены с крестным ходом (что соответствовало историческим свидетельствам – на защиту города встали не только воины, но также дети, женщины и духовенство), Брюллов не смог найти удачного варианта композиции. Множество фигур, дотошно воспроизведенные русские костюмы, оружие – все это не складывалось в единую картину. В итоге к полотну приклеилось горькое прозвище «Досада Пскова».

Впрочем, локальное поражение отнюдь не означало несостоятельности Брюллова как художника. По всей видимости, тогда время масштабных картин, целиком созданных на русском материале, еще не пришло. Нашим мастерам, работавшим в рамках европейского искусства, необходимо было осмыслить и перерасти западный опыт, чтобы создать нечто абсолютно самобытное. Русские и западные аристократы, изображенные Брюлловым (а он был блестящим портретистом, несомненно, одним из лучших), великолепные жанровые зарисовки, роспись купола Исаакиевского собора – все это стало основой для качественного скачка отечественной живописи, который произошел в середине XIX века. И совпал, по сути, с полноценным обретением национальной идентичности.

### «Вот энергия! Вот настоящий талант!». (Федор Васильев)

Ксения Воротынцева

Современники называли Федора Васильева «гениальным мальчиком», сравнивали его с Моцартом и Пушкиным. Несомненный талант живописца проявился еще в юные годы. К концу обучения в Рисовальной школе Общества поощрения художеств в Петербурге молодой мастер общался на равных с давно состоявшимися мэтрами. Увы, как нередко бывает с гениями, Васильев ушел из жизни слишком рано, в возрасте 23 лет, оставив внушительное творческое наследие – более 100 картин.


Фёдор Александрович Васильев (10 [22] февраля 1850, Гатчина – 24 сентября [6 октября] 1873, Ялта). Автопортрет


Он пришел в живопись в ту пору, когда русское изобразительное искусство переживало период становления. Незадолго до этого отечественные художники с пренебрежением относились к пейзажам, изображающим местечки средней полосы, якобы скучным, лишенным «изюминки». За вдохновением ездили в Швейцарию, в Альпы. Однако Иван Шишкин доказал: русская природа обладает особым очарованием. Он учился в Европе и принадлежал к дюссельдорфской школе, которую отличала точность в прорисовке деталей. Иван Иванович перенес заграничные принципы на отечественную почву, его Швейцарией стал Валаам, где он много писал с натуры. Пейзажи Шишкина удивительно реалистичны, художник обладал обширными знаниями в области ботаники. Впрочем, скрупулезность порой мешала ему добиться целостности, воплотить свои философские идеи.

В ином ключе работал Алексей Саврасов, также ценивший природу средней полосы. Его полотна – особые по духу, тонкие, лиричные. Учившийся у Шишкина в Рисовальной школе Федор Васильев стилистически ближе Саврасову. Созданные молодым живописцем картины – не просто «пейзажи настроения», хотя для них и характерен определенный лиризм, еще в ранних работах он демонстрировал философский подход. Недаром Репин говорил: «У него удивительный дар видеть детали, запоминать детали, но не погрязать в этих деталях, а обобщать».

Васильев в Рисовальной школе учился не только у Шишкина, но и у Ивана Крамского. Оба наставника души не чаяли в юноше. «Легким мячиком скакал он между Шишкиным и Крамским, и оба его учителя полнели от восхищения гениальным мальчиком», – писал Репин. При этом сам Федор был настоящим шампанским гением – легкомысленным, азартным, эксцентричным. Крамской отмечал: «Его манеры были самоуверенны, бесцеремонны и почти нахальны, но, замечу, это впечатление быстро изгладилось, так как это все было чрезвычайно наивно… и я должен сознаться, что часто он приводил меня просто в восторг свежестью чувств и меткостью суждений». Репин же сравнивал юношу с солнцем русской поэзии: «Мне думается, что такую живую, кипучую натуру при прекрасном телосложении имел разве Пушкин». В 1868 году картина Васильева «Возвращение стада» получила первую премию по ландшафтной живописи на выставке Императорского общества поощрения художников. Полотно купил ставший одним из покровителей пейзажиста Павел Третьяков.

В 1867-м Васильев поехал с Шишкиным на Валаам, где пробыл пять месяцев. А в 1870-м вместе с Репиным, тогда студентом Академии художеств, а также младшим братом Ильи Ефимовича Василием и сокурсником по академии Евгением Макаровым, отправился в путешествие по Волге. Организатором поездки стал сам Васильев, умевший сплотить вокруг себя людей. Репин позже вспоминал: «Звонкий голос, заразительный смех, чарующее остроумие с тонкой до дерзости насмешкой завоевывали всех своим молодым, веселым интересом к жизни; к этому счастливцу всех тянуло, сам он зорко и быстро схватывал все явления кругом, а люди, появлявшиеся на сцене, сейчас же становились его клавишами, и он мигом вплетал их в свою житейскую комедию и играл ими».

Путешествие началось в Твери, откуда компания отправилась пароходом вниз по реке. Погостили в Нижнем Новгороде, провели все лето в селе Ширяево под Самарой. Илья Ефимович впоследствии рассказывал о том, как Васильев решил покататься на необъезженном жеребенке: «Мы спешили зa ним c разинутыми от удивления ртами и в стpaxe зa негo, a он, поощренный впечатлением невиданногo нами зрелищa, начал вдруг, совершеннo как цирковой наездник, принимать разныe позы, перекидывать ноги и, наконец, сидя лицом к нам пo-дамски, стал съезжать нa самый круп, к хвостy жеребенкa, и посылать нам оттудa воздушныe поцелуи. Вероятнo, жеребенкa защекотали наконец егo движения, он пришел в раж и вдруг так подбросил Васильевa к небy, сопровождая свoe движениe необыкновеннo громким и зычным звуком, чтo казалось, Васильев улетает зa облакa. В этo мгновениe он страшнo походил нa Дон Кихотa, подброшенногo крылом мельницы».

Этот весельчак, всегда готовый «кстати вставить французское, латинское или смешное немецкое словечко», невероятно серьезно относился к работе. Репин свидетельствовал: «Просыпаюсь от тяжести полногo желудкa; a лампa вce горит, и сам Васильев горит, горит – всем существом ярчe нашей скромной лампы… Вот энергия! Дa, вот настоящий талант!»

Именно Федор Васильев повлиял на композицию «Бурлаков на Волге». Идея картины возникла у Ильи Ефимовича еще в 1869 году, когда он вместе с Константином Савицким отправился на Неву писать этюды. Первый эскиз будущего полотна включал в себя не только бурлаков, но и беззаботных дачников: художник хотел «сыграть» на контрасте. Однако Васильев замысел раскритиковал: «Тут эти барышни, кавалеры, дачная обстановка, что-то вроде пикника; а эти чумазые уж очень как-то искусственно „прикомпоновываются“ к картинке для назидания… Ох, запутаешься ты в этой картине: уж очень много рассудочности. Картина должна быть шире, проще, что называется – сама по себе… Бурлаки так бурлаки!»

В итоге автор отказался от первоначального замысла и написал всем известное, вошедшее в историю отечественной живописи полотно. Любопытно, что Васильев также создал свою версию – «Вид на Волге. Барки», причем на три года раньше, чем Репин, в 1870-м.

Путешествие по великой русской реке вдохновило и на создание другой картины – «Оттепель» (1871). Написанная буквально за месяц, она имела огромный успех, ознаменовав новый этап в творчестве мастера. Крамской утверждал: «Оттепель» такая горячая, сильная, дерзкая, с большим поэтическим содержанием и в то же время юная (не в смысле детства) и молодая, пробудившаяся к жизни, требующая себе право гражданства между другими, и хотя решительно новая, но имеющая корни где-то далеко, на что-то похожая и, я готов был бы сказать, заимствованная, если бы это была правда, но все-таки картина, которая в русском искусстве имеет вид задатка.

На конкурсе Общества поощрения художников полотно получило первую премию. Еще до начала конкурсной выставки его купил для своей коллекции Третьяков. По заказу будущего императора Александра III художник написал авторское повторение, в более теплых тонах. В 1872-м произведение участвовало в Лондонской ежегодной международной выставке. Один из британских критиков отмечал: «Взгляните на его отличную картину „Оттепель“, на мокрую грязь, на серый, грязный и коричневый снег; заметьте колеи, текущую воду и общую слякоть и скажите, не он ли настоящий артист для этой задачи». Вплоть до 1928 года она хранилась в Аничковом дворце, затем была передана в Русский музей.

Трудясь над «Оттепелью», Васильев сильно простудился: в 1871 году у него обнаружили туберкулез. В мае художник уехал в Харьковскую губернию, где остановился в имении Хотень, принадлежавшем его покровителю, графу Павлу Строганову. А в июле отправился поправлять здоровье в Ялту.

На юге, несмотря на мягкий климат, ему пришлось нелегко, одолевали заботы. Нужно было не только найти средства на лечение, но и обеспечить близких: в Крым вместе с живописцем приехали его мать и младший брат Роман. От Общества поощрения художников мастер ежемесячно получал сто рублей, их хватало на самое дешевое жилье. Многое было не по карману, город в то время был популярен и переживал строительный бум. Васильев писал Крамскому: «Ялта разрушила все авторитеты, и Америка перед ней – ничто, нуль. Вся изрыта, вся завалена камнями, лесом, известью; дома растут в неделю, да какие дома! Меньше трех этажей и дешевле 50 тыс. – ни одного; гостиниц строится столько, что скоро все жители Ялты и все приезжие пойдут только для прислуги, да и то, говорят, мало будет. Нет, не могу!»

За помощью художник обращался к Третьякову: «Положение мое самое тяжелое, самое безвыходное. Я один в чужом городе, без денег и больной. Мне необходимо 700 рублей». Меценат не остался глух к этой просьбе, отправил деньги, а в ответном письме поддержал: «Очень грустно, любезнейший мой Федор Александрович, что Вы так расхворались, но главное – прежде всего спокойствие и осторожность… Будьте здоровы, любезный друг, мужайтесь! Кто смолоду похворает, под старость крепче бывает!.. Ваш преданный П. Третьяков».

Южная природа поначалу не нравилась художнику, он тосковал по скромной среднерусской красоте. Ностальгическим чувством проникнуто полотно «Мокрый луг» (1872), в котором воплощено романтическое представление о двоемирии – соседстве покоя и бури, добра и зла, вечного и земного. Эта работа предвосхитила шедевр Исаака Левитана «Над вечным покоем» (1894), где также отражены размышления о горнем и дольнем мирах.

Впрочем, со временем Васильев влюбился в Тавриду: «О Крым! Что за поэзия! Солнце не щадит тепла и света, деревья миндальные цветут, свежесть первого дня творения!.. Из окна наслаждаюсь природой. Что за прелесть! Яркое, как изумруд, море… У горизонта море принимает замечательно неуловимый цвет: не то голубой, не то зеленый, не то розовый. А волны неторопливо идут, идут откуда-то издалека отдохнуть на берег, на который они, впрочем, грохаются самым неприличным образом. Волны, волны! Я, впрочем, начинаю уже собаку доедать относительно их рисунка; но успел совершенно убедиться в следующем: вполне верно, безошибочно их ни рисовать, ни писать невозможно, даже обладая полным их механическим и оптическим анализом. Остается положиться на чувство да на память». А вот другое наблюдение: «Середина декабря. Небо голубое-голубое, и солнце, задевая лицо, заставляет ощущать сильную теплоту. Волны – колоссальные, и пена, разбиваясь у берега, покрывает его на далекое пространство густым дымом, который так чудно серебрится на солнце… Картина в самом деле так очаровательна, что я рву на себе волосы – буквально, – не имея возможности сейчас бросить все дурацкие заказы и приняться писать эти волны. О, горе, горе! Вечно связан, вечно чему-нибудь подчиняешься».

Одно из последних полотен Васильева «В Крымских горах» (1873) произвело фурор на выставке Общества поощрения художников, получило первую премию по ландшафтной живописи. Крамской писал автору: «После Вашей картины все картины – мазня, и ничего больше… Вы поднялись почти до невозможной, гадательной высоты… Ваша теперешняя картина меня лично раздавила окончательно. Я увидел, как надо писать. Как писать не надо – я давно знал, но… как писать надо – Вы мне открыли! Что-то туманное, почти мистическое, чарующее, точно не картина, а в ней какая-то симфония доходит до слуха оттуда, сверху, а внизу на земле, где предметы должны быть реальны, – какой-то страдающий и больной человек. Решительно никогда не мог я себе представить, чтобы пейзаж мог вызвать такие сильные ощущения».

Здоровье Васильева продолжало ухудшаться, не помогали ни крымский воздух, ни советы докторов, в том числе знаменитого Сергея Боткина, чахотка прогрессировала. Федор Александрович скончался 24 сентября 1873 года и был похоронен на Поликуровском кладбище в Ялте. Крамской отмечал: «Русская школа потеряла в нем гениального художника. Мир его праху, и да будет память его светла, как он того заслуживает. Милый мальчик, хороший; мы не вполне узнали, что он носил в себе, и некоторые хорошие песни он унес с собой, вероятно».

### Младший брат. (Аполлинарий Васнецов)

Ксения Воротынцева

«Вкрадчивый осенний аромат» столетиями волновал и поныне волнует поэтов, писателей, рисовальщиков всех уровней. Одним из тех, кто чрезвычайно тонко ощущал «пышное природы увяданье», был Аполлинарий Васнецов, младший брат творца наших хрестоматийных «витязей». Этот живописец всю жизнь оставался в тени гениального родича. Между тем Аполлинаша, как называл его Александр Бенуа, обладал невероятно мощным даром. Однако 160-летие со дня его рождения в нынешнем году отмечалось весьма скромно: фамилия «Васнецов» все так же ассоциируется с другим сыном сельского священника, оказавшим, кстати сказать, на брата огромное влияние.