Совсем другая жизнь

Юлий Пустарнаков Редактор

ISBN 978-5-0062-2156-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От составителя

Когда мы готовили первые выпуски альманаха, мы не знали, сколько их будет. Жизнь интересная, разнообразная, тем и увлечений много, и талантливых людей в нашем окружении немало. С финансами всегда было сложно, но мы выкручивались, и за 15 лет вышло 12 книжек, и некоторые мы повторяли, добавляя что-то новое. Нынешний выпуск – тринадцатый, но, наверное, самый счастливый и долгожданный. Почти все тексты ждали своего часа около пяти лет. Пяти труднейших напряжённых лет.

И вот наконец, альманах выходит.

Я считаю, этот альманах – выпуск нашей большой очной литературной студии, которой я руководила в Москве, в «Букводоме» в Сокольниках и недолгой – в Зеленограде. А также – студии заочной, в которой участвовали мои друзья и знакомые, пишущие люди.

Сначала была ещё библиотека на улице Шумкина. Мы переехали в Сокольники в 2006 году, и я пришла в библиотеку, и десять лет там «выступала» – рассказывала о своих любимых поэтах и писателях, путешествиях, а ещё меня просили – о праздничных традициях, Масленице или Рождестве, и иногда приглашали встретиться с детьми в больницах. Эти встречи всегда были радостные. Хотя часто приходилось выступать и к датам – юбилеям самых разнообразных писателей и поэтов, как требовало вышестоящее библиотечное начальство. Это было не всегда интересно, нужно было тщательно готовиться, и, разумеется, мне никогда не платили. Но мы пили чай, беседовали, и ещё мне дарили конфеты, – в любом случае приятного было гораздо больше, чем обременительного. И мама моя приезжала на эти выступления, а однажды и участвовала – рассказывала о любимом Маяковском.

Потом кто-то решил эти мероприятия прекратить, я очень переживала, но судьба подарила мне студию в «Букводоме» – современной клубной библиотеке в парке «Сокольники». Там невероятно уютно – стеклянные стены в деревянном доме среди деревьев, красивая мебель, полки с книгами, веганское кафе… И я сама выбирала темы, и выступала не только я, но и мои друзья.

Три года существовали мы в этом пространстве. Обсуждали книги и путешествия, читали стихи, свои и чужие, смотрели фотографии, и были у нас доклады, небольшие лекции, музыка. И чай, конечно, пили, и с праздниками друг друга поздравляли. Сейчас так ярко вспоминаются снег за прозрачными стенами, каток, майская листва, пение птиц, дождь, листопад… Все времена года в нашем любимом парке. И та ИНАЯ, мирная жизнь, хотя у каждого были проблемы и горести, но не было нынешней тотальной беды.

Прошло время, мы уехали из Сокольников в Зеленоград, и многие наши участники куда-то переехали, и многое мы пережили в ковидную эпоху. Несмотря на локдауны, в Зеленограде у меня была недолгая студия в кофейне. Два раза в месяц в течение года, и потому кажется, что всё происходило не один год, а два… И тоже в очень уютном месте, и тоже со стеклянной стеной – за которой лежал и летел снег, а летом благоухала роскошная клумба, и всегда было высокое небо и в нём самолёты.

А ещё в течение долгих лет мне присылали или давали в руки стихи, рассказы, эссе мои знакомые. Есть такие, с кем я никогда не встречалась лично, но нас связали дружеское общение, любовь к слову и к творчеству. Я благодарю всех за счастливые моменты нашего сотрудничества.

Наталья Савельева

Надежда Ковалёва
Свет Прованса

Прованс… Кто-то вообще не знает, что это или где этот регион находится. Для кого-то это просто очередные красивые пейзажи. А для меня в этом слове… если не всё, то очень-очень многое сокрыто! Я так явно помню момент зарождения внутреннего понимания, что моё место – оно не здесь, оно где-то там… Там, где я (тогда ещё) никогда не бывала, но всей душой уже стремилась. Стремилась и продолжаю стремиться.

Сверкающий свет, яркое многоцветье полей, медовые деревушки на пологих склонах, ошеломляющие закаты, оливковые рощи и стройные ряды платанов… Дыни – непреодолимый сладкий аромат! Цикады – музыка лета. Обычно этот звук определяют как песнь солнца, симфонию летнего жара, оркестр Прованса. Все пять дней (чертовски мало, знаю!) в голове у меня не возникало ни одной лишней мысли (ну, почти!), так как их заглушал стрёкот цикад. И у меня ничего не оставалось, кроме как просто всецело погрузиться в атмосферу провансальского лета.

Свет. Именно свет привлекает больше всего в Провансе, и светом этим Прованс обязан своему климату. «Как только выйдешь из дома в сияющее утро, взглянешь на кружевные тени, так сразу воспрянешь духом!» – пишет английский писатель Питер Мейл, перебравшийся в своё время с женой на юг Франции.

Сиеста. Она стала неотъемлемой частью жизни там, где в течение нескольких летних месяцев свирепствует солнце. Это осмысленная, оправдавшая себя практика – и мозг не поджарен. Спешка в этих обстоятельствах не имеет смысла.

Лаванда… Этот запах чудесен – от натурального мыла до мороженого, но ничто не сможет сравниться с пучком лаванды, сорванным в поле своей рукой!

Сен-Реми-де-Прованс известен тем, что там находится больница для душевнобольных «Сен-Поль», куда в 1889 году был отправлен Ван Гог. Здесь он прожил год, работая над новыми картинами, и создал более 150 полотен и больше ста рисунков. Я говорила на своём фотовыступлении, что только после посещения этого места удалось проникнуться работами художника по-настоящему. Оно и понятно. Мне кажется, даже через фотографии чувствуются таинственность и магия.

Ещё одно, не менее запоминающееся и важное для меня место – Аббатство Сенанк, расположенное недалеко от городка Горд. Сочетание живописного лавандового поля и строгой романской архитектуры монастыря стало своеобразной визитной карточкой региона. Эта обитель считается старейшей из сохранившихся в Провансе. Сейчас монахи содержат здесь пасеку, возделывают лавандовое поле, добывают и перерабатывают масло из растений.

Возвращаясь к лаванде… Туристы часто бросаются на первое попавшееся поле – в 6 утра у главной дороги уже толпы китайцев и фотографов! Но если свернуть с главной дороги, то там начинается настоящая красота – пустынные поля на любой вкус: молодые с совсем мелкими и зрелые с огромными ярко-фиолетовыми кустами, посаженные ровно и не очень, заросшие сорняками и нет… В один из вечеров мы устроили пикник на одном из полей, и этот золотой закатный час до сих пор у меня перед глазами…

Ничего, ничего я не хочу так сильно сейчас, как вернуться туда и остаться. Остаться надолго или даже навсегда!

Наталья Савельева: «Это эссе н аписано Надей пять лет назад. Была она тогда юная, красивая, со вкусом одетая – невероятно привлекательная! Делала чудесные фотографии, ездила ненадолго в Европу и мечтала поселиться во Франции. А знаете, где теперь наша Надя? Ей 25 лет, и она живёт вместе с мужем и сынишкой в Барселоне. Занимается, как и прежде, фотографией.

Наталья Каменева
Из давнего

Ива склонилась и спит.

И кажется мне, соловей на ветке —

Это её душа.

Басё

В кинофильме «Тигр и снег» две дочки спрашивают Роберто Бениньи, как ему удаётся разговаривать с птицами. Он отвечает: «Для того, чтобы общаться, надо просто попытаться понять друг друга…»

Я хочу рассказать о птичьем пении. Моё повествование будет о том, как сами птицы реагируют на музыкальные звуки и какие музыкальные инструменты с этим связаны. Для начала обращусь к истории, которая произошла со мной лет пятнадцать назад, когда я ещё только начала серьёзно заниматься музыкой. Случилось это в самом начале лета. Мы приехали на дачу, которая находилась под городом Пущино, на берегу Оки.

В первый же вечер мы отправились на берег реки смотреть на закат. Там в ивовых кустах пели соловьи. Меня попросили сыграть на флейте. И я играла, глядя на закат. С последними лучами солнца угасли звуки мелодии. Не помню, как это произошло, но вдруг я обратила внимание, что один из соловьёв поёт совсем рядом. Мне очень захотелось рассмотреть его. Но они хорошо умеют прятаться. Я издала один звук на флейте. А соловей вдруг затих, словно прислушался. А потом что-то чирикнул, как будто пытался повторить за мной услышанное. Я снова сыграла что-то. И он опять затих, а потом его пение раздалось уже ближе. У нас началась перекличка. Это было очень увлекательно. Он садился всё ближе и ближе, повторяя звук за звуком. Но увидеть чудесного певца мне не довелось, потому что надо было идти домой. Я жалела, что мне так и не удалось узнать, чем бы закончилась наша перекличка, потому что такие чудеса происходят, может быть, раз в жизни.

Спустя лет десять после этого я шла со своими детишками через лес на железнодорожную станцию, и по дороге мы встретили человека, который никуда не спешил. Мы разговорились. И он мне рассказал, что когда он гуляет в лесу, то свистит, и на его свист слетаются птицы – он с ними таким образом общается. Я, конечно, сразу вспомнила своего соловья. Значит, моя история не была случайностью!

Ещё одну удивительную историю рассказала мне Мария Мурадова, композитор. Это произошло весной, в мае, когда вечером она сидела в классе в Мерзляковке, играла на фортепиано и сочиняла романс, начинающийся словами «Отзывается эхо не скоро». За окном пели птицы. И Маша решила включить в романс звуки их пения. И стала выбирать, на какой высоте это лучше сделать. Они пели «фа-диез-ре», повторяя эти звуки по четыре раза. А Маша попробовала сыграть «соль-ми», и тут обратила внимание на то, что птичка за окном тоже запела на тон выше. Потом снова «фа-ре», и птичка опять откликнулась. И так по разным нотам на разной высоте птичка всё повторяла за ней.

Три очень похожие истории. Когда я захотела узнать об этом побольше, то выяснилось, что они не являются каким-то исключением. Удивительно то, что это произошло с лесными птицами. Но оказывается, в XVI—XIX веках с этим был связан целый пласт культуры. Люди держали дома птиц и обучали их пению. Эта традиция пошла с тех пор, как мореплаватели в XVI веке привезли с Канарских островов канареек. Этих птиц специально выращивали для пения. Были, конечно, и декоративные канарейки, но в основном людей привлекали их песни. И так случилось, что в разных странах птиц обучали разными способами. В России при помощи лесных птиц – овсянок, соловьёв и других. Канарейки перенимали их напевы. Так сложилась порода канареек русского овсяночного напева. А в Европе – при помощи небольших флейт и органчиков, поэтому там сложился совершенно другой напев – тирольский дудочный, а порода птиц называется ганцский роллер. Они сильно отличаются по своему звучанию. Обучение птиц ведётся до сих пор, и даже проводятся соответствующие конкурсы по пению, где жюри оценивает качество исполнения разных колен. Это традиция пришла ещё из XIX века.

Обучали и держали дома не только канареек, но и многих других певчих птиц, о чём можно найти упоминание в художественной литературе. К сожалению, их отлавливали. Для меня невыносима эта мысль, что живое существо, которое должно быть свободно и хочет летать, держали в клетке. Из-за этого, например, как пишет Иван Сергеевич Тургенев в рассказе «О соловьях», ухудшился напев курских соловьёв, потому что они, так же, как и другие птицы, перенимают свои напевы и учатся у взрослых опытных певцов, а их отловили. У Моцарта жил скворец, которого он очень любил, и даже написал стихотворение на его смерть. Для меня загадка, не посвящено ли оно так же и его отцу, Леопольду Моцарту, который умер тогда же.

Птицы способны подражать самым разным звукам. Например, журчанию воды, колокольчикам, свисту, стукам. Пока я готовила этот материал, узнала много нового о них и об удивительной традиции их обучения и музыкальных инструментах. По описанию Фёдора Некрасова, мастера из музея имени Глинки, это очень маленькие блок-флейты XVIII—XIX веков, приблизительно на октаву выше сопрановых. Они сделаны из дерева или из слоновой кости, и так как у них небольшой размер, то места хватает только на 4—5 дырочек, а то и меньше. Настроены они в основном на пентатонике и хранятся в петербургском музее музыкальных инструментов. К сожалению, не на экспозиции, а в коллекции, но иногда экспонируются на выставках.

Фёдор Фёдорович продемонстрировал мне органчик для обучения птиц, из частной коллекции. Это небольшая деревянная коробочка с ручкой, по сути – шарманка. Ручка вращается, и звучат восемь мелодий, записанные на валике.

Я задумалась о том, какой звуковой фон был у людей прошлого, какой звуковой опыт у композиторов. Если сейчас люди стремятся постоянно заполнить пространство интернетом, телевизором, радио, музыкой, то тогда, когда ещё не существовало звукозаписи, дом наполнялся пением птиц. Есть современные исследования о том, что пение птиц обладает исцеляющим воздействием. Учёные проигрывали пение соловья в замедленном темпе, и оказалось, что оно состоит из мелодий, очень похожих на народные. Наше ухо их не распознаёт, но почему-то эти звуки вызывают большое волнение в человеке. Вообще пению птиц посвящено довольно много литературы. Можно найти работы, рассматривающие его как язык общения, язык эмоций, а это и есть музыка.

Наталья Савельева: Наташу я знаю с её ранней юности. Мы встретились в московском Доме-музее Марины Цветаевой, давно, ещё была жива наша дорогая Надежда Ивановна Катаева-Лыткина. И она очень любила Наташу, и Наташа принимала участие в вечерах и концертах музея. Иногда играла вместе с мамой, Надеждой, тоже флейтисткой. И называли её в музее «флейточкой».

Наташа стала блестящим музыкальным педагогом, которую знают в России и других странах. Работает в Москве.

Людмила Данилова
О судьбе Евгении Николаевны Ребиковой

В окружении Максимилиана Волошина было много разных людей. Он обладал магнетизмом, способностью притягивать их, влиять на человеческие судьбы.

Попала в орбиту этого притяжения и Евгения Николаевна Ребикова. Она родилась в Варшаве, в 1895 году, называла себя «варшавянкой». В 1912 году с семьёй переехала в Крым, в Феодосию. Её отец, Николай Иванович Ребиков, был старшим братом композитора Владимира Ивановича Ребикова. Старинный род Ребиковых берёт начало в 17 веке от Ребик-хана.

С 1894 года семья Ребиковых покупает земли и строит дачи в Феодосии. На даче Владимира Ивановича Ребикова «Порт-Артур» состоялась премьера его оперы «Ёлка», на которую был приглашён Максимилиан Волошин.

Композитора и поэта связывала многолетняя дружба. Доподлинно неизвестно, кто познакомил Евгению Николаевну с Волошиным, но он оказал на неё большое влияние. Она считала себя его ученицей. Ребикова окончила феодосийскую гимназию с золотой медалью, была хорошо образована, музыкальна, рисовала, но на формирование её личности влияние Волошина было определяющим. Чем бы она не занималась, любую художественную работу воспринимала как работу для души. В одном из писем Волошину она писала, что ей безразлично, примет её работу редактор или нет, главное в оформлении детской книжки – это работа для себя.

После эмиграции матери во Францию брат Евгении Николаевны пропал без вести в годы гражданской войны, и она осталась совсем одна.

В Крыму Ребикова познакомилась и сблизилась с семьёй Герцык, особенно с Аделаидой Казимировной. Ребикова ухаживала за больной поэтессой. В записке родным из судакской больницы она пишет: «Женя ангельски добра».

После смерти нарисовала Аделаиду Герцык на смертном одре. Опекала детей – Даниила и Никиту Жуковских.

После 1925 года Евгения Николаевна переезжает в Москву, часто живёт у подруги Лизы Редлих. Много рисует, занимается книжными иллюстрациями, работает в журнале «Мурзилка», посещает лекции искусствоведа Бакушинского. Но своего угла у неё нет. В письме Волошину она пишет: «Всю корреспонденцию я получаю на Лизин адрес, так как я бездомный бродяга».

Ребикова перебивается случайными заработками, живёт у друзей, пишет портреты, но денег за них никогда не берёт.

С поэтом Марией Петровых художница познакомилась в Крыму в 1930 году, в Коктебеле, и сразу подружилась. Из письма Ребиковой Юлии Оболенской мы узнаём, что «Макс в восторге от её стихов. Он говорит, что они умные, в них широкое дыхание и что они хороши по форме».

После возвращения из Крыма Евгения Николаевна много работает в области книжной графики, её принимают в 1939 году в члены МОСХ. Дружеское участие в судьбе Ребиковой проявил и художник Николай Николаевич Вышеславцев, который в это время был председателем секции графики. Он тоже был знаком с Волошиным, они встречались в Париже в 1911 году.

За год до кончины художника, в 1951 году, Ребикова выполнила его портрет.

В 50-е годы след Евгении Николаевны затерялся. Жила она под Звенигородом, в маленьком деревянном домике, окружённая приручённым зверьём. После тяжёлой жизни, полной лишений и испытаний, каким-то чудом дожила до 1978 года. После сложного перелома тазобедренной кости лежала в Звенигороде в больнице. Главврач, понимая, что ухаживать за одинокой женщиной некому, позволил ей находиться там.

Портрет Вышеславцева был обнаружен у его родственников. После этого начались поиски работ никому неизвестной художницы. В архиве Волошина в Пушкинском доме сохранились её письма к поэту. В одном из них такие пронзительные строки: «Макс, милый, я всегда думаю о тебе. Ты живёшь во мне где-то в области солнечного сплетения. А так как я частенько туда заглядываю, то вижу тебя ежеминутно. Я люблю тебя, Макс!»

Людмила представила себя так. Музыкант, искусствовед. В 1993-1998-х годах научный сотрудник Государственной Третьяковской Галереи, в 1999-2007-х – научный сотрудник Музея Серебряного века.

В 2002 году – организатор и куратор выставки художника круга Марины Цветаевой Николая Вышеславцева.

В 2009 году защитила кандидатскую диссертацию по теме «Традиции Серебряного века в творчестве художника Николая Вышеславцева».

Элла Зайцева
Стихи

***
В Москве прошёл апрельский снегопад.
Так просто и немножечко нелепо.
Когда ты в ожиданье лета
Тепло одет который день подряд.

Перчатки, шарф, уставший пуховик.
И кашель мстит пробежке без берета.
О, Боги, ну, когда настанет лето,
И во дворе растает снеговик?

Апрель 2019

***
Никто не виноват – болеет кошка.
Четыре лапы, морда, хвост.
Зачем она всё лезет на окошко,
Везде суёт свой чуткий нос?

Я подтираю пол и мою миску.
Играю в мячик с ней – футбол.
Обычная трёхцветная метиска
Перевернула мой скучнейший дом.

Четыре лапы, морда, хвост и миска…
И мяу по утрам – пусти гулять.
А звёзды на балконе очень низко,
Их лапой стало так легко достать.

***
Я обычный сирийский хомяк.
Что, хозяин, изволишь?
В колесе прокатиться
Или зёрнами щёки набить?
Я так мал – помещаюсь в ладони.
И прошу уважать меня и любить.
Я обычный сирийский хомяк
И живу очень быстро.
Мои мышцы проворны, а зубы остры.
Я умею мечтать и мыслить,
Слушать пение птиц,
Видеть сиянье звезды.
Я обычный сирийский хомяк.
И умру на рассвете,
Свернувшись клубком и задние лапки поджав.
Там, на радуге, будет печенье
И дети,
Осторожно держащие
Молодого меня на руках…
Я обычный сирийский хомяк.

***
Смерти нет. Мы встретимся после
Пышных речей и оваций.
И пройдём по красной дорожке,
Не скрываясь от папарацци.

Поцелуи, улыбки, бриллианты.
Ты – успешен, а я – гениальна.
– Да. На Пасху поедем в Анды?
– Нет. Слегка утомили пальмы.

Я смываю лицо устало.
Ты останешься в белой рубашке.
Смерти нет. Я вчера узнавала,
Вырывая перья ромашке.

***
О, женщина, живущая во мне,
Ты независима в словах, поступках.
И фиолетовым не красишь губки.
Не строишь больше замков на песке.

О, женщина, живущая во мне,
Не уходи, пиши, как можно чаще.
Ты различаешь звуки фальши
И помнишь запах счастья на столе.

О, женщина, живущая во мне…

***
Как страшно умирать весной —
Всё голо. И земля, и чувства.
Боюсь однажды не проснуться.
Забыть вкус неба голубой.

Сухая кожа. Чёрные круги
И шелушащиеся руки.
Сшивая счастья лоскутки,
В толпе ищу обрывки куртки.

Ушёл. Как прошлогодний снег.
Осталась здесь. Почти живая.
Плыву по руслам площадей и рек,
Надежды в шапку собирая.

Наталья Савельева: Элла была участником нашей студии в Сокольниках, в «Букводоме». Тогда она и работала в Сокольниках, в компании «Фаберлик».

Лариса Иванова
Другая жизнь

Приближались 90-е годы. Время революций и микрореволюций, прорастания непонятных партий, жизнелюбивых, как сорняки. Рост (в смысле количества) денег и падение (в смысле качества) жизни. Ещё был жив Сахаров, и его картавая мужественная речь воспринималась депутатами и сидящими у телевизоров в лучшем случае как монолог вожака психбольницы. Афганцы доказывали сами себе свой патриотизм, захлебнувшись гневом против академика, а их матери тихо плакали. Никто никого не слышал. Сахаров слушал вечность и будущее, а афганцы – своих командиров. Предельно ясно было одно: надо выживать. А как? А кто уж как сумеет.

Мы все были как ракушки с попавшим в них песком. Долго-долго раковина перетирает собственной плотью попавшую в глубь перламутра песчинку, пока та, наконец, из слизи, боли и вечности не превратится в жемчужину. Песка сколько угодно. Боли много. Жемчуг не вызревает. Да и то верно: в распоряжении раковины – вечность. А человек беззащитен: его кожа так тонка, так слабы его тоненькие капилляры, так ранимы его подвижные глаза – им должны двигать только страх боли и желание защититься. Но чувство самосохранения, на мой взгляд, русским малоприсуще.

Я помню, как в 1979 году по турпутёвке ездила в Югославию (была ещё такая страна, как и был ещё родимый СССР). То самое десятибалльное землетрясение произошло за неделю до приезда нашей группы. Черногория была в трауре. Бывшие многоэтажные дома лежали на земле, как слоёные вафли. Югославы говорили о новых толчках. Рядом с нами отдыхали немцы, французы и итальянцы. Весёлые флажки этих стран и наш серпастый-молоткастый взметались на одном древке каждое утро.

Землетрясение застало наш шумный говорливый интернационал в столовой. Землетрясение – громко сказано, так, слабое подобие катастрофы, маленькое глухое напоминание большой трагической жизни природы.

Флажки были наскоро свёрнуты и вместе с хозяевами моментально исчезли в направлении запада. Югославы побледнели, с верхних этажей отеля перебрались на нижние. Это была их родина, куда им уезжать? Наши люди и наш флаг остались там, где были. Люди нашли ещё один повод для банкета, а красный флаг в одиночестве приобрёл патриотическое значение. Как в ноябрьские праздники. Безрассудно? Да. Но – красиво.

Ещё одна деталь того времени, проведённого на Адриатике. Русские женщины для братьев-славян казались неведомыми существами, чудом экзотических птичек, случайно выпорхнувших из-за «железного занавеса». Изысканно одетые югославы, все как один высокие и смуглые, весело хватали нас за руки, а мы шарахались в сторону, как колхозное стадо. Разношёрстно и убого одетое. Да-да, безоглядность нашей идейности была красивей нашей одежды. Сейчас наоборот.

Когда началась война в Косово, я ревела у телевизора: «Господи, сохрани эту прекрасную маленькую страну!»

Моё любимое – дневники, письма, краткие стихи, небольшие рассказики, прописные буквы, малюсенькие эссе, трёх- и двустишия, хокку, тире, запятые, и точка.

И я её пройти

Совсем мало надо. Дом, речку или озеро – в общем, какую-то воду, чтоб уносила, не задерживала раздражение. Да тропинку, затёртую до пыли, ведущую к слоистой платформе.

Купи там билет, обогнув нерабочие терминалы, в стеклянной кассе, стукнувшись в искажённое своё лицо, всего-то за сто рублей с копейками.

И – вот уже тебе показывают кино с запахом дыма и металла, и долгую дорожную муть. Кабы не любовь к движению и порывам, ты сидела бы в глубине своего красного кресла, тихо старея.

Но нет, торчишь на перроне, как в первый день творения, в пальцах крошево печенья, и часто бываешь ненакрашенная и злая, тогда как вполне счастлива. А времени – не то чтоб много, но чтобы накраситься, хватит.

Ещё раз про

На вопрос, чего бы я больше всего хотела, отвечу честно и сразу. Больше всего на свете я хотела бы сейчас стоять в аэропорту, в огромном стеклянном переходе, откуда видны все прибывшие последним рейсом самолёты.

Я стояла бы у этого слезящегося продуваемого стекла, над лётным полем, в тонком светлом пальто и белых резиновых сапогах.

В моей мягкой дорожной сумке лежит необходимый молескин и толстый свитер, красный мобильный, зелёная книжка и подаренный сыном бумажник.

В осторожной весне всё изменчиво и зыбко, но я уже решила, и скоро мой рейс.

Двое

Некоторые города стремятся к конкретике, зримости, ярмарке, сиюминутности, такая – Москва.

В Питере не бывает погоды: её заменяют глубина, прозрачность и болотистый привкус каналов, безупречный стиль.

В Москве всё легко разваливается, потому что «город болен центробежными энергиями», ничего нельзя собрать в кучу.

В Питере и собирать ничего не надо, он гасит конкретику и уносит пену.

И убегала ты, и убегала

Девушки, чья молодость проходила параллельно моей, по необходимости скорбно отмечают свои (не чужие) шестидесятилетия.

Запал, рассчитанный на века, истончается, и боевые снаряды уже зря не тратятся.

Да ну нафиг, сейчас надо действовать осмотрительно, чтобы враг не догадался о наступлении не лучших времён.

Да и воспоминания какие-то возрастные: вчера, например, приснился мой поселковый детский сад. Ночь темна и кругом тишина, спит советская наша страна. Пограничник с собакой всё время сторожил границу какую-то, и сейчас я догадалась, какую.

Не возвращайся. Деревянная калитка забита, тополя в небо спилены, из лоскутков твоих детских платьев связаны деревенские одеяла, а на детсадовских фотографиях ты всё время смотришь в другую сторону.

Настоящая работа происходит только в одиночестве. Сидишь такая, на окне цветулёчки, в комнате тишина и скука. Без музыки, без звякающего телефона, без агента и скайпа. А то взяли моду – чуть где зачесалось – вынос Вконтакт.

Я помню, три года работала на разных чумных работах, без выходных. Нет, не спорю, тоже хорошо, бойцово. Холодно сатанеешь и становишься очень гибкой. Не то сломают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.