Сквозь боль и мрак
Лана Кузьмина

Я боюсь, что жизненная драма может стать трагедией души.

Николай Рубцов

© Лана Кузьмина, 2024

ISBN 978-5-0062-2106-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Глава 1

Владимир Николаевич улыбался. Ему снилось детство, деревенский бревенчатый дом. За длинным деревянным столом он, совсем ещё маленький, сжимает в руках кружку с тёплым парным молоком. Мать, похожая на гимназистку в своём длинном коричневом платье и белом переднике с карманами, хлопочет у печи. Крутит самокрутку дед. Горит в переднем углу лампадка перед иконой Спасителя. Вокруг пристойная бедность в виде чисто подметённого пола и белых занавесок на окнах. Но как же хорошо! Как тихо и покойно!

Владимир Николаевич открыл глаза. Со всех сторон на него навалились бетонные стены стандартной советской квартиры. Скудный свет зарождающегося утра осветил комнату. Владимир Николаевич взглянул на светящиеся цифры электронных часов и испуганно вскочил: неужели, проспал? Впервые в жизни. И тут же устало опустился на кровать: на работу сегодня идти не нужно.

На заводе октябрь сразу не задался. Уже второго числа в цеху остановилась половина станков. Глухонемой Витька, бесшумно матерясь, беспомощно размахивал руками.

– Чего вы хотите? – усмехнулся тогда Шумаков. – Они ж ещё Никиту Сергеевича помнят.

– Какого Никиту Сергеевича? – переспросил восемнадцатилетний Петька, занесённый на завод неизвестно каким ветром.

– Хрущёва, – подсказал ему Варавин. Петька непонятливо заморгал, а Варавин шумно выдохнул:

– Молодёжь!

Прибежал замдиректора Лещенко и прочитал лекцию о том, что советские станки не то, что современные. Они пятьдесят с лишком лет работали и ещё лет сто работать будут. Просто некоторые, тут он покосился на Владимира Николаевича, в силу своего возраста работать на них не могут.

– Я вот на пенсию выйду, в жисть работать не стану, – зашептал Травкин. – Нечего чужое место занимать. У меня ещё совесть есть.

– А я вообще не понимаю, чего человеку дома не сидится, – поддержал его Шумаков. – Сиди дома, пей чай с пряниками! Красота!

Ну, вот началось! Вечная песня о том, что избавься от таких пенсионеров как он да от инвалидов вроде Витьки, и всё пойдёт как по маслу, восстанет промышленность, вырастут зарплаты, потянется на производство молодёжь.

Станки каким-то чудом починили, принялись было за работу, но тут оказалось, что закончилось сырьё. Как всегда неожиданно. И в довершении всего отключили электричество. Лещенко выругался, прибавив что-то вроде: «Невозможно работать!» и отправил всех в отпуск за свой счёт на неопределённый срок.

Травкин заворчал, выудил из кармана спецовки потрёпанный трудовой кодекс и начал судорожно перелистывать страницы.

– Простой по вине работодателя! – закричал он обрадованно. – Две трети должны платить! Две трети, а не за свой счёт!

И сунул книжку прямо в лицо Владимира Николаевича. Тот отшатнулся:

– Мне-то зачем? Сходи в отдел кадров, выясни!

Травкин смутился.

– Пойдёшь к ним, как же! Знаешь, что скажут? Не нравится, увольняйся, у нас очередь на улице стоит, устроиться хочет. Кому-то хорошо, у кого-то пенсия. А мне что? Зубы на полку?

– У меня дочка, – начал оправдываться Владимир Николаевич. – Деньги нужны…

Травкин усмехнулся:

– Детей по молодости заводить надо, а не на старости лет. Их разве успеешь вырастить? Эгоизм всё это.

И отправился в раздевалку, уткнувшись в свою бесполезную книжку. У самой двери обернулся, словно вспомнив что-то и зло бросил:

– У кого-то ещё и дочь работает. Инвалидка, а всё туда же! Удавятся за лишнюю копейку, а ещё учат… а нормальным людям работать негде!

Владимир Николаевич вздохнул, вспоминая недовольное лицо сослуживца. Эгоизм? Возможно. Только разве угадаешь, как жизнь повернётся? Старик представил себе покойную жену.

«Тридцать два года, – думал он, – тридцать два года». Как быстро промчались они. Ушли в прошлое беспокойные ночи, Анины слезы из-за очередной неудачной беременности, переживания. Их жизнь, казалось, вошла в тихую спокойную колею, ведущую к умиротворению. Но все же иногда счастливые соседи, обвешанные радостными внуками, расшатывали их жизнь. И снова слезы, беспокойные ночи. Словно утешение после долгих лет одинокой жизни судьба подарила им девочку, Яну. А Аня, его Аня, так и не смогла порадоваться дочери. Она умерла, когда девочка была совсем маленькой.

Нужно было ответить этому Травкину. Не накричать. Крик выглядел бы глупо. Мол, истерит старик, совсем крыша съехала. Лучше ввернуть остроумную фразочку, спокойно, походя, почти равнодушно. Травкин бы стоял, беспомощно хлопая своими белёсыми ресницами, не зная, что ответить. Остальные засмеялись бы, похлопали одобрительно по спине, и стало бы окончательно понятно, что Владимиру Николаевичу Залесскому палец в рот не клади – он и укусить может.

Только в нужный момент в голове как назло ни одной удачной мысли. «Соломенная башка» называл отец маленького Володьку. Телом Володька был крепок, а вот соображал с трудом. Долго читал по слогам, не сумел выучить таблицу умножения, а физика и химия остались для него тёмным неизведанным пятном. Мальчика считали туповатым и наградили званием деревенского дурачка, которого стоило лишь жалеть, не более. На самом деле Володька обладал острым умом, способным осилить школьную программу. Только времени для этого требовалось больше, чем остальным.

Но не глупость сына беспокоила родителей, а излишняя мягкость и доброта. Он испуганно закрывал руками лицо в то время, как братья и сёстры с интересом следили, как отец отрубает курицам головы. А когда пришлось зарезать телёнка, Володька забился в угол сарая, рыдая от жалости.

«Да, сынок, тяжело тебе придётся в жизни с твоим добрым сердцем», – вздыхала мать.

Владимир Николаевич ещё раз взглянул на часы и откинул одеяло. Он мог бы поспать ещё, хоть до самого обеда, но нужно было проводить на работу дочь.

В кухне как всегда бубнило радио.

– Вы что так и не отключили радиоточку? – удивлялась соседка Алевтина. – За неё же деньги берут!

– Пускай работает, – отвечал Владимир Николаевич. – Привыкли уже.

Алевтина была старшей по дому. Должность свою женщина очень любила, гордилась ей и при каждом удобном случае напоминала, что именно она, а никто другой решает все проблемы жильцов. Жильцы пассивно подчинялись. Большинство не заботил ни цвет стен в подъезде, ни вид цветов на клумбе, а проблемы посерьёзней вроде пьяных посиделок и ремонта в неурочное время Алевтина пресекала на корню без лишних просьб.

– Превентивные меры! – важно произносила она, стараясь быть в курсе всего, что происходит в доме.

Она искренне считала, что Залесские не справляются с собственной жизнью. Просто не могут. Слыхано ли дело: пожилой отец да незрячая дочь. Алевтина наведывалась к ним несколько раз в неделю за солью, сахаром и прочим, попутно обшаривая острым взглядом углы, но так ни разу и не нашла ничего предосудительного.

Отец с дочерью в опеке не нуждались. Оба работали, не надеясь на пенсии и пособия, содержали в порядке квартиру, не страдали вредными привычками. Владимир Николаевич даже не курил, во что неугомонная Алевтина никак не могла поверить.

– А жаних куды делся? – разговаривала Алевтина нарочито безграмотно, считая, что только так её может понять родившийся в деревне Залесский. При этом она ещё и кричала, полагая, что старик глух как пень, что действительности не соответствовало. Слух у Владимира Николаевича с течением жизни не ухудшился.

– Лёша в Китае, – ответила Яна. – Уехал в командировку. Он филолог, а китайцы сейчас очень интересуются русской культурой.

– Да, да, – кивала Алевтина, думая про себя, что слова эти очередное враньё. В Китай! Подумать только! Да кому он там нужен! Сбежал. Вот и весь сказ! Женщина не верила, что кто-то находясь в здравом рассудке захочет жить с инвалидом.

Сегодня утром отец с дочерью пили на кухне чай, и Яна в очередной раз говорила, что её не нужно провожать, что она прекрасно доберётся сама. Сядет на автобус, а там – и рукой подать!

– А может, ну её, эту работу? – не выдержал Владимир Николаевич. – Всех денег не заработаешь!

– Пап, ну ты же знаешь, что это не из-за денег.

Он вздохнул. Лучшим было бы закрыть её дома и никуда не отпускать, но это невозможно. Однажды его не станет, и ей придётся учиться жить самостоятельно. Пусть учится сейчас, пока он жив. Потому он и подавил порыв выйти следом и, следуя на безопасном расстоянии, проводить дочь хотя бы до остановки, как он делал несколько лет назад.

Владимир Николаевич стоял у окна, не отрывая взгляда от тонкого силуэта, такого беззащитного в предрассветных сумерках, а из радиоприёмника струился старинный вальс.

Глава 2

Мелкий противный дождь накрывал город своей мутной пеленой. Виктор Семёнович Короткин, недовольно ворча, выбрался из автобуса. Спрятался под крышу старой перекошенной остановки и, глубоко вздохнув, бросил взгляд на противоположную сторону дороги. Снова она. В толпе шумных, вечно спешащих студентов стояла девушка. Яркое пятно света в серой суете будней. Каждый день в одно и то же время она появлялась на остановке и стояла несколько минут, ожидая пока схлынет беспокойный людской поток.

Девушка странным образом беспокоила Виктора. Он и сам не мог объяснить, почему каждый день ищет взглядом худенькую фигурку в светло-бежевом плаще. Зачем ему, пятидесятилетнему старику (а он давно считал себя стариком, чтобы там не утверждали окружающие) молоденькая девушка? Романтические чувства? Смешно. В институте, где он преподавал, полно девушек красивее этой. Может быть, дело в том, что в ней было что-то необычное, что-то выделяющее её из толпы. Виктор не мог понять, что именно. И это не давало покоя.

Город был серый, безликий. «Забытое Богом место» – самое правильное для него определение. Основанный сразу после Великой Отечественной войны, он не заботился о духовной жизни своих жителей. Здесь до сих пор не найти ни церкви, ни мечети или синагоги. Даже вездесущие приверженцы различных сект, расплодившихся в девяностые, обошли стороной этот небольшой городок. Как шутят многие, дело ещё и в том, что сюда очень тяжело добраться. Изловчившись, можно, конечно, успеть на редкую электричку или поймать спешащий вопреки расписанию автобус. А вот выбраться намного сложнее.

В советское время жизнь вертелась вокруг завода и крупнейшего в области педагогического института. Сегодня завод развалился на мелкие предприятия, слава института померкла, и город постепенно погружался в сонное вязкое болото повседневности.

Тридцать лет назад Виктор верил, что преподавание в институте всего лишь этап в его долгой и успешной научной карьере. Впереди ждала аспирантура, диссертация, научные статьи, переезд в Москву и, чем чёрт не шутит, работа за границей. Прошли годы, а он всё ещё здесь. На той же остановке, в тех же красных ботинках. Ботинки хорошие, кожаные, привезённые из Югославии в далёкие покрытые пылью года. Их подошва прошивалась два раза, бесчисленное количество раз менялись шнурки, а они до сих пор живы. Только потёрлись на боках да потеряли часть своего заграничного лоска.

Виктор любил шокировать окружающих. Кроме ботинок ему в этом помогали шерстяные брюки в крупную красно-коричневую клетку и яркий жёлтый шарф, связанный сестрой Катериной. Тяга Катерины к рукоделию не знала границ. И не важно, что петли на вязаных изделиях растянуты, а вылепленные из пластилина слоники не похожи ни на одно животное в мире. Душа жаждала творчества, выплёскивая его результаты на брата, покорно принимавшего несуразные подарки на Новый год, день рождения и все остальные праздники, какие только существуют в нашей стране.

Девушка обернулась, и взгляд Виктора скользнул по тёмным очкам, блестящим от дождевых капель.

«Тусовщица! – усмехнулся он. – Гуляла всю ночь, теперь глаза показать стыдно!»

Виктор терпеть не мог эту современную молодёжь. Что им нужно? Пить, курить, по клубам шляться. Может, она и не такая? Тогда зачем очки?

«Синяки прячет, – решил он. – Таких вот милых на вид „ангелочков“ мужья-садисты лупят почём зря, а те терпят. Противно».

Виктор раскрыл зонт. Спасибо Юлечке. Это она увидела на нём изображение серого котёнка и купила не глядя. И только дома заметила на другой стороне зонта полуобнажённого мужчину в джинсах и ковбойской шляпе. Но что жене плохо, то ему в самый раз.

Дождь усилился, и Виктор поспешил в институт.

Находящаяся на втором этаже кафедра немецкого языка представляла из себя узкий, оклеенный ржаво-оранжевыми обоями кабинет, оправдывая тем самым своё исконное название Lehrstuhl¹. Каждый преподаватель на отведённых ему квадратных метрах только стул и мог уместить.

Кафедра дохнула на Виктора убийственным запахом еды и ацетона. Он зажмурился и, мысленно приготовившись к худшему, перешагнул порог. Забившаяся в угол почти у самой двери, полировала свои ногти Иришка Вересаева. Коробка на её коленях содержала в себе многочисленные пузырьки, источающие резкий неприятный запах.

– Пили-пили! – сказал ей Виктор. – Смотри только до локтей не допили!

Иришка непонимающе открыла рот, но пилку из рук не выпустила. Ей едва исполнилось двадцать четыре года и в немецком языке она разбиралась не больше, чем обезьяна в квантовой физике. Но работать недавней выпускнице где-то надо, а обучение студента, как любил говорить ректор, на девяносто процентов состоит из собственного труда и лишь десятая часть является заслугой преподавателя. Так что Иришка своими корявыми предложениями на языке, которого она старалась по возможности избегать, никому не вредила. Составляла списки литературы да тыкала наманикюренным пальчиком в номера упражнений, которые не могла проверить. Да будут благословенны ключи в конце учебника!

Покойный тесть Короткина часто упрекал зятя в том, что тот чересчур высокомерен по отношению к окружающим, что смотрит на них с неприязнью, не замечая положительных черт.

«Было бы что замечать!» – думал Виктор, оглядывая собравшееся на кафедре общество. Вот Макарычев. В кои то веки пришёл вовремя. Девяносто три года, семьдесят лет в институте, пятьдесят из них в должности завкафедрой. Еле ходит, а всё туда же! Даже случившийся три года назад инсульт не остановил. Михаил Фёдорович всё так же пыхтит, агитируя студентов голосовать за коммунистов и ностальгируя по ушедшему времени. Сейчас сидит, расстелив на столе платок. Сосредоточенно чистит варёное яйцо.

Рядом Ирина Ивановна Голубева, некрасивая тощая дама, прозванная из-за больших круглых очков фрау Ойле, госпожа Сова.

– Я думал, вы поборница правильного питания, не жрёте всякую гадость, – заметил, скорее по привычке, Короткин.

– Как вы можете! – взвилась та. – Разве это гадость?

– Конечно нет, – согласился он и бросил взгляд на огромный кусок шоколадного торта в её тарелке.

В кабинет ворвался Игорь Верёвкин, растолкал всех, устроил суету и отыскал наконец в самом дальнем углу покрытый пылью плакат с немецким алфавитом. Игорь излучал незамутнённый оптимизм молодого преподавателя и был полон свежих идей и оригинальных методик. Он рвался работать, он любил работать и хотел делать это как можно лучше.

«Любопытно, на сколько тебя хватит, романтик наш недобитый?» – подумал Короткин, пятясь в коридор. День начинался обычно. Точно так же как предыдущие. Менялись лишь детали. Главное же неизменно: девушка на остановке, Макарычев в роли завкафедрой, фрау Ойле с тортом, неистощимый оптимизм Игоря и тупость Иришки.

Однообразие жизни вначале рождает скуку, после – раздражение.

Противное зудящее раздражение разъедало Виктора изнутри. Это чувство не выплёскивалось у него в агрессию, не переходило в крик, а зудело потихоньку, не особенно мешая, но и не доставляя радости.

Короткин дотащился до кабинета, рухнул на старый скрипучий стул и, подняв взгляд на стену перед собой, закрыл от возмущения глаза. На ней, от окна до окна, красовался красочный плакат с улыбающимся Гёте. Великий немец держал в руке книгу Гюнтера Грасса и улыбался. Плакат до дрожи раздражал Виктора. Разве мог живший в восемнадцатом столетии Гёте читать роман писателя из века двадцатого?

Короткин нервно постучал по столу.

«Нелепость, – пронеслось в его голове, – вся наша жизнь одна сплошная нелепость».

Глава 3

Утро казалось удивительно длинным. Оставшись один, Владимир Николаевич побродил бесцельно по квартире, вымыл пол в кухне и прихожей, ещё немного походил из угла в угол, повесил наконец полочку в ванной. Присел выпить чая, да так и застыл на полчаса, не прикоснувшись к чашке: по радио передавали отрывок из «Дон Кихота». Владимир Николаевич подумал, что интересная в общем-то книга, забавная, где-то она лежала. Сервантес отыскался на верхней полке книжного стеллажа. Никому не нужный, увесистый том медленно покрывался пылью – читать в доме некому. Владимир Николаевич смахнул пыль, пробежал глазами пару страниц и сдался – не для него подобное занятие. Слишком тяжело ему даётся чтение. Вот дочь всегда любила читать. Раньше. Нужно попробовать отыскать аудиокнигу. Вместе и послушают.

Около полудня позвонил Травкин и, захлёбываясь от радости, сообщил, что оказался прав, что сажают их дома не за свой счёт, а с оплатой. И этого он, Травкин, добился. Скажите спасибо, что есть такой человек в коллективе, а то уйдёт на авиазавод в самой Москве который и поминай как звали. Кто тогда за рабочего человека вступится?

Владимир Николаевич сказал «спасибо» и отключился. Вот же человек! Врёт и не краснеет! Ничего он не добивался, потому как кишка тонка. Просто Лещенко как всегда ляпнул не подумавши, а потом поразмыслил да и дал задний ход. Что же касается авиазавода, то там конечно неплохо бы поработать: чистота, порядок, новейшее оборудование. Вот только кому там нужен балабол Травкин, не вылезающий с больничных. Поработает пару месяцев и очередная болячка нападает на бедного Ивана Петровича.

– Запой? – вежливо интересуется Лещенко. – Ты смотри у меня!

Травкин начинает визжать как подрезанный, справки в лицо тыкать.

– Тебе, может, инвалидность, а? Раз ты такой больной? – не унимается начальник.

Визг Травкина переходит в невнятное бормотание, из которого можно различить «права не имеете», «не виноват, что больной», «у меня семья», «кому-то хорошо, у кого-то пенсия». Нет, не удержаться ему в приличном месте.

Владимир Николаевич посидел ещё пару минут задумавшись, постучал пальцами по столешнице, а после собрался в магазин за вкусностями.

Яна всегда ругала отца, называла транжирой. Оно и верно. Стоит только деньгам попасть старику в руки как словно страсть какая его охватывала, бежал тратить и ничего не мог с собой поделать.

Дождь тем временем совсем прекратился. Небо засияло голубизной. Владимир Николаевич брёл по улице, наслаждаясь мягкими лучами осеннего солнца. Путь он выбрал неблизкий и, сказать честно, непривлекательный, через заросший пустырь по узкой тропинке.

Дело в том, что пару дней назад на этом самом пустыре, аккурат у полуразвалившегося сарайчика, в густой пожухлой траве заметил он белоснежный бутон, похожий на крупную каплю. Владимир Николаевич, осторожно обходя мусорную кучу, приблизился к сарайчику и увидел его. Цветок распустился и сиял словно звезда, и уже не видно было ни разбитых бутылок, ни высохшей травы, ни грязи.

«Октябрьская звезда», – подумал старик. Он был чрезвычайно горд собой. Редко, очень редко удавалось ему придумать что-то новое и интересное. Недостаток воображения, говорили ему.

Владимир Николаевич достала телефон, провозился с ним минут пять (Ох уж эти современные технологии!) и сумел-таки сфотографировать свою находку. Он представил было, как похвастается цветком перед дочерью, но тут же вспомнил, что единственное, что сможет – это описать звезду словами. Но такую красоту разве опишешь?

– Володь, ты что ли? – как гром среди ясного неба прозвучал неприятно высокий голос. Аж уши заложило! – Ты чего раскорячился?

Для принятия приличной позы потребовалось время. Женщина терпеливо ждала. Владимир Николаевич уже догадался, что врасплох его застала Нина, работавшая лет двадцать назад в отделе кадров не существующего ныне завода.

– Прекрасно выглядишь! – улыбнулся он. – Совсем не изменилась.

Нина недовольно хмыкнула, поправила сползший на левую сторону пучок и выкрикнула:

– А какими трудами! – Владимиру Николаевичу стрельнуло в ухо, случайный прохожий шарахнулся в сторону, развернулся и поспешил прочь. – Какими трудами я этого добилась! В наше-то время!

– Да, – согласился Залесский. – Годы своё берут. Ничего не поделаешь.

– Да какие годы! Жизнь! Цены растут! Жить не на что!

– Они всегда растут, – отмахнулся Владимир Николаевич. Он не любил переживать из-за вещей, которые от него не зависели.

– Да? А пенсии – нет!

Старик словно и не слышал.

– Коля, – произнёс он.

– Кто? – не поняла Нина.

– Мой брат старший. Я ещё дошколёнком был. Осенью помню хотел бежать на улицу. Гулять, наверное, хотел. Не помню. Только ливень за окном. А я сижу подле окна и реву, потому что не выйти теперь. Зачем мне туда надо было? Казалось, что останусь дома и что-то важное пропущу. Коля сел тогда рядом и говорит: «Чего ревёшь? Будешь реветь, дождь кончится? Не кончится. Ему на нас наплевать. Пойдём лучше пирожки есть».

Владимир Николаевич замолчал.

– И что?

– Ничего. Так вспомнилось.

Нина замерла, всмотрелась в него внимательным взглядом, вздохнула и побежала по своим делам. «Совсем сдал! – пронеслось в её голове. – А каким мужчиной был видным!»

Глава 4

Вальяжно развалившись на стуле и отведя взгляд в сторону, подальше от улыбающегося с плаката Гёте, Виктор вещал о втором передвижении согласных. Вещал медленно, проговаривая каждое немецкое слово. Нужды в подобной тщательности не было никакой. Виктор не питал иллюзий насчёт умственного уровня своих студентов. Желающих сделать немецкий своей профессией было так мало, что на факультет брали всех, кто умел связать пару слов, назвав своё имя и возраст.

Попадались среди них и удивительные экземпляры. К примеру, Доронин. Сидит в первом ряду и старательно пучит глаза. Глаза при этом круглые и пустые, будто стеклянные. Или вот Парамонова. Усердно пишет, не поднимая головы и не останавливаясь ни на секунду. Остальные даже не пытаются принять заинтересованный вид. Короткину всё равно: не спят и ладно.

– Если вам когда-нибудь придёт в голову распрощаться с нашим бренным миром, – Виктор перешёл на русский. – То подумайте вот о чём: красивых способов не существует. Кажется, чего проще, напиться снотворного, лечь в красивой позе и заснуть навсегда.

На последнем ряду хихикнули, Доронин часто заморгал. Парамонова даже головы не подняла, продолжая писать.

– Вот ляжете вы красиво на кровати, платьице расправите, – Доронин вздрогнул. Короткин усмехнулся. – Хорошо, не платьице, трусы в горошек шёлковые.

В аудитории захихикали. Виктор невозмутимо продолжил:

– Закинете в рот горсть таблеток, побольше да позабористей и станете ждать, представляя, как обнаружат вас мёртвого и красивого. Только красоты не будет! Всё, что вы в рот закидали из вас наружу полезет. Вас охватит паника, сразу же умирать расхочется и рванёте вы в уборную, поближе к белому другу. По дороге вас вырвет прямо на гладкий пол, и вы в панике поскользнётесь, полетите вниз и, ударившись головой о край унитаза, заснёте вечным сном. Впрочем, вы ведь этого добивались, верно?

Виктор вздохнул.

– Вместо красивой картинки получится отвратительное зрелище. Только представьте, как это выглядит…

Задумавшись, он замолчал. Вот ведь как бывает: годами не помнишь, а оно вылезает вдруг наружу так, что не затолкаешь обратно. Виктор поморщился. Неприятно-то как! Утром, когда он курил у второго корпуса, до него донёсся кусок разговора двух студентов.

– Да говорю ж я тебе, Есенин это! В его стиле. Послушай! Сквозь звёздный звон, сквозь истины и ложь, сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь… Есенин же!

– Какой Есенин! Нет у него такого! Больше на Заболоцкого похоже.

– Асадов, – произнёс, не оборачиваясь, Виктор. – Эдуард Асадов.

– Спасибо, – хором произнесли студенты и быстро ретировались.

Виктор не любил поэзию, считал её бесполезной. Он конечно мог процитировать Гёте, Шиллера и прочих немецких поэтов в оригинале и в различных переводах. Но того требовала работа. А ещё Асадова, ставшего первым звеном той цепи, что вытащила наружу прошлые переживания.

Лет пятнадцать назад он часто бывал в одной из школ города, в которой проходили практику его студенты. Литературу в той школе преподавала учительница со звучным именем Изабелла Львовна. Имени своему она нисколько не соответствовала. Маленькая, худенькая, со старомодной «химией» на голове, она тем не менее притягивала Виктора той странной силой, которую он никогда не мог описать, но которая, тем не менее, влекла его к неприметным на первый взгляд женщинам.

От Изабеллы его не отталкивали её наряды «из бабушкиного сундука», очки в толстой оправе и неизменные оранжевые бусы. Он и сам в ту пору щеголял в ярко-зелёной рубашке и ядовито-жёлтых брюках с острыми стрелками. Наряд этот ужасно раздражал директора школы, Ирину Витальевну.

– Виктор Семёнович, – нервно хихикая, однажды сказала она. – Я всё понимаю, но жёлтые штаны…

– Брюки, – вежливо поправил Виктор. – Мне их снять?

– Сделайте милость!

Виктор потянулся к ремню. Ирина Витальевна покраснела:

– Ну, не прямо сейчас. Здесь же дети… дома… завтра…

Неужели она правда подумала, что он разденется? До такой степени эксцентризма он ещё дошёл.

На следующий день Виктор явился в школу в шортах, чёрных, доходящих до колена с тщательно отутюженными стрелками.

– О, боже! – только и смогла произнести директор.

– У меня прямые ноги, не правда ли? – поинтересовался Виктор. – Грех прятать.

– Очень прямые, – пробормотала Ирина Витальевна, – но лучше уж брюки, пусть даже и жёлтые. А что? Очень даже приятный цвет, цвет радости.

– Вы необыкновенный человек, – сказала тогда Изабелла, и он твёрдо решил пригласить её на свидание. Вот только вместо ресторана оказался в полутёмном актовом зале. Изабелла открывала очередной сезон «Поэтической гостиной».

Виктор всё гадал тогда, кто из школьников пришёл сам, а кого пригласили добровольно-принудительно. Вот тот хмурый парень в углу думает вовсе не о Блоке или Пушкине, а о том, когда же всё это кончится и можно будет наконец пойти домой. Девчонка с хвостиками наверняка заинтересована. Не поэзией. Поэзия ей по барабану. Просто она привыкла бывать везде, строить из себя умную и начитанную. Учится на одни пятёрки и горько рыдает над каждой четвёркой. Вон как подалась вперёд, приготовила блокнот с ручкой. Что писать-то решила в такой темноте? Виктор усмехнулся.

– Люблю такие мероприятия, – кто-то тяжёлый опустился на соседний стул. Ирина Витальевна. Только её здесь не хватало! Настроение Виктора упорно поползло вниз.

Изабелла Львовна тем временем сияла на импровизированной сцене. Школьники по очереди поднимались на возвышение, читали стихи, и не было им конца. Виктор хмурился.

– Бочкин! – внезапно выкрикнула Ирина Витальевна. Виктор вздрогнул.

– Бочкин! Тебе неинтересно? Ты чего физиономию корчишь? В угол чего забился? Скучно тебе? Наверняка ни одного стихотворения не знаешь!

– Знаю, – тот самый хмурый парень неуклюже поднялся.

– Ну, так прочти нам что-нибудь!

Бочкин вздохнул и продекламировал:

– Эдуард Асадов. Сквозь звёздный звон, сквозь истину и ложь. Сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь мне кажется, что ты ещё придёшь и тихо-тихо постучишься в дверь.

Он замолчал. Изабелла Львовна зааплодировала, зал лениво подхватил.

– Всё? – директор властной рукой остановила аплодисменты. – Четыре строчки? А знаешь ли ты, Лёша, о чём это стихотворение?

– О человеке, который разлучен со своей любимой. Он ждёт, пока она вернётся.

– Садись, два! – Ирина Витальевна звонко хлопнула по столу ладонью. Виктор подпрыгнул. – Это стихотворение Эдуард Асадов посвятил своей умершей жене. Как он может её ждать?

– А он ждёт! – упрямо повторил Лёша. – Потому что до конца не верит в её смерть.

– И где это написано?

– Нигде. Я сам так понял.

– Сам с усам! – засмеялась директор. – Решил он! Где ты, а где Асадов! Мал ещё решать такие вещи.

Позднее Виктор шёл с Изабеллой по улице. Она доверительно прижималась к нему, словно боясь отпустить.

– Я думаю, тот мальчик, Лёша, был прав, – задумчиво произнесла она. – Каждый понимает поэзию по своему. Знаете, что я думаю по поводу того стихотворения?

Виктор не знал да ему на самом деле было плевать.

– Я думаю, – продолжила Изабелла, что строки эти очень символичны. Только послушайте: «Сквозь истины и ложь, сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь…» Это же всё про нашу жизнь. Живём, а вокруг истина и ложь, боль и мрак и конечно же ветер потерь…

В этот момент он и понял, что нужно отступить, потому что Изабелла из тех женщин, с которыми или серьёзно, или никак. Обременять себя долгими отношениями он не решался. Да и как можно решить за столь короткий промежуток времени? Вдруг не подойдут друг другу, сломаются под грузом бытовых проблем? Что тогда? Уходить? С другими проще, а эта одухотворённая, склонная к философии и рефлексии. Побежит тогда с изменившемся лицом к пруду, бросится в воду, или таблетки… мало ли способов. А он в который раз окажется виноватым. Словно его счастье уже ничего не стоит. Плавали, знаем! Второй раз на те же грабли наступать не хотелось.

Сегодня неочевидная логическая цепочка, начавшаяся с тех самых строк и протянувшаяся через Изабеллу в далёкое прошлое к его первой почти жене Лизе, пробудила тревожное волнение и горечь во рту. А может дело вовсе не в этом, а в том, что уже две недели не приходят те самые письма. Он не хотел видеть их в своём почтовом ящике, но теперь, когда они исчезли, Виктор почувствовал необъяснимую тревогу. Почему их нет? Что-то случилось? Но разве ему есть до этого дело?

– Параграф тридцать семь, – произнёс он громко. – Прочитать и законспектировать! Свободны!

Доронин робко заметил, что до конца пары ещё двадцать минут, чем окончательно вывел из себя преподавателя.

– Вам заняться больше нечем? – закричал Виктор. – Идите отсюда! Вон! Все вон!

Студенты поспешно вскочили. Через минуту их как ветром сдуло. Виктор бросил взгляд на висящий на стене плакат. Ему казалось, что розовощёкий Гёте смеётся именно над ним.

Глава 5

– Есть ещё зелёный чай с маракуйей, – радостно предложила девушка за прилавком. – Вы знаете, что это такое? Ели?

– Знаю, – ответил Владимир Николаевич, – есть, не ел. Но маракуйя слишком просто. Она сразу отгадает.

– Отгадает? – удивилась девушка.

– Моя дочь. Мы очень любим чай. У нас полный шкаф всякого разного. Мы часто играем в одну игру: она тайком заваривает чай, а потом я с закрытыми глазами должен угадать, что у меня в чашке.

– Как здорово! – девушка даже в ладоши захлопала. – А потом она глаза закрывает, да?

– Потом она, – соврал Владимир Николаевич.

Девушка скрылась в подсобке.

– У меня где-то был с личи чай. Личи она ни за что не определит! – закричала она оттуда.

Владимир Николаевич улыбнулся. Он любил ходить по магазинам, особенно по небольшим, где за прилавком всегда стояла милая женщина. Для него все женщины были милыми, даже те, кто хмурился недовольно и хамил в ответ на самый обычный вопрос.

Купив чай, Владимир Николаевич отправился в хлебный, к Полине. Пристроился в конец длинной очереди.

– Эй, Полина Юрьевна, ухажёр твой явился! – засмеялась продавщица из отдела тортов и пирожных.

Полина принимала хлеб, но всё же остановилась на минуту, взглянула в конец очереди и вздохнула. Владимиру Николаевичу показалось, что горестно. Полининым поклонником его посчитали по ошибке. Он просто не мог выносить, когда другим грустно и плохо, а Полина всегда выглядела такой несчастной, что Владимир Николаевич не выдерживал, улыбался ей и делал нехитрый комплимент.

Вот и сегодня, когда подошла его очередь, он сказал, что Полине очень идёт её новая причёска, а заколка в волосах просто восхитительна. Женщина засмущалась, замахала руками, но настроение у неё явно повысилось.

– Вот и славно, – произнёс Владимир Николаевич, выходя на улицу. – Славно и замечательно.

Кленовый лист спланировал ему под ноги. Старик наклонился, чтобы его поднять (красота-то какая!) и тут же замер, услышав обрывки разговора: «Саше всего тридцать исполнилось… здоров был… умер… мгновенно…»

Хрупкость человеческой жизни поразила Владимира Николаевича. Конечно он всегда знал, что человек смертен, но не всегда задумывался о том, что смертен он иногда внезапно. И это самое плохое, как утверждал булгаковский Воланд. И снова заныло сердце, вспомнился Коля, покойная мама, дом в деревне. Зачем снятся они?

– Вам нехорошо?

Сначала он почувствовал запах духов, лёгкий и ненавязчивый. Потом увидел тонкую руку, разогнулся и обомлел. Перед ним стоял ангел в белых одеждах.

– Я умер? – спросил он.

– Зачем? – совершенно нелогично спросил ангел и превратился в обычную женщину.

– Что зачем?

– Зачем вам умирать?

– Не знаю.

– Раз не знаете, то и не стоит, верно?

– Верно, – согласился он не в силах оторвать взгляд от её лица.

Незнакомку звали Ольгой. Сначала из-за стройной фигуры он принял её за молодую девушку, но позднее вгляделся в покрытое морщинами лицо и понял, что Ольга его ровесница.

– Провожу вас до дома? Можете идти?

Владимир Николаевич мог. Сердце отпустило, а в теле появилась небывалая лёгкость, но он всё же закряхтел, схватился за стоящий рядом забор и ответил, что было бы очень хорошо, если бы Ольга его проводила. Внутри подала свой голос совесть, но он немедленно от неё отмахнулся: иного способа задержать женщину он не знал.

– В нашем возрасте необходимо носить шляпу, – произнесла Ольга. – Осеннее солнце обманчиво. Это только кажется, что оно мягкое и тёплое. На самом деле, получить удар проще простого.

Владимир Николаевич согласно кивал, оглушённый красотой женщины. За всю свою жизнь он лишь раз терял голову и только из-за покойной жены.

– Я ведь сюда умирать приехала, – продолжала Ольга. – Ой, да не смотрите на меня волком! Я уже немолода, вся жизнь промчалась в гастролях, разные города, страны. Я балерина, в своё время очень даже известная. Но к старости хочется тишины, покоя и чтобы утром проснуться, а в окне солнце и куст сирени. В этом городе у меня жила подруга. Думаете, у балетных не может быть дружбы? Ошибаетесь. Мы учились вместе в училище, общались время от времени, но пересекались редко. Может, оттого и дружили. Думали о том, как станем вместе доживать свои жизни. Вот только она заболела и переехала на юг к родственнице. Так что я совсем одна осталась.

Они дошли до дома Залесского.

«Надо бы на чай её пригласить», – подумал старик, но так и не смог подобрать слов.

– Ой, смотрите! Магазин! – воскликнула Ольга. Будто магазинов прежде не видела. – Пойдём купим тебе шляпу!

Внезапный переход на «ты» слегка смутил и одновременно обрадовал. Владимир Николаевич покорно последовал за новой знакомой.

В магазине он почувствовал себя неловко. Ольга порхала между полок, хватала самые разные головные уборы и нахлобучивала их ему на голову.

– Только посмотри, как прекрасно мы смотримся? – она, смеясь, подвела его к большому зеркалу.

Владимир Николаевич взглянул на отражение и увидел невысокого старика рядом со стройной женщиной в нелепых шапках с помпонами. Охранник косился на них недобрым взглядом. Ещё немного и пальцем у виска покрутит.

К счастью, насмеявшись вволю и надурачившись, Ольга выбрала классическую соломенную шляпу и сама же за неё заплатила.

– Нет-нет, – пресекла она возражения Владимира Николаевича. – Это мой подарок. В следующий раз купишь мне что-нибудь в ответ.

В следующий раз. На душе у него вдруг стало тепло и радостно. Значит, их встреча не последняя.

Глава 6

В соседнем с институтом дворе играли в футбол подростки. Один из парней готовился бить штрафной. В импровизированных воротах, раскинув в стороны длинные руки, стояла девчонка. Парень суетливо перебирал ногами, не решаясь ударить.

– Как бить-то? – он обернулся на стоящих поодаль товарищей. – Девчонка же. Зашибу.

Приятели дружно захохотали.

– Не ссы, Дубровкин! – выкрикнул один из них.

Дубровкин шумно выдохнул, примерился к мячу… шедший мимо Виктор отвернулся.

– Гооол! – раздалось за его спиной.

Виктор вздрогнул. Снова вспомнилась Лиза, та давняя, восемнадцатилетняя Лиза ловко жонглировавшая мячом. Володька Лукашин всегда носил с собой мяч. Он мечтал стать профессиональным футболистом, вырвавшись из любительской команды маленького городка. Ему следовало поступить в спортивный институт, но он учился на инязе и мечтал, мечтал. Кажется, он так ничего и не добился. Виктор ничего не знал о его дальнейшей жизни. Он никогда не интересовался судьбой бывших однокурсников.

В тот день Лиза выпросила у Володьки мяч, подкинула его вверх, поймала, перекинула с руки на руку, снова подкинула.

– Ребят, а давайте в футбол! – закричала она.

– Детский сад! – пробормотал под нос Витя, сидевший на бревне с учебником немецкой грамматики в руках. Остальные предложению обрадовались, разделились на команды, с помощью крупных камней определили границы ворот.

– Одного человека не хватает, – заметил Володька. – Как играть-то?

– Да вот же Витя! Витя, давай с нами! – Лиза забрала у него книгу, схватила за руку, потянула.

– Экзамен скоро, – заупрямился Витя. – Да и не умею я.

– Не умеешь – вставай на ворота!

Он подчинился, встал, куда ему указали, расставил пошире ноги, распахнул руки. Лиза подбежала к воротам уже через пару минут.

– Промеж ног бей! – закричал Лёшка Коршунов.

Виктор сгруппировался, приготовившись к прыжку. Лиза ударила, и мяч угодил прямо в голову неопытного вратаря. Виктор упал как подкошенный. Ему не было больно, но вставать отчего-то не хотелось. Его трясли, поднимали, приводили в чувство, а он думал: «Какого чёрта согласился! Только опозорился!»

– Всё в порядке? – спросила Лиза, а потом вдруг притянула к себе, сжала в объятиях.

– Дурачок, я же так испугалась!

Как умело она выставляла его виноватым. И тогда, и позже.

Это всё ерунда, игра мозга. Выхватывает знаки, строит логическую цепочку, а на самом деле ничего нет. Просто письма не приходят. Да плевать ему на письма! Лучше бы их и вовсе не было.

Домой не тянуло. Дома жена, а Виктору меньше всего хотелось срывать зло на Юле. В голову пришла мысль о сестре. Катерина работала неподалёку в новом бизнес-центре. Высокое сверкающее чистыми стёклами здание раздражало Виктора не меньше, чем улыбающийся Гёте. Построить в городе такое здание было сродни тому, как вставить белоснежный зуб в полный гнилых зубов рот старика, нелепо и вызывающе.

Катерина стояла у входа вместе с той самой утренней девушкой в очках, что так тревожила Виктора. Он хотел было повернуть назад, но сестра заметила его и помахала рукой.

– Привет, дед! – сказала она. – Отошёл наконец?

– Отходят в мир иной, – проворчал Виктор, косясь на девушку. – А я, как видишь, жив ещё.

– Ну, прекращай кукситься!

– Что за выражения при посторонних!

Его раздражала непосредственность, с которой общалась сестра.

– Это не посторонняя, а Яна. – улыбнулась Катерина. – Мы вместе работаем. А это мой брат, Виктор. Или просто дед.

– Приятно познакомиться, – девушка протянула руку.

Виктор уже потянулся к её ладони как вдруг заметил в другой руке белую трость. Он сразу сложил два и два и отшатнулся.

– Ты нарочно? – прошипел он сестре.

– Нарочно что?

– Привела её сюда. Ты же знаешь, как я отношусь…

– Конечно, – усмехнулась Катерина. – Более того, мы тебя здесь каждый вечер караулим. Ты, правда, уже три месяца со мной не разговариваешь и видеть меня не хочешь, но я всё равно жду, чтобы уколоть посильнее и ещё на полгода разругаться. Ерунду не мели! А ты не обращай внимания, – обратилась она к девушке. – Он всегда такой вредный. Потому и дед. С самого детства повелось. Он ещё с тех пор ворчит как старик, злится непонятно на что.

– Я лучше пойду, – произнесла Яна. – До свидания!

Виктор молча развернулся и зашагал в противоположную сторону.

– Стой! – закричала Катерина. – Стой, несносный дед!

Виктор остановился, взглянул на два пакета в руках сестры.

– Ещё не оставила совковую привычку бегать в обед на рынок? – ехидно произнёс он. – Дефицита продуктов нет, милочка. Сейчас дефицит только в деньгах.

Катерина вздохнула:

– Это яблоки. Коновалова привезла с дачи. И кабачки с баклажанами.

– Боишься, как бы твой разлюбезный муженёк от голода не скопытился? Мало калорий в водке? Не докладывают отечественные производители?

Катерина всегда была спокойным человеком, нерушимым как скала. Ни вечные издёвки брата, ни несчастливый брак не подкосили её психического здоровья. Может поэтому Виктор бросался к ней в минуты отчаяния, стремясь поговорить, поплакаться в жилетку. Да, он действительно приходил к ней выговориться, но в итоге всегда замыкался, прячась за стеной сарказма, жестоких шуток и откровенного хамства. Сестра, впрочем, знала, что всё это наносное и по большому счёту безобидное.

– Что у тебя опять стряслось? – спросила она.

– Почему обязательно должно что-то стрястись? – парировал Виктор. – Стряслось в Китае. Землетрясение. А у меня всё как всегда.

– Три месяца, как ты разобиделся из-за своих писем, дулся и не брал трубку, а сейчас вдруг явился, чтобы поинтересоваться про Пашу?

– Меня твой муж-алкаш не интересует, а про письма молчи! Ещё хоть раз заикнёшься, до конца жизни разговаривать не буду.

– Твоей или моей?

– Что?

– Твоей или моей жизни?

Виктор выругался себе под нос и прибавил шагу.

– Эй, дед! – закричала Катерина. – Помочь не хочешь? Тяжело!

– Мне твои кабачки-яблоки без надобности. Тебе надо, ты и тащи!

«Она тоже, – подумал Виктор. – Пытается выставить меня виноватым. Ничего нового».

Глава 7

Снова снилась мама. И Коля, мудрый и смешливый Коля, так нелепо погибший в семнадцать лет.

– Как ты мог утонуть? – спросил его Владимир Николаевич. – Ты же прекрасно плавал.

– Так получилось, – пожал плечами брат, усмехнулся. – Если бы я не утонул тогда, разве ты бы уехал?

– Уехал.

– Нет. Ты не хотел. Просто тебе тошно было смотреть на речку, берег, на страдающую мамку. Ты же у нас натура чувствительная. Уехал, и жизнь твоя сложилась. Так что к лучшему всё.

Владимир Николаевич хотел ещё что-то сказать, но Коля неожиданно стал уменьшаться, и уменьшался он до тех пор пока совсем не пропал. Старик открыл глаза. Часы показывали шесть вечера. От неудобной позы затекло тело. Он с трудом выбрался из кресла, в котором умудрился задремать. На экране телевизора шли титры «Эффекта бабочки». Ясно. Фильмом навеяло. Но как реалистично и как правдиво!

Его вдруг охватило чувство вины. Если бы тогда, много лет назад, он бы поступил по-другому, кто знает, как сложилась бы жизнь его дочери.

Хлопнула входная дверь.

– Папа, ты дома?

Яна. Не теряя ни секунды, словно боясь отступить назад, Владимир Николаевич вышел в коридор.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал он. – Это я во всём виноват.

– В чём? – не поняла Яна.

Владимир Николаевич замолчал, посмотрел на дочь, выдохнул и понял, что не сможет открыть ей правды. Пока не сможет.

– Не нужно было отпускать тебя одну в деревню, – выпалил он на одном дыхании. – Ты бы не поехала к родственникам, не оказалась бы на той остановке, тебя бы не сбила машина, ты бы… – тут он запнулся.

– Почему ты об этом вспомнил? Столько лет прошло.

– Да, так. Мама часто снится, – он решил отделаться полуправдой. – Моя мама. Брат тоже. Мама всегда говорила, что покойники к несчастью снятся.

– Не думаю, – дочь отнеслась к его словам со всей серьёзностью. – Просто тебя что-то беспокоит. Может, стоит съездить на родину, могилы навестить.

– Может быть, может быть… – Владимир Николаевич много лет не был в родном посёлке, а жизнь-то идёт.

– Да что это мы в коридоре стоим! – спохватился он. Ты же голодная, а я тебе ерундой голову забиваю! Пойдём-пойдём! Я чай новый купил! Необычный!

После ужина они пили чай, и Яна конечно же не угадала его вкус. По радио передавали «Дон Кихота», но Владимир Николаевич не слушал. Он всё думал о бабочке, которая одним взмахом крыла меняет историю.

Двадцать пять лет назад он и не думал, что и у него когда-нибудь будут дети. Поздно. Если по молодости ничего не вышло, то и позднее ничего не получится. Но кто сказал, что причина в нём? Причины не было, и от этой неопределённости становилось ещё страшней. Сначала он даже предлагал жене развестись. Кто знает, быть может, они просто несовместимы, а с другими партнёрами у каждого из них появится шанс.

– Псевдонаучная чушь! – говорила Аня. – Неужели ты меня ни капельки не любишь?

– Люблю, – отвечал он. – Поэтому и хочу, чтобы ты была счастлива. – А я, – добавлял он уже про себя, – и один проживу.

Они жили тогда в Заводском районе, за «линией», железной дорогой, делившей город на две неравные части. В их районе только заводы и были, выстроившиеся в ряд вдоль железнодорожного полотна: керамический, сажевый, кирпичный, текстильная фабрика. Дальше полудикий парк, заросший и неопрятный, а за ним здание общества слепых, школа поводырей, дом культуры и Елисаветинская гимназия для слепых и слабовидящих детей. За заводами пятиэтажки. В некоторых общежития для одиноких, в других служебное жильё для семейных.

Владимир с Аней к семейным относились с натяжкой.

– Целая квартира! – ворчал Травкин, тогда ещё совсем юный. – Детей нет, а квартиру отхапали! Хватило бы комнаты на двоих!

Он и сам хотел бы жить отдельно, но у него как у холостого шансов на квартиру не было вовсе. Это Травкин разнёс по району весть, что Аня беременна. В то время он ухаживал за медсестрой из гинекологии Светочкой, караулил её на крыльце после работы, заходил внутрь, слонялся по коридорам, заглядывал в кабинеты, смущая женщин.

– Это же совсем невозможно! – ругала его Светочка. – Меня из-за тебя уволят. Ну, зачем ты ходишь? Ещё раз придёшь, и я с тобой расстанусь!

Расстались они через два месяца и совсем по другой причине, но Травкин совету внял и в женскую консультацию не заглядывал, но до того сумел углядеть у кабинета УЗИ Аню Залесскую, сложить два и два и возмущённо поделиться с каждым:

– Залесская-то сдурела на старости лет! Рожать решила!

Травкину верили. Одни удивлённо качали головой, другие радовались, что сумела-таки Аня опередить тикающие часики, заскочила в последний вагон. И никто не знал, что Травкин всё перепутал, что не было никакой беременности, а была Вероника Тихвина, которую и ждала в коридоре Аня.

Вероника. Тоненькая и хрупкая словно тростиночка. Её муж погиб пару месяцев назад. Тогда она ещё не знала, что ждёт ребёнка, четвёртого в их семье.

– Я их не подниму, – жаловалась она Ане. – Не смогу.

Аня отговаривала её от аборта. Владимир Николаевич жену не понимал. Она и сама ругала себя за вмешательство в чужую жизнь.

– Неправильно это, – говорила она. – Умом понимаю, а принять не могу. Я как подумаю, что ребёнка убивают…

– Не ребёнка, – поправлял её муж. – Набор клеток, говорят, – добавлял он неуверенно.

– Да, прости. Личное это…

Вероника уехала к родителям в Коломну, связь с ней прервалась, и Залесские так никогда и не узнали, родился ли её четвёртый ребёнок. Вот только эта ситуация сильно повлияла на Аню.

– Знаешь, – говорила она, – а ведь мы могли бы усыновить её ребёнка, когда он родится. У меня есть знакомые в опеке. Вероника бы отказалась, а мы бы взяли.

Она даже порывалась поехать в Коломну, выяснить судьбу женщины, но так никуда и не поехала. Месяц спустя Аня с Владимиром взяли из детского дома пятимесячную малышку Яну. А через полгода Аня умерла от осложнений, вызванных гриппом.

Для Владимира Николаевича так и осталось секретом то, как им удалось сохранить в тайне удочерение. Ведь даже скрывать не пытались. В то время завод, переживший лихие девяностые, нулевые уже не выдержал и обанкротился. Хорошо ещё, что успели перевести служебные квартиры в личную собственность, иначе остались бы без кола и без двора.

В поисках лучшей жизни супруги переехали в Москву, сняли небольшую квартирку, устроились на работу: Аня в школу, Владимир охранником в торговый центр. Не весть что, но Аня утверждала, что стоит только начать и даже в их возрасте возможно добиться многого. Неплохо помогала и сдача квартиры в родном городе.

После смерти жены Владимир Николаевич Москву бросил. Он и прежде считал, что поменял шило на мыло, но жене не перечил: хочется ей да и ладно. После уже не стало смысла куда-то рваться, жить на птичьих правах в чужой квартире, толкаться в шумном метро.

Заводские дома признали аварийными, жильцам выделили квартиры в новых домах. Травкин, получивший взамен своей комнаты комнату в квартире на три семьи, встретил Владимира Николаевича с плохо скрываемой завистью.

– Двушка у вас, конечно! Подсуетились! Вовремя ребёнка заделали! – возмущался он.

В тот день Владимир Николаевич впервые ударил человека. Травкин заверещал, призывая на помощь свидетелей, но стоявшие рядом люди сделали вид, что ничего не видели. Кто-то даже решил, что так ему и надо.

Несколько лет спустя они снова встретились на одном заводе, в одном цеху, и Травкин продолжил негодовать. Он завидовал всему: пенсии, квартире, годовой премии и зарплате. Новому велосипеду Залесского и то завидовал. Ему всё казалось несправедливым и неправильным. Владимир Николаевич уже и внимания на него перестал обращать: жужжит себе над ухом как надоедливая муха да и пусть жужжит. Вреда от него никакого, впрочем как и пользы.

Сегодня за чаем Владимир Николаевич думал о том, что сделанное им может оказаться ошибкой. Нет, он нисколько не жалел о том, что у него есть дочь. Просто мучил один вопрос: что если бы её удочерил кто-то другой? Умнее, моложе, богаче. Маленьких детей охотно берут в семью. Возможно даже иностранцы приглядели бы себе девочку. В любом случае Яна не оказалась бы на той остановке в то время, и прожила бы более счастливую жизнь, чем та, которая есть у неё сейчас.

Нужно было решиться рассказать правду, но больше всего на свете Владимир Николаевич боялся, что дочь его возненавидит.

– Это из-за тебя, – скажет она. – Я стала общаться с теми людьми. Мне сказали, что они мои родственники. Я и поверила. И они поверили. Поверили так сильно, что возложили на меня вину за смерть Ани, считая, что беременность ослабила её организм. А я ездила к ним, пыталась наладить отношения, потому что думала, что мы родные, а на самом деле…

Он так глубоко погрузился в размышления, что не сразу услышал обращённые к нему слова дочери.

– Что? – переспросил он.

– Я спрашиваю, что в чае? Какие фрукты?

– Чай? – он задумался. – Я не помню… правда… может быть, на этикетке…

Он хотел было встать, но дочь его успокоила:

– Ничего страшного. Это неважно.

«Это неважно, – повторил он про себя. – Совсем неважно».

Глава 8

В подъезде отвратительно пахло варёным луком. Виктор не переносил лук ни в каком виде. Макарычев постоянно ест лук. Каждый божий день. Ходит потом, дышит на окружающих, и ему никто ничего не говорит. Потому что Макарычев завкафедрой, но скорее всего из-за того, что ему уже девяносто три. Короткин почти в два раза младше и ему постоянно делают замечания.

– Что за гадость вы курите? – твердит ректор, каждый раз сталкиваясь с ним в коридоре. – От вас за версту несёт табачищем.

– Я не настолько богат, чтобы курить дорогие сигареты, – отвечает Виктор. – Зарплата не позволяет.

– Нормальная у вас зарплата, – заявляет ректор и быстро уходит. Разговоры о доходах подчинённых вызывают у него почти физическую боль. Стоит только поддержать тему, и кто-нибудь непременно вспомнит, сколько этажей в его коттедже и какая машина каждое утро подвозит ректора к воротам института. Незачем тревожить себя и других мыслями о социальном неравенстве.

Лиза тоже любила лук. Ела его как яблоки. Откусывала кусок прямо от луковицы. А в глазах ни слезинки. Находиться рядом было неприятно.

– Это неуважение! – возмущался Виктор. – Бабские причуды!

– Но я же не виновата, что мне хочется, – возражала она.

А кто виноват? Опять он?

Виктор задержал дыхание, приготовившись быстро взбежать на третий этаж, но у почтовых ящиков всё же затормозил, бросил взгляд на свой. Сердце на секунду замерло, а после застучало быстрее. Из щели под дверцей торчал белый уголок конверта.

Он ведь не ждал этого письма? Не ждал. Зачем тогда сказал Юле, чтобы она не прикасалась к этим письмам? Нужно было попросить уничтожать их, не читая. Просто брать и уничтожать. Без его ведома. Она бы жгла их потихоньку, а он и не знал, что они всё ещё приходят.

Виктор потянулся к дверце ящика. Может, оставить его открытым? Тогда письма станут пропадать. Вылетят наружу, а потом их сметёт в мусор уборщица. Нет, эта не сметёт. Положит на место или, что ещё хуже, позвонит в дверь и вернёт прямо в руки.

Виктор достал письмо и не глядя смял в кулаке, решив кинуть его в плетёную корзинку в углу, в которую жильцы выбрасывали назойливые рекламные проспекты и прочую мелочь. Но в последний момент рука дрогнула и отправила бумажный комок в карман куртки.

«Уничтожить», – подумал он. Чтобы никто не узнал, не увидел, не понял, не прочитал, не дай бог. Войти в квартиру, изорвать на мелкие кусочки и в мусорное ведро. Да, так он и сделает!

В прихожей он наткнулся на Юлю. Жена в невообразимой позе закрутилась на полу.

– Йога! – весело пояснила она. – Захотелось попробовать. И знаешь, что-то не очень. Наша старая добрая физкультура куда лучше. Помоги подняться!

– Опять что-то выдумываешь, – проворчал Виктор, помогая жене принять вертикальное положение.

– А ты опять ворчишь!

– Молчу-молчу! – Короткин чмокнул Юлю в раскрасневшуюся щёку.

– Ты в её сторону даже дышать боишься, – заметила Катерина, когда ехала с ним в автобусе. – Слова лишнего не скажешь, а на меня всё вываливаешь. Ты ведь пришёл сегодня, чтобы разрядку получить, попсиховать. Что ж, начинай! Я всё вытерплю! Так?

– Может, мне ему в морду дать? – вместо ответа произнёс Виктор. – Мужу твоему.

– Думаешь, полегчает?

– Тебе точно. Ты же обещала, говорила: вот, девочки вырастут, выйдут замуж и уйду от него. Чего не ушла? Нравится? Не можешь без штанов? Даже если они проспиртованы напрочь?

Виктор отвернулся. Его душила ярость.

– Ты бесишься, потому что сам такой, – спокойно произнесла Катерина. – Не хочешь ничего менять, плывёшь по течению. Да даже не плывёшь, а чахнешь в болоте. Девчонки мои выросли, ты прав. Но и Паша сейчас поспокойней стал. Возраст, наверное. Почти не пьёт. А если и пьёт, то не буянит. Ложится спать, вот и всё. Ты говоришь, уходить. А куда я пойду? К тебе? Да ты же первый взбесишься. Или я. Я тебя готова терпеть порционно, а каждый день не любая психика выдержит. Как тебя только жена выносит?

– А я на неё не дышу! Вот и выносит! – закончил разговор Виктор.

В самом деле, что же их связывает? Юля считает, что судьба. Впервые он столкнулся с ней в деканате, куда пришёл разбираться с расписанием. На расписание Виктору было плевать, но в тот день Михаил Фёдорович озаботился вдруг выяснением семейного положения сотрудников. Завкафедрой буквально клещами вцепился в него, непременно желая узнать, есть ли у того жена и дети. Ответ «нет» старика не удовлетворил, и он с прежней настойчивостью принялся выспрашивать причину. Виктор ни в коем случае не должен стесняться, утверждал он, и если у него есть проблемы по мужской части, то он смело может признаться, ведь Михаил Фёдорович и сам когда-то… на этой фразе Виктор, стоявший у расписания, внезапно осознал, что распределение часов ему очень и очень не нравится и он должен немедленно пойти и разобраться, стукнуть кулаком в деканате иначе ещё немного и он стукнет этим самым кулаком завкафедрой, а старик не железный, развалится.

На месте секретаря сидела молоденькая девчонка: собранные в высокий хвост длинные волосы, тонкие губы и большие, просто огромные тёмно-зелёные глаза. Декан отсутствовал, и девочка, на вид ей было не больше восемнадцати, решила самостоятельно помочь этому высокому неулыбчивому мужчине. Она принялась рыться в лежавших на столе папках, рассыпала по полу бумаги, наклонилась, чтобы собрать их с пола. Поднимаясь, стукнулась головой о столешницу. В конце-концов звонко хлопнула себя по лбу и, ткнув пальцем в монитор, радостно провозгласила:

– Компьютер!

Она бросилась искать бумагу для принтера, но Виктор её остановил. Во-первых, он не понял смысла её действий. Что она хотела распечатать и зачем? Во-вторых, его злость внезапно испарилась.

– Я второй день здесь работаю, – смущённо улыбнулась девчонка и протянула тонкую руку. – Юля.

В деканат с того момента Виктор стал захаживать ежедневно. Вечно какая-то дрянь случалась с расписанием. Михаил Фёдорович кряхтел удивлённо:

– Через голову лезешь, Витя. Мы с тобой вдвоём всё решим. Где надо убавим, где не надо уберём. Зачем тебе деканат?

После, узнав причину, тихонько посмеивался про себя. А однажды перехватил Юлю у входа в корпус и расписал ей все достоинства Виктора, не умолчав впрочем и о недостатках.

Они поженились стремительно, после четырёх месяцев знакомства. Юля считала их встречу судьбой, а от судьбы зачем бегать. А он и сам не мог объяснить, зачем женится. Любовь, как нечто иррациональное по его мнению, объяснений не требовала. Он и сам удивлялся возникшему чувству, но ничего не мог с собой поделать. Будущий тесть и вовсе пребывал в восторге. Он воспитывал дочь без матери и отдавать свою кровиночку абы кому не собирался. Виктор устроил его по всем пунктам: опытный, умный, без пяти минут профессор (кто ж знал, что эти пять минут растянутся на долгие годы), а то что мрачен и ворчлив по мелочам… ну, что ж, и на солнце бывают пятна.

Оглушившее Виктора иррациональное чувство не лишило его прагматичности, и он аккурат во время предложения руки и сердца усадил будущую жену за стол, решив «на берегу» разъяснить ей некоторые подробности будущей семейной жизни. Речь шла об одной, но очень важной для него вещи.

– У нас никогда не будет детей, – объявил Виктор.

– Не можешь! – ужаснулась Юля.

– Могу, но не хочу. Не хочу, не выношу, не перевариваю. Послушай! Мы поженимся в одном случае, если ты согласна никогда не иметь детей.

– Хорошо, – слишком быстро согласилась она.

Виктор ей не поверил. И правильно сделал. Как большинство женщин Юля искренне верила в то, что сможет изменить любимого мужчину. Это ведь ему только кажется, что он не любит детей, а своего полюбит, потому что он будет от любимой женщины, потому что будет семья.

Через год после свадьбы Юля заболела. Пришлось делать операцию, после которой рождение ребёнка стало не просто нежелательным, невозможным. Для Юли случившиеся стало ударом. Она заперлась в туалете и плакала. Виктор нервно мерил шагами коридор, думая совсем не о том, о чём следовало.

«Почему туалет? – проносилось в его голове. – Почему их всегда тянет в туалет?»

– Глупо! – закричал, с трудом сдерживая гнев. – Чего ты ревёшь? Мы же и так договорились! И вообще, может быть, мне тоже туда надо!

– Поплакать? – всхлипнула за дверью жена.

– Нет! По другой причине!

Юля замолчала. Он дёрнулся к двери и уже схватился за ручку, когда услышал смех. Юля смеялась. С ума сошла?

Дверь приоткрылась.

– Знаешь, – сказала Юля. – А ведь ты прав. Мы же не хотели. Значит, это судьба. Точно, судьба. Я должна была встретить именно тебя, чтобы мы совпали как кусочки головоломки, потому что другому, другому… – она всхлипнула, – никому другому я буду не нужна… такая.

С тех пор Виктора временами мучила мысль о том, что жена живёт с ним вынужденно, что боязнь одиночества в ней сильнее, чем совместное проживание с немолодым мужем. Каждый день он ждал подвоха, предсмертной записки, звонков с просьбой понять и простить. Он совсем уже измучился, когда Юля объявила, что хочет изменить свою жизнь. Она устроилась на работу в детский сад, поступила на заочный факультет пединститута и с тех пор уже не останавливалась, находя для себя всё новые занятия. Виктор стоял на месте, вязнув в привычном болоте, а она бежала. Оставалось надеяться, что не от него.

Глава 9

Слава ворчал.

– Нечего туда тащиться, – отговаривал он. – Машину гробить из-за ерунды. Разруха там да упадок. Вечно вам, старикам, неймётся!

Ему самому было уже за пятьдесят, но стариком Слава себя не считал. Сжавшийся на заднем сиденье джипа Владимир Николаевич, непривычный к дорогому автомобилю, тяжело вздохнул. Слава, племянник, сын самого старшего ныне покойного брата Юрки, вёз его на деревенское кладбище да заодно на родное село взглянуть краем глаза. Владимир Николаевич думал об оставшейся в Подмосковье дочери. Как она там одна? Что ж за отец он такой! Убежал, только пятки засверкали! Он достал из кармана телефон – связи не было.

– Вон, видишь там халупы? Сельцо ваше! – Слава неопределённым жестом махнул влево.

Владимир Николаевич приник к окну.

– Нормальные дома, – сказал он. – Чистенькие.

– Нормальные – там! – племянник махнул вправо.

Из-за поворота выплыли разновеликие коттеджи с разноцветными крышами.

– Красиво! – с придыханием произнёс Владимир Николаевич. Ему на самом деле понравились эти дома.

– Ворьё! – сказал как отрезал Слава. – Разве простой человек такой построит?

Он искренне считал себя простым человеком, несмотря на двухэтажный дом, пару машин, гараж и участок в шестнадцать соток.

– Не обращайте внимания, – успокаивала Залесского дочь Славы Инна. – Это языческое, закреплённое многовековым опытом предков. Нужно непременно ругать жизнь и прибедняться, чтобы бесы не позарились. Удивляюсь только, как меня не назвали Косорылкой или Толстоноской при таком-то мировоззрении.

– Красивые дома, – повторил Владимир Николаевич. Он никогда никому не завидовал и никого не осуждал без причины. С причиной, правда, тоже старался молчать. Всего ведь никогда не узнаешь. Несчастье не выбирает по достатку, и за стенами богатых домов горя не меньше. Хотя, всё-таки, признавал он, богатым быть всё же лучше, чем считать каждую копейку. Но если бы ему дали выбор, кем быть, богатым и несчастны или бедным и счастливым, он бы несомненно выбрал второе. А ещё лучше богатым и счастливым. На этом его размышления обычно заканчивались, он тряс головой, отгоняя морок, и продолжал жить как живёт, радуясь своей жизни и другой не желая.

Наконец добрались до кладбища, полузаброшенного, заросшего травой да папоротником.

– Вон ваши могилы, – сказал Слава.

Слово «ваши» неприятно резануло, но Владимир Николаевич счёл за лучшее промолчать. Ещё больше поразили густые заросли, поглотившие кресты и памятники.

– Не нужны мёртвым походы на кладбище, – пояснил Слава. – Живым только. И то не всем. Мне лично не надо. Я и дома помянуть могу.

Владимир Николаевич сунулся было рвать траву, но куда там. Без необходимого инвентаря к ней не подступиться: толстая, непролазная с уходящими вглубь корнями.

– Как же так, мамочка, – старик едва не заплакал. – Папа, Коля…

– Нет там ничего, – Слава отвернулся. – Сгнило, быльём поросло. Назад поехали!

Может, и прав он, думал Владимир Николаевич, быльём поросло. И я сам порос. Нет никого. Один из братьев и сестёр на свете остался. Племянники разъехались кто куда, считай уже чужие люди. Только Слава остался в родной деревне. Да и он держится наособицу, за вздорного старика почитает. Нет в нём родственных чувств ни капли, лишь снисхождение к причудам пожилого родственника.

Его жена Людмила и вовсе отнеслась к приезду Владимира Николаевича враждебно. Старалась лишний раз не разговаривать с ним и вид при встречах имела угрюмый. Только Инна была весела и болтала не переставая, отчего лицо её матери становилось ещё мрачней.

Домой возвращались дорогой, которая проходила через село. Слава продолжал неодобрительно хмыкать, а Владимир Николаевич окончательно убедился, что дома здесь и в самом деле неплохие, чистенькие и ровные. У одного из них сидела на скамейке женщина лет семидесяти.

– Лида! – закричал Владимир николаевич. Слава остановился.

Женщина поднялась. Подошла к машине, прищурилась подслеповато.

– Володя! – всплеснула руками. – Каким ветром?

– Слушай, – начал он, боясь прерваться. Тогда точно не скажет, что хочет. – Я тогда уехал. Помнишь? Бросил тебя. Прости, Лида. Как дурак сбежал.

– Вспомнил тоже! – засмеялась Лида. – Столько лет прошло.

– Как же. Ты ведь меня и из армии ждала, а я сбежал.

– Володя, – женщина вздохнула. – Да я только рада была, что ты меня бросил. Я уже тогда в Гришу Половцева влюбилась. И он в меня. Я вся смурная ходила, не знала, как тебе отказать. Ты сам всё и решил. С Гришей мы много лет прожили, детей народили. Год назад только его не стало. Всё хорошо, Володь, правда.

– Ну, вы даёте! – заржал Слава.

– Тьфу на тебя! – не выдержала Лида. – Смехач какой выискался!

И пошла к дому. У калитки обернулась, махнула рукой:

– Прощай, Володя! Всего тебе хорошего!

– Голубки престарелые, – ухмыльнулся Слава да так и хихикал до самого дома.

Дома он пересказал услышанное жене, и они уже вдвоём продолжили потешаться над стариками. Владимир Николаевич чувствовал себя неуютно.

– Завтра утром уезжаю, – сказал он, заходя в гостиную, где сидели супруги. – С самого раннего. Не хочу лишний раз беспокоить.

Он ожидал, что его начнут убеждать в том, что он никому не мешает. Не то чтобы Залесский хотел остаться, но того требовала формальная вежливость. Слава с женой молчали.

Владимир Николаевич постоял минуту, не зная, что сказать. И чтобы прервать неловкое молчание спросил:

– Чего у вас в прихожей лампочка не горит? Перегорела?

– Перегорела, – ответил Слава. – Завтра мастера вызовем. Поменяет.

– Да чего там менять-то! – удивился Владимир Николаевич. – Дело на пять минут, а то и меньше.

– Людям за это деньги платят, – отозвалась Людмила. – Вот пусть и работают.

– Да как же так-то? – не понял старик. – Ночью пойдёшь – расшибёшься в темноте-то, а дело на пять минут, не больше.

– Вот что, – решил Слава. – Хочешь сам лезть, лезь! Там в углу стремянка, лампочки в ящике. А я не на то учился, чтобы по верхам лазить.

Получивший разрешение Владимир Николаевич взялся за дело. Вытащил с помощью Славы из кладовки стремянку, взобрался наверх (потолки в доме оказались достаточно высокими) и поменял лампочку.

– Две минуты! – радостно провозгласил он, спускаясь.

Слава хмыкнул. И в этот самый момент правая нога Владимира Николаевича соскользнула со ступеньки, и старик грохнулся на пол, попутно успев подумать о том, что вот она та нелепая случайность, от которой ему и предстоит умереть.

Но он не умер. И уже через несколько часов позвонил дочери, чтобы преувеличенно радостным голосом сообщить, что у него сильный ушиб спины. Такой, что он не в силах разогнуться.

– Врач сказал, что мне можно в космос, – доложил Владимир Николаевич. – В вашем возрасте, говорит, так упасть и ничего не сломать редкий случай. Иные на ровном месте кости ломают. А я ему говорю, что у меня сердце. Он смеётся: у всех сердце. А я говорю: больное. Ну, что ж, отвечает, значит не полетите ни в какой космос. А мне и не надо.

Своей радостью он хотел успокоить Яну, но она заволновалась, спросив озабоченно, не ударялся ли он головой. Старик заверил, что голову он сумел спасти, но теперь видимо придётся на некоторое время остаться у Славиной семьи, чему все будут только рады. Не успел он закончить фразу, как со стороны кухни раздался недовольный вздох. Людмилу незваный гость не радовал.

Глава 10

Самые страшные мысли всегда приходят в тишине. Они подбираются поближе, когда рядом никого нет, шепчут на ухо. «Вспомни!» – шипят они. Иногда радио спасает, а иногда нет. Тот день, четырнадцать лет назад, Яна помнила урывками. Деревня. Дом крёстной. Сестра Лика провожает её до остановки, держит в руках сумку, улыбается. Странно. Почему она улыбается? Она ведь не любит Яну. Автобус. Пропавшие кошелёк с телефоном. Яну высаживают. Она бредёт вдоль дороги. Какие-то девчонки делятся с ней мелочью. Остановка. Летящая с огромной скоростью маршрутка. Темнота. И Лика год спустя кричит, захлёбываясь слезами, что она ничего не крала, нужен ей тот кошелёк и мобильник. Она кричит и кричит, хотя никто её не обвиняет. Всё становится очевидным и в общем-то безразличным.

Первое время Яна не плакала. Говорили, что это последствия шока, но она точно знала, что темнота вокруг временная, что стоит немного подождать, и она рассеется. Скучать ей не давали. Рядом был отец, просиживал дни в больнице неугомонный Юрка. Юрка. Бесшабашный, говорливый, красивый. По нему сохли девчонки всех возрастов, а взрослые не любили за ветреность и болтливость. «Суетливая бестолочь», – говорила про него одна знакомая. – «Шума много, толку – чуть».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кафедра, дословный перевод с немецкого «учебный стул»

Вернуться