# S-T-I-K-S. «А» – значит атомиты!

Алексей Елисеев

Однажды очнувшись на рассвете в незнакомом городе, я не помнил, как я тут оказался и кто я такой. Вокруг меня творился чёртов зомби-апокалипсис, а лучи солнца оставляли на коже ожоги. Что делать? Прятаться, спасаться, бежать? В такой ситуации естественно отступить, но обстоятельства вынудили меня принять бой. Чтобы выжить в мире монстров, мне предстоит поверить в себя и понять, кто я такой, а после этого обрести силу. Зачем? Я собираюсь не просто остаться в живых и выстоять против всех опасностей мира под названием Улей, но и преуспеть.

Название: S-T-I-K-S. «А» – значит атомиты!

Автор: Алексей Елисеев

## 01. Хищник

Бежать, бежать, бежать! Эта мысль… Не мысль даже… Побуждение, словно молот, стучало в висках, вытесняя всё остальное из разума. Ноги горели огнём, мышцы дрожали от напряжения, грозя отказать в любой момент. Сколько я уже мчусь, не разбирая дороги? Час? Два? Или всего несколько минут, которые растянулись в вечность под гнётом страха? В голове крутился лишь один панический вопль, не мысль даже, а звериный импульс: «Спасайте меня, ноги! Вытаскивайте!» Ещё этой ночью я чувствовал себя прекрасно. Я был сыт, я грелся в тепле, я был охотником. Я рвал плоть, вгрызаясь в неё с жадностью дикого зверя, и кровь стекала по подбородку горячими струями. Но всё изменилось в единый миг. То, что было уютным фоном, превратилось в угрозу, в стену ядовитого ужаса, гнавшего меня сейчас прочь. Мой инстинкт самосохранения, точно раненый зверь, выл на грани сознания: «Беги! Спасайся! Не оглядывайся!»

Я выскочил из зоны, где воздух был пропитан невидимой, но ощутимой опасностью, и тут же рухнул на потрескавшийся асфальт. Дыхание вырывалось из груди хриплыми рывками, лёгкие жгло. Я лежал, точно загнанный волк, не в силах пошевелиться. Но долго так валяться нельзя. Найдут. Сожрут. Если не такие, как я, то другие твари, что рыщут в этом проклятом месте. С трудом отполз за угол ближайшего здания, укрывшись в тени облезлой стены. Холодный бетон под спиной казался единственным приятным ощущением за последние часы.

Солнце ещё не показалось над крышами заброшенных домов, но я уже чувствовал, как его грядущие лучи обожгут мою кожу. Что со мной? Кем я стал? Я поднёс руки к лицу, вглядываясь в них с нарастающим ужасом. Кожа выглядела больной, сморщенной, покрытой мелкими язвочками, словно после сильной аллергической реакции или ожога. Хотелось завопить, завыть в голос от отвращения и страха перед самим собой, но я сжал зубы, чтобы не выдать своё местоположение.«Что со мной?!» – кричало всё внутри. Я ведь не такой… или такой? Каким я был раньше? Каким должен быть? Философские размышления о своей природе были беспощадно прерваны первыми лучами рассвета. Они полоснули по глазам, точно ножи, и я инстинктивно вжался в стену, озираясь по сторонам в поисках укрытия.

В узком переулке, где я укрывался, громоздились старые металлические мусорные баки, источающие вонь гниющих отходов. Забраться в один из них? Зарыться в кучу отбросов, чтобы смертоносный свет не добрался до моей чувствительной кожи? Нет. Я ещё не скатился в такую пучину отчаяния, чтобы прятаться среди мусора, как крыса. Взгляд метнулся к противоположной стене. Там виднелась задняя дверь какого-то здания – массивная, металлическая, выглядящая неприступной. Но, приглядевшись, я заметил, что она чуть приоткрыта, на ширину пары пальцев. Не раздумывая, я рванул к ней, чувствуя, как сердце колотится в груди. Дёрнул за ручку. Заперто!

Однако створка слегка поддалась под натиском, и изнутри донёсся слабый звон цепи. Цепь? Это был шанс! Я снова оглянулся. Солнце неумолимо поднималось, его свет уже золотил края переулка. Кажется, это называлось «рассветом» – слово всплыло из глубин памяти, как обломок прошлого. Не теряя времени, я просунул руку в щель и нащупал крюк, державший цепь, которая не позволяла двери полностью открыться. Несколько минут лихорадочной возни – пальцы скользили, пот заливал глаза, – и крюк наконец поддался. Цепь с громким лязгом упала на пол, а створка с душераздирающим скрипом распахнулась. Я замер, парализованный страхом, не в силах сделать шаг внутрь.Я не знал, что ждёт меня за порогом, но внутренний голос, тот самый инстинкт самосохранения, орал во всю мощь: «Бойся! Здесь опасно!»

И я боялся. Как оказалось, не зря.

За спиной раздалось урчание. Нет, не то уютное мурлыканье, которое издают домашние коты. Это был низкий, гортанный звук, рождённый не в горле, а где-то глубже, в недрах того, что едва ли можно назвать человеком. Такого я не слышал никогда в жизни. Если люди говорят на выдохе, то это урчание раздавалось на вдохе, и голосовые связки тут явно ни при чём – звук казался чисто механическим, почти неживым. Я медленно обернулся, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине.

Передо мной стоял мужчина – или то, что когда-то было мужчиной. Не богатырского телосложения, обычного, даже щуплого. Но кожа его была неестественного мертвенно-серого цвета, а голые ноги переплетали узлы асимметричных, вздувшихся мышц, словно вылепленных из сырой глины. На первый взгляд, он походил на бомжа – из тех, что роются в помойках. Ниже пояса одежды не было вовсе, а верхнюю часть тела прикрывала замызганная, истрепавшаяся до состояния тряпки майка-алкоголичка, больше напоминающая рваный топ.

Но глаза… Глаза не принадлежали человеку. Ни радужки, ни белков – только чёрная, блестящая пустота, как у насекомого. И всё же, несмотря на мутацию, в этом взгляде читались две вещи: неутолимый голод и полное отсутствие разума. На осознание этого ушла секунда. А в следующую понял, что охотник уже не я – это за мной охотились.

Тварь, лишь отдалённо напоминающая человека, бросилась ко мне с нечеловеческой скоростью. Единственное, что я успел, – нырнуть внутрь помещения. Но захлопнуть дверь не получилось. В щель просунулась рука – грубая, с грязными, заскорузлыми ногтями, больше похожими на когти. Пальцы вцепились в воротник моего пиджака и с неимоверной силой потянули на себя. Я, ошалевший от ужаса, полуобернулся, вцепился в ручку двери и изо всех сил дёрнул её обратно. Урчание повторилось, на этот раз громче, как раскат грома, заставив меня вздрогнуть. Но теперь это был не соло – это был жуткий дуэт. Где-то неподалёку отвечали другие твари, их зов был сигналом к охоте, обещанием боли и смерти.

Минута – и я заметил, что рядом с дверью притулилась метла. Обычная, из связанных прутьев, с потёртой деревянной ручкой. Кто такими сейчас вообще пользуется? А за ней, за оцинкованным ведром, притаился ржавый топор. Грязный, с выщербленным лезвием, но всё же это оружие. Продолжая удерживать дверь одной рукой, я потянулся к топору. Это оказалось не так просто – голодная тварь снаружи дёргала меня за воротник, не давая дотянуться. Один раз пальцы соскользнули, второй – тоже. Но на третий я всё-таки ухватил тяжёлое орудие. Не раздумывая, рубанул по запястью мертвяка изо всех сил.

Первый удар, смазанный и неуверенный, ожидаемого результата не принёс. Рука твари даже не дрогнула, продолжая цепко держать меня. Но внезапно страх, который сковывал меня с того момента, как я осознал себя бегущим по этим мёртвым улицам, отступил. На его место хлынул гнев – чистый, обжигающий, придающий решимости.

Второй удар я нанёс с яростью, вложив в него всю накопившуюся злость. Но и это не заставило мертвяка отпустить. Хотя рана, судя по всему, была серьёзной – из неё тут же хлынула тёмная, густая, почти чёрная кровь, заливая дверной косяк. Третий удар оказался решающим. Я саданул так, что по пустому помещению разнёсся гулкий звук, будто топор врезался в сырую кость. Цель была достигнута – рука твари отлетела, а я вытолкнул её обладателя наружу и захлопнул дверь. Тут же, тяжело дыша, зафиксировал створку цепью, как было до того.

Для верности я задвинул ещё и мощную самодельную задвижку из листовой стали. И в тот же момент в дверь врезались с неимоверной силой. Створка задрожала, с косяка отвалилась штукатурка, но преграда выдержала. За первым ударом последовал второй, затем третий. Я сжал губы, чтобы не выкрикнуть что-то саркастичное – вроде «стучи головой, может, мозги вернутся». Но решил воздержаться. Хотя, какой ещё провокацией можно считать отрубление конечности ржавым топором?

Я посмотрел на орудие, зажатое в моей руке, и оценил его вес. Тяжёлое. Сначала хотел отбросить, но передумал. Вдруг снова пригодится? В мире, где выживание – это не выбор, а борьба, любое оружие может стать решающим аргументом между жизнью и смертью.

Стало ясно, что я попал на какое-то предприятие. Передо мной открылся просторный тамбур, ведущий в узкий коридор. Стены до уровня плеч были выкрашены ядовито-зелёной краской, той самой, что обычно используется в казённых учреждениях. Выше шла неровная побелка, местами осыпающаяся. Пол устилала шершавая керамическая плитка неприятного светло-коричневого оттенка – цвета, который в народе называют «детской неожиданностью». Всё вокруг кричало о заброшенности: запах сырости, смешанный с чем-то химическим, царапал ноздри. Но внутри никто не урчал, не скрёбся. Если не считать долбящегося в дверь упыря, в помещении царила гробовая тишина, мрачная и тяжёлая, словно саван.

Тело болело – всё, кроме, пожалуй, ногтей и волос. Хотелось упасть прямо здесь, на этот грязный плиточный пол, и притвориться мёртвым, забыв о мире, полном кошмаров. Но здравый смысл толкал меня вперёд. Надо осмотреть здание. Если есть другие входы, их нужно закрыть. Я не собираюсь становиться обедом для зомби, пока сплю. Пусть это существо снаружи не выглядит достаточно умным, чтобы обойти здание и поискать другую дверь, но рисковать не стоило. Упорства и выносливости у этой твари хоть отбавляй – раз за разом она бросалась на металл, не щадя себя и не теряя сил. И, судя по всему, отступать не собиралась.

Первый сюрприз ждал меня сразу за тамбуром, в большом цеху. Это была химчистка – просторное помещение, утыканное старыми машинами и вешалками для одежды. Но пересидеть здесь сколько-нибудь серьёзную осаду или хотя бы дождаться заката не выйдет. Солнечные лучи, обжигающие для моей кожи, пронизывали цех насквозь через высокие окна, заливая его светом, от которого меня начинало мутить.

Или всё же есть шанс? Я заметил собранные жалюзи и, не теряя времени, принялся опускать их одно за другим. На одном из окон механизм заело, но к тому моменту освещённым остался лишь небольшой участок. Этого более чем достаточно, чтобы протянуть до вечера. Я выдохнул с облегчением, чувствуя, как плечи слегка расслабляются. Проверил парадный вход – закрыт. Снаружи опущены рольставни, закрывающие стеклянную входную группу. Не неприступная крепость, конечно, но безопаснее, чем ничего.

Пройдя дальше, я обследовал все уголки предприятия. Клиентская зона с выцветшими вывесками, кабинеты с казёнными табличками – бухгалтерия, администрация. Склад с химией, где в воздухе висел резкий запах моющих средств. Комната, заваленная грудой грязной одежды, от которой разило потом и старыми пятнами. Каморка механика с инструментами, видимо, чинившего стиральные машины. И, наконец, бытовка рабочих – тёмная, душная, но именно здесь было всё, что мне нужно.

Что мне было нужно? Немного. Полтора литра воды из кулера, которая текла по горлу, как спасительный эликсир, смывая привкус страха. А затем – продавленный диван с облезлой обивкой, пахнущий застарелым табаком. Я рухнул на него, не раздеваясь, не раздумывая. Сон накрыл меня, как чёрная волна, погружая в пустоту. Это была не просто дремота – это была потеря сознания, будто кто-то выключил свет в моей голове. И в этот момент я не думал ни о тварях снаружи, ни о своей изувеченной коже, ни о том, кем я стал. Только темнота. Только тишина.

## 02. Проблеск

Тёплый июньский ветер, пропитанный летним зноем, ласково шелестел за окнами автомобиля, но не мог пробиться в салон. Кондиционированный воздух, охлаждённый до комфортных двадцати одного градуса, приятно холодил кожу, но был безжизненным, стерильным, лишённым запахов трав и асфальта, прогретого солнцем. Так же безжизненна была и надежда на то, что родители Аркадия примут его избранницу. Это не то чтобы причиняло ему невыносимую внутренюю боль, но и душевного равновесия он также не ощущал. В груди пылала злость – не на родных, а на самого себя. Она выжигала нутро, оставляя после себя пустоту, которая разрасталась с пугающей скоростью, словно злокачественная опухоль, пожирающая всё живое на своём пути.

Ведь был тот телефонный разговор с отцом. Валерий Денисович, глава семьи, холодным, металлическим тоном предупредил, что родительского благословения не будет. Никогда. Но Арк, упрямый, как всегда, решил, что увидев Лию воочию, мать растает, как и он сам в своё время. Да и как можно не влюбиться в Лию? Разве такое возможно?

Он помнил тот день, когда впервые увидел её – эту малышку. На пару минут он лишился дара речи, словно громом поражённый. Она даже принесла ему стакан воды, чтобы привести в чувство, а он всё равно ещё полчаса мог выдавливать из себя только односложные ответы. За эту неуклюжесть Лия до сих пор иногда называла его медвежонком, поддразнивая с ласковой улыбкой.

На следующий день он явился к ней с огромным букетом цветов, словно подросток, впервые влюбившийся по уши. Этот роман вспыхнул как обжигающая вспышка коллапсирующей звезды, как выстрел, пронзивший сердце навылет. Всё дальнейшее тонуло в сладкой пелене, будто он шёл по жизни в облаке розовой сахарной ваты. Он не прилагал усилий – само собой получалось так, что они ходили в театры, которые до знакомства с ней он считал скучным пережитком прошлого. Но с подачи Лии внезапно полюбил этот умирающий вид искусства, начал разбираться в тонкостях постановок. Они посещали выставки живописи, куда он раньше не заглядывал даже случайно. А после, держась за руки, бродили до самого утра по влажному асфальту древней Москвы, пропитанной историей. Арк мало знал стихов, поэзия вообще была для него тёмным лесом, но ради Лии выучил с десяток лирических произведений, чтобы удивить её, чтобы увидеть в её глазах восторг. Она была его противоположностью: обожала поэзию, танцы, театр, живопись и, в отличие от многих, кто лишь громко заявляет о таких увлечениях, прекрасно в этом разбиралась, могла часами рассказывать о нюансах.

В голове, опустошённой внутренним раздраем, висел один вопрос: мог ли он поступить иначе? Когда позвонила мать и попросила познакомить её с «новой девочкой», Арк подумал: «Вот он, наш шанс! Она увидит Лию и полюбит её так же, как я». Наивный идиотизм. Родительница организовала «тихий семейный ужин только для самых близких». На деле это означало присутствие всей семьи Солнечниковых – человек двадцать с хвостиком, от двоюродных тётушек до дальних племянников, каждый из которых считал своим долгом иметь мнение о личной жизни наследника.

Когда Арк и Лия вошли в отчий дом под руку, он заметил, как Кира – старшая сестра, зажала рот руками и выскочила прочь, с трудом сдерживая истерический смех. Остальные оказались более сдержанными, чем эта дура, но их улыбки были натянутыми, фальшивыми, как дешёвые маски, а взгляды – холодными, колючими, точно зимний ветер. Арк чувствовал, как внутри всё сжимается от этого молчаливого осуждения, как подкатывает злость. Но он держался, сцепив зубы.

Лия же, словно не замечая этого ледяного приёма, улыбалась своей неподражаемой, тёплой улыбкой. Она наслаждалась русской кухней, что-то беззаботно рассказывала, даже с удовольствием станцевала под живую музыку. Да, мать зачем-то наняла целый оркестр на этот «тихий семейный ужин». Зачем? Чтобы подчеркнуть разницу, показать, как девушка Арка не вписывается в наш мир? Я видел в этом фарсе лишь насмешку, но молчал, стиснув кулаки под столом.

Под конец вечера отец, Валерий Денисович, отозвал меня в сторону. Его лицо – каменное, непроницаемое, как всегда, – не выражало ничего, кроме холодной решимости. Он фактически повторил своё требование – расстаться с Лией. Арк мог «резвиться» с этой девушкой сколько угодно, но вводить её в семью, делать частью клана – ни за что. Возможно, отцу недоставало такта, но жёсткости и харизмы у него было с избытком. Таким и должен быть глава корпорации «Семаргл Индастрис» – военно-промышленного гиганта, заложенного ещё прадедом Арка. Но как же порой Аркадию хотелось простого человеческого тепла, поддержки, а не этих чёртовых ультиматумов!

Отец смотрел своими стальными глазами, и он чувствовал себя не сыном, а подчинённым, который обязан выполнять приказ. У него всегда было только два мнения: его собственное и неправильное. Сегодня он поставил условие: либо он разрывает отношения с этой, как он выразился, «шлюшкой», либо лишается финансовой помощи, которую привык получать. Это взбесило Арка до дрожи в руках, но он сдержался, не устроил сцены, смолчал. В конце концов, у родителей может быть своё мнение. Он, ведь, и не требовал, чтобы Лию официально приняли в семью. Хотелось просто сделать всё по-человечески, без этого лицемерия, без этого вот всего.

Взяв бокал с минералкой, он отошёл к музыкантам, исполняющим классическую мелодию, так, чтобы оставаться на виду у своей девушки. Лия всё ещё разговаривала с моей матерью один на один. Она была прекрасна – настоящее солнышко, её улыбка сияла, обворожительная, открытая. И даже мать, кажется, о чём-то весело ей рассказывала. На мгновение он поймал себя на мысли, что эти две стильные, красивые женщины нашли общий язык, и всё наладится. Но внутреннее чутьё кричало об обратном. От их пары исходила какая-то неосязаемая напряжённость, словно электрическое поле высокого напряжения, когда стоишь под проводами высоковольтной линии. Вроде и не видно ничего, но волосы встаюст дыбом. В голове всплыла дурацкая шутка: «Сегодня клёво не будет. Клёво было вчера».

Наконец, разговор завершился. Арк глазами показал Лии, что им пора уходить. Простившись со всеми – холодно, формально, – они вышли на улицу и сели в её ярко-жёлтый «Жук». Едва дверь захлопнулась, он не выдержал. Ударил ладонями по рулю, чувствуя, как внутри всё кипит.

– Чёрт! – вырвалось у него, хрипло, злобно.

– Эй, полегче, ковбой, – мягко промурлыкала Лия, касаясь моей руки. – Моему пони может быть больно!

Арк завёл её старенький, но всё ещё бодрый «Фольксваген» и тронулся с места. Доезжая до съезда на трассу, припарковался, наплевав на все правила дорожного движения. Повернулся к Лии. Сердце колотилось, будто после марафона. Порылся в кармане пиджака и достал небольшую коробочку. Протянул её ей, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

– Подарок…

Она автоматически взяла коробочку и замерла, обомлев. Арк видел, как её глаза расширяются, как дыхание становится прерывистым.

– Хотел представить тебя родителям и сделать это, – сказал он, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрогнул. – Выходи за меня.

Лия подняла взгляд – огромные, глубокие глаза, полные смеси чувств. Она открывала рот, словно выброшенная на сушу рыба, не в силах вымолвить ни слова. Верила ли она в происходящее? Слезы, бегущие по её щекам, кричали об этом громче любых слов. Её изящные, длинные пальцы, дрожащие, взяли мою руку, и я ощутил эту дрожь, как ток, пробежавший по телу. Она пыталась подобрать слова, но всё, что выходило из её уст, – это беспомощное бормотание.

– Ты… Ты… Ты… – лепетала она непослушными губами, пока наконец не выдала: – Конечно, я согласна!

Повисла тишина. В её глазах всё ещё блестели слёзы, но губы тронула улыбка – такая тёплая, такая родная.

– Люблю тебя… – прошептала Лия, пытаясь отстраниться, чтобы заглянуть мне в глаза. – Люблю тебя, слышишь? Ты же не обманываешь меня, правда? И что бы ни произошло, мы будем вместе? Что бы ни случилось, обещаешь?

Он кивнул. Это был его план, его выбор, его решение.

– Конечно. Неужели по мне это незаметно? Я тоже люблю тебя, – выдохнул Арк, захлёбываясь эмоциями, едва удерживая себя в рамках приличия.

Он чувствовал себя огромным, неуклюжим, будто медведь, обнимающий хрупкую, нежную фигурку.

– И никогда не оставлю тебя, – добавил он уверенно, целуя в аккуратный, шмыгающий от слёз носик.

В её глубоких карих глазах мелькнуло что-то непонятное, ускользающее. Тогда он не понял, что это было. Но теперь, оглядываясь назад, ясно – она знала. Знала, что нельзя давать такие обещания, нельзя требовать или принимать подобные клятвы. Но ей так хотелось услышать эти слова. И он пообещал. Пообещал то, над чем не имел власти.* * * * *

Я лежал в полной темноте и гробовой тишине, пока не осознал, что уже не сплю. Где я? Что это было – сон или отрывок из моей прошлой жизни, всплывший из глубин памяти? Я был человеком. Мужчиной. Тогда меня звали Аркадий Солнечников, для друзей просто Арк. Теперь же… я не знал, кто я. Но знал, что должен разобраться. Что со мной происходит? Чем я болен – если это вообще болезнь? Разница между тем, как я чувствовал себя тогда, в той жизни, и тем, во что превратился сейчас, была чудовищной, необъяснимой. Я обязан найти помощь, вернуть себе ту жизнь, которая, кажется, у меня была. Работа, любимая женщина, семья… Да, семья не внушала восторгов, но лучше такая, чем полное её отсутствие.

Мои размышления, воспоминания и пока ещё смутные планы на будущее оборвались резким возвращением к реальности. Тишина. Абсолютная, давящая. Я ведь засыпал под ритмичные удары в металлическую дверь – ту, которую таранил тот безумный зверь в человеческом обличье. Ему надоело? Он ушёл? Или… Или он всё-таки сломал преграду и ворвался внутрь? От этой мысли меня прошиб ледяной пот, сердце бешено заколотилось. Вчера я нашёл ржавый топор, которым с трудом отбился от того сумасшедшего, гнавшегося за мной не с дружелюбными намерениями. Больше всего он напоминал… зомби. Да, именно зомби. Но зомби – это мёртвые, а тот был тёплым, даже горячим. Я ощутил это тепло, когда его лапа вцепилась в мой воротник.

Я скосил взгляд в темноту. Топор лежал там же, где я его оставил, – рядом с продавленным диваном в бытовке, где я отключился. Тяжёлое, выщербленное орудие поблёскивало в слабом свете, пробивающемся из-под двери, и я почувствовал, как сжимаю кулаки. Тишина была зловещей, но она же давала надежду. Возможно, тварь действительно ушла. Возможно, у меня есть шанс выбраться из этого кошмара и понять, кем я стал. И ради чего – или ради кого – мне стоит продолжать жить и бороться.

## 03. Первый рейд

Тягучий, словно смола, мрак окутывал просторные, гулкие помещения промышленного назначения, и абсолютная, почти физически ощутимая тишина давила на барабанные перепонки. Собственное дыхание, хриплое и прерывистое, казалось оглушительным ревом в этом царстве безмолвия, отдавалось эхом от бетонных стен, и я невольно задерживал его, боясь привлечь чье-то нежелательное внимание. Пока я валялся на продавленном, скрипучем диване, погруженный в болезненное, рваное забытье, наполненное обрывками кошмаров и тревогой, снаружи успела воцариться ночь. Ее бархатное, непроницаемое покрывало легло на искалеченный мир, скрывая его уродство и тая в себе новые угрозы.

И тут я сделал еще одно открытие, от которого по спине пробежал холодок, смешанный с каким-то странным, почти звериным удовлетворением. Темнота… она мне никак не мешала. Более того, я видел в ней. Видел превосходно, даже лучше, чем при свете дня. Контуры предметов приобретали неестественную четкость, резкость, будто кто-то выкрутил ручку контрастности на максимум. Правда, мир представал передо мной в монохромной, черно-белой гамме, лишенный привычных красок, но зато детализация поражала. Я мог различить каждую трещинку на полу, каждую пылинку, парящую в неподвижном воздухе. Дальность этого ночного зрения, впрочем, была ограничена. Метров на восемьдесят, может, чуть больше, но уж точно не дальше сотни. За этой невидимой чертой все становилось мутным и расплывчатым и чем дальше тем больше это усугублялось.

Я поднялся с дивана, чувствуя, как ноют затекшие мышцы и гудит голова, и принялся методично обходить предприятие. Каждый шаг отдавался глухо отдавался в мёртовой тишине, каждый скрип двери заставлял вздрагивать и напрягаться. Убедившись, что кроме меня здесь нет ни единой живой души, а все входы и выходы надежно заперты или забаррикадированы, я позволил себе немного расслабиться и уделить внимание насущным потребностям. Тело требовало своего.

Вернулся к кулеру с водой. Пластиковая бутыль почти пуста, но несколько живительных глотков прохладной, чуть отдающей пластиком воды показались мне амброзией. Едва утолив мучительную жажду, я тут же, с новой, ошеломляющей силой, почувствовал себя дьявольски, нестерпимо голодным. Желудок свело спазмом, он заурчал так громко, что, казалось, этот звук способен разбудить мертвых.

Пока шарил по ящикам столов и полкам в поисках хоть чего-нибудь съестного, мысли неумолимо возвращались к тому странному, обрывочному видению, что посетило меня во время болезненного забытья. Сон ли это был? Или нечто большее? Он был таким ярким, стремительным, пугающе правдоподобным… Вспышка образов, калейдоскоп эмоций, чужих воспоминаний, ощущений, которые я не мог объяснить, но которые почему-то казались до боли знакомыми. Там был другой мир, другая жизнь, другой я… или не я? Единственное «но», огромный, жирный вопросительный знак, нависший над всем этим – я не был уверен, что это мои воспоминания. Яркая, почти галлюциногенная вспышка, наполненная цветами, звуками, запахами, эмоциями, которые обрушились на меня, как лавина. Если бы не этот зверский, всепоглощающий голод, не знаю, сколько бы я просидел в потертом, скрипучем директорском кресле, уставившись в одну точку, пытаясь собрать осколки этой мозаики, анализируя происходящее и отчаянно ища ответы на роящиеся в голове вопросы. Какие? Да самые что ни на есть фундаментальные! Самый главный, пожалуй, звучал так: если я – это он, тот самый Арк из видения, преуспевающий, уверенный в себе молодой человек из другого, нормального мира, то как, черт возьми, так получилось, что я превратился… в это? В кого? В существо, напоминающее бомжа, изможденного, больного, потерявшего память и оказавшегося в этом кошмаре. И кто, или что, все эти твари снаружи, эти безмозглые, жаждущие плоти зомби? Что вообще, мать его, случилось с этим миром? Но первобытный голод властно погнал меня дальше на поиски пищи, оттеснив на время экзистенциальные терзания.

Выручила неприметная дверь, ведущая в подсобку. На столе, покрытом слоем липкой грязи, нашлось немного хлеба, уже покрытого живописными пятнами остро пахнущей плесени, и полпачки зачерствевшего, как камень, овсяного печенья. Хлеб я есть не рискнул – только проблем с кишечником мне сейчас не хватало в довесок ко всему остальному дерьму, что на меня свалилось. А вот печенье, с хрустом разгрызая его зубами, я уничтожил все, до последней крошки. Но это жалкое подобие еды не принесло облегчения. Наоборот, живот от голода скрутило таким жестоким спазмом, что я согнулся пополам, чуть было не извергнув все съеденное обратно. Корчась от боли, пытаясь унять резь в желудке, я случайно наткнулся взглядом на старый, пожелтевший от времени холодильник, сиротливо стоявший в углу.

Ну конечно! Идиот! Вот откуда мне следовало бы начать свои поиски!

Это была ошибка. Катастрофическая ошибка. Едва я приоткрыл дверцу, как в нос ударила такая жуткая, омерзительная вонь, смесь гнили, прокисшего молока и еще чего-то неописуемо отвратительного, что желудок не выдержал. Я едва успел отшатнуться, захлопнув дверцу, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Горькая, едкая желчь обожгла горло. Не помогло даже то, что я инстинктивно зажал нос и рот. Этот запах, казалось, въелся в кожу, в волосы, в одежду.

Снова мучительно разболелась голова, виски заломило тупой, пульсирующей болью.

Пошатываясь, я добрел обратно к кулеру. Остатками воды умыл лицо, прополоскал рот, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса. Поразмыслив немного, скинул с себя всю одежду – этот деловой костюм, некогда, наверное, стоивший приличных денег, превратился в заскорузлое, вонючее отрепье, которое побрезговал бы нацепить даже самый опустившийся бродяга из подворотни. По-хорошему, все это тряпье следовало бы немедленно сжечь, чтобы избавиться от следов прежней, чужой жизни и той грязи, что налипла на меня в этом новом, враждебном мире.

Как есть, голышом, я принялся методично обследовать помещение, уже не просто в поисках еды, но и в поисках чего-то, во что можно было бы переодеться. В одном из дальних углов просторного цеха, на пыльных металлических вешалках, обнаружилась стопка одежды, аккуратно завернутой в полиэтилен и, судя по едва уловимому химическому запаху смешанному с хвойным ароматизатором, прошедшей химчистку и пропитку каким-то дезодорирующим составом. Среди этой продукции местной химчистки я и нашел то, что искал – несколько комплектов униформы охранного предприятия с гордым названием «Цезарь-Легион». Прочные черные тактические брюки со множеством карманов, идеально подходящие для того, чтобы рассовать по ним всякую полезную мелочь. Несколько черных футболок из плотного хлопка и такие же черные куртки из износостойкого материала. Нашлась даже пара крепких армейских ботинок подходящего размера и теплая толстовка с капюшоном, разумеется, тоже черная. Чтобы не изменять стилю, так сказать. Переодевшись, я критически осмотрел себя. Вроде бы стал похож на человека, а не на оборванца, чудом выжившего после апокалипсиса.

Однако я отчетливо помнил, как немилосердно жгло солнце мою кожу, когда я ненадолго оказался снаружи. Эта новая чувствительность к свету была еще одной странной и тревожной переменой. Нужно было что-то придумать, чтобы защитить лицо. Некоторое время я просто перебирал всякое барахло, скопившееся в цеху – обрывки тканей, старые спецовки, какие-то тряпки. И в итоге мои поиски были вознаграждены. В одном из шкафчиков я наткнулся на комплект черного постельного белья из гладкого, прохладного на ощупь искусственного шелка. Проделав аккуратную прорезь в наволочке, я получил некое подобие балаклавы или импровизированной маски, скрывающей лицо. Посмотрелся в пыльное, треснувшее зеркало, висевшее на стене.

Мда… Зрелище было еще то. Если я в таком виде встречусь с обычным, неподготовленным человеком, то напугаю его до заикания, а то и до сердечного приступа. С топором, который я подобрал ранее и теперь машинально держал на плече, я выглядел как заправский серийный маньяк из второсортного ужастика. Ну, или как ниндзя колхозного разлива, как метко подметил бы кто-нибудь из прошлой жизни. Хорошо бы еще найти солнцезащитные очки, чтобы прикрыть глаза, и перчатки, чтобы защитить руки, но таких полезных предметов мне пока на глаза не попалось. И снова, как набат, заурчал желудок, напоминая о главной, насущной проблеме. Голод вновь неумолимо погнал меня искать еду.

На улицу из спасительного убежища химчистки я выходил с предельной осторожностью, сжимая в руке уже показавший себя топор, готовый в любую секунду отразить нападение. Сердце колотилось где-то в горле. Однако вокруг царила мертвая, зловещая тишина. Спокойствие, которое пугало больше, чем крики и рычание. Никакие зомби, никакие мутировавшие твари меня снаружи не поджидали. Пока первые, робкие лучи восходящего солнца не начали окрашивать небо в свинцово-серые тона, я решил осмотреться, сориентироваться на местности.

Меня окружал типичный городской пейзаж – обычные жилые «свечки», многоэтажки от восьми и до двенадцати этажей, безликие коробки спальных микрорайонов со стандартной инфраструктурой и всем тем, что когда-то считалось «всем необходимым для нормальной жизни». Здание с химчисткой, давшее мне временный приют и ставшее своеобразным убежищем, располагалось на первых двух, очевидно, нежилых этажах одной из таких двенадцатиэтажных башен. В целом, застройка выглядела громоздко, неопрятно, как-то неуютно и неудобно. Серость бетона, монотонность форм, гнетущее ощущение заброшенности и упадка.

Память, или то, что от нее осталось, подсказывала, что я никогда в таких домах не жил… Но эта самая память зияла огромными, черными провалами и досадными пробелами. Например, я прекрасно знал, что такое школа. Вот, за покосившимся забором виднеется типовое здание – это и есть она – школа. В ней учат детей до определенного возраста, дают им знания. Но вот, в какой конкретно школе учился я сам, и учился ли вообще, я сказать не мог. Пустота. А вон то приземистое здание с яркими, облупившимися рисунками на стенах – это детский сад. И… снова та же самая история, что и со школой. Полный провал в личных воспоминаниях. И так обстояло дело практически с любой сферой жизни, бывшей у меня до… до вчерашнего дня? До того момента, как я очнулся в этом кошмаре. Я стал словно новым существом, чистым листом, словно начал отсчет своей жизни только вчера, в этом разрушенном, враждебном мире.

Элементарная логика, однако, не отказала мне. Она подсказывала, что магазин, торгующий едой, какой-нибудь продуктовый, должен найтись где-то неподалеку, в шаговой доступности. И он действительно отыскался на удивление легко. Большой, типичный сетевой супермаркет, витрины которого обещали изобилие всякого съедобного. Прижимаясь к шершавому фасаду здания, передвигаясь короткими перебежками и замирая, словно напуганная крыса, при каждом подозрительном шорохе или непонятном движении где-то в глубине дворов, я добрался до входа. «Магнит», – гласила яркая вывеска. Я на мгновение задумался. Уж не ошибся ли я? Как-то странно, даже немного нелепо, называть продуктовый магазин «Магнитом». Словно он должен притягивать к себе не только покупателей, но и всякую металлическую мелочь.

Опасливо осмотревшись по сторонам, убедившись в отсутствии непосредственной угрозы, я решился и скользнул внутрь. Нет, я не ошибки не было. Полки, ряды стеллажей, кассовые аппараты – все указывало на то, что это действительно продуктовый. Вот только многие товары уже безнадежно испортились, о чем недвусмысленно сообщил мне тяжелый, тошнотворный запах гниения и плесени, ударивший в нос, едва я переступил порог. Взяв несколько пустых пластиковых пакетов, валявшихся на полу, я, не особо перебирая и не обращая внимания на сроки годности (какой в этом смысл теперь?), принялся торопливо наполнять их разнообразными консервами – тушенка, рыбные, овощные, – упаковками хлебцев и галет, шоколадными батончиками, которые могли дать быстрый заряд энергии, и несколькими бутылками с минеральной водой. Чтобы не делать лишней ходки и утолить наконец этот мучительный голод, я решил поесть прямо здесь, в магазине, среди этого царства запустения и разложения.

Я набрал несколько вакуумных упаковок с копченым мясом – к счастью, оно еще не успело испортиться – и, усевшись прямо на пол в одном из проходов, до отвала наелся им, жадно запивая минеральной водой. И сразу, почти мгновенно, полегчало. Прошла дикая, выворачивающая резь в животе, и голова стала болеть заметно меньше; кажется, даже настроение немного улучшилось, если это слово вообще применимо к моему нынешнему состоянию. Быть сытым… Как же это, оказывается, приятно и замечательно! Простое, базовое удовольствие, о котором в прошлой жизни я, наверное, и не задумывался. Сразу же после еды навалилась тяжелая, свинцовая сонливость, захотелось просто лечь и отключиться, но я понимал, что еще рано возвращаться в свое временное убежище. Надо было кое-что еще сделать. А именно, найти темные очки и перчатки. Тогда этот ставший таким невыносимо вредным солнечный свет, возможно, не будет так опасен для моей кожи и глаз. Помня о недавней, мягко говоря, неприятной встрече с теми людоедами, существами, презирающими штаны и нижнее белье, я тихо и предельно осторожно обошел и другие магазины, расположенные на первых и вторых этажах соседних зданий, выискивая что-нибудь полезное.

Дешевые пластиковые и абсолютно черные очки, массивные, закрывающие чуть ли не пол-лица, нашлись на удивление быстро в каком-то заброшенном киоске с прессой и сопутствующими товарами. А вот с нормальными, прочными перчатками возникла проблема. Все, что мне удалось отыскать, – это несколько пар тонких хозяйственных перчаток из латекса, какие обычно используют, чтобы мыть посуду или убираться. Не лучший вариант, конечно, но на первое время, как говорится, сойдет и это. Низкое качество и сомнительную прочность этих тонких перчаток решил компенсировать количеством, прихватив с собой добрых два десятка пар. Лишними точно не будут.

Когда я, закончив свои поиски, вернулся в магазин со смешным и немного неуместным названием «Магнит» за оставленными там пакетами с провизией, то на том месте, где я их оставил, ничего не нашел. Пусто. По спине неприятным холодком пробежался озноб. Те люди, или уже не люди, превратившиеся в тупых, безмозглых, кровожадных зверей, на такое, вроде бы, не способны. У них не должно хватить сообразительности, чтобы украсть что-то, не съев это тут же на месте. Или… или способны? Что я вообще, по большому счету, о них знаю? Вдруг среди них встречаются не только бестолковые, рычащие и мычащие особи, но и достаточно умные, хитрые твари, чтобы…

Чтобы устроить засаду! Эта мысль молнией пронзила мозг.

Мои глаза лихорадочно всматривались в полумрак торгового зала, пытаясь выхватить малейшее движение, а руки уже инстинктивно тянулись к топору, заткнутому за пояс брюк. Сердце заколотилось с новой силой.

– Не балуй…

Тихий, спокойный, но властный голос, раздавшийся откуда-то из-за спины, заставил едва ли не подпрыгнуть на месте от неожиданности. Я замер, как соляной столб.

– Топорик, говорю, не мацай. Не надо, – повторил невидимый собеседник с той же невозмутимой интонацией.

Я послушно, почти машинально, оставил попытки вооружиться, опустив руку. В такой ситуации любое резкое движение могло стоить мне жизни.

– Хороший мальчик… – одобрительно прозвучало сзади.

Раздались тихие шаги. Справа, обходя меня по дуге, появился мужчина. В руках он держал автомат Калашникова, ствол которого был, естественно, направлен прямо на меня. Оружие выглядело потертым, но ухоженным, и было снабжено массивной банкой самопального, но, судя по виду, эффективного глушителя.

Незнакомец, не сводя с меня внимательного, оценивающего взгляда, небрежно уселся на прорезиненную ленту кассового аппарата и, все так же не убирая оружия, спокойно продолжил прерванное общение:

– А теперь давай знакомиться… Ты кто такой?

И что, черт возьми, мне было ему ответить? Вся моя тщательно выстраиваемая легенда, если ее вообще можно было так назвать, рассыпалась в прах. И я решил говорить максимально спокойно и нейтрально, стараясь не выдать своего волнения:

– Человек.

Мой собственный голос поразил меня – он был хриплым, каким-то надтреснутым, чужим. Мужчина напротив лишь весело, но беззлобно хмыкнул.

– Громкое заявление… Просто человек? – уточнил он, чуть склонив голову набок. В его глазах плясали насмешливые искорки.

– Да… – выдавил я, чувствуя, как пересохло во рту.

– И кто ты, «просто человек»? – с легким нажимом, не терпящим возражений, настаивал собеседник.

Пока он говорил, я успел его как следует рассмотреть. Лицо широкое, скуластое, с высоким, умным лбом и упрямым, волевым, чуть выдвинутым вперед подбородком. Небольшая, аккуратно подстриженная борода и короткая, ежиком, стрижка темных волос. Крупный, плечистый, сложен крепко, без лишнего жира. Одет в прочную, видавшую виды походную одежду защитного цвета. За спиной виднелся здоровенный, набитый до отказа туристический рюкзак. На тактическом поясе болталась пара объемных подсумков и кобура с каким-то большим, внушительного вида пистолетом, явно архаичной модели.

– Пытаюсь выжить, – наконец ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Как и ты.

## 04. Прекрасный новый мир

– Как и все мы, – с тяжелым вздохом, в котором слышалась застарелая усталость и горькое смирение, согласился бородатый мужик. Ствол его «Калашникова» по-прежнему буравил меня холодным, немигающим взглядом. – Рассказывай… Не тяни кота за фаберже, время – ресурс дефицитный. Усёк?

Я на секунду замер, лихорадочно перебирая в голове варианты ответа. Что я мог ему сказать? Правду? Что я очнулся здесь вчера, ничего не помня, с чужими воспоминаниями в голове и телом, которое вело себя странно и пугающе? Он бы счел меня сумасшедшим, и, возможно, был бы прав. Или выдумать какую-нибудь слезливую историю? Вряд ли это произвело бы впечатление на человека, который, судя по всему, уже давно привык к жестокости и угрожает мне автоматом. В итоге выбрал самый простой, самый жалкий, но, как мне показалось, самый безопасный вариант.

– Я… я не сделал тебе ничего плохого, – голос предательски дрогнул, выдавая мой страх. – Отпусти меня… Пожалуйста.

– О как! – бородач удивленно вскинул густые, сросшиеся на переносице брови. На его лице промелькнуло что-то вроде искреннего изумления, смешанного с плохо скрытой насмешкой. – Отпустить? Так просто?

Я судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавило спазмом.

– И тебе, значит, совершенно неинтересно, что происходит вокруг? – он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнул какой-то странный, оценивающий огонек. – Не любопытно, в какой заднице мы все оказались?

– Ничего хорошего? – скорее утвердительно, чем вопросительно, прохрипел я. Оглядываясь на руины цивилизации и вспоминая встреченных мною тварей, трудно было предположить иное.

– Верно подмечено, парень. Ничего хорошего, – подтвердил он с мрачной усмешкой. – А что это у тебя за тряпка на башке намотана? Модное поветрие в этих краях, или особый ритуал?

В этот момент почему-то стало предельно ясно, как дважды два, что я влип. Влип по-крупному, в какие-то очень серьезные неприятности, и просто так меня отсюда уже не отпустят.

– Наволочка… – выдавил я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.

– Снимай, – коротко приказал он, и в его голосе прорезались стальные нотки.

Я стоял, не шевелясь, словно прирос к грязному полу магазина. Исполнять приказы этого здоровенного амбала, вооруженного до зубов, мне совершенно не хотелось, но инстинкт самосохранения вопил, что сопротивление бесполезно. Я был безоружен, напуган и совершенно не понимал, что происходит.

– Снимай-снимай… Не стесняйся, – он «подбодрил» меня тем, что выразительно повел стволом автомата в мою сторону. Движение было едва заметным, но крайне убедительным.

Словно в замедленной съемке, я нехотя стащил с головы ставшую уже привычной прохладную шелковую наволочку и скомкал ее, сунув в карман брюк. Чувствовал себя голым и беззащитным. Стоять под прицелом заряженного и, без сомнения, снятого с предохранителя оружия – удовольствие, мягко говоря, ниже среднего. Холодный пот катился по спине, а сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

– Ща я тебе расскажу, как всё было, – тихо, но с какой-то пугающей бодростью сказал мне мужик, внимательно изучая мое лицо. – Ты, значит, вышел на работу, как обычно. Что-то там охранял, или на смене был, не суть важно. Затем, откуда ни возьмись, сгустился этот мерзкий, кислый туман, от которого глаза слезились и в горле першило. Пропала связь, вырубилось электричество, и мир погрузился во тьму и тишину. А потом окружающие тебя люди начали потихоньку слетать с катушек. Сначала просто ругались, собачились по мелочам, потом драки пошли, мордобой. А после этого и вовсе стали неадекватными, потеряли человеческий облик. Начали кусаться, рычать, бросаться друг на друга, как бешеные псы. А после этой вакханалии пришли они – развитые твари, порождения этого проклятого места. Сейчас ты один, как перст, и выбираешься из своего убежища, где ты забаррикадировался, только по большой нужде, за провизией. Потому что в глубине души ты все еще надеешься пересидеть это нашествие, переждать, пока все само собой рассосется, так?

Я молча, не раздумывая, кивнул. А зачем мне было его разубеждать? Пусть думает, что хочет. Его версия событий, хоть и не имела ничего общего с моей реальностью, звучала достаточно правдоподобно для этого безумного мира. И, главное, она давала мне хоть какую-то легенду, какое-то объяснение моего присутствия здесь.

– А ты уже видел звёздное небо? – неожиданно спросил он, и его голос стал серьезнее. – Чужое звёздное небо?

Я чуть было не покачал отрицательно головой, но вовремя спохватился. Что-то в его тоне подсказало мне, что правильный ответ здесь только один. И я снова кивнул, стараясь придать лицу выражение человека, узревшего нечто невероятное. На самом деле, я видел лишь фрагмент ночного неба, но даже он показался мне странным, незнакомым.

– И что ты думаешь по этому поводу? – продолжал он свой допрос, не сводя с меня испытующего взгляда.

Я неопределенно пожал плечами, изображая растерянность и замешательство. Что я мог думать? Мой мозг отказывался принимать реальность происходящего.

– Это другой мир, парень, – произнес он с какой-то тяжелой, почти фатальной убежденностью. – Не Земля. Мы больше не дома.

Вот что на это можно было ответить? Слова застряли в горле. Пришлось снова промолчать, надеясь, что мое молчание сойдет за шок или ступор.

– Голова болит? – внезапно спросил он, сменив тему. – Подташнивает? Общее состояние паршивое?

Я прислушался к своим ощущениям. Действительно, ощущалось общее недомогание, тупая боль сдавливала виски, и легкая тошнота подкатывала к горлу. Видимо, последствия недавней рвоты и нервного напряжения.

– Да… – признался я.

– Вот, – он отцепил от пояса небольшую металлическую флягу и протянул ее мне. – Сделай три глотка. Не больше, не меньше.

– Что это? – с нескрываемым недоверием поинтересовался я, глядя на потертую флягу. Внутренний голос вопил, что пить неизвестную жидкость из рук вооруженного незнакомца – не самая лучшая идея.

Ствол автомата все еще был демонстративно нацелен мне в живот, а палец незнакомца спокойно и уверенно лежал на спусковом крючке. Это было красноречивее любых слов.

– Лекарство это, – будничным тоном пояснил он. – Только не нюхай, сразу пей. Так надо.

Даже если это было разведенное сильнодействующее слабительное или какая-нибудь отрава замедленного действия, выбора у меня особо не было. Выпить придется. Я не стал кривляться и ломаться, понимая всю бессмысленность сопротивления. Отвинтил крышку и, зажмурившись, сделал три больших глотка. Жидкость оказалась обжигающей, с резким, каким-то травянисто-спиртовым привкусом и отвратительным послевкусием.

– Фу… Ну и бурда!.. – не удержался я от комментария, скривившись.

– Не бурда, а живун, – поправил мужик уже вполне добродушно, но автомат по-прежнему не убрал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – На ноги ставит быстро, если не совсем доходяга.

Он внимательно посмотрел на меня, словно оценивая эффект своего «лекарства».

– Ты, я так понимаю, совсем свежий? – спросил он. – Ни с кем до меня не общался? И Дар в тебе еще не прорезался никакой?

– Нет… – честно ответил я, хотя понятия не имел, о каком «Даре» идет речь.

– Понятно, – он кивнул своим мыслям. – Мне нужно отлежаться пару дней. Восстановиться. Усёк? Пригласишь меня в своё убежище? Предложение прозвучало как приказ, не терпящий возражений.

Я на мгновение задумался. Логика, эта холодная и беспристрастная сволочь, подсказывала, что здание заброшенной химчистки – далеко не лучшее место, чтобы «лечь на дно и не отсвечивать», как он выразился. Да и никакое это, по большому счету, не убежище, а просто временное пристанище. Я такое себе найду и другое, если понадобится, и без особого труда. Но спорить с вооруженным человеком, который только что «угостил» меня какой-то дрянью, было бы верхом глупости.

– Да… – произнес я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более гостеприимно.

– Хорошо. Тогда веди, – он удовлетворенно кивнул. – Не будем здесь задерживаться.

– Надо еды набрать, – напомнил я, вспомнив о своих пакетах.


– Я уже позаботился об этом. Отнес твои пакеты вон за тот прилавок, – он махнул стволом в сторону одного из стеллажей. – Негоже добру пропадать.

– Можно их взять? – на всякий случай уточнил я.

– Конечно, – расплылся в довольной улыбке мужик, видимо, окончательно почувствовавший себя победителем по жизни и хозяином положения. – Еще вот это прихватим… Нам не помешает.

Он ловко сунул по литровой бутылке дорогого, судя по этикетке, коньяка в боковые карманы своих тактических брюк. Запасливый, ничего не скажешь.

Мы покинули магазин через заднюю дверь, вернее, собирались покинуть, но не успели. Потому что во дворе, прямо перед выходом, нас поджидал он. Здоровенный, мать его, монстр. Тварь метра под два с половиной ростом, если не больше, с непропорционально длинными и мощными верхними конечностями, заканчивающимися огромными, лопатообразными лапами, как у гориллы, только покрытыми какой-то бугристой, хитиновой броней.

Мужик мгновенно среагировал. Сделал шаг назад, втянув меня за собой, и тихо, почти бесшумно, прикрыл дверь, оставив лишь узкую щелку для наблюдения.

– Если издашь хоть один, мать твою, звук, я прострелю тебе ногу и выкину из скрыта на съедение этому красавцу. Усёк? – прошипел он мне на ухо, и от его голоса, полного ледяной ярости, у меня волосы на затылке встали дыбом.

– Да… – едва слышно выдохнул я, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Этот здоровенный монстр, не обращая на нас никакого внимания, без видимого усилия разрывал крыши припаркованных, видимо, еще до всеобщего коллапса, в вечной пробке легковых автомобилей, словно те были сделаны из картона. Он вынимал из покореженных салонов оцепеневших от ужаса или уже превратившихся в безмозглых зомбаков бывших водителей и пассажиров, тех, кто не догадался или не смог вовремя вылезти, и с утробным рычанием отправлял их в свою огромную, клыкастую пасть. Я видел эту тварь меньше минуты, но этого времени хватило, чтобы ужас парализовал меня. Однако почему-то особенно отчетливо запомнились именно его клыки – длинные, острые, желтоватые, с одинаковой, пугающей легкостью перемалывающие одежду, человеческое мясо, хрящи и кости. Хруст стоял такой, что кровь стыла в жилах.

– Он нас не увидит, пока мы под действием моего Дара скрытности, – прошептал мой новый знакомый, не отрывая взгляда от чудовища. – Но, если услышит, будет искать, пока не найдет. И поверь, он найдет. Так что смотри, куда ставишь свои ходули, и не дыши громко.

Мы вышли через главный, парадный выход магазина, который, к счастью, выходил на другую сторону улицы. Осторожно, крадучись, как тени, мы добрались до здания химчистки. Вход, однако, оказался с другой стороны, как раз в том направлении, куда медленно, но верно перемещался монстр, продолжая свое кровавое пиршество. Нам пришлось сделать небольшой крюк, но в итоге нам удалось проскользнуть внутрь тихо и не обнаружить себя. Сердце бешено колотилось, а адреналин зашкаливал.

Через несколько минут мы уже сидели в относительно безопасном кабинете бывшего директора химчистки. Незнакомец, скинув с плеч тяжелый рюкзак, с видимым облегчением развалился в директорском кресле и бесцеремонно закинул ноги в грязных ботинках на полированный стол. Распечатав одну из прихваченных бутылок коньяка, он отхлебнул прямо из горлышка, сделав несколько небольших, смакующих глотков.

– Будешь? – спросил он меня, протягивая бутылку.

Голос его звучал уже спокойнее, напряжение понемногу отпускало.

– Нет… – покачал я головой.

Откровенно говоря, мне сейчас было совершенно не до алкоголя. Мир мой, тот, который я смутно помнил, или тот, который мне только казался моим, сломался, рассыпался на миллион осколков. Я не понимал, где я нахожусь, да еще и не помнил толком, кто я такой. Вчера меня чуть не съели какие-то обезумевшие каннибалы. Сегодня мне угрожали автоматом и заставили пить какую-то сомнительную дрянь. Что еще меня ждет в этом проклятом месте? Ах да! Снаружи, совсем рядом, бродит чудовище, которое играючи раздирает металл легковых автомобилей, как будто это оберточная бумага. Для полного, так сказать, «счастья» мне еще осталось накатить литровый снаряд коньяка и…

Стоп. Откуда это слово – «снаряд»? Я только что в своем внутреннем монологе назвал обычную бутылку коньяка «снарядом». Странно. Хотя, какая, к бесам, разница? Не до таких мелочей сейчас.

– Зачем? – неожиданно даже для самого себя спросил я, нарушая тишину.

– Что «зачем»? – он опустил бутылку и посмотрел на меня с недоумением.

– Ты помог мне, – пояснил я. – Дал это… лекарство. Привел сюда. Зачем тебе это надо? Ведь мог просто пристрелить и забрать мои припасы.

Он усмехнулся, и в его глазах снова появился тот самый оценивающий огонек.

– Здесь, в этих краях, считается хорошей приметой помочь свежаку, такому, как ты, – сказал он после небольшой паузы. – Если, конечно, он не свихнулся и не превратился в очередного зараженного. Ты, судя по всему, времени на этом кластере провел уже солидно, раз до сих пор жив и относительно вменяем, и при этом не переродился. А что это значит, а?

– Что? – снова, как попугай, переспросил я, чувствуя себя полным идиотом.

– То, что ты, скорее всего, иммунный, – опять сыграл в Капитана Очевидность мужик, отхлебнув еще коньяка. – Вот что. А иммунные здесь – на вес золота. Ну, или почти.

У меня чуть не вырвался очередной вопрос: «И что с того?», но я вовремя придержал язык за зубами. У него «Калашников» и загадочный «Дар», а у меня – только острый язык и топор за поясом, который против автомата – что зубочистка против лома. Неравноценный обмен.

Мы помолчали некоторое время. Он пил коньяк, я пытался переварить услышанное. Потом он снова хлебнул из бутылки и сообщил, как нечто само собой разумеющееся:

– Этот кластер, где мы сейчас находимся, скоро пойдет на перезагрузку. Так что у нас не так много времени. Спим три-четыре часа, восстанавливаем силы, и уходим отсюда. Дальше будет видно. Усёк?

– Я… я ничего не понимаю, – признался я. – Кластеры, перезагрузки… Не понимаю.

– Сейчас… – мужик поставил бутылку на стол, порылся в многочисленных кармашках своего туристического рюкзака и вытащил из него небольшую, потрепанную брошюрку. – Вот, держи.

– Я спать, – сказал он, зевнув. – Устал, как собака. А ты, если хочешь разобраться, что к чему, почитай пока. Может, что и прояснится в твоей голове.

– Дай, пожалуйста, еще своего лекарства хлебнуть, – попросил я.

Живун, или как он там его назвал, действительно придал мне сил, и головная боль почти прошла.

– Держи, – он без колебаний протянул мне флягу. – Но частить с живуном не советую. Могут быть побочки не самые приятные, если переборщить. Всего хорошего в меру. Усёк?

– Спасибо, – я сделал еще пару глотков и вернул ему флягу. – Я буду в бытовке, если что.

– Давай… Отдыхай, – он снова приложился к коньяку и откинулся в кресле, прикрыв глаза.

Мои тихие шаги отдавались гулким эхом под высоким потолком цеха. Бытовку для сотрудников, где я провел предыдущую ночь, я, честно говоря, знатно загадил. Меня там стошнило после неудачной попытки поесть из холодильника, да еще на полу валялся мой бывший деловой костюм, превратившийся в вонючие лохмотья, и он ощутимо добавлял своих «ароматов» в общее амбре помещения. Потоптавшись пару секунд на пороге, я брезгливо посмотрел на продавленный, воняющий всеми запахами мира диван, сгреб на него все тряпки, чтобы не спотыкаться о них в темноте, и отправился в небольшую каморку механика, которую обнаружил ранее. Там стояло вполне сносное, хоть и старое, кожаное кресло, на котором можно было немного подремать, не рискуя подцепить какую-нибудь заразу.

Усевшись поудобнее, я принялся разглядывать оказавшуюся у меня в руках небольшую книжицу. Она была собрана из обычных листов белой бумаги формата А4, разрезанных пополам и по-простецки, кустарно, скрепленных несколькими скобами из обычного офисного степлера. Как он там сказал? «Другой мир»? Так вот, на какой-нибудь таинственный иномирный артефакт или древний гримуар эта самоделка совершенно не тянула – выглядела она донельзя несолидно и вызывала скорее мысли о чьем-то неумелом розыгрыше или студенческой методичке.

Я открыл ее. Пошелестел тонкими, чуть пожелтевшими по краям страницами. Шрифт был мелкий, убористый, почти без полей, а язык изложения – сухой, казенный, лишенный каких-либо эмоций, как в технической инструкции. Но вся информация, изложенная в этой неказистой брошюре, вошла в меня на удивление быстро, легко, как вода в сухую, иссохшую землю. Я даже забыл о том, что читать в такой темноте должно быть проблематично – мои новые, улучшенные глаза прекрасно видели каждую букву, каждый знак препинания.

Минут двадцать, не больше, у меня ушло на то, чтобы проглотить всю теорию о видах зараженных существ, населяющих этот мир, о структуре и свойствах этих самых «кластеров», о загадочных «Дарах», которые могли проявиться у некоторых выживших, и даже о способе приготовления того самого «живуна», которым меня угостил незнакомец, и какой-то «гороховки» – видимо, еще одного местного «энергетика» или лекарства. Но в этой книжечке, при всей ее информативности, не было главного – ответов на мои личные, самые мучительные вопросы. Что, черт возьми, случилось со мной? Почему я потерял память о своей прошлой жизни? Почему моя кожа стала так болезненно реагировать на солнечный свет? Что это за странная, пульсирующая энергия, которую я иногда чувствую внутри себя? Почему я стал так хорошо видеть в темноте, что с легкостью смог прочесть этот мелкий, убористый шрифт в подсобке без окон, где темно, должно быть, даже в самый ясный солнечный день?

Поверил ли я тому, что было написано в этой самодельной, кустарной книжице? А какой у меня, собственно, был выбор? Отрицать очевидное?

По дороге назад, когда мы шли от магазина к химчистке, я мельком видел ночное небо. И оно действительно отличалось от того, земного неба, которое я смутно помнил. Созвездия были другими, незнакомыми, и луна… лун было две. Монстры, зомби, которых я видел собственными глазами, и этот самый «живун», который действительно помог мне, наполнил мое тело энергией, а мышцы – неожиданной силой. Головная боль окончательно прошла, и меня больше не тошнило. Есть, правда, снова захотелось, но это как раз пока не было проблемой. Я достал из пакета спасенную нарезку бекона и сыра, пошелестел вакуумной упаковкой обезвоженных хлебцев и соорудил себе два десятка импровизированных бутербродов. Запил все это остатками минеральной воды.

Пока я ел, сосредоточенно пережевывая пищу, даже не сразу почувствовал, как у меня изо рта вывалились два зуба. Просто ощутил что-то твердое на языке. Поначалу я, конечно, испугался и порядком опечалился – перспектива остаться беззубым в этом и без того недружелюбном мире не радовала. Но потом, осторожно потрогав языком десны, я нащупал, что на смену выпавшим зубам уже активно растут новые – твердые, острые, как маленькие гребешки. Об один из них я даже больно уколол подушечку пальца. Надо будет обязательно спросить у этого мужика… Странно: он ведь так и не представился, да и моего имени мой незваный гость тоже не спросил. Впрочем, это, наверное, не так уж и важно сейчас. Все равно надо будет у него уточнить, что, черт возьми, со мной происходит. Вдруг он знает больше, чем говорит, или хотя бы сможет что-то предположить.

За всеми этими занятиями – едой, размышлениями и изучением своих новых зубов – я и не заметил, как за окном начал заниматься рассвет. Небо на востоке медленно светлело, окрашиваясь в грязно-розовые и фиолетовые тона. Снова натянул наволочку на голову, просто на всякий случай, чтобы первые, еще слабые солнечные лучи даже случайно не коснулись моей ставшей такой болезненно чувствительной кожи.

Я сидел в старом кожаном кресле, погрузившись в полное, почти медитативное безмолвие, и наблюдал за причудливой игрой теней, отбрасываемых на стену колышущимися на легком утреннем ветерке листьями деревьев за окном, которое я, при всем желании, так и не смог закрыть – оно было намертво заклинено.

Вот и всё. Приехали! Конечная станция.

Я в другом мире. В чужом, враждебном, безумном мире. И никакой надежды на возвращение к прежней, нормальной жизни, похоже, нет. От этой мысли стало невыразимо, до тошноты горько, но вместе с тем… вместе с тем, того себя, из прошлой жизни, я с собой нынешним, сидящим здесь, в этой заброшенной каморке, уже почти не ассоциировал. Вот он я. Я здесь. И это – моя новая реальность. Может быть, я и был когда-то тем самым Арком – Аркадием Солнечниковым, преуспевающим молодым человеком, самой большой проблемой которого была невеста не того цвета кожи, как ему казалось. Но теперь… теперь я не чувствую себя им. Я больше не он. Совершенно точно – больше не он.

Под тихий, едва слышный шёпот этих нехитрых, но почему-то приносящих странное успокоение мыслей, мои веки сами собой сомкнулись, отяжелели, и ко мне снова пришла она – его Лия, девушка из чужих, но таких ярких и пронзительных снов… Или всё же воспоминаний?

## 05. Лия

Бессонная ночь, проведенная в этом промозглом, пахнущем плесенью и отчаянием убежище, оставила после себя тяжелую голову и свинцовую усталость во всем теле. Но сон, тот самый обрывочный, но навязчивый сон, или, скорее, видение, снова вернул меня в прошлое, в чужую жизнь, которая с каждой такой вспышкой становилась все более реальной, почти осязаемой. И снова Лия… Ее смех, ее глаза, ее прикосновения…

Строить из себя кого-то другого, натягивать на лицо тщательно придуманную маску, показывать себя только с лучшей, выигрышной стороны, подстраиваться под какой-то мифический, навязанный обществом «идеал»… Этом бессмыслица и самообман… Ведь рано или поздно, как бы искусно ни была скроена маска, она неизбежно сползет, обнажая истинное лицо, и эта правда, скрывавшаяся под ней, далеко не всегда будет приятной, удобной или «правильной» для окружающих. Чаще всего она оказывается колючей, неудобной, а порой и отталкивающей.

Лия… Моя Лия… Она всей своей солнечной, неукротимой натурой стремилась разорвать этот порочный круг лицемерия и фальши, показать другим, своим соплеменникам, измученным вековыми предрассудками и нищетой, выход из этой тугой, удушающей петли, что веками затягивалась вокруг африканских народов. Она мечтала о свободе, о равенстве, о мире, где цвет кожи не будет определять твою судьбу. Но сейчас… сейчас, в этом ярком, пронзительном воспоминании, она могла лишь улыбаться, как беззаботная, счастливая девчонка, смотря широко раскрытыми, сияющими глазами в глаза любимому человеку – мне. Тому мне, Аркадию Солнечникову, которым я когда-то был.

Мы стояли у подъезда обычного многоквартирного дома, в одном из бесчисленных спальных районов огромного, шумного мегаполиса. И мы, без сомнения, отлично смотрелись вместе – высокий, светловолосый, белокожий парень европейской внешности и стройная, грациозная, как пантера, темнокожая девушка с копной иссиня-черных кудрей. Контраст, который притягивал взгляды, вызывал любопытство, а порой и откровенное осуждение. И сейчас за этой необычной парой, за нашей маленькой, интимной сценой признания, с нескрываемым интересом наблюдали из окон и с балконов немногочисленные жители дома. Люди в нашей необъятной северной стране до сих пор не привыкли к иностранцам на улицах своих городов, тем более к таким ярким, экзотическим, как моя Лия. Их взгляды были смесью любопытства, настороженности и чего-то еще, трудноуловимого, но неприятного.

Но привычную хмурость, почти въевшуюся в лица незнакомцев, словно трещина на льду, ломала ее солнечная, обезоруживающая улыбка. Она улыбалась так искренне, так открыто, что ответная улыбка невольно появлялась даже у самых суровых.

– Отец категорически против нашего брака, – с тяжелым вздохом ответил я, на ее невысказанный вопрос. Голос мой звучал глухо, и я чувствовал, как внутри все сжимается от неприятного предчувствия. – Меня, скорее всего, лишат доступа ко всем ресурсам нашей семьи. Возможно, даже вычеркнут из завещания. Он всегда был человеком старой закалки, консерватором до мозга костей. Но…

Я взял ее тонкие, изящные руки в свои.

– Мы оба уже взрослые люди. У тебя есть работа, у меня – тоже. Мы справимся, слышишь? Обязательно справимся. Вместе. И… И у меня есть еще один небольшой сюрприз для тебя. Идем!

Я осторожно увлек ее за собой, стараясь не замечать любопытных взглядов. Моя машина, послушно пискнув, встала на сигнализацию, подмигнув напоследок оранжевыми габаритами. Приветливо, почти по-дружески, пискнул кодовый замок на тяжелой металлической двери подъезда. Старый, дребезжащий лифт, вздыхая и кряхтя, словно древний, уставший от жизни старик, с натугой поднял нашу пару на тринадцатый этаж. Цифра «13» на кнопке вызова почему-то показалась мне тогда зловещим предзнаменованием, но я отогнал эту мысль.

– Ну вот… Мы на месте, – немного смущенно, но с плохо скрываемой гордостью сообщил я, открывая ключом дверь в квартиру. – Тут мы и будем начинать вить наше маленькое семейное гнездышко.

Я не знал, как моя не избалованная, и не привыкшая к роскоши эфиопская принцесса отреагирует на более чем скромные размеры этой жилплощади, поэтому, чтобы не дать ей опомниться и вставить хоть слово, затараторил, как заведенный:

– Это «двушка», общая площадь – восемьдесят квадратных метров. Небольшая, но уютная лоджия с видом во двор. Раздельные ванна и туалет, что, согласись, очень удобно. Кухня полностью упакована всей необходимой техникой – холодильник, плита, микроволновка, даже посудомоечная машина есть. Остальной мебели, правда, пока нет, только самое необходимое. Аренда – всего тысяча юаней в месяц, по нынешним временам – почти даром.

Мое внешнее, напускное спокойствие не могло обмануть Лию. Она слишком хорошо меня знала. Мои льдисто-голубые глаза, я это чувствовал, смотрели на нее с плохо скрываемым ожиданием, напряженно, почти умоляюще. Понравится ли ей? Примет ли она этот мой скромный дар, этот мой шаг навстречу нашей совместной жизни?

– И еще, – я решил зайти с козырей, зная ее страсть, – отсюда всего пятнадцать минут неспешным шагом до станции метро и каких-то десять минут до набережной. Сможешь там заниматься своей йогой хоть каждое утро, на свежем воздухе, любуясь восходом солнца.

Я замолчал, а потом с отчаянной надеждой в голосе спросил:

– Тебе… тебе нравится, малыш?

Чем для меня, тогда было супружество? Прежде всего, огромной, всепоглощающей ответственностью. Но если до встречи с Лией я всячески избегал этой ответственности, как огня, предпочитая легкие, ни к чему не обязывающие отношения, то сейчас, глядя в ее сияющие глаза, я готов был нести это бремя, эту ношу, с радостью и гордостью. Готов был свернуть горы ради нее.

Внезапно понял, что не дышу уже почти минуту. Как-то незаметно, сам того не осознавая, я затаил дыхание, с замиранием сердца наблюдая, как моя эфиопская принцесса плавной, кошачьей походкой, словно осматривая свои новые владения, пошла по комнатам. Ее бедра изящно, соблазнительно покачивались в такт ее пружинистым, легким шагам. Длинное, облегающее платье подчеркивало каждый изгиб ее совершенного тела.

«Какая же она все-таки славная! Невероятная! Моя!» – волна нежности и какого-то щенячьего восторга поднялась изнутри, когда я поймал в фокус своего зрения точеный, гордый профиль на фоне окна, залитого солнечным светом.

– Ты даже помнишь про мою йогу, Арк? – рассмеялась Лия своим низким, бархатным смехом, который всегда заставлял мое сердце биться чаще.

Она обернулась, и ее глаза, черные, как южная ночь, лучились весельем. Она смотрела на эти, по ее меркам, наверное, «царские хоромы», где ей только что, по сути, предложили руку и сердце.

– Неожиданно, право слово. Ты так всегда скептически на меня смотрел, когда я расстилала свои коврики и принимала эти свои «неудобные» асаны. А в итоге… даже сам вспомнил!

Она подошла ко мне и игриво ткнула тонким пальчиком мне в грудь. Ее улыбка сверкала, как тысячи солнц, освещая все вокруг. Лия внимательно, но без тени снобизма или разочарования, осматривала эту небольшую, по моим, меркам, квартиру и, кажется, изо всех сил старалась не рассмеяться от понимания того, что для абсолютного, подавляющего большинства жителей этого огромного, перенаселенного города эти две скромные комнаты, крошечная кухня и раздельный санузел фактически были бы несбыточной мечтой, верхом всех желаний.

– Вот только ты немного врешь, дорогой мой, – лукаво подмигнула она, чуть отстраняясь и делая вид, что обиделась. – Отсюда до метро не пятнадцать, а все семнадцать минут. Я точно знаю, я ходила пешком из этого района, когда жила в студенческой общаге неподалеку, на той стороне проспекта.

Лие было хорошо, легко и спокойно рядом со мной. Это чувствовалось в каждом ее движении, в каждом взгляде, в каждой улыбке. Она еще раз внимательно огляделась по сторонам, словно ища что-то очень важное для нее, что-то, что могло бы сделать это пока еще чужое пространство по-настоящему «своим». Что-то не самое популярное и модное здесь и сейчас, но очень значимое для нее. И кое-что все же нашлось. В углу гостиной, на небольшой тумбочке, стоял старенький, но вполне рабочий музыкальный центр. Она улыбнулась еще шире, и в ее глазах заплясали озорные искорки. С нескрываемым обожанием она посмотрела на меня, парня, который по-прежнему немного неловко стоял посреди комнаты, как истукан, не сводя с нее восторженного взгляда, наблюдая за каждым движением своей ненаглядной.

А та, тем временем, уже хозяйничала у музыкального центра. Легко, словно бабочка, пробежалась тонкими пальчиками по старым, механическим, связанным напрямую с деталями считывающего устройства кнопкам, открывая пыльный лючок для загрузки компакт-дисков – носителей информации, что уже давно, казалось, вышли из моды и повседневного обихода, уступив место цифровым форматам. Но Лия не сдавалась, она продолжала свои поиски. Ведь рядом с музыкальным центром, на полке, стояла целая вереница разноцветных пластиковых коробочек с этими самыми круглыми, переливающимися на свету дисками. И вот, после недолгого перебирания, девушка с победным видом достала один из них, аккуратно вставила его в считывающее устройство, с характерным щелчком закрыла крышку, с какой-то особенной хитринкой в своих черных, как безлунная ночь, глазищах посмотрела на меня и решительно нажала на кнопку «Play».

– Готов? – спросила она шепотом, и в ее голосе слышались нотки предвкушения.

После короткой паузы, наполненной тихим шипением и щелчками, из динамиков полилась музыка. Удивительная, незнакомая мне, но какая-то очень настоящая, цепляющая за душу:

Куда бы ни приплыл моряк,

За золото и серебро

Его везде поднимут флаг,

Ему всегда нальют вино.

Когда моряк на берегу,

Все девушки бегут к нему.

Они сигают из штанов,

Меняя деньги на любовь…

Это был альбом какой-то старой, почти забытой группы, записанный, наверное, лет сорок назад, если не больше. Музыка, которая, казалось, проникала прямо в самую глубину души, затрагивая какие-то потаенные струны. Немного грустная, немного ироничная, но невероятно искренняя. Но возможно ли было танцевать под такую, немного меланхоличную мелодию? Как оказалось – да! Еще как возможно! Ведь именно этим немедленно и занялась моя Лия, плавно, почти гипнотически двигаясь в такт музыке. Ее движения были плавными и тягучими, как мед, полными какой-то первобытной грации и чувственности. Тихий, чуть хрипловатый мужской голос вокалиста, мягкие, обволакивающие звуки гитары и ударных, и невероятная, завораживающая красота ее танца.

Слова песни, простые, но емкие, проникали прямо в самую суть, рассказывая вечную историю о свободе, дороге и мимолетности любви.

– Ну что же ты стоишь, как истукан, Арк? – смеясь и улыбаясь своей самой ослепительной улыбкой, позвала Лия, грациозно протягивая мне руку. – Присоединяйся! Мы же только что, можно сказать, обручились! Почему бы нам и не станцевать наш первый танец в нашем новом доме?

– Какая-то очень уж старая песня, тебе не кажется? – улыбнулся я, подходя вплотную к своей возлюбленной и осторожно беря ее за руку. Ее кожа была горячей и гладкой, как шелк. – Может, поставишь что-нибудь более зажигательное? Музыку, полную африканской страсти и огня, под стать тебе?

Танцевал я, надо признаться, немногим лучше, чем пел. А пел я исключительно в состоянии сильного алкогольного опьянения и только тогда, когда меня очень, ну очень сильно об этом просили. Причем, ни один из тех смельчаков, кто имел неосторожность об этом попросить, больше никогда не повторял своих попыток привлечь меня, к вокальным упражнениям. Даже когда я был безусым кадетом в военном училище, во время исполнения строевых песен на плацу, я всегда старался компенсировать полное отсутствие музыкального слуха и голоса количеством выдаваемых децибел. Проще говоря, я орал строевую песню так, что у меня от натуги надувались жилы не только на шее, но и на заднице.

Оказавшись рядом со своей невестой, я, как и ожидалось, начал довольно нелепо и неуклюже двигать тазом и локтями, пытаясь изобразить некое подобие танца и демонстрируя при этом полное, абсолютное отсутствие какой-либо пластики или чувства ритма. Выглядело это, наверное, комично и жалко.

Именно в такие моменты я особенно остро, почти болезненно, понимал, насколько сильно я отличаюсь от этой экзотической, невероятно одаренной красотки. Мы были как негатив и позитив, как лед и пламень, как север и юг. И наша внешность – это было последнее, что меня волновало в этом сравнении. Лия была очень музыкальной, артистичной и, несомненно, безмерно талантливой во всем, за что бы она ни бралась. А я… Ну, а я, как уже было сказано, в лучшем случае умел только немузыкально орать строевые песни. Лия была невероятно свободолюбива, эмоциональна, импульсивна, как дикий огонь. А я, Солнечников, в первую очередь умел ходить строем и подчиняться приказам. Иногда тяжелые, гнетущие сомнения накрывали меня с головой, заставляя задаваться вопросом: а сможем ли мы быть вместе? Достойен ли я ее? Но стоило мне только увидеть свою эфиопскую принцессу, заглянуть в ее сияющие глаза, как я тут же забывал и обо всех своих сомнениях, и о комплексах, и о… да вообще обо всем на свете. Казалось, что рядом с ней я становлюсь в сотню раз сильнее, увереннее, и даже, как ни странно, чуточку музыкальнее.

Та ночь, наша первая ночь в нашем новом доме, прошла словно в каком-то волшебном, счастливом тумане. Мы долго говорили, смеялись, строили планы на будущее, а потом просто лежали обнявшись, слушая тишину и стук сердец друг друга. Молодые, влюбленные и полные надежд, мы успокоились и уснули только под самое утро, когда первые лучи солнца уже робко заглядывали в окна. Следующий день также, казалось, не обещал никаких особых сюрпризов или потрясений, однако они все-таки случились, и, как это часто бывает в жизни, оказались далеко не самыми приятными…

И вот я здесь, в тёмной каморке механика, с обрывками этих чужих, но таких живых воспоминаний в голове. А за стенами – заражённые и запах смерти. Передо мной на верстаке та самая брошюрка, которая должна была дать ответы, но лишь породила ещё больше вопросов.

Лия…

Была ли она реальна? Или это просто плод моего больного, воспаленного воображения, отчаянная попытка уцепиться за остатки человечности в этом аду? Я не знал. Но одно знал точно: я должен выжить. Хотя бы для того, чтобы попытаться найти ответы.

## 06. Схватка

Сон, если это поверхностное, тревожное забытье можно было так назвать, был рваным и чутким, как натянутая струна. Я проваливался в него и тут же выныривал, словно боясь упустить что-то важное, какой-то звук, какое-то движение в этом новом враждебном мире. Но те немногие обрывки сновидений, что удавалось ухватить, были на удивление яркими, красочными, почти осязаемыми. Они казались куда более реальными, чем мое нынешнее тусклое, черно-белое, словно выцветшая фотография, существование. В разуме, как назойливые мухи, все еще витали обрывки каких-то планов, смутные тени мыслей и бледные, полупрозрачные призраки надежд того, другого Арка, которым я когда-то был.

Развалившись в старом, продавленном, скрипучем кресле, я откровенно бессмысленно, с какой-то тупой апатией, пялился на покрытые облупившейся, потрескавшейся краской стены цеха, на грязный, истоптанный линолеум главного помещения, залитый косыми, холодными лучами утреннего солнца. Сколько я так «проспал»? Пара часов, не больше. Нет, наверное, все-таки больше, ведь задремал я, когда первые, робкие отблески зари только-только начали окрашивать свинцовый горизонт. Сейчас солнце уже поднялось достаточно высоко, но все еще ощущалась утренняя прохлада. Видимо, мой вынужденный отдых продлился не так уж и долго, но мне, на удивление, хватило и этого.

Чувствовал я себя все еще далеким от какой-либо нормы, разбитым и вымотанным, однако спать больше не хотелось. Тело ломило, голова была тяжелой, но какая-то внутренняя пружина, взведенная до предела, не давала расслабиться. Помогло ли то странное «лекарство», которым угостил меня случайный встречный, этот живун, или свою роль сыграли обильная, хоть и не слишком аппетитная, пища и какой-никакой, но все же отдых, было неясно. Тем не менее, факт оставался фактом: мне стало значительно лучше, чем вчера. Появилась ясность в мыслях, и даже силы, казалось, немного прибавилось.

Однако, едва успевшее подняться настроение вновь рухнуло в пропасть отчаяния после того, как я сделал несколько глотков теплой минералки из бутылки и с ужасом обнаружил, что у меня шатается еще один зуб. Передний. Если так и дальше пойдет, то очень скоро мне придется ходить беззубым, как старому деду. Конечно, как показали предыдущие «потери», на их месте, скорее всего, отрастут новые, эти странные, острые, как бритва, гребешки. Но пока это произойдет, мне будет банально нечем жевать твердую пищу. Перспектива, мягко говоря, не самая радужная.

В просторном, гулком промышленном помещении царила гнетущая, почти физически ощутимая тишина, нарушаемая лишь моим собственным прерывистым дыханием да редким скрипом старого кресла. Я решил попробовать еще немного подремать, попытаться урвать хотя бы час полноценного сна, но сон упорно не шел. В голову, как непрошеные гости, лезли различные тягостные, сумбурные мысли. И самой гадкой, самой навязчивой из них была та, что тихим, вкрадчивым шепотом нашептывала мне на ухо: все, что окружает тебя, нереально, это всего лишь плод твоего больного, воспаленного воображения. Это ты, Аркадий, съехал с катушек, окончательно и бесповоротно, из-за размаха собственной больной фантазии, а может, из-за какого-то неведомого вируса или наркотика.

Где-то в глубине души еще теплилась робкая, почти безумная надежда: а может, все происходящее вокруг – это действительно какая-то очень забористая, детализированная галлюцинация, усугубленная тотальной амнезией? Может, я лежу сейчас в психиатрической клинике, обколотый транквилизаторами, а весь этот кошмар – лишь игра моего подсознания? Ага… Как же… А чья тогда отрубленная, уже начавшая разлагаться рука валяется у двери заднего входа, привлекая жирных зеленых мух? Неужели это я, в припадке безумия, оттяпал конечность какому-нибудь несчастному санитару из дурдома? Нет, это, скорее, уже не человеческая рука, а звериная лапа, заканчивающаяся мощными уплощёнными когтями. И она более чем реальна, на плод воспаленного воображения это жуткое зрелище совсем не походит.

А тот незнакомый мужик, давший мне выпить эту бурду под названием «живун»? Ведь он-то, черт возьми, был вполне реален, из плоти и крови! И та самая брошюрка, которую он меня снабдил, до сих пор лежит у меня в кармане, я чувствую ее жесткие края. Она тоже осязаема и вещественна, её можно потрогать, прочитать. Я, конечно, не стану с пеной у рта утверждать, что с ума сходят исключительно поодиночке, ведь история знает примеры массовых психозов. Была же, например, та знаменитая «эпидемия» психических расстройств в Матушке России на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков. Называлась она тогда почти ласково, даже как-то по-домашнему – «кликушество». Историки утверждают, что хрупкая психика простых людей не выдержала тогда кардинальных церковных реформ, проводимых патриархом Никоном, так как церковь для них веками воспринималась чем-то незыблемым, постоянным, основой мироздания. Может, оно и так, кто теперь разберет. Но было это очень и очень давно, и что конкретно тогда вызвало эти массовые психические отклонения, до сих пор точно неизвестно.

Вот… опять! Откуда в моей голове эти исторические факты, эти детали? Я не помню имени своего лучшего друга из прошлой жизни, если он у меня вообще был. Я даже не уверен до конца, что та прекрасная, сияющая Лия, которая является мне в этих странных, обрывочных снах – это действительно моя невеста, а не просто плод моих тайных желаний. А эту совершенно ненужную, бесполезную в данный момент информацию мой мозг, будь он неладен, прямо-таки с готовностью пожевал-пожевал, да и выплюнул в бурлящий поток моих мыслей. Зачем мне это сейчас? Чтобы окончательно убедиться в том, что с моей головой не все в порядке?

Итак, тот непреложный факт, что я каким-то непостижимым образом попал в другой, чужой, враждебный мир, я, кажется, принял. Но принял пока только на уровне холодного, отстраненного разума. Глубинного, эмоционального осознания этого факта, его окончательного принятия, пока нет. Видимо, из-за того, что я инстинктивно, всеми силами стараюсь отмахнуться от этой жестокой, неумолимой реальности, у меня до сих пор сохраняется это странное, диссоциативное ощущение, будто я наблюдаю за самим собой со стороны, как за персонажем какого-то мрачного, низкобюджетного фильма ужасов.

Было стойкое, почти навязчивое впечатление, что я вижу дурной сон, или, в лучшем случае, являюсь невольным участником какого-то чудовищного, изощренного розыгрыша. Вместе с тем, мой мозг, цепляясь за остатки логики, прекрасно понимал, что ни один, даже самый жестокий розыгрыш, не зайдет так далеко, чтобы в результате него появлялись настоящие отрубленные конечности, а отнятая ржавым, щербатым топором человеческая (или нечеловеческая) рука, покрытая запекшейся кровью, сиротливо пылилась неподалеку от входа. В этом я, к своему ужасу, уже успел убедиться самолично. Меня непроизвольно передернуло от волны отвращения, подкатившей к горлу.

Я сделал еще несколько глотков минеральной воды, пытаясь прогнать дурноту, и окончательно понял – всё, больше не заснуть. Меня буквально раздирало на части жгучее, нетерпеливое любопытство, но я понимал, что надо дать выспаться тому мужику, которого я встретил вчера. Он, как-никак, мой единственный источник информации в этом проклятом месте. И прежде чем я смогу задать ему все те вопросы, что сейчас назойливо толкались и роились в моей голове, ему нужно было отдохнуть.

Я сидел в скрипучем кресле, погруженный в свои невеселые размышления, и рассеянно наблюдал за причудливой игрой света и тени, пробивающихся сквозь густую листву старого, раскидистого дерева, росшего прямо под окнами цеха. В какой-то момент мне показалось, что что-то не так. Что-то неуловимо изменилось в этой привычной картине. Понять, что конкретно меня насторожило, я сначала не смог. А потом, как удар молотком по голове, пришло внезапное, леденящее душу понимание – тень! Тень на стене была неправильная! Она двигалась не так, как должна была двигаться тень от колышущихся на ветру листьев.

Простой, беглый, незаинтересованный взгляд ни за что не отыскал бы в этом едва заметном, блеклом и медленно ползущем по стене пятне искаженную тень крадущегося, вооруженного человека. Но мое новое, обостренное ночное зрение, которое, как оказалось, работало и при дневном свете, хоть и в несколько ином режиме, уловило эту аномалию. Неужели я смог обнаружить своего «гостя» даже под действием его хваленого Дара скрытности? Как именно работает эта его сверхъестественная способность, я уже примерно знал из той самой брошюрки, и даже видел ее в действии вчера. И сейчас я отчетливо видел, как эта искаженная, едва различимая тень бесшумно прокралась мимо меня, направляясь в сторону бытовки, где, по его мнению, я должен был спать.

Как только «гость» миновал меня, я, стараясь не издать ни единого звука, плавно поднялся с кресла. Прежде чем осторожно, на цыпочках, выглянуть из-за угла мастерской, чтобы посмотреть, что именно тот собрался делать, я крепче сжал в руке тяжелый, ржавый топор, который предусмотрительно прислонил к креслу. Сердце заколотилось в груди, как пойманная птица.

Первой, инстинктивной мыслью было: «Хочет напугать меня, спящего! Сыграть злую шутку, проверить реакцию!» А следом, холодной змеей, проползла вторая, куда более тревожная мысль: «А вдруг… вдруг нет? Вдруг его намерения куда серьезнее?»

Затаившись в густой тени от станка, я увидел, как мужик, мой вчерашний «спаситель», плавно, словно вытекая из воздуха, проявился из своего скрыта. Он стоял в дверях бытовки, его «Калашников» был изготовлен к бою. Он тщательно прицелился из автомата и три раза коротко, отсечками, выстрелил по тому самому дивану, на котором я провел предыдущую ночь. В полумраке бытовки скинутый на мое вчерашнее лежбище ворох старой одежды и тряпья действительно легко можно было принять за спящего человека.

– Фу… Ну и вонища же здесь… Атомиты, мля… Как дикие звери… Где спать, там и срать умудряются… – брезгливо пробормотал мой несостоявшийся убийца, зажимая нос свободной рукой.

Его «Калаш» по-прежнему висел у него на шее, на ремне, и правой рукой он крепко удерживал оружие. Палец его, я это видел, лежал на спусковом крючке. Этот «гость» был готов начать стрелять в любой момент, без предупреждения. Левой рукой он полез в карман и достал небольшой тактический фонарь.

Что делать? При свете фонаря он очень быстро поймет, что продырявил пулями всего лишь старый, просиженный диван и кучу тряпья. Нужно было что-то делать, и делать немедленно, прямо сейчас. Сердце пустилось в безумный галоп и застучало так громко, с такой оглушительной силой, что я на мгновение удивился, как это враг еще не услышал этот грохот.

Несколько раз раздраженно щелкнув переключателем фонаря, мужик, наконец, добыл из него тусклый, дрожащий луч света. И в этот самый момент я, переложив топор в мгновенно вспотевшую левую ладонь, заметил на верстаке, рядом с собой, тяжелый слесарный молоток. Пока враг еще не успел понять, что именно он видит в свете фонаря, я сделал один тихий, пружинистый шаг из тени.

Резкий замах, молниеносный бросок… Бац!

Молоток только кажется легким и безобидным инструментом. А когда он, описав в воздухе короткую дугу, со всей дури прилетает в череп… Метнул я его от души, вложив в этот бросок всю свою злость, весь свой страх и всю свою пролетарскую ненависть к этому вероломному ублюдку. И я попал. Хорошо попал, прямо в висок. Глухой, тошнотворный звук удара металла о кость эхом прокатился по всему цеху. Вражина охнул, выронил фонарь, который с дребезгом покатился по полу, и инстинктивно закрыл лицо руками. Увы, нокаутировать противника с одного удара у меня не получилось. Он оказался крепче, чем я думал. Палец мужика на спусковом крючке автомата непроизвольно дернулся и нажал на спуск. Автомат, подпрыгнув у него на груди, выплюнул длинную, беспорядочную очередь. К счастью, все пули ушли в стену бытовки, не задев меня. Что-то там с грохотом разбилось, что-то с лязгом упало, раздался пронзительный визг рикошетов от бетонных стен.

Я рванул вперед, к нему, но на полпути замешкался, растерялся на долю секунды – мужик исчез! Просто растворился в воздухе. Через один судорожный удар сердца я понял, что он снова воспользовался своим сверхъестественным Даром скрытности. Я бросился дальше, туда, где он только что стоял, однако драгоценный момент внезапности был безвозвратно утрачен. Обух моего топора, которым я рубанул наотмашь, не нашел своей цели и лишь бесполезно, с досадным свистом, взрезал воздух.

Чисто по наитию, по какому-то звериному чутью, я отпрыгнул с того места, где только что стоял, назад и в сторону – и как же вовремя я это сделал! В ту же секунду раздался выстрел! В ушах отчаянно, до боли, зазвенело, но по звуку выстрела я смог примерно сориентироваться и определить новое местоположение невидимого противника. И я прыгнул, как дикий зверь, в ту сторону.

Сокрушительный, ослепляющий удар прикладом автомата прямо в лицо отбросил меня на пол, как тряпичную куклу. Мой рот мгновенно наполнился горячей, соленой кровью и мелкими, острыми обломками зубов. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и на мгновение я потерял ориентацию в пространстве. Но разлеживаться было нельзя, это сейчас равносильно смерти. Превозмогая дикую боль и тошноту, я из последних сил перекатился в сторону, и снова – удачно! В ту же секунду раздалась короткая, злая очередь. Пули с треском пробили и разлохматили линолеум на том самом месте, где я только что безвольно валялся. Звук выстрелов, прокатившийся гулким эхом по всему помещению, опять, как ни странно, указал мне, где именно спрятался мой невидимый противник.

Вскочив на ноги с неожиданной для самого себя резвостью, я, не целясь, наугад, метнул в ту сторону свой топор. И сразу же отскочил в сторону, готовясь к новой атаке. Но это оказалось излишним. На этот раз я попал!

Я не могу сказать, что умею хорошо бросать топоры, да и вообще какие-либо предметы… Откуда у меня мог взяться такой навык? Ведь метать топор мне, насколько я помню, не приходилось ни разу в моей прошлой жизни. Да и не острой, рубящей частью он попал в цель, а ударил врага тупым обухом куда-то в область груди или даже, судя по его реакции, в солнечное сплетение. Мужик сдавленно, хрипло охнул и вывалился из своего «скрыта», как мешок с картошкой. Он скорчился на полу, судорожно хватая ртом воздух, силясь сделать хотя бы один спасительный вдох.

Я, не теряя ни секунды, набросился на поверженного противника, как коршун на добычу. Выкрутил из его ослабевших, дрожащих рук «Калашников» и, не задумываясь ни на мгновение, не испытывая ни капли жалости, от души, со всего размаха, ударил врага тяжелым прикладом автомата прямо в лицо. Что-то там внутри его черепа влажно, отвратительно хрустнуло.

В каморке механика, где я провел остаток ночи, я видел моток прочных пластиковых хомутов. Ими я, пока мужик находился в глубоком обмороке, туго стянул ему руки за спиной и ноги.

Только после этого, сплевывая на пол вязкую, темную кровь, смешанную с осколками зубов, я окончательно разоружил своего пленника, вытащив у него пистолет из кобуры и несколько запасных магазинов к автомату, и тщательно, беззастенчиво опустошил все его многочисленные карманы. Нашел еще одну флягу с живуном, немного еды, нож, зажигалку и еще какие-то непонятные мне мелочи.

Больше всего на свете мне, конечно, в тот момент хотелось просто придушить эту вероломную, двуличную тварь своими руками. Или, поддавшись первобытному, звериному инстинкту, вцепиться зубами ему в горло и загрызть этого несостоявшегося убийцу, как бешеная собака. Взять себя под контроль, унять эту слепую, всепоглощающую ярость, удалось с огромным трудом. Кровавый туман, стоявший перед глазами, и клокочущий в груди первобытный гнев не желали отступать несколько долгих, мучительных минут. Кто-то, возможно, скажет, что несколько минут – это не так уж и много. Однако это не совсем так, вернее, совсем не так. За эти несколько минут с беззащитным, связанным человеком можно сделать очень и очень многое. Слишком многое.

Уговорил я себя оставить в покое этого пленника только одним, чисто прагматичным соображением: эта тварь мне еще нужна. Нужна живой, по крайней мере, на какое-то время. Этот мужик должен ответить на целый ряд очень важных для меня вопросов. А что делать с ним дальше, я решу потом. Время покажет.

Кое-как успокоившись и придя в себя, я, пошатываясь, побрел к кулеру, чтобы отмыться от крови, своей и чужой. Во рту был отвратительный металлический привкус, а все тело болело так, словно меня переехал грузовик. Но я был жив. И это, пожалуй, было сейчас самым главным.

## 07. Допрос

Удивительно, но едва я взял в руки «Калашников», мои пальцы, словно обладая собственной памятью, легко, быстро и на удивление привычно разобрали его до последнего винтика, а затем так же уверенно собрали обратно. Словно я занимался этим нехитрым, в общем-то, делом далеко не первый раз в своей жизни, а чуть ли не ежедневно. Я внимательно осмотрел и пистолет, который своим грубым, угловатым дизайном и массивными габаритами смутно напоминал какую-то кустарную, сильно упрощенную копию легендарного революционного «Маузера» К-96. Откуда, бес возьми, во мне был этот навык обращения с оружием? Эта мышечная память, эти отточенные до автоматизма движения? Я напрягся, изо всех сил пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть какой-нибудь обрывок воспоминания, связанный с оружием, со стрельбой, но добился только того, что в висках снова мучительно, до тошноты, застучало, а перед глазами поплыли цветные пятна. Я действовал чисто по инерции, на уровне каких-то глубинных рефлексов, моторика не подводила меня, а вот сознание в такие моменты, из-за какой-то непонятной, сработавшей намертво блокировки, превращалось в белый, пульсирующий шум, не позволяющий мне избавиться от удушающей пелены неизвестности, окутывающей мое прошлое.

Хотя я, к своему собственному удивлению, прекрасно понял, что этот «Калаш» – это не боевой автомат, а какая-то гражданская, охотничья его версия, только переделанное под довольно специфический патрон калибра .410 «Магнум». Ожидаемо, что никаких других боеприпасов, кроме этих, при мужике больше не нашлось – только два вида этих самых четыреста десятых «Магнумов»: экспансивные, с характерными двумя крестовыми прорезями на носике пули, предназначенными для увеличения ее останавливающего действия при попадании в мягкие ткани, и бронебойные, с остроконечной пулей в прочной стальной оболочке и, вероятно, с твердосплавным бронебойным сердечником внутри. В совокупности, россыпью по многочисленным карманам его тактической одежды, нашлось приблизительно штук сорок этих патронов, а еще я обнаружил несколько довольно вместительных, двадцатизарядных магазинов к этому «Калашу». Ствол этого «охотничьего автомата», как я успел заметить при разборке, оказался нарезным, что, впрочем, не слишком меня удивило. Это позволяло с большой долей вероятности догадаться: бронебойный патрон из такого оружия, пожалуй, без труда пробьет взрослого оленя вдоль, а экспансивный, с его чудовищной поражающей способностью, наверняка сильно огорчит, если не остановит на месте, даже такого крупного и опасного зверя, как медведь. Или одну из тех тварей, что бродят снаружи.

Пистолет, как оказалось, был также под этот довольно редкий и специфический калибр – .410 «Магнум». Ствол у него был достаточно длинный, что, теоретически, позволяло вести прицельную стрельбу на средней дистанции, метров до пятидесяти, а то и дальше. И, что самое странное, это оружие было оснащено съемным плечевым упором, превращавшим его, по сути, в некое подобие короткоствольного карабина. Но вот зачем понадобились такие сложности с обычным, казалось бы, пистолетом, мой разум понять категорически отказался. Это выглядело как-то избыточно и непрактично.

Помимо этого внушительного арсенала огнестрельного оружия, нашелся у него и неказистый на вид, но, без сомнения, очень добротный и невероятно острый самопальный тесак, выкованный, судя по характерным следам, из куска автомобильной рессоры. Клинок был сантиметров пятьдесят в длину, массивный и тяжелый, способный, наверное, с одного удара перерубить молодое деревце. Также карманах я обнаружил пятнадцать небольших, похожих на горошины, шариков какого-то серо-зеленого вещества, которые он называл «споранами», две более крупные, размером с лесной орех, «горошины» черного цвета, и три одноразовых шприц-тюбика с мутным, желтоватым маслянистым содержимым, которые я извлек из потертой оранжевой пластмассовой коробочки, до боли напоминившей стандартный армейский индивидуальный аптечный комплект АИ-1.

Откуда я узнал, что эти два вида странных шариков называются именно «споранами» и «горошинами»? Да все из той же самой самодельной брошюрки, которую так любезно «подогнал» мне этот мужик вчера, когда так старательно втирался ко мне в доверие, играя роль опытного и заботливого наставника. Информация – страшная сила, особенно в умелых руках.

Пока я сосредоточенно возился с оружием и пересчитывал свою неожиданную добычу, мужик, мой пленник, успел прийти в себя. Он недобро, с затаенной злобой, посмотрел на меня одним своим уцелевшим глазом, но сделал это молча, не проронив ни слова. Лишь громко, прерывисто сопел разбитым носом, то и дело напрягаясь и пытаясь проверить прочность пластиковых пут на своих руках и ногах. Бесполезно, впрочем… Я затянул их на совесть.

Пока мои руки, все так же привычно и уверенно, чистили и смазывали пистолет, на боку которого было грубо, кустарно выдавлено название «S.T.A.L.K.E.R.», я снова погрузился в свои безрадостные мысли. Это название… «Сталкер»… Оно не вызывало у меня ровным счетом никаких ассоциаций, никаких воспоминаний или хотя бы смутных догадок. В голове было по-прежнему пусто, как в хорошо вычищенном барабане револьвера.

Получается, что помню я из своей прошлой, доамнезийной жизни, на самом деле, очень и очень многое. Особенно то, что связано с моторикой, с мышечной памятью и двигательными рефлексами. Ведь мне не пришлось заново учиться ходить, говорить, пользоваться столовыми приборами или, вот как сейчас, разбирать и собирать оружие. Вместе с тем, в моей памяти зияли колоссальные, просто чудовищные провалы. И касались они, в первую очередь, самых базовых, фундаментальных вопросов обо мне самом – кто я, откуда, чем занимался, были ли у меня родные, друзья, любимые…

Я снова обратил внимание на мужика. Пленник по-прежнему неотрывно, с какой-то мрачной обреченностью, пялился на меня своим единственным здоровым глазом – второй уже полностью заплыл огромным, эпического размера синяком багрово-фиолетового цвета. Бровь над этим глазом была глубоко рассечена, и из раны, а также из его разбитого и заметно смещенного в сторону носа, уже натекла на пыльный линолеум приличная лужа темной, запекшейся крови. Хорошо же я его отделал! С каким-то мстительным удовлетворением подумал я. И в тот же миг волна холодной, черной злости снова всколыхнулась во мне. Я поступил с ним правильно, абсолютно правильно. Нечего было покушаться на мою жизнь. Ведь не сделал я ему ничего плохого, просто защищался от вероломного убийцы. Самооборона, чистой воды. Хотя… если бы не проснулся вовремя, сейчас бы на этом полу валялся уже мой труп, изрешеченный пулями. Так что, да, я был прав. В этом новом, жестоком мире, похоже, действует только один закон – убей или будь убитым.

– Убьёшь? – неожиданно хрипло спросил он меня, словно прочитав мои недобрые мысли.

Его голос был слабым и надтреснутым. Я не ответил, продолжая сосредоточенно заниматься сборкой «Сталкера». Пистолет этот, надо сказать, был чертовски тяжелым, неудобным и каким-то несбалансированным. Из-за этого он мне сразу не понравился. Но выбирать сейчас особо не из чего, так что, как говорится, на безптичьи и жопа – соловей. Пойдет и такое оружие на первое время, пока не раздобуду что-нибудь получше. С минуту или около того я молча возился со «Сталкером», щелкая затвором и проверяя работу предохранителя. Вопрос пленника так и повис в напряженном воздухе. Наконец, вбив до упора тяжелый магазин на место и поставив оружие на предохранитель, я снова поднял взгляд на пленника.

– Восможно, – ответил я, и только тут понял, насколько сильно пострадала моя дикция из-за выбитых, выпавших и просто переломанных зубов. Слова получались какими-то шепелявыми, невнятными, и эффект от моей угрозы вышел совсем не тем, на который я рассчитывал. – Восмошно, и нет. Фсе сависит от того, што и как ты будишь отвечать на мои вопросы.

– А какой мне смысл тебе отвечать, если ты меня так и так кокнешь? – с отчаянием в голосе возразил он.

– Умереть мошно тоше по-расному, – спокойно, почти равнодушно ответил я, стараясь говорить как можно четче. – Мошно быстро – от пули в сатылок. А можшно долго и мучительно – подвешенным са руки, пошираемым сашиво этими… пустышами. Выбор са тобой.

Я секунд двадцать холодно, без всякого выражения, пристально изучал лицо пленника, давая ему время осознать всю серьезность своего положения.

А затем добавил, как бы невзначай:

– А мошно и вовсе не умирать. А попробовать дойти туда, откуда ты пришёл… Если, конечно, у тебя хватит на это сил и удачи.

Мужик болезненно поморщился, то ли от моих слов, то ли от усиливающейся боли во всем теле. А я, воспользовавшись паузой, достал из его же кармана флягу с живуном и сделал пару больших глотков. Обжигающая жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось приятное тепло, и боль от полученного удара прикладом в лицо немного отступила. Она все еще была, эта боль, но уже не такая острая, скорее, как неприятные, но вполне терпимые ощущения. Да, прикладом в лицо я тоже получил от этого ублюдка знатно. Мы, так сказать, квиты.

– Ты… ты отпустишь меня? – в голосе связанного бородача проскользнула едва уловимая, слабая, но отчаянная нотка надежды.

Вот оно! Тоненький, едва заметный мостик между нами – его инстинктивное, всепоглощающее желание жить. И на этом желании я собирался сыграть.

– Откуда ты? – коротко спросил я, не меняя тона.

– Да пошёл ты!.. К черту! – злобно выплюнул он.

Мужик для большей убедительности попытался плюнуть в мою сторону, но густая, кровавая харча лишь позорно повисла на его же собственной спутанной бороде. Нет, так дело не пойдет. Терпение мое было не безграничным. Я молча взял со стола его же собственный тесак, подошел к пленнику и одним быстрым, отработанным движением отрезал ему левое ухо. Кровь с запозданием хлынула на его плечо и на пол. Он закричал, дико, пронзительно, извиваясь в своих путах. Когда он, наконец, проорался и немного успокоился, я, вытирая лезвие тесака о его же грязную куртку, снова спокойно задал тот же самый вопрос:

– Следующей я отрублю тебе ступню на ноге. Неважно, правую или левую. Посмотрим, как ты без нее потом поковыляешь назад. Так откуда ты?

– Я… Я… Я не… – он задыхался от боли и страха.

– Головка от часов «Заря», – со скучающим видом перебил я его, снова медленно вставая со скрипучего стула и делая вид, что собираюсь продолжить экзекуцию.

Этот простой психологический прием должен был сработать.

– Я из Приморского! Из Приморского я! – наконец, сломался он, выкрикнув это почти в истерике.

– Что это такое – Приморский? – уточнил я, останавливаясь.

– Стаб… Это крупный стаб… Поселение…

– Где он находится? Конкретнее.

– Далеко… Больше трёхсот километров отсюда… На северо-запад…

– И что же ты так далеко делаешь от своего стаба?

– Я… я трейсер…

– Кто-кто? Повтори, не расслышал.

– Трейсер! Тут так называют… охотников… Охотников на заражённых и… и…

Он снова замялся, колебался несколько долгих, тягучих десятков секунд, и мне это откровенно надоело. Я молча подхватил с пола свой ржавый топор и демонстративно подался вперед, к нему. Стул под моей тяжестью опять устрашающе, протяжно заскрипел.

– Левая или правая? – с ленивым любопытством поинтересовался я.

– Что… что левая или правая? – не понял он, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

– Какая ступня тебе менее дорога? Левую или правую будем рубить? Выбирай.

– Стой! Стой! Стой… Да стой же ты, ублюдок! Я… я простой трейсер! Обычный! Валю этих заражённых тварей за спораны! Только за них!

– Сарашённых и… кого еще? – настойчиво повторил я, не опуская топора.

– И… и атомитов, – наконец, выдавил он из себя упавшим, почти неслышным голосом.

Ну вот. Вот мы и подошли к самому главному, к тому, ради чего, собственно, и затевался весь этот неприятный разговор.

– Так ты назвал меня вчера, когда думал, что я уже мёртв, – напомнил я ему. – Так кто же такие эти «атомиты»? Рассказывай. Подробно.

– Атомиты… Обычно так здесь называют иммунных, тех, кто не превращается в обычных зараженных, но… но мутировавших под сильным действием радиации…

Мужик снова запнулся, подбирая слова. А я, чтобы не давить на него и дать ему возможность собраться с мыслями, медленно сел обратно на стул и даже картинно откинулся на его скрипучую спинку, стараясь не висеть над ним с топором и не нервировать его еще больше.

– И каким же таким образом они мутируют? – спросил я, изо всех сил стараясь сохранять на лице беспристрастное, почти скучающее выражение.

Хотя внутри у меня все похолодело от дурных предчувствий.

Что такое эти самые мутации, я, как ни странно, помнил. Еще в школе, на уроках биологии, нам показывали картинки этих несчастных мушек-дрозофил с измененными крыльями или глазами. И на их примере популярно объяснялось, что мутации – это, как правило, ни разу не благо. Они редко кому-то идут на пользу. Настолько редко, что этим ничтожным процентом «успешных» мутаций можно было смело пренебречь, как величиной, стремящейся к бесконечно малым, практически нулевым значениям.

– Да по-разному бывает, – неохотно продолжил он, избегая моего взгляда. – Но в основном… в основном они сильно деградируют башкой. Теряют человеческий облик, становятся похожими на… на зверей. Но это, как оказывается, не так уж и важно для многих. Я знаю нескольких торговцев, которые вполне успешно ведут дела с некоторыми… ну, относительно нормальными атомитами. Среди обычных иммунных тоже есть такие, квазы их называют, они тоже на лицо ужасные, страшные, как смертный грех, но внутри, в башке, у них все в порядке. Они почти как обычные люди, только выглядят… специфически. А вот у атомитов часто внешний облик может почти не измениться, или измениться незначительно, но вот внутренне… внутренне вы, ребята, полностью перерождаетесь.

– Поясни… – потребовал я, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

– Атомиты… они становятся как дикие звери в человеческом обличье. Или как какие-то умственно отсталые, недоразвитые дети. Света солнечного начинают бояться в большинстве своём, панически. Из-за этого постоянно одеваются во всё чёрное и желательно с глубоким капюшоном. Лица прячут, закрывают масками или тряпками.

– А насколько сильно у них проседают когнитивные способности?

– Когни… Чего-чего? – мужик непонимающе выпучился на меня своим единственным здоровым глазом.

– Насколько сильно глупеют эти самые атомиты? – пришлось упростить вопрос.

– А-а… Вон ты о чём… Ну, тут тоже очень по-разному бывает. Но, как правило, да, у них башка сильно течёт, крыша едет конкретно. Некоторые из них по поведению очень напоминают обычных заражённых, только атомиты, как правило, физически слабее. Другие, те, что поумнее, способны освоить примитивное оружие – дубину, копьё, пращу, иногда даже лук или арбалет. А самые продвинутые «умники» среди них могут даже с огнестрельным оружием обращаться, гранатами пользоваться и всяким таким разным. Но из-за почти полной потери памяти и нарушения логического мышления дерутся они обычно очень прямолинейно, без всяких хитростей. Но зато компенсируют это своей невероятной живучестью, почти полной невосприимчивостью к боли и совершенно звериной, иррациональной жестокостью. Пощады от них ждать точно не приходится, но, справедливости ради, и сами они о ней никогда не просят…

– А атомитам вообще имеет смысл просить о пощаде? – жестко осадил я этого разговорившегося мужика.

– Нет, – немного подумав, честно ответил он. – Пожалуй, что нет… Атомиты – они сами по себе и всегда против всех. Они неудобны для остальных. Даже для других атомитов, если таковые встречаются. Их либо убивают на месте, либо стараются держаться от них подальше…

Я молча кивнул своим собственным, невеселым мыслям. Картина вырисовывалась все более мрачная. Дела обстоят хуже чем даже я думал.

– Так почему же ты тогда принял меня за одного из… атомитов? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

– Ну… всё как-то сразу сошлось, – он снова замялся, но под моим тяжелым взглядом продолжил: – Кластер этот, где мы сейчас находимся, он ведь граничит с радиоактивным кластером. Тут иногда могут появляться эти… рад-заражённые, а они, скажу я тебе, поопаснее обычных тварей будут, намного. А ты… ты вчера вел себя как-то странно, отстраненно, словно тебе до всего этого вообще нет никакого дела… Язвочки еще эти непонятные у тебя на лице, взгляд какой-то дикий, безумный, мешок этот дурацкий на голове… Даже на руках перчатки… Все признаки, как говорится, налицо.

– И только из-за этого ты решил меня убить? – спокойно, почти равнодушно, спросил я, хотя внутри у меня все клокотало от ярости. – Я ведь, повторяю, не сделал тебе ничего плохого. Наоборот, ты сам ко мне навязался. Почему?

Мужик выглядел откровенно растерянным, но потом его взгляд упал на стоящий у моих ног топор, и он ответил так, словно нырнул с головой в ледяной омут:

– Атомиты… они ведь людоеды. Почти все. Мне что, ждать надо было, когда ты проголодаешься и попытаешься меня съесть, а? Я из-за тебя всю ночь не спал, как дурак, сидел с «Сайгой» наготове, караулил тебя. Боялся глаза сомкнуть.

– А почему сразу не убил, раз так боялся? – с неподдельным интересом спросил я.

– Так… нельзя же свежаков сразу обижать, примета плохая, – он неловко усмехнулся. – Да и не был я уверен на все сто. Нужно было сначала убедиться… понаблюдать.

– Ну и что, убедился? – я чуть склонил голову набок.

– Да, – неожиданно твердо ответил он. – Теперь убедился. Ты – точно атомит. Стопроцентный.

– Это еще почему? – искренне стало любопытно мне. Что еще такого я сделал, что окончательно убедило его в моей «атомитности»?

– А ты вспомни, как ты по репе сегодня получил прикладом от моего «Калаша». Обычный человек после такого как минимум в глубоком нокауте бы валялся, а то и вовсе бы коньки отбросил. А ты… ты не только остался в сознании, но еще и вполне себе боеспособен оказался… Такое только атомитам под силу… Ну, теперь-то я, конечно, вижу, что ты нормальный, братан, свой в доску! – неожиданно зачастил он, пытаясь изобразить на своем разбитом лице подобие дружелюбной улыбки. – Давай, может, миром как-нибудь решим, а? Я тут знаю кое-какие темы интересные, можем споранчиков немного поднять, если хочешь…

– Ты трейсер, – не спрашивая, а утверждая, произнес я. – Ты всегда охотишься один?

– Нет, – после короткой паузы ответил он.

– А где же остальные члены твоей охотничьей группы?

– Мертвы… Все мертвы… – его голос снова стал глухим и безжизненным.

– И почему же ты один выжил? – спросил я, хотя, кажется, уже и сам знал ответ на этот вопрос.

– Ну… так получилось… – он отвел взгляд.

Хищная, злая ухмылка сама собой изогнула мои разбитые, окровавленные губы. Но с выбитыми и переломанными зубами это зрелище, наверное, получилось донельзя жалким и отталкивающим. Однако моего пленника, кажется, это все равно проняло до самых печенок. В его единственном глазу на мгновение мелькнул неподдельный, животный страх.

– Хороший у тебя Дар… Ты способен выжить там, где все гибнут, да? – вкрадчиво уточнил я. – Но из-за него я не могу тебя отпустить. Ты стрелял в меня, когда думал, что я сплю. Что тебе стоит применить Дар, обойти квартал кругом и вернуться, чтобы под скрытом прикончить меня? Зря ты пришёл на землю атомитов… братан…

Я выхватил пистолет из кобуры и выстрелил пленнику в голову. Тяжёлая пуля ружейного калибра разнесла череп неудачливого трейсера. Фейерверк из брызг крови и ошметков мозгов мужика получился впечатляющим и жутким.

## 08. Неожиданный вызов

Пробуждение Лии всегда было похоже на маленькое чудо, на плавный, почти неуловимый переход из мира снов в зыбкую реальность. Она потянулась с ленивой грацией дикой кошки, нежащейся на солнце, улыбнулась каким-то своим, только ей ведомым утренним мыслям, и вот она уже здесь, бодрая, свежая, полная энергии. Коротко и легко, словно перепорхнув с цветка на цветок, она перешла ото сна к яви, как делала это всегда, каждое утро. За эту ее удивительную способность я, часто в шутку называл ее своей маленькой черной ведьмой. Но Лия, дитя южного солнца, привыкла вставать с первыми, еще робкими лучами, едва забрезжившими на горизонте. Это не доставляло ей ровным счетом никаких неудобств, а вот я, мужчина северных широт, точно не принадлежал к породе жаворонков. Нет, при необходимости я, мог встать и до рассвета, и посреди глухой ночи, если того требовали обстоятельства. Но если мне не удавалось как следует выспаться, то весь последующий день я обычно пребывал в самом мрачном, почти депрессивном расположении духа, готовый взорваться от любой мелочи.

Мое личное, чернокожее, улыбчивое солнце сейчас приветственно улыбалось солнцу небесному, желтому, хотя, если быть совсем точным, то по земному небосводу в это время года обычно плавало огромное, наливающееся багрянцем красное солнце. Но все по какой-то странной, устоявшейся привычке продолжали называть его желтым. Так уж исторически сложилось, и никто не собирался эту традицию менять.

Слегка пританцовывая на ходу, словно исполняя какой-то древний, ритуальный танец, Лия босиком прошлепала по гладкому, прохладному ламинату из спальни на кухню. Что-то негромко мурлыкая себе под нос, какую-то незатейливую, одному ей известную мелодию, она, в конце концов, осела там, среди кастрюль, сковородок и баночек со специями. И тут же на кухне что-то зазывно зашкварчало на плите, забулькало в кастрюльке и начало аппетитно жариться на сковороде. По всей квартире, наполняя ее уютом и теплом, поплыли волшебные, дразнящие ароматы и запахи, настойчиво предвещая скорое появление на столе какой-то невероятно вкусной еды. Завтрак от Лии – это всегда было маленьким гастрономическим праздником.

Вот только эту утреннюю, почти пасторальную идиллию безжалостно, самым наглым образом, нарушил резкий, требовательный звонок. Пронзительно, на одной высокой ноте, запищал и назойливо завибрировал на тумбочке мой… Или всё же этого парня, Арка, коммуникатор, требуя к себе немедленного внимания всеми возможными и доступными ему способами.

Настойчиво, безапелляционно, словно сигнал воздушной тревоги, этот бездушный разрушитель утреннего спокойствия трезвонил и трезвонил, не умолкая ни на секунду. Лия недовольно нахмурилась, смешно сморщив свой маленький, точеный носик. Задумчиво накрутила на тонкий палец свой непослушный, иссиня-черный локон и, тяжело вздохнув, отправилась на поиск и поимку этого электронного нарушителя тишины.

Вскоре настырный коммуникатор нашелся в небрежно брошенной у входа в гостиную куче моей одежды, там, где мы вчера, обнявшись, слушали музыку и танцевали. Приятные, теплые воспоминания о вчерашнем вечере заставили девушку невольно улыбнуться. Она нежно погладила кончиком пальца гладкий, холодный сенсорный экран, и на это простое прикосновение коммуникатор неожиданно для самой Лии ответил разблокировкой и разрешением на просмотр входящего вызова. Увидев на экране знакомую иконку с логотипом компании, в которой я, ее возлюбленный, трудился, она недоуменно мотнула головой и, как испуганная лань, метнулась в спальню, где все еще безмятежно спал Солнечников, не подозревая о надвигающейся буре.

– Эй, Арк, милый, проснись! Тебе, кажется, твой босс звонит. Видимо, что-то очень срочное, раз так ни свет ни заря! – она принялась энергично расталкивать меня, упорно не желавшего расставаться с объятиями Морфея. – Или, может, мне ему самой ответить и сообщить, что его драгоценный начальник отдела продаж сейчас крепко спит и отдыхает после очень бурной и насыщенной ночи? А?

Эта недвусмысленная угроза, похоже, возымела должный эффект: мои глаза под веками беспокойно задвигались, и уже через пару мучительных мгновений я с трудом, но все же открыл их, пытаясь сфокусировать взгляд на встревоженном лице Лии.

Но моя любимая немного ошиблась. Это был не мой непосредственный босс, хотя звонили действительно с работы.

Контактом «Адамос Inc» в телефонной книге моего коммуникатора была подписана некая Катя Ремор – одна из влиятельных фигур в топ-менеджменте нашей компании, начальник департамента по работе с персоналом. Я мельком с неудовольствием отметил, что на часах всего лишь 5:54 утра. Не рановато ли для звонков с работы, даже по очень срочным делам?

– Солнечников. Слушаю, – буркнул я в трубку, стараясь, чтобы голос звучал как можно более бодро и официально.

– Аркадий, доброе, доброе утро! Как спалось? – преувеличенно жизнерадостным, почти восторженным тоном зачастила женщина на том конце линии.

Ее голос звенел, как натянутая струна.

– Доброе утро, Катя! – с трудом подавив зевок, ответил я.

В компании «Адамос», в которой Арк, трудился уже почти год на довольно ответственной должности, было почему-то не принято обращаться друг к другу по имени-отчеству, даже к вышестоящему руководству. Все, от курьера до генерального директора, были на «ты» и по именам. Из-за этого я, воспитанный в несколько иных, более консервативных традициях, иногда чувствовал себя немного не в своей тарелке, словно попал на какую-то молодежную тусовку, а не в серьезную коммерческую организацию.

Катя… Катя Ремор была весьма примечательной особой. Спортивная, всегда подтянутая, стильная, нарочито, почти демонстративно, ненатуральная блондинка с короткой, модной, асимметричной стрижкой и очень выразительными, темно-карими, почти черными, умными глазами. Несмотря на то, что эта начальница департамента персонала каким-то непостижимым образом умудрялась всегда выглядеть максимум на двадцать пять, эта крепкозадая, как говорили про нее за глаза некоторые злоязычные сотрудники, любительница фитнеса и здорового образа жизни уже давно разменяла третий десяток и уверенно, семимильными шагами, приближалась к четвертому, если уже не успела перешагнуть через этот возрастной порог. Вечно моложавая, энергичная женщина, которая была почти в два раза старше меня, девятнадцатилетнего Арка, почему-то навязчиво, почти агрессивно, просила всех называть ее просто «Катей». Не «Екатериной Львовной», как полагалось бы по статусу и возрасту, и даже не «Екатериной», а именно так – по-свойски, по-дружески, «Катей»!

С одной стороны, такие неформальные порядки, безусловно, действительно сокращали социальную дистанцию между сотрудниками разных рангов и способствовали созданию более теплой, дружеской атмосферы в коллективе. Но с другой – из-за этого было очень просто, почти незаметно, пересечь ту тонкую, невидимую черту, которая отделяет нормальное рабочее общение от недопустимого панибратства. А что, скажите на милость, может быть хуже панибратства с твоими непосредственными подчиненными? Как потом с них строго требовать выполнения твоих распоряжений и соблюдения трудовой дисциплины, если вы вчера вместе пили пиво и обсуждали последний футбольный матч? Конечно, может быть, я еще слишком молод и неопытен для таких глобальных выводов… да и на руководящей должности я всего лишь меньше года, но такие вот «демократичные» способы управления персоналом мне категорически не нравились. Они казались мне какими-то фальшивыми, неискренними.

Я вдруг с раздражением поймал себя на мысли, что, погрузившись в эти свои невеселые размышления о корпоративной этике, совершенно упустил несколько первых фраз из ее тирады. Я тупо разглядывал свое сонное, слегка помятое и небритое лицо в большом зеркале на дверце шкафа-купе, совершенно не слушая, что она там говорит.

– Простите, Катя, что вы сказали? Я немного не расслышал, – пришлось переспросить мне, стараясь скрыть свое замешательство.

– Ой, Аркадий, вы что, еще не проснулись? – картинно захихикала Катя в трубку. – Ну и любитель же вы поспать, однако! Прямо как медведь в берлоге!

Раздражение от этого слишком раннего и совершенно неуместного звонка, смешанное с ее этой наигранной, фальшивой бодростью, чуть было не заставило меня сказать ей какую-нибудь откровенную гадость в ответ. Но я, Арк, стоически, с огромным трудом, сдержался. Раньше эта Ремор в пустой, бессмысленной болтовне как-то замечена не была. Она всегда была предельно конкретна и деловита. Значит, у нее ко мне какое-то действительно важное и срочное дело, требующее моего немедленного вмешательства. Именно поэтому Катя, видимо, и не испытывала никакого морального неудобства, названивая мне в такую рань, в пять с лишним утра субботы. Фоном для нашего разговора служили приглушенное автомобильное гудение и чей-то далекий, но отчетливый отборный мат. Все ясно: она уже за рулем своей машины и куда-то на полной скорости мчит. Скорее всего, не из дома, а прямиком из своего круглосуточного фитнес-клуба, где она, наверное, уже успела отпахать пару часов на тренажерах. Я тоже любил спорт и старался регулярно посещать спортзал. Но вставать ради этого в такую несусветную рань… Блин… А во сколько же эта Катя вообще встает каждый день, чтобы все успевать? В три ночи, что ли?

– Я спросила, Аркадий, дорогой, в котором часу вы сегодня планируете осчастливить нас своим появлением в офисе? – бодрым, хорошо поставленным, почти командным голосом повторила эта блондинка свой вопрос.

– Как и всегда по субботам, Катя, часам к восьми утра, – немного устало ответил я.

– О, это просто отлично! Замечательно! Давайте тогда встретимся с самого утра, пока офисная суета вас не засосала. Вы сможете подойти ко мне в кабинет примерно в восемь десять – восемь пятнадцать? С меня самый лучший кофе в городе! – радостно прощебетала эта неутомимая фитнес-няша.

Эти непрерывные заряды какой-то преувеличенной, почти истеричной бодрости и неуместного жизнелюбия, исходящие от моей собеседницы, уже изрядно утомили меня, Арка. Поэтому я произнес довольно сухо, без всякого энтузиазма:

– Ловлю вас на слове, Катя. Насчет кофе.

И даже не посчитав нужным попрощаться, как того требуют элементарные правила приличия, просто завершил звонок, нажав на красную кнопку на экране коммуникатора. Настроение было окончательно испорчено.

*****

Монументальное, двадцатиэтажное здание нашего бизнес-центра, как и всегда, встретило меня, Арка, своим привычным холодным, бездушным и каким-то неживым блеском хромированной стали, отполированного до зеркального блеска гранита и огромных, панорамных окон из сверкающего, тонированного стекла. Стерильный, прохладный, кондиционированный воздух, полностью лишенный каких-либо естественных запахов, и повсюду расставленные уродливые, безжизненные муляжи каких-то экзотических растений в массивных кадках. Наверняка тот неизвестный, но, без сомнения, очень дорогой дизайнер интерьеров, когда творил свой очередной «шедевр», эскиз дизайна этих внутренних помещений, подразумевал, что все эти пальмы и фикусы будут живыми, настоящими. Но его возвышенная идея, как это часто бывает, столкнулась с суровой, прозаической реальностью и банальной экономией.

«Капитализм, счастье, зашибись!» и «Экономика должна быть экономной, а еще лучше – бесплатной!» – это были далеко не единственные цитаты из классиков, которые назойливо напрашивались мне на ум, пока я, Аркадий Солнечников, пришедший на эту деловую встречу на целых пять минут раньше назначенного времени, бесцельно топтался у дверей кабинета Кати Ремор и с нескрываемым отвращением созерцал пластиковые листья ненастоящих тропических растений. Не то чтобы я был каким-то ярым фанатом ботаники или гринписовцем, но это унылое зрелище было все же лучше, чем разглядывать преувеличенно бодрые, фальшиво-улыбчивые лица многочисленных кадровиков, которые уже начали потихоньку набиваться в это огромное, эргономичное рабочее пространство, организованное в модном нынче стиле «опенспейс». Один только мимолетный взгляд на этот бурлящий офисный планктон, на вечно спешащих, суетящихся людей с горящими, немного безумными глазами, почему-то сразу навевал на мысли о кокаине, словно его снова, как в старые добрые времена, начали свободно продавать в аптеках без рецепта. Других, более приличных, ассоциаций у меня попросту не рождалось. Ну не может же так сильно «штырить» обычных людей от простого утреннего кофе, даже если он очень крепкий!

Я, Арк, сначала услышал ее, Катю. Характерный, мерный, уверенный цокот ее высоких металлических набоек на тонких шпильках по мраморному полу коридора говорил о непоколебимой уверенности в себе ее обладательницы. Она буквально впечатывала каждый свой шаг в пол, словно методично, одного за другим, заколачивала последние гвозди в крышку очередного гроба.

«Какие-то не самые радужные, прямо скажем, ассоциации лезут мне в голову с самого утра!» – я невесело ухмыльнулся своему собственному мрачному ассоциативному ряду. Нужно было, конечно, сегодня получше выспаться, а не… Но моя Лия вчера была просто неутомима. При воспоминании о ней улыбка на моем лице невольно стала теплее и шире. Сколько же мне в итоге удалось поспать этой ночью? Часа три, не больше? Да уж… Но я все равно был абсолютно удовлетворен, полностью доволен собой и сложившейся ситуацией, как сытый лев, только что получивший свой законный, честно добытый в бою трофей.

Катя Ремор выглядела… ну, как всегда, впрочем, эффектно и безупречно выглядела Катя Ремор: стильная, идеально уложенная короткая стрижка, живой, выразительный, чуть насмешливый взгляд темных глаз, строгий, идеально сидящий на ее точеной фигуре черный юбочный костюм и контрастирующая с ним какая-то легкомысленная, почти фривольная, полупрозрачная блузка под ним. Почти не скрывавшая кружевной лифчик и аппетитные полушария груди. Весь этот безупречный, тщательно продуманный образ деловой женщины завершала неизменная, намертво натянутая на лицо профессиональная улыбка, ярко декорированная безупречно накрашенными алой помадой губами. Когда только эта фальшивая, пластмассовая ухмылка, так похожая на эти искусственные офисные растения, успела так прочно приклеиться к лицу Кати? Хороший вопрос, однако… Вероятно, это случилось уже довольно давно, так давно, что она уже успела стать неотъемлемой частью ее обязательного дресс-кода, превратив живого человека в какого-то бездушного, запрограммированного на успех киборга.

В нашей процветающей компании «Адамос» добрая половина всех директоров и начальников отделов были, что называется, «блатными»: чьи-то многочисленные родственники родственников, близкие друзья друзей, родственники этих друзей, любовницы, любовники, любовники этих друзей и так далее, до бесконечности. Прямо как на Ноевом Ковчеге, каждой твари по паре, а то и по три. Чего уж греха таить, я и сам, был одним из этих так называемых «блатных». Генеральный директор «Адамоса» был старым, закадычным другом моего отца – они вместе ходили на рыбалку, парились в бане, охотились на кабанов, играли в гольф и занимались еще бог знает чем непотребным. А как еще я, при другом, менее удачном раскладе, смог бы отхватить себе такое теплое и денежное место руководителя целого отдела продаж в свои неполные девятнадцать лет от роду? Однако, в отличие от многих других таких же «блатных» лентяев и бездельников, я, по крайней мере, получал свои немаленькие деньги не зря. Под моим чутким руководством наш отдел за последний год начал работать намного эффективнее и приносить компании гораздо больше прибыли, чем до моего прихода.

Насколько мне, Арку, было известно из слухов и сплетен, эта самая Катя Ремор добилась всего в этой жизни сама, своим собственным умом и упорным трудом. Никакого блата, никаких влиятельных покровителей, никакого продвижения по службе через постель с вышестоящими коллегами – только упорная, изматывающая работа на результат, только хард-кор, как говорится. Катя была одной из очень немногих здесь дам, кто был действительно достоин искреннего уважения, и в чьих высоких профессиональных качествах и компетенциях сотрудники компании уж точно никогда не сомневались.

– Доброе утро, Аркадий, – первой, как и полагается хозяйке кабинета, поприветствовала она меня, протягивая мне два больших картонных стакана с обжигающе горячим, ароматным кофе на специальной бумажной подставке.

Я заставил себя изобразить на лице ответную, максимально дружелюбную улыбку, широко растягивая губы и обнажая свои крепкие, белые зубы, и произнес с наигранной бодростью:

– Здравствуйте, Катя. Как прошел утренний фитнес? Все рекорды побиты?

Мысленно я поморщился от своего собственного, преувеличенно бодрого и какого-то неестественно веселого голоса. Неужели я уже успел заразиться этой отвратительной манерой поведения от Ремор, что ли? Может быть, пока я сегодня спокойненько пускал слюни на подушку и видел десятый сон, мир поразил какой-то новый, неизвестный науке вирус тотального лицемерия, а эти фальшивые, натянутые улыбки – это только самый первый, безобидный его симптом? А дальше что? Всеобщая деградация и превращение в бездушных офисных зомби? Мрачная перспектива, однако.

## 09. Маяк

Я очнулся, и несколько долгих, тягучих минут просто слепо, без всякой мысли, смотрел в обшарпанный, покрытый трещинами потолок этого заброшенного цеха. Сны… Опять эти проклятые сны, или, скорее, видения. Такие яркие, такие невероятно подробные и реалистичные, что дух захватывало. Они просто не могли быть обычными снами, порождением уставшего, измученного мозга. Это было даже не воспоминание в чистом виде, а какое-то странное, почти физическое ощущение, словно я действительно был там, в том другом, солнечном мире, рядом с Лией. Присутствовал незримо, как наблюдатель, но все, что происходило, случалось не со мной, а с кем-то другим, с тем Арком, которым я когда-то был, но которого уже почти не помнил. Две личности, два мира, переплетенные в тугой, болезненный узел в моей черепной коробке.

Весь остаток этого бесконечного, серого дня прошел для меня будто в густом, вязком тумане. Я с трудом заставлял себя двигаться, что-то делать, но мысли мои были далеко. Мне все еще отчаянно не верилось в то, что я теперь – один из них. Злобный, кровожадный и, судя по описаниям того трейсера, тупой, как пробка, атомит, который в любой, абсолютно любой момент может окончательно деградировать и полностью утратить способность к осмысленному мышлению. В моем нынешнем положении, это было практически равнозначно неминуемой, и, скорее всего, очень мучительной смерти. Перспектива не из приятных.

С другой, чисто физиологической, стороны, я чувствовал себя на удивление сносно, даже почти нормально, если это слово вообще применимо к моей текущей ситуации. Если, конечно, не брать в расчет тот весьма неприятный факт, что все мои оставшиеся зубы к этому времени начали угрожающе шататься, а добрая половина из них уже бесславно выпала к ночи, оставив после себя кровоточащие, болезненные дыры в деснах. Как и в случае с тем первым, предательски вывалившимся моляром, я осторожно, с некоторой опаской, потрогал языком воспаленные десны и на ощупь, с каким-то смешанным чувством отвращения и любопытства, определил, что намечается очередное, уже привычное, обновление зубного ряда. Вот только на месте старых, человеческих моляров и резцов теперь, похоже, прорастали какие-то новые, острые, как бритва, клыки или резцы, больше подобающие хищному зверю, чем человеку. Что ж, по крайней мере, жевать скоро снова будет чем.

Добравшись до какой-то относительно чистой бытовки с уцелевшим зеркалом на стене, я разделся догола и придирчиво, с некоторым опасением, оглядел себя со всех сторон. Никаких тебе новомодных тентаклей, лишних пальцев на руках или ногах, дополнительных глаз на затылке, мерзких щупалец или, не дай бог, дополнительных половых органов в каких-нибудь совершенно неожиданных местах, к счастью, не отросло. А все прежние, родные, части тела были на своих законных, природой предусмотренных местах и, кажется, функционировали в пределах нормы. Те странные язвочки, которые так напугали вчера трейсера, за прошедший день практически полностью зажили и почти незаметно отвалились с меня мелкими, сухими чешуйками, пока я кое-как обтирался мокрым, заскорузлым полотенцем, найденным в одном из шкафчиков. Какой-то особой, сверхчеловеческой силы или невероятной выносливости в себе я также пока не чувствовал. Тело все еще ощутимо болело после вчерашней стычки, но особых проблем мне это уже не доставляло. Боль стала какой-то привычной, фоновой, почти незаметной.

Из неожиданных и не слишком приятных открытий – мне постоянно, просто до мути, хотелось есть. Жрать, если называть вещи своими именами. Непрекращающийся, сосущий голод стал моим верным спутником. Но, может быть, это и нормально, ведь значительная часть моих воспоминаний, та, что содержала мое таинственное попадание в этот Улей, или как его там, бесследно исчезла. Я совершенно не помнил, сколько времени я провел без еды до этого. Возможно, мой измученный организм сейчас просто отчаянно пытался восполнить острый недостаток питательных веществ и калорий.

Старый, потрепанный брезентовый туристический рюкзак убитого мной трейсера оказался настоящим кладезем всевозможных полезных для выживания в этих нечеловеческих условиях вещей. В нем я, к своему немалому удивлению и радости, обнаружил теплый спальный мешок, легкий туристический коврик-каремат, несколько совершенно нулевых, еще в заводской упаковке, смен нижнего белья и пар носков, предусмотрительно «запаянных» в плотный полиэтилен, армейскую плащ-палатку, литровую, почти полную, бутылку какой-то подозрительно прозрачной водки, несколько банок добротной говяжьей тушенки, целую палку сырокопченой колбасы и, самое главное, патроны. Много патронов. Нашлись также и весьма специфические вещи: сменный ствол для его пистолета «Сталкер» с уже интегрированным, то есть несъемным, глушителем, полный набор для чистки и ухода за оружием, включая специальное масло и шомполы, и, что меня особенно порадовало, небольшая ручная пулелейка и все необходимые компоненты для самостоятельного снаряжения патронов этого самого четыреста десятого калибра – капсюли, порох, гильзы.

В отдельном прорезиненном пакете, найденном на самом дне рюкзака, россыпью валялись разноцветные дробовые патроны, судя по маркировке, предназначенные для охоты на какую-нибудь мелкую дичь, типа утки или зайца. Они были в дешевых пластиковых гильзах и, очевидно, со скромной, экономичной навеской пороха. В небольшой, плотно закрытой жестяной банке из-под леденцов обнаружился и сам порох – мелкозернистый, темно-серого цвета. Насколько я смог понять, этот запасливый трейсер своими собственными руками мастерил себе из этих дробовых патронов более мощные боеприпасы с цельнолитой свинцовой пулей.

Качеством эти самодельные патроны, конечно, были явно похуже тех заводских «Магнумов», которыми была заряжена его «Сайга», однако трейсер их, судя по всему, и не для «Сайги» мастерил, а для своего архаичного, но, как оказалось, довольно эффективного тяжелого пистолета. С одной стороны, это было вполне разумно и практично – все свое ношу с собой, полная автономность. А с другой… Постоянно таскать при себе пистолет, который весит килограмм, а то и чуть больше… Да и все это его хитроумное рукоделие по переснаряжению патронов тоже имеет свой, и немалый, вес. Хотя, именно эта его невероятная запасливость и стремление к полной независимости от внешних источников снабжения окончательно убедили меня в том, что этот мужик, действительно, был настоящим охотником, профессионалом своего дела. Да, пусть он охотился на весьма специфическую и опасную дичь, однако вся эта его предусмотрительность и дотошность теперь играли мне только на пользу.

С наступлением прозрачных сумерек я снова, соблюдая все возможные меры предосторожности, посетил тот самый продуктовый магазин, в котором уже успел побывать накануне. Провизия, добытая у трейсера, у меня, конечно, еще оставалась, но она убывала с какой-то прямо-таки пугающей скоростью. Мой организм, похоже, решил наверстать все упущенное за время голодовки. На этот раз предпочтение я отдал мясным и рыбным консервам, как наиболее калорийным и питательным. Напихав их почти под самую завязку в свой трофейный рюкзак, я, наконец, отправился на поиски выхода на другой, более безопасный кластер. По неосторожной обмолвке того самого трейсера, этот кластер, в котором я сейчас находился, должен был в самое ближайшее время пойти на так называемую «перезагрузку». А в той самой брошюрке, которую я теперь знал почти наизусть, попадать под эту самую «перезагрузку» категорически не рекомендовалось, если, конечно, ты не горишь желанием безвременно погибнуть или, в лучшем случае, превратиться в безмозглый, слюнявый овощ.

Наличие при себе оружия, безусловно, придавало мне некоторой уверенности в своих силах, но из довольно подробного описания различных видов местных зараженных, которое я нашел в той же брошюрке, я вынес только одно, но очень важное правило: с ними вообще лучше никогда не встречаться, особенно с теми из них, кто уже успел эволюционировать и развиться выше примитивного уровня «бегуна» или «маятника».

Я повесил тяжелый автомат на шею, а на «Сталкер» установил тот самый сменный ствол с интегрированным глушителем. В такой необычной сборке у этого пистолета, правда, выявился один существенный недостаток – он перестал помещаться в свою штатную, формованную кобуру. Поразмыслив немного, я просто плюнул на это досадное неудобство и закинул бесполезную теперь кобуру в рюкзак. Сам же «Сталкер» я повесил себе через плечо на обычную ременную петлю, так, чтобы он всегда был под рукой. В какой-то момент я с неприятным удивлением осознал, что мне просто страшно идти дальше, в неизвестность. Я неосознанно, всеми силами, оттягивал момент своего отправления в этот опасный путь. Сделав над собой огромное усилие воли, я крепко стиснул зубы, проклиная свою трусость, и решительно шагнул за порог разрушенного цеха, словно выходя в открытый, враждебный космос.

Характерным запахом кислятины, который, по словам трейсера, обычно появляется в кластере перед самой его «перезагрузкой», здесь еще даже не пахло. Может быть, этот трейсер мне попросту соврал, чтобы запугать? Или время еще не пришло? Я с трудом задавил в себе предательское желание вернуться обратно, в относительную безопасность заброшенного цеха, и упрямо, как баран, побрел вперед, стараясь не отсвечивать на открытых, хорошо просматриваемых участках местности и двигаться как можно тише и незаметнее. Этот новый, чужой мир был населен такими монстрами, встречаться с которыми я не горел ни малейшим желанием. Да, оружие у меня теперь было, и даже с некоторым запасом патронов, но это была далеко не панацея от всех бед. И да… встреча с этими самыми монстрами мне, так или иначе, была практически уготована, рано или поздно. Но уж лучше поздно, чем рано. Внутри меня жила какая-то иррациональная, но очень стойкая уверенность в том, что я еще совершенно не готов к таким серьезным испытаниям. Нужно было время, чтобы прийти в себя, освоиться, приспособиться, научиться выживать.

Мертвые городские улицы, по которым я теперь медленно и осторожно двигался, выглядели именно так, как и положено выглядеть улицам типичного постапокалиптического города из какого-нибудь фильма ужасов. О недавней, страшной трагедии здесь все даже не кричало – оно буквально вопило на каждом шагу: выбитые, почерневшие от копоти окна домов, зияющие пустыми глазницами; свежие следы недавних пожаров на стенах зданий; вскрытые, словно гигантские консервные банки, искореженные автомобили на дорогах; бурые, уже запекшиеся, следы крови на асфальте и стенах; разбросанные повсюду обрывки одежды и жуткие, обглоданные добела человеческие кости и их осколки. Вроде бы никакого особого шока от увиденного я не испытал, психика моя, закаленная, видимо, предыдущими потрясениями, выдержала и это. Однако вся эта гнетущая, давящая обстановка непрерывно, хоть и несильно, давила на психику, заставляя то и дело останавливаться, тревожно оглядываться по сторонам и вздрагивать от каждого подозрительного шороха или звука.

На одном из перекрестков, примерно через два условных кластера пути, я увидел впереди два медленно раскачивающихся, как огромные, зловещие маятники, человеческих силуэта. То, что встречаться с ними лицом к лицу мне категорически не рекомендуется, я для себя решил еще заранее, изучив брошюрку. Поэтому, посидев минут десять в укрытии за брошенным автобусом и убедившись, что поблизости нет других «гостей», я осторожно обошел их по смежной, более темной улице.

Мое новое, недавно приобретенное ночное зрение, которое оказалось на удивление эффективным, очень помогало мне вовремя замечать и обходить различные препятствия, а также двигаться практически неслышно и незаметно даже в полной темноте. Примерно через два или три квартала я снова наткнулся на такого же одиночного «маятника», но на этот раз никакой группы поддержки поблизости я не заметил. И тут во мне проснулся какой-то азарт, или, может быть, просто желание проверить свое новое оружие в деле. Я решил испытать «Сталкер» с глушителем в реальном бою. Кое-как уняв предательское волнение и дрожь в руках, я тщательно прицелился в голову медленно приближающейся твари и плавно нажал на спуск.

Выстрел, к моему некоторому разочарованию, оказался далеко не таким тихим, как я ожидал, начитавшись шпионских романов… Во-первых, раздался вполне себе отчетливо слышимый, хоть и приглушенный, хлопок, а во-вторых, автоматика пистолета лягнула ещё громче, с характерным металлическим клацаньем. В довершение ко всему, из экстрактора сбоку выскочила легкая пластиковая гильза веселенькой такой, ярко-красной расцветки и довольно бодро запрыгала по щербатому асфальту. По погруженной в мертвую, ночную тишину округе разнесся предательски звонкий, отчетливый стук пластика о камень.

И, конечно же, как и следовало ожидать от такого неопытного стрелка, как я, первый выстрел завершился промахом. Оружие было для меня еще совершенно новым, незнакомым, чужим и абсолютно непристрелянным. Да и стрелять из пистолета с таким длинным стволом и глушителем было довольно неудобно. Не растерявшись, я быстро произвел еще два выстрела, один за другим, почти не целясь, и, наконец, одна из тяжелых, десятимиллиметровых свинцовых пуль все-таки нашла свою цель и проделала аккуратную, темную дыру в черепе уродливого зараженного. Он как-то странно дернулся, взмахнул руками и мешком рухнул на землю.

С замиранием сердца, все еще не веря в свою удачу, я осторожно подошел к неподвижному телу и несколько раз сильно пнул его носком своего тяжелого ботинка. Никакой реакции. Мертв. Превозмогая острое чувство брезгливости и первобытного отвращения, я с трудом перевернул труп на спину и обнаружил на его затылке, у основания черепа, странный, мясистый нарост, очень похожий чесночную луковицу. Аккуратно, стараясь не испачкаться, я вскрыл этот нарост лезвием своего тесака. В нос тут же ударил резкий, острый, но на удивление не неприятный запах свежих грибов. Я сунул два пальца в этот так называемый «споровый мешок», о котором читал в брошюрке, и выгреб из него все его немногочисленное содержимое.

На моих пальцах оказался целый ворох каких-то странных, серо-черных, тонких нитей, похожих на паутину, о которых в брошюре, кстати, не было сказано ни слова. Но, кроме них, там, к моей несказанной радости, обнаружился и один-единственный «споран», очень похожий на мелкую, чуть недозрелую виноградину серо-зеленого цвета. Я сразу же его узнал, он был точь-в-точь таким же, как те, что я получил в качестве добычи от убитого трейсера. Он не отличался от них ровным счетом ничем: такой же вес, такой же размер и такая же характерная расцветка.

Испытав внезапный, почти детский прилив гордости за то, какой я теперь крутой и удачливый добытчик, тем не менее, поспешил как можно быстрее убраться с этого места. Мало ли кто мог услышать звуки выстрелов, даже таких приглушенных. По моим самым приблизительным ощущениям, я прошел по этим мертвым, разрушенным городским улицам уже не меньше десяти километров.

В общем-то, никаких особых, заслуживающих внимания приключений со мной в эту ночь больше не произошло. Я по-прежнему предпочитал избегать любой, даже потенциальной опасности. Если мне на пути встречались какие-нибудь низшие, не слишком опасные зараженные, я, не раздумывая, их обходил стороной. Пока обходил. Мне все еще нужно было время, чтобы как следует освоиться в этом новом, враждебном мире, а тактика максимальной незаметности и скрытности для этой цели подходила как нельзя лучше.

Границу кластера, как оказалось, не пропустил бы даже пьяный в дым идиот – на небольшом пригорке, гордо возвышаясь над окружающим ландшафтом, стоял самый настоящий маяк. Высоченная такая, круглая башня из серого камня, с огромным прожектором наверху. Ясно, что сейчас этот прожектор не светил, не указывал путь заблудившимся в море кораблям. Обычный, самый что ни на есть натуральный маяк. Вроде бы ничего особенно необычного, вот только никакого моря или даже небольшого озера вокруг, насколько хватало глаз, видно не было. К этому странному кластеру с одиноким маяком посредине вплотную, как приклеенный, примыкал другой, абсолютно антрацитово-черный, мертвый кластер, который уходил куда-то вдаль, за горизонт, насколько хватало моего обостренного зрения. Про такие «черные» кластеры я, к сожалению, ничего конкретного не читал в брошюре, так как об этом там ничего подробно не было сказано. Просто в общем говорилось о существовании черных, серых, обычных и стабильных участках этого мира. Вот этот небольшой, почти правильный треугольник суши, с торчащим посреди него одиноким маяком, я и определил для себя как тот самый, искомый «стабильный» кластер. То есть, по идее, не перезагружающийся вообще. Или перезагружающийся, но очень и очень медленно, например, один раз в сто лет, а может быть, и гораздо реже. К маяку я пришел со стороны кластера с мёртвоым городом, а с третьей, противоположной стороны, к нему прилегало то, что я про себя условно назвал «пригородом» – какие-то полуразрушенные фермы, поля и небольшие рощицы. Границы всех этих кластеров были на удивление четко обозначены, словно кто-то отрезал их по гигантской линейке. Я бы, наверное, продолжил свое путешествие и дальше, так как мне совсем не нравилось это близкое соседство с мертвой, зловещей «чернотой», но уже начало светать, и я, здраво рассудив, решил остановиться на дневку в этом старом, заброшенном маяке, который почему-то показался мне довольно надежным и безопасным убежищем. По крайней мере, на одну ночь.

## 10. Увольнение

С характерным, чуть дребезжащим звуком, погремев связкой ключей, наконец, отворила массивную, но абсолютно прозрачную дверь в свой кабинет и широким, приглашающим жестом пригласила пройти внутрь. Через какую-то минуту, показавшуюся мне вечностью неловкого молчания, мы с Катей уже сидели друг напротив друга за ее таким же стеклянным, минималистичным столом. Сквозь прозрачную, идеально отполированную столешницу было прекрасно видно, как женщина, устроившись поудобнее в своем эргономичном кресле, грациозно закинула одну свою стройную, обтянутую тонким нейлоном ногу на другую. Стены ее просторного кабинета, выходившие в общий опенспейс, также были выполнены из этого же самого прозрачного стекла. У меня, к слову, был точно такой же, абсолютно прозрачный, но гораздо более скромный по размерам кабинет, больше напоминавший аквариум для редких, но не слишком ценных рыбок.

Я прекрасно понимал, для чего вся эта архитектурная вакханалия была так хитроумно сделана. Мол, смотрите, дорогие сотрудники, ваш босс вот он, всегда на виду, всегда начеку. Ваш босс неусыпно бдит за вами. Ваш босс видит каждого из вас, как на ладони. Поэтому не могите отлынивать от работы, не смейте распивать чаи на рабочем месте, не смейте подолгу толпиться возле кулера с водой, обсуждая последние сплетни, и в туалетную комнату, будьте так любезны, ходите как можно реже, а лучше вообще не ходите. Иначе… Иначе всевидящее око вашего босса вас непременно увидит, а его могучая, карающая длань неминуемо настигнет и жестоко покарает за малейшее проявление нелояльности или расхлябанности. Эта философия «прозрачности» и «открытости» была краеугольным камнем корпоративной культуры «Адамоса», но на деле оборачивалась тотальной слежкой и создавала атмосферу недоверия.

Правда, есть во всей этой, казалось бы, безупречной и продуманной до мелочей схеме тотального контроля один маленький, но очень существенный нюанс. Стекло, как известно, абсолютно прозрачно в обе стороны. И в этих постоянно просматриваемых со всех сторон помещениях, так сильно напоминавших террариумы для подопытных животных, я просто физически не мог как следует сосредоточиться на выполнении своих собственных, непосредственных рабочих задач. Постоянное ощущение, что за тобой наблюдают, оценивают каждый твой жест, каждый взгляд, выматывало и не давало расслабиться ни на секунду. Как при этом умудрялись чувствовать себя рядовые сотрудники в этом огромном, гудящем, как потревоженный улей, опенспейсе, пребывая в постоянном, несмолкающем гвалте голосов, телефонных звонков и стука клавиатур, я, конечно, догадывался. Скорее всего, отвратительно. Но вот как им удавалось в таких условиях хоть что-то путное делать, оставалось для меня неразрешимой загадкой, почище тайны Бермудского треугольника.

Вот и сейчас я отчетливо почувствовал на своей собственной персоне несколько любопытных, оценивающих, а может, и злорадных, взглядов со стороны сотрудников ее департамента. Это было не очень-то приятно, мягко говоря. Чтобы хоть чем-то занять себя и не выдать своего нарастающего раздражения, я взял со стола свой стаканчик и демонстративно медленно отпил немного кофе. Латте. На удивление, очень вкусный. Натуральный, с характерной горчинкой и нежным молочным послевкусием. И в меру сладкий, именно так, как я люблю, хоть и предпочитаю чай.

Я с некоторым удивлением поднял взгляд на Катю. Та, заметив мою реакцию, довольно, почти самодовольно, усмехнулась.

– Нормально прошел фитнес, Аркадий, – ответила она на мой невысказанный вопрос, грациозно откидываясь на спинку своего высокого кожаного кресла и тоже делая небольшой глоток из своего стакана. – Тут рядом, буквально за углом, есть одна маленькая, очень уютная кофейня «У Измаила». Я всегда там завтракаю перед работой. Кофе в этом месте всегда просто классный, один из лучших в городе. Настоящий, а не синтетическая бурда.

Я молча кивнул, не зная, что на это ответить. Кофе я, честно говоря, не очень-то любил, всегда предпочитал ему хороший, крепкий черный чай. Чай, в отличие от кофе, почти всегда оставался натуральным, даже в наши непростые времена. А вот кофе… Лет пять назад его плантации по всему миру поразил какой-то новый, неизвестный ранее агрессивный грибок. И с тех пор сначала настоящего кофе на рынке стало заметно меньше, а потом и вовсе – катастрофически, удручающе мало. Цены на него, естественно, стремительно и совершенно неприлично взлетели до небес, делая этот некогда демократичный напиток привилегией очень богатых людей или откровенных гурманов. Я, конечно, вполне мог себе позволить чашечку натурального кофе хоть каждый день, но, по правде говоря, не кайфовал от него так, как многие другие. Не понимал этой всеобщей кофейной истерии.

– Катя, ценю ваше гостеприимство, но не думаю, что вы пригласили меня сюда в такую рань исключительно для того, чтобы разделить со мной этот утренний кофе, каким бы восхитительным он ни был…

Я задумчиво разглядывал яркий, вызывающе алый след от ее помады, оставшийся на белоснежном бумажном стаканчике. Эта затянувшаяся игра в любезности и светские беседы начинала меня откровенно утомлять. Все эти пустые, ничего не значащие разговоры о погоде, о пробках на дорогах, о качестве утреннего кофе – всё это был лишь стандартный, избитый психологический приём, известный под названием «расколоть лёд». То есть, попытаться вызвать у собеседника доверие, расположить его к себе, прежде чем перейти к основной, зачастую неприятной, теме разговора. Меня эти корпоративные условности и ритуалы откровенно раздражали. Не нужная, пустая суета лишь бессмысленно жрущая драгоценное время, которое можно было бы потратить с гораздо большей пользой.

– Мне, правда, очень приятно общаться с вами, Катя, и пить этот замечательный кофе, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более искренне, хотя это было нелегко, – но, может быть, мы все-таки перейдём сразу к делу? У меня сегодня еще много планов.

Ремор сделала еще один небольшой, элегантный глоток, на мгновение задержала на мне пронзительный, изучающий взгляд своих темных, почти черных глаз, и, наконец, коротко кивнула, словно давая долгожданное разрешение.

– Хорошо, Аркадий. Вы правы, не будем тянуть кота за хвост. Некоторые… скажем так, весьма влиятельные люди в нашей компании обеспокоены тем, как в последнее время обстоят дела в вашем отделе. И они очень настоятельно просили меня провести с вами эту… разъяснительную беседу.

Под этими туманными «некоторыми», я это прекрасно понимал, могли скрываться только члены совета директоров или, что более вероятно, сам всемогущий президент компании, Альберт Кузнецов. Но в моем отделе, я был в этом абсолютно уверен, было все более чем нормально. Даже отлично, я бы сказал.

– И что же конкретно не так с моим отделом, Катя? – едва подавляя подкатывающее к горлу раздражение, спросил я, изо всех сил стараясь придать своему голосу ледяное, почти металлическое спокойствие.

Сердце мое, однако, предательски учащенно забилось в груди. Интересно, это тоже какая-то заранее спланированная психологическая уловка с ее стороны? Конечно, уловка, даже не сомневайся, Аркадий. Зачем бы еще ей понадобилось так хитро и витиевато строить свои фразы, чтобы сознательно вынуждать собеседника задавать все новые и новые уточняющие вопросы, заставляя его вытягивать информацию по крупицам? Это был ее излюбленный прием – заставить человека нервничать, оправдываться, выдать свои слабые места.

– Продажи флагманских нейрочипов модели «Н12/Линк – П» за последний квартал сократились почти на двадцать процентов, Аркадий, – ее голос, несмотря на все попытки изображать позитив и жизнерадостность, на этот раз отчетливо лязгнул холодной сталью. – Вы, как непосредственный руководитель отдела «холодных» продаж, можете как-то внятно объяснить это досадное явление? Или, может быть, вы не в курсе?

– Очень просто могу объяснить, Катя, – глубоко набрав в грудь побольше воздуха, чтобы успокоиться, начал я, призывая на помощь все свое самообладание и хладнокровие. – Модель «Н12/Линк – П», как вы, Катя, наверное, прекрасно знаете, является персональным, пользовательским чиплинком последнего поколения. Такие высокотехнологичные приборы изначально ориентированы в первую очередь на розничные, индивидуальные продажи. Так вот, после недавнего обстоятельного совещания с вице-президентом, господином Орловым, и директором департамента маркетинга, госпожой Светловой, мы все вместе пришли к единому, консолидированному выводу, что заниматься вот такими разовыми, мелкими продажами частным лицам – это, мягко говоря, не совсем профильная задача для нашего высококвалифицированного отдела корпоративных продаж. Это все равно, что из пушки по воробьям стрелять.

Я сделал небольшую паузу и отпил из своего стакана немного уже успевшего остыть, но все еще вкусного латте. Катя молчала, не сводя с меня своих внимательных, изучающих глаз, словно пыталась прочитать мои мысли. Я же спокойно продолжил говорить, излагая свою точку зрения:

– Все те, кто действительно хотел приобрести эту разрекламированную новинку и, что немаловажно, имел на нее достаточное количество свободных денежных средств, уже давно ее купили, еще на старте продаж. Рынок розничных продаж этой модели сейчас практически полностью насыщен. Я же твердо уверен, Катя, и всегда на этом настаивал, что основная и единственная реальная эффективность работы любого отдела продаж, в том числе и моего, обусловлена исключительно общей суммой полученной прибыли, а не количеством проданных единиц товара. Вы согласны со мной в этом принципиальном вопросе?

– Да, Аркадий, я, безусловно, согласна с этим вашим утверждением, – довольно энергично, даже слишком, кивнула Ремор, и ее светлые волосы качнулись в такт движению. – Прибыль – это, конечно, очень важно. Однако… коммерческий отдел, по своему определению, должен успешно справляться со всеми без исключения поставленными перед ним задачами, так или иначе касающимися продаж всего ассортимента продукции компании. Включая и розничные продажи, как бы вы к ним ни относились. Такова политика компании.

– Глобальная, стратегическая задача любого отдела продаж, Катя, в первую очередь заключается в формировании максимально возможной, ожидаемой прибыли для компании в целом. Вы ведь согласны со мной и в этом, Катя? – снова предельно вежливо, но уже с нажимом, поинтересовался я.

Мне начинала надоедать эта игра в кошки-мышки.

– Да, с этим я также, пожалуй, согласна… – чуть помедлив, нехотя признала она.

– Ну, тогда давайте просто посмотрим на реальные показатели общей прибыли моего отдела за последние полгода, – я демонстративно достал из кармана свой коммуникатор, поместил его на прозрачную поверхность стола и одним движением пальца активировал большой, яркий голографический экран, который тут же завис в воздухе между нами. Я быстро вывел на него подробные помесячные графики и таблицы с цифрами, сопроводив это сухими комментариями:

– Чтобы не быть голословным, Катя, и не тратить наше с вами драгоценное время на пустые препирательства… Смотрите сами. Вот это февраль. Я тогда только-только пришел в компанию, еще толком не успел войти в курс дела. И тем не менее, рост общей прибыли отдела составил почти десять процентов в сравнении с аналогичным периодом прошлого года. Март – уже двенадцать процентов. Апрель – сорок. Май – тридцать восемь. Июнь, внимание, – двести семь процентов роста! Июль – триста один процент! За август окончательных, сведенных показателей пока еще нет, бухгалтерия тормозит, как всегда, но будьте уверены, Катя, общая положительная тенденция стремительного роста никуда не делась. Она сохраняется.

Катя даже не взглянула на впечатляющие цифры на голограмме. Она внимательно, не мигая, изучала мое лицо, сквозь полупрозрачную, мерцающую поверхность экрана. Сухие показатели ее, похоже, не очень-то интересовали. Она искала что-то другое.

– И весь этот впечатляющий рост показателей вы, Аркадий, целиком и полностью относите исключительно на свой счет, я правильно вас понимаю? – с легкой, едва заметной иронией в голосе уточнила Ремор.

Я одним жестом погасил голографический экран, убрал коммуникатор обратно в карман брюк, картинно пожал плечами, а после довольно резко, уже не сдерживая своего раздражения, парировал:

– Ну, конечно, Катя! А на чей же еще? Цифры, как говорится, упрямая вещь, они говорят сами за себя, не так ли? Или, может быть, вы относите этот феноменальный рост продаж на счет каких-нибудь мифических зеленых рептилоидов с планеты Нибиру, которые тайно скупили всю нашу продукцию?

Внезапно Катя широко, почти по-детски, улыбнулась, и на ее щеках появились милые ямочки. Но ее глаза, ее темные, глубокие глаза, при этом остались на удивление грустными, почти печальными.

– Нет, Аркадий, я лично так не считаю, я вижу вашу работу, – тихо сказала она. – Но, к сожалению, многие в руководстве нашей компании уверены, что этот значительный рост продаж и ваше недавнее появление в «Адамосе» – это простое совпадение, никак не связанные между собой события. Им так удобнее думать.

– То есть, как это «не связаны»? – на этот раз пришла моя, Арка, пора искренне удивиться. – Но ведь это же полный абсурд! Самое значительное, просто взрывное увеличение объемов продаж у нас случилось именно в июле. А мы как раз именно в этом месяце практически полностью прекратили заниматься этими мелкими, невыгодными розничными продажами модели «Н12/Линк – П» и вплотную, со всей энергией, занялись активным продвижением на рынок наших новых корпоративных продуктов – «эмок», «ишек» и «вешек». Насколько успешно мы этим занялись, вы можете судить сами. Показатели вы только что видели своими глазами.

– Боюсь, что судить об этом не мне, Аркадий, как бы мне этого ни хотелось, – сухо, почти официально, ответила Ремор, и ее лицо снова стало непроницаемым, как маска. – Совет директоров и лично президент компании, господин Кузнецов, считают, что вы, к сожалению, недостаточно хорошо справляетесь с возложенной на вас ответственной задачей. И они приняли решение…

– Я… я не понимаю, Катя… Что происходит? Это какая-то ошибка? – пролепетал я, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног.

Она с силой, почти со злостью, хлопнула своей изящной ладошкой по стеклянной поверхности стола. Надетое на ее безымянный палец правой руки массивное обручальное кольцо из белого золота с крупным бриллиантом звонко, отчетливо щелкнуло по гладкому покрытию столешницы, словно ставя жирную, окончательную точку в конце нашего короткого, но такого драматичного обсуждения.

– Меня попросили… вернее, мне приказали, Аркадий, принять от тебя сегодня же заявление об уходе по собственному желанию, – ее голос звучал глухо и как-то отстранённо, словно она говорила не со мной, а с пустым местом. – Если ты откажешься его подписывать, то тебя просто уволят по статье, за несоответствие занимаемой должности. Со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями для твоей дальнейшей карьеры. Выбор за тобой, но я бы на твоем месте не стала упрямиться.

Кровь мгновенно прилила к моему лицу, опалив его жаром. Брови непроизвольно поползли вверх, на лоб, выражая крайнюю степень изумления и возмущения. Первым, почти рефлекторным, побуждением было немедленно вскочить, опрокинув стул, и сломя голову пойти разбираться в кабинет самого Альберта Кузнецова, президента «Адамоса», этого старого друга моего отца. Потребовать объяснений, справедливости, в конце концов! Но я, досчитав про себя до десяти и немного остыв, лишь молча попросил у нее чистый лист бумаги и обычную шариковую ручку. И по старинке, размашистым, чуть нервным почерком, быстро написал короткое заявление об увольнении.

В данный, конкретный момент жгучее, всепоглощающее раздражение и горькое, душащее огорчение от несправедливости взяли главную, солирующую скрипку в сложном, многоголосом оркестре моих смятенных эмоций. Да, черт возьми, я был хорошим, очень хорошим руководителем отдела продаж! Да что там хорошим, я был просто прекрасен в этом деле! И работу с такими выдающимися навыками и таким послужным списком я, без сомнения, найду себе очень быстро, и, возможно, даже на более выгодных условиях. А вот компания «Адамос»… она останется без такого ценного, чертовски перспективного и талантливого кадра. И это будет их самой большой ошибкой.

*****

Вопреки моим собственным ожиданиям, с Катей Ремор я увиделся снова, и на удивление очень скоро. Собрав под откровенно ошарашенными, сочувствующими, а местами и злорадными взглядами своих теперь уже бывших подчиненных немногочисленные личные вещи, в большой, черный мусорный пакет, который я без тени смущения попросил у пробегавшего мимо труженика клининговой компании. Коротко и без лишних сантиментов, попрощался со всеми и решительно направился на подземную, всегда сумрачную и гулкую парковку, где утром оставил свою машину.

Я никогда не курил и не переносил табачного дыма, поэтому этот едкий, неприятный запах, отчетливо витавший в большом, гулком, полутемном помещении парковки, почувствовал сразу, едва спустившись по лестнице. А чуть позже, пройдя несколько рядов машин, я увидел и ее – стройную, элегантную женскую фигуру, неподвижно стоящую у серой бетонной стены, рядом с моим автомобилем.

Катя. Это была она. Она ждала меня здесь. В ее тонких, ухоженных пальцах дымилась тонкая сигарета.

Молча, не говоря ни слова, я прошел мимо нее, открыл багажник своего автомобиля и небрежно закинул туда пакет с вещами.

– Аркадий! – ее голос прозвучал как-то неуверенно, почти виновато.

Я захлопнул багажник, сел за руль и молча положил руки на холодный пластик рулевого колеса, глядя прямо перед собой.

– Арк… пожалуйста, подожди…

– Я думал, Катя, мы уже все обсудили и все решили там, наверху, – не поворачивая головы, холодно бросил я. – Или что-то еще? Какие-то новые инструкции от руководства?

Я не без некоторого удивления все же повернулся и посмотрел на Ремор. Она выглядела какой-то растерянной и очень уставшей.

– Ты сейчас, конечно, очень расстроен, Аркадий, я все понимаю, – быстро заговорила она, сделав шаг к моей машине. – Но я бы очень хотела сказать тебе еще пару слов, если ты, конечно, позволишь… Это важно. Для меня важно.

Приглашать ее сейчас в салон моей машины мне совершенно не хотелось. Хоть этот специфический запах дорогого табачного дыма, смешанный с ее изысканным парфюмом, и был мне, как ни странно, даже немного приятен, но вот ездить потом в насквозь прокуренной машине… Нет уж, увольте. Поэтому я сам молча вылез из машины. Говорить с ней через опущенное стекло почему-то казалось мне сейчас совершенно неправильным.

– Зачем? – спокойно, почти равнодушно глядя ей прямо в глаза, задал я, Арк, единственный вопрос, который действительно волновал меня сейчас больше всего на свете.

Все остальное действительно было уже неважно.

– Зачем я тебя сегодня уволила, ты это хочешь спросить? – она нервно затянулась сигаретой, выпустив в потолок облачко сизого дыма. – Поверь, Аркадий, мне просто сказали это сделать… У меня не было выбора. Распоряжение сверху.

– Нет, Катя. Я хочу спросить другое, – я покачал головой. – Зачем ты начала тогда так издалека? Все эти разговоры про показатели, про продажи, про мою якобы неэффективность… Зачем весь этот спектакль? Можно же просто сказать правду сразу.

## 11. Орда

Маяк, мой новый временный дом, оказался не просто одиноко стоящей башней, сиротливо взирающей на бескрайние, мертвые просторы. Вокруг него, словно верные стражи, расположилось около десятка разнообразных по размеру и назначению зданий, создавая видимость небольшого, когда-то обжитого хутора. Тут был и вполне себе жилой, крепкий на вид двухэтажный каменный дом под ярко-красной черепичной крышей, с просторным, судя по всему, подвалом, обещавшим прохладу и безопасность. И два приземистых, но вместительных лодочных сарая, стены которых пахли просмоленной древесиной и застарелой рыбой. А также несколько разнокалиберных хозяйственных построек, предназначение которых с первого взгляда определить было сложно. Я не стал тратить драгоценное время на детальное разглядывание заброшенного хлева и покосившихся курятников, или проводить тщательную ревизию в полуразрушенных мастерских и пахнущем плесенью погребе. Я лишь быстро, но внимательно осмотрел их, удовлетворившись тем, что там никто не прячется в засаде, в ожидании жертвы. Любая неосмотрительность могла стоить очень дорого.

Утро уже успело раскрасить далекий горизонт в тревожные, кроваво-красные тона, предвещая восход. Я поспешил укрыться в массивной, надежной, как мне казалось, башне самого маяка. Забравшись по винтовой лестнице на самый верхний этаж, прямо перед входом в огромное, круглое помещение «фонаря», где когда-то были установлены мощные прожекторы, указывающие путь заблудившимся кораблям, раскатал туристический каремат, бросил на него видавший виды, но все еще теплый спальник и, наконец, позволил себе от пуза, до отвала, наесться. Горячая тушенка с гречкой, подогретая на таблетке сухого спирта, запитая остатками «живуна» и кислой «гороховкой», показалась мне сейчас пищей богов. Ноги нещадно гудели и болели от непривычно долгого, многокилометрового перехода, но я был доволен собой, что успел вовремя покинуть тот проклятый кластер, до того, как там произошла перезагрузка.

Проснулся только ближе к обеду, когда солнце уже стояло высоко, от неожиданно пришедших мне в голову ярких, почти осязаемых, то ли обрывков воспоминаний, то ли каких-то странных, кинематографичных видений из чьей-то совершенно чужой, незнакомой мне жизни. Хотя… Почему, собственно, «чьих-то»? Я ведь прекрасно знаю, я почти уверен, чьи это навязчивые, непрошеные воспоминания – это воспоминания того самого Аркадия Солнечникова, человека, чью личность я, похоже, постепенно поглощаю, или который поглощает меня. Вопрос был только в том, я – это все еще он, или уже нет? Или я – это уже кто-то третий, нечто среднее, некий гибрид? Некоторое, довольно продолжительное время я лежал так, без движения, полностью поглощенный этими захватывающими, почти наркотическими впечатлениями и бурными, незнакомыми мне эмоциями от этой чуждой, но такой притягательной для меня жизни. Я размышлял о том, есть ли вообще хоть какой-то смысл продолжать мое нынешнее, такое жалкое и беспросветное существование. Вот зачем, спрашивается, и дальше так бессмысленно трепыхаться, цепляться за эту проклятую жизнь? Ведь уже совершенно ясно, как божий день, что теперь мне, кем бы я ни был, путь назад, в тот, прежний мир, окончательно и бесповоротно заказан. Придется теперь как-то здесь жить – в этом безумном, жестоком мире, называемом местными старожилами не иначе как «Ульем». И что я тут, в этом Улье, испытал с того самого момента, как начал себя хоть как-то смутно помнить? Только бесконечный, изнуряющий голод, постоянные, унизительные лишения, невыносимую физическую и душевную боль, подлое предательство тех, кому я успел довериться, и всепоглощающий, испепеляющий гнев на весь этот проклятый мир… Нужна ли мне такая «жизнь»? Стоит ли она того, чтобы за нее бороться?

Ведь надо, наконец, честно себе признаться, перспектива моего дальнейшего существования в этом мире вырисовывалась довольно мрачная, если не сказать – абсолютно беспросветная. Что я вообще знаю о том месте, в котором я так неожиданно застрял? Да, в общем-то, немного, почти ничего. Но даже того немногого, что мне уже известно из обрывочных рассказов трейсера и той самой брошюры, вполне достаточно, чтобы сделать один неутешительный, почти смертельный вывод: как минимум один из местных «стабов» – так здесь называют относительно безопасные, укрепленные поселения иммунных – совершенно открыто, не стесняясь, платит немалые деньги за уничтоженных «атомитов» (так они называют таких, как я) профессиональным, хорошо вооруженным охотникам на них… то есть, фактически, на нас… То есть, если называть вещи своими именами, на меня. Вероятно, эти охотники получают солидное вознаграждение в тех самых споранах, которые я научился извлекать, за каждого убитого «атомита». Иначе, зачем бы им было отправляться за триста, а то и больше, километров в такое долгое и невероятно опасное путешествие по кишащим тварями землям, просто чтобы немного поохотиться на таких, как я? Чистый бизнес, ничего личного.

О своих собственных, новоприобретенных бойцовских навыках я, честно говоря, никаких особых иллюзий не питал. Да, мне повезло, я сумел одолеть в том отчаянном рукопашном бою того «трейсера», но ведь таких же, а то и куда более сильных и опытных, головорезов, как он, жаждущих пристрелить меня и получить за мою голову награду, здесь, в Улье, наверняка очень много. А я – один. Совершенно один. И если даже какое-то, пусть и непродолжительное, время я и сумею успешно прятаться от них, то конец все равно немного предсказуем – меня рано или поздно найдут и убьют. Если не эти проклятые зараженные твари, так такие же, как я, но более удачливые и безжалостные, иммунные. А если не заражённые, так иммунные, или внешники, или нолды – таинственные и могущественные обитатели этого мира, о которых я пока почти ничего не знал, но которых все здесь панически боялись.

Неизвестно, как глубоко в эту вязкую, засасывающую пучину беспросветного отчаяния я бы в итоге погрузился, если бы из этого мрачного, затхлого омута моих безрадостных, суицидальных мыслей меня внезапно, как удар хлыста, не выдернул оглушительный, раскатистый удар грома, от которого задрожали стёкла в небольших оконцах в толстых каменных стенах маяка.

Быстро нацепив на нос свои темные, почти непроницаемые очки и тщательно спрятав лицо под капюшоном и шёлком самодельной балаклавы, я осторожно, крадучись, выбрался на узкую, продуваемую всеми ветрами смотровую площадку, опоясывающую вершину башни. То, что я сейчас вижу своими глазами эту самую, таинственную «перезагрузку» кластера, я понял далеко не сразу. Просто в какой-то момент я отчетливо ощутил мощный, упругий, почти физически ощутимый напор ветра, который дул строго в одном направлении – в сторону идеально ровной, словно проведенной по гигантской линейке, четко отрезанной границы кластера. Постепенно начал накапливаться и все больше и больше густеть странный, молочно-белый, непроницаемый туман. Когда его плотная, почти осязаемая пелена поднялась уже на приличную, почти до самых облаков, высоту, внутри этого ограниченного периметра внезапно начало что-то ярко, ослепительно сверкать и вспыхивать, словно сотня каких-то сумасшедших, обезумевших сварщиков одновременно, в каком-то безумном трудовом порыве, принялась работать дуговыми электросварками в сотне разных мест разом. Это совершенно точно не могло быть ничем иным, кроме как неизвестным мне, но явно природным, или, вернее, псевдоприродным, явлением, если так вообще можно назвать все то безумие, что творится в Улье.

Это совершенно точно не могло быть делом рук человеческих, так как все известные мне коммуникации, в том числе и все линии энергоснабжения, при такой вот «перезагрузке», как я понял, полностью и необратимо обрываются, превращаясь в бесполезный хлам. Да даже если бы они и не обрывались, тем несчастным, только что перенесшимся сюда, в этот ад, сварщикам, я думаю, сейчас было бы совершенно не до своей работы. По самым грубым, самым приблизительным моим прикидкам, основанным на той самой брошюрке, около девяноста процентов всех «попаданцев» в Улей так никогда и не становятся иммунными, как я. Они стремительно, буквально на глазах, деградируют, их организм претерпевает чудовищные, необратимые изменения, и они очень быстро становятся теми, кого здесь, в Улье, презрительно называют «пустышами» или, чаще, «медляками». Ими они и пополняют многочисленные, постоянно обновляющиеся ряды первой, самой многочисленной, но далеко не низшей ступени в сложной иерархии местных зараженных тварей. Дальше у них есть только два пути: либо им повезет, и они смогут найти себе достаточное количество пропитания и начать постепенно эволюционировать во все более и более крупных, сильных и опасных тварей, либо они так и будут медленно деградировать, превращаясь в отвратительных «ползунов», и в итоге просто погибнут от голода и истощения.

Для всех видов зараженных в Улье питание – это жизненно важный, ключевой аспект их существования. А так как они, по какой-то неизвестной мне причине, ничего, кроме мяса, есть не могут, то основой их ежедневного рациона, их главным источником калорий, становятся несчастные, попавшие в Улей вместе с ними, на одном кластере. Тем же немногим счастливчикам, которые оказались иммунными, если они, конечно, захотят уцелеть в этой мясорубке, придется очень крепко, до скрипа зубов, задуматься о своем собственном выживании. И не только задуматься, но и предпринять в этом направлении самые решительные, самые отчаянные шаги. Иначе их просто сожрут.

Это безумное, хаотичное сверкание, так сильно похожее на мириады вспышек от электросварки, продолжалось еще минут десять, не меньше. Несколько раз где-то совсем рядом, казалось, прямо над моей головой, оглушительно, раскатисто громыхнул гром, от которого закладывало уши, но самих молний при этом видно не было. После этого плотный, молочно-белый туман начал медленно, очень неохотно, рассеиваться. И я не сразу, далеко не сразу понял, что это уже совершенно новый, другой кластер появился на месте того, прежнего, который только что был «перезагружен». Из-за все еще плотного, клубящегося тумана очертания домов и улиц внизу, казалось, остались почти неизменными, такими же, как и раньше. Но вот где-то внизу истошно, надрывно заверещала сирена полицейской машины. Несколько легковых автомобилей, словно очнувшись от долгого сна, принялись отчаянно, испуганно гудеть. Затем раздался пронзительный, режущий слух визг стирающихся об асфальт автомобильных покрышек, потом – глухой, скрежещущий звук удара сминаемого, металла, и сразу за ним – звонкий, перезвон посыпавшегося на землю разбитого вдребезги стекла – это две легковые машины, не успев затормозить, лоб в лоб столкнулись на перекрестке. Через несколько томительных секунд до моих ушей донеслись звуки какой-то неумелой, но очень энергичной и цветистой матерной брани и характерные глухие звуки начавшейся потасовки. Еще пару минут спустя где-то неподалеку отчаянно, разрывая тишину, завыла автомобильная сигнализация.

Где-то там, внизу, в этом все еще клубящемся, обманчивом тумане, все еще на полном ходу мчались по улицам ничего не подозревающие автомобили, они отчаянно сигналили друг другу и слепили встречных ярким светом своих фар. Люди, их водители и пассажиры, пока еще совершенно не поняли, что именно происходит вокруг них. Правила игры в этом мире между тем уже кардинально и бесповоротно поменялись, но этим несчастным, обреченным «попаданцам» об этом, конечно же, никто не удосужился сообщить. Их просто выбросило сюда на съедение местным тварям.

Туман, наконец, окончательно развеялся, унесенный порывами ветра. И люди, высыпавшие из машин и домов, останавливались прямо посреди дороги и с недоверием, глазели на это совершенно невиданное, немыслимое, сюрреалистическое зрелище. Вместо их привычного, знакомого до последней выбоины на асфальте городского района, теперь прямо перед ними, на небольшом холме, высился огромный, старый, заброшенный маяк, за которым, насколько хватало глаз, простиралась до самого горизонта безжизненная, антрацитово–черная, обугленная равнина. Некоторые, наиболее предприимчивые или просто любопытные, горожане останавливали свои машины прямо на проезжей части, создавая заторы, и спешно снимали все это невероятное, пугающее происходящее на камеры своих навороченных коммуникаторов, вероятно, в надежде потом выложить это в сеть и собрать миллионы лайков. Глупцы.

Почему я, находясь на самой вершине этой внушительной, хорошо просматриваемой со всех сторон башни, совершенно не боялся своего преждевременного обнаружения? Ну, во-первых, я был вооружен и готов был дорого продать свою жизнь. А во-вторых, и это было куда важнее, мне отсюда, сверху, было прекрасно видно то, что эти несчастные, ничего не понимающие «свежаки» внизу не имели ни малейшего шанса вовремя заметить.

Сначала я даже не придал особого значения какой-то невнятной, едва заметной дымке, появившейся на самом горизонте. Но чем больше проходило времени, тем все более и более очевидным для меня становилось – это была не просто дымка. Это была пыль, густая, серая пыль, сбитая с поверхности земли и поднятая высоко в воздух тысячами ног.

Еще через каких-то двадцать минут, которые показались мне вечностью, стало совершенно ясно, что это были они – зараженные. Целая армия, орда голодных, обезумевших тварей. И эти твари, что было особенно странно и тревожно, появились совсем не с той стороны, откуда я их, исходя из своего скудного опыта, ожидал увидеть. Они словно инстинктивно опасались приближаться к зловещей черноте и все время держались от нее на расстоянии метров так ста пятидесяти, а то и трехсот. Я тут же, не раздумывая, залег на своей импровизированной огневой позиции, на холодном каменном полу смотровой площадки, боясь, что меня могут заметить эти твари с их невероятно острым зрением. Но я не прекратил напряженного наблюдения за тем кошмаром, который сейчас, в эти самые минуты, творился внизу, в этом только что вырванном из привычной реальности городе. Немея от всепоглощающего, леденящего душу ужаса, я пытался по памяти, по тем скудным книжным описаниям из брошюры, определять виды атакующих зараженных.


Первыми, как и следовало ожидать, в этот несчастный, обреченный город ворвались так называемые «элитники» – самые быстрые, самые сильные и самые смертоносные из всех известных мне видов зараженных. Их было всего какой-то жалкий десяток, не больше, но то опустошение, которое они производили на своем пути, было по-настоящему эпическим. Эти твари, двигаясь с какой-то совершенно запредельной, почти невозможной для живого существа скоростью, просто жрали, рвали на куски всех тех несчастных, кто не успел вовремя спрятаться, убежать или хотя бы забиться в какую-нибудь щель. «Руберы», «кусачи» и «топтуны» – более медлительные, но не менее опасные виды – шли за ними с небольшим, почти незаметным отрывом, жадно доедая то, что по какой-то причине оставила после себя эта кровожадная «элита». Они с легкостью, как консервные банки, потрошили и переворачивали легковые автомобили, вылавливая из них тех немногих «счастливчиков», которым удалось каким-то чудом избежать первой, самой страшной встречи с самыми развитыми и быстрыми тварями. Они с легкостью заскакивали в любые легкодоступные места, вроде небольших магазинов, кафе и офисов на первых этажах, – чтобы там, внутри, без помех, схарчить перепуганных до смерти людей. Следом за ними, как стервятники, пришли «лотерейщики» и «бегуны», которые и открыли финальный, самый кровавый акт этой безумной, дьявольской драмы. Эти твари уже не неслись сломя голову, а бродили по опустевшим улицам, заглядывая в каждый подъезд, в каждую подворотню. А «лотерейщики» с ловкостью и проворством огромных, уродливых обезьян, без особого труда забирались даже на самые верхние этажи высотных зданий, выламывая окна и двери.

Видимо, меня от неминуемого обнаружения всеми этими тварями спасал только тот факт, что я находился очень близко к пугающему их «черному кластеру». Это кровавое, безумное пиршество продолжалось весь остаток этого бесконечно долгого дня и всю следующую, не менее кошмарную, ночь. Несколько многоэтажных домов в разных концах города по какой-то причине загорелось, и их яркое, зловещее пламя раскрасило ночную темноту в жуткие, тревожные багровые тона. Лишь когда уже начало заниматься серое, безрадостное утро следующего дня, и крики жертв и урчание тварей немного поутихли, я, наконец, решился очень тихо, предельно осторожно, покинуть свою холодную, неудобную лёжку и снова спрятаться в своем теплом, уютном спальнике от ужасов, которые только что, на протяжении многих часов, вынужден был наблюдать.

Я заставил себя немного перекусить холодными консервами, запил их остатками «живуна» и «гороховки». Я думал, что после всего увиденного не смогу и куска проглотить, что меня просто стошнит. Но, к своему удивлению, я сам не заметил, как быстро и почти с аппетитом приговорил содержимое целых пяти банок тушенки. В моей голове все это время, как заевшая пластинка, крутилась только одна–единственная, навязчивая мысль: «Как, бес возьми, иммунным вообще удается хоть как-то выживать при таких вот раскладах? И как, каким чудом, до сих пор выжил я сам? Нет… Ну, серьезно… Если я действительно какое-то время бегал по этому миру такой же безумной, ничего не понимающей и не помнящей тварью, как те, что сейчас пируют внизу, то как так получилось, что я за все это время ни разу не встретился с каким-нибудь достаточно развитым и голодным мутантом, который бы с удовольствием употребил меня на ужин, так же, как я только что употребил свои консервы?»

Одолеваемый этими безрадостными мыслями о том, как мне теперь жить дальше, и что вообще делать в этой безвыходной, казалось бы, ситуации, я некоторое время беспокойно ворочался в своем спальнике, пытаясь найти хоть какой-то ответ, хоть какую-то зацепку. Как мне нужно себя вести, чтобы просто выжить, не говоря уже о чем-то большем? Пока что все, что я делал с момента своего пробуждения в этом мире, – это просто плыл по течению, реагируя на события, а не создавая их. И это было категорически неверным, проигрышным решением. Нужно было срочно что-то менять. Нужно было иметь как минимум несколько хорошо продуманных краткосрочных планов на ближайшее будущее, и хотя бы парочку долгосрочных, стратегических. Терзаемый подобными, совершенно новыми для меня, идеями и сомнениями, я сильно сомневался, что мне вообще удастся сегодня уснуть. Однако, или я за эти последние, безумные дни устал гораздо сильнее, чем сам думал, или же я, к своему удивлению, имел куда более крепкие, чем я всегда считал, нервы. Так или иначе, сам не заметил, как, несмотря на все мои тревоги и страхи, снова провалился в тяжелый, беспокойный, но такой необходимый сейчас сон.

## 12. Ремор

Резким, отточенным движением Ремор бросила тлеющий окурок на бетонный пол парковки и с какой-то ожесточенной грацией растоптала его узким, изящным носком своей модельной, явно дорогой, туфли. Секундной паузы ей хватило, чтобы тут же, почти не глядя, вытащить из пачки новую сигарету и снова закурить, глубоко, почти судорожно, затянувшись. Дым вырвался из ноздрей.