Алиса Атарова
Комариные рассказы

Спи

Решено было выезжать засветло, почти в ночь. Решено с вечера, но с утра собирались как обычно шумно, расселись суетливо: папа за руль, печку на полную, – из нее штормит ледяной бурей еще, – и на улицу счищать с машины щеткой сугроб, мама на место штурмана, руки потирает, Васька сзади в пледе по уши, пока не прогреется.

Выехали – колеса визжат по снегу нечищенному – они первые сегодня со двора, а вчера навалило, наметелило – и поворот на одинокую улицу, только прилегшую отдохнуть.

– Спи, Васька, – мама назад рукой шарит, по волосам Ваське, ласково, но рука холодная, кожа красная. – Спи, еще рано.

Папа ворчит, что печка «не фурычит», от него и от сиденья пахнет сигаретами, морозом и, должно быть, еще задатком утра, месяцем в небе и пургой в щелях двери.

Васька из одеяла нос высовывает, принюхивается, чтобы получше распробовать. Шмыгает – мороз укусил – мама тут же, будто по сигналу снова оборачивается:

– Сопли?

Васька кивает, одеяло на голову натягивает поверх шапки. Мама уже назад всем телом, рукой под подбородком у Васьки шарит, завязки развязывает, платком по носу елозит, потом поплотнее плед натягивает.

– Все спи, спи. Ехать долго.

Васька ложится на сиденье, носки под плед. Еще сиденья холодные, там где нога, вообще Арктика, а сверху греет первым теплом. Сквозь окна, если задрать голову, ничего не видно: только узоры морозца, и Васька думает – это на снежинку похоже, а это в фонарях проплывающих вспыхивает созвездие, а эти две слиплись, расплылись да так и замерзли.

– Спи.

Васька просыпается от того, что за черными окнами уже совсем не черно – робеющий бледный свет выбеливает окна, в машине тепло, но узоры никуда не делись, созвездия на месте. Васька садится, одеяло больше не хочется, да и куртку больше не хочется.

Вперед хочется смотреть из серединки.

А там – зимний лес. Узкая колея, и дорога белая вьется между елями, асфальта нет, и до весны его не увидишь, а машина летит будто над самой дорогой, гладко, мягко, и ели навстречу. А, может, это они летят на машину, а не наоборот.

И верхушки у елей будто пики острые, раскрашенные в розовый, как у Васьки в раскраске – омытые рассветным солнцем. И впереди небо тоже розовое, сверху синее, а посередине полоска: если смешать синий и розовый, это фиолетовый получается? И машина ревет, печка сопит и мама вместе с ней, только папа серьезный, неподвижно гонит по белому насту машину в розовом лесу и вдруг –

Провал, просека с электрическими вышками, где деревьев нет, и между ними на краткий миг ярко выстреливает солнце и прямо Ваське в глаза. Он жмурится от неожиданности, и в следующее мгновение солнца уже нет.

И снова лес, лес – бесконечные ели да розовые пики.

Зависть

В детстве, то есть где-то с семи до десяти, а может даже до одиннадцати, потому что потом наступило время, когда Гарри Поттеру прислали письмо, а еще если сократить год, который он не перескочил в 4 классе, а проучился, так вот в детстве Васька ужасно завидовал тем ребятам, которые летом ездили на дачу. У самого Васьки дачи не было (не у него, конечно, а у его родителей и бабушек-дедушек, тетушек-дяденек, ни у кого не было), и поэтому лето он проводил в городе – в летнем лагере при школе, который от школы мало чем отличался тем же запахом сосисок и макарон, сладостью трубочек с кремом и ворчливым охранником на входе, зато отличался уроками сокращенными, отсутствием домашнего задания и долгими прогулками – но во дворе школы. Потом Васю забирали и он проводил остаток дня во дворе, где он и другие ребята друг другу сочувствовали в отсутствии дачи и потому всячески пытались ее заменить. Например, можно было прыгать по крышам гаражей, устраивать драки шариками с водой и купаться в местной речке тайком от родителей, потому что речка грязная, и воды нахлебаешься – вырастет шестой палец на руке. Иногда их забирали на шашлыки, но не на речку, а на озеро, где купаться уже можно было, но недолго, чтобы не замерзнуть и не перекупаться (Васька не верил, что можно «перекупаться», но авторитета у него в этом вопросе не было.).

Потом первого сентября «дачные» рассказывали о своих невиданных приключениях: как проткнули ногу гвоздем и делали прививку от столбняка – сорок уколов в живот! – били крапиву и борщевик, и какие потом растут пупырышки, и как спугнули змею и купались в иле, и потом делали прививку от бешенства, потому что укусила крыса, выбежавшая из-под дома.

И Васька завидовал не зеленой даже, а какой-то бурой завистью, глядя на свои сбитые на гаражах коленки и укус собаки на руке. Даже собаки в городе казались не такими, как на даче – недостаточно свирепыми, не кусачими, так, прикуснут и лениво отпустят, будто и не нужно им это, будто они мальчишек перекусали уже порядочно. Не то что на даче – «Осторожно, злая собака» размером с волка, с волкодава, с жигули, и пасть со ста клыками, и рычит, и лает, и кусает.

Потом однажды летом Ваську отправили в летний лагерь за городом. Там были и речка, и собака, и борщевик, и зеленка, и даже гвоздь. Васька пришел в школу первого сентября во всеоружии – с переводной татуировкой Джеки Чана на плече и рассказом о том, как он забрался на чердак и спугнул летучую мышь. Правда, она его не укусила, к сожалению. Но Ваське все равно завидовали.

Зубы

У Васьки впервые должен был выпасть молочный зуб – долго, упорно Васька расшатывал его языком туда-сюда, но ничего не выходило. Расшатывание зуба из первого испуга перевоплотилось в забаву, когда мама рассказала, что зубы сменятся, вырастут коренные, а эти ему больше не будут нужны. Васька сначала фантазировал, что он будет не таким, как все, что у него, как у акулы, вырастут два ряда зубов, и он сможет укусить Дениса в школе так, чтобы у него отпечатались сразу две челюсти, и он навсегда отстал от него со своими приколами, а еще – что он сможет есть в два раза быстрее и больше не опаздывать во двор.

Когда мама сказала, что зубы все-таки выпадут, Васька испытал что-то похожее на разочарование, но потом придумал, что соберет себе акулье ожерелье и тем самым докажет, что он ничем не хуже акулы.

Ожидание выпадения зуба растянулось на целую неделю – каждый день он кончиком языка проверял, правда ли тот еще шатается, или может, ему это привиделось. Васька засыпал и боялся, что проглотит зуб во сне, и тот пустит корни в желудке, но вырасти, как апельсиновая косточка, ни во что не сможет, и просто будет у него зуб в животе. Тоже своего рода уникальное явление – наверное, на рентгене будет видно. Васька и страшился этого, и ждал с каким-то нетерпением, потому что все-таки зуб в животе – не самая распространенная штука.

В итоге зуб пришлось рвать. К такому Васька совершенно не был готов. Это и не акульи челюсти, и не зуб в животе, а что-то совсем неприятное, пахнущее хлоркой и зубной пылью. Мама отвела его в поликлинику, и пока они сидели в очереди, Васька уговаривал зуб выпасть сам: тыкал языком и даже клацал зубами, но тот все отказывался, плотно сидя в ямке. Мама одернула его и сказала, что не надо стучать так, а то все зубы выпадут. Васька притих – зубы ему еще были нужны.

Стоматолог – большая тетя с толстыми щеками, за которыми наверняка прятались акульи зубы, которые Васька так себе хотел, – заглянула в его рот, цокнула языком и сказала:

– Ну-ка вдохни.

Васька вдохнул, тетка рванула, и он ойкнул. Стоматолог сказала Ваське выходить, а тот никак не мог понять, что все уже случилось, и зуба больше нет. Он осторожно потрогал его языком, но вместо него была лишь мягкая теплая ямка. Так просто и так быстро зуба не стало, как будто он и не расшатывал его целую неделю, как будто только и надо было, что дернуть со всей силы. Раз и нет. И ни тебе акульих челюстей, ни тебе зуба в животе.

Они с мамой вышли из кабинета, и мама сказала Ваське протянуть руку. Белый маленький зуб упал в ладошку Васьки, и тот недоуменно воззрился на него.

– Положишь под подушку, чтобы зайчик тебе оставил монетку, – сказала мама и дала еще бумажный платок.

Васька укутал зуб в платок, спрятал в карман и подумал, что он лучше пока повременит и оставит его для акульего ожерелья – монетку он и так может попросить, а вот зубы у него в ограниченном количестве.

Василиск

Однажды Ваську взволновал один вопрос: почему у всех богатырей такие звучные имена, мощные, красивые, ну там, Илья Муромец, Добрыня Никитич и так далее, а он – просто Васька. Совсем небогатырское имя, сразу понятно, что подвиги оно ему не сулило. Ну где вы видели богатыря по имени Василий? Никогда такого не случалось и не случится.

Никита, его однокашник, предложил Ваське вариант:

– Может быть, ты будешь Василиск – как из Гарри Поттера. Будешь ползать по стенам и петухов душить.

Васька с этим был категорически не согласен:

– Зачем же мне петухов душить?

– Потому что они надоедливые, горланят с утра пораньше, – сказал Никита. Никита петухов не любил, еще на даче наслушался, а вот Васька – любил. Петухов ему вдруг стало очень жалко.

– А еще они будут выдавать тебя, а так передушишь всех и знай себе тихо в стенах сиди и шипи, – убеждал его Никита.

– Какие же тут подвиги тогда, так неинтересно, – расстроился Васька. – Я хочу, чтобы как у богатырей было. Мечом махать, на коне скакать да врагов крушить. А Василиск – это какой-то анти-подвиг.

Никита пожал плечами и ничего не ответил. У него не было идей. Он-то сам Никита, так что имя у него было вполне богатырское, почти как Никита Попович, только папа у него был не поп, а менеджер, но Никита Менеджерович звучало уже не совсем по-богатырски, так что он представил, будто папа его все-таки поп. Ваське он помочь никак не мог.

Васька затем в энциклопедии прочитал, что змеи – очень полезные животные, еще с древности их яд изучали и в медицинских целях использовали, а еще они контролируют популяцию грызунов в сельском хозяйстве. Кажется, быть Василиском не так и плохо, подумал Васька. Он мог бы яд свой жертвовать ученым, и они бы изобрели эликсир бессмертия. Он бы стал большой доброй змеей, которую бы никто не боялся, но все уважали. Катал бы на спине кого-нибудь, так и подрабатывать можно.

– Ладно, буду Василиском, – вздохнул Васька. Другого варианта в общем-то и не было. И все равно это было лучше, чем родиться Иваном: потом всю жизнь иди туда, не знаю куда, и ищи то, не зная что. С целью богатырской все-таки полегче было.

Как обычно

– Яйца подорожали на тридцать рублей, – вздохнула мама, обращаясь к папе.

–Ничего удивительного, – пробормотал тот. – И горячую воду, кажется, отключают на две недели.

– Ну, это как обычно, – мудро произнесла мама.

Васька оторвался от книжки и посмотрел на родителей.

– А почему это «как обычно» всегда о чем-то плохом? – спросил он. – Почему никто не говорит «как обычно» о чем-то хорошем?

– Например? – мама посмотрела на Ваську.

– Например… – он оглянулся по сторонам и вернулся глазами к книжке: – Мне как обычно подарили новую машинку. Или как обычно ты дала мне конфету после обеда.

Мама рассмеялась.

– Если тебе конфету после каждого обеда, то разве б это было что-то хорошее? – подключился папа.

– А почему нет? – нахмурился Васька.

– Вот представь, – папа был любитель всяких мыслительных экспериментов, поэтому Васька отложил книжку и внимательно на него посмотрел, собираясь «представлять». – Вот представь: после каждого обеда, а может и после ужина тебе бы каждый день давали конфету. Кажется хорошим, правда? Но тебе дадут конфету один день, второй, и вот уже через неделю тебя это перестанет радовать.

– Почему это? – возразил Васька, не веря в то, что конфеты могут перестать его радовать. Конфеты же вкусные.

– А если бы тебе давали одну и ту же конфету? Каждый раз, допустим, «Коровку». Ты бы уже через неделю начал думать: «Ну вот, как обычно «Коровка»». Даже что-то хорошее, если много раз повторяется, то приедается и становится «как обычно». К хорошему быстро привыкаешь.

– Тогда пусть мама дает мне каждый день разные конфеты, чтобы я не привыкал,– заключил Васька. – Да и если конфеты для меня будут «как обычно», я тоже не расстроюсь.

Папа с мамой переглянулись и рассмеялись. Васька не знал, что смешного, но для «чистоты эксперимента» тоже хихикнул – вдруг затея все-таки удастся?

После обеда Васька и правда получил конфету и подумал: «Как обычно папу с мамой так легко провести». Конфета была вкусная, шоколадная, в золотистой обертке. Васька изо всех сил приготовился привыкать к такому.

Арчи

К Васькиным родителям часто приходили гости. Обязательно совали ему шоколадку с мелкой ореховой крошкой, застрявшей в пресно-сахарной шоколадной плоти. Не разгрызть и невкусно. Но Васька никогда не жаловался – вежливо благодарил, а все гладили его по голове и говорили, какой он хороший мальчик. Он думал, что так про пса говорят. Ему тоже говорили: «Хороший мальчик» и тоже гладили по голове.

Это сходство с псом Арчи роднило их. Васька мог часами сидеть на ковре рядом с Арчи, чтобы изредка провести по его пахнущей ковром шерсти, приговаривая: «Хороший мальчик».

Арчи любил нежиться на солнце – лежать на нагретом ковре с закрытыми глазами и делать вид, что его тут нет, что он сам ковер, и что мир застыл, замер давным-давно, просто никто об этом не знает и продолжает куда-то бежать, торопиться, а можно же просто лежать здесь, на ковре, как он, и ждать, что однажды все прозреют и поймут, что торопиться некуда и гораздо лучше греться под солнцем.

В глазах Арчи Васька порой видел вселенскую мудрость, а порой – черную-черную тоску. Он не знал, по чему тосковал Арчи – по матери, которую не знал. По тому, что солнце слишком высоко, и он не может греть пузо прямо на его поверхности. Или по тому, что это самое солнце зимой выглядывало всего на полчаса, а затем закатывалось, будто его и не было, и будто в насмешку озаряло зимнее небо розово-желтым закатом и пропадало. Арчи вздыхал и снова ложился, дожидаясь солнца.

Васька любил лежать вместе с ним на ковре. Казалось, что пушистые бока Арчи – это корабль, покачивающий его на волнах персидского моря, и они куда-то дрейфуют в тишине и звоне тикающих часов.

Тик-так, тик-так.

Время растягивалось в густую замерзшую сгущенку только из холодильника и оседало хлопьями пыли, кружащейся в воздухе, на поверхность персидского моря. Арчи вздыхал по чему-то, Васька тоже вздыхал с ним за компанию, постигая вселенскую мудрость. Они вместе ждали солнца.

Конец света

Однажды вечером Васька узнал о конце света. Мама с папой обсуждали дела и сообщили о нем как-то просто, между скидками в магазине на молоко и завтрашнем дожде, словно это совсем не важно. По мнению Васьки, о конце света надо было сообщать совсем не так: о нем должны раструбить по радио, по телевизору, по всем новостям и чтобы обязательно у метро стоял человек, который громко рассказывал каждому выходящему, что он скоро умрет от кометы, что мчалась на Землю.

Васька, прознав о конце света, всю ночь ворочался и с утра первым делом начал к нему готовиться: прежде всего, вытряхнул копилку и подсчитал свои средства на выживание. Выходило всего пятьдесят рублей, потому что о конце света Васька узнал сразу после Нового года и успел уже потратить все свои подаренные деньги на игрушки и прочую ерунду. Теперь это, конечно, казалось катастрофой. На пятьдесят рублей Васька мог уехать на автобусе в один конец и вернуться обратно. Но один, без мамы с папой. Да и куда ехать? Васька не знал, где именно будет конец света: на его улице или же во всем городе? Мама с папой обсуждали конец света дома, значит, дело касалось их квартиры точно, а раз квартиры, то зацепит и остальной дом, и наверное даже Никиту в соседнем подъезде.

Васька решил, что раз уж Никита тоже пострадает от конца света, им следует объединить ресурсы. Он прокрался на кухню, пока все спали в воскресное утро, и позвонил Никите. Трубку сняла его бабушка.

– Баб Нина, это я, Васька, – сказал он заговорщицким шепотом. – А Никита уже проснулся?

– Еще нет, Вась, – сказала бабушка Нина, и Васька услышал, как на плите что-то шкворчит и фыркает. Наверное, баб Нина готовила завтрак и совсем, бедная, не подозревала, что скоро ее блинам, как и ей придет конец. Васька ненадолго задумался, но решил все же пока ей не говорить, чтобы не пугать. У баб Нины сердце было слабое, он слышал, как папа Никиты об этом говорил, когда ругался на Никиту. Лучше Васька сначала все разведает, а потом вернется к баб Нине с проверенной информацией.

– Тогда… как проснется, пусть сразу же позвонит мне, – сказал Васька. – Скажите ему, что это дело чрезвычайной важности. – Он даже выпучил глаза, но баб Нина этого видеть, конечно, не могла, а потому не поняла всю важность доверенной на нее миссии. Она пробурчала что-то и повесила трубку.

Васька еще пару секунд стоял, слушая гудки и думая, что баб Нина зря так реагирует, но это все потому, что она не понимает и не знает, а значит и винить ее не стоит.

Никита позвонил, когда Васькина мама уже проснулась и готовила завтрак. Мама передала Ваське трубку. После оладий конец света казался уже не таким страшным, но Васька знал, что не стоит ослаблять бдительность: раз родители ничего не планируют делать, значит он один мог их спасти.

– Пшивет, – Никита что-то жевал по ту сторону. – Што слушилось?

– Конец света, – замогильным голосом проговорил Васька. Он услышал тихий смешок и поднял глаза на маму. Та невинно стояла у плиты и переворачивала оладьи. Васька понял, что мама, кажется, не воспринимает опасность всерьез.

– Какой конец света? – спросил Никита.

– Тш-ш, – Васька не хотел пугать баб Нину и родителей Никиты. – Нам надо встретиться и все обсудить. Дело касается и тебя, напрямую.

Мама снова тихо засмеялась – в этот раз Ваське не показалось. Он насупился, а потом решил, что все равно их спасет, раз они так безалаберно относятся к концу света.

После завтрака он собрал все монетки и объявил, что идет к Никите. Мама закрыла за ним дверь и сказала быть осторожнее. Васька закатил глаза – к чему осторожность, раз они все погибнут? Сейчас следовало наоборот действовать решительно и быстро.

Когда он объяснил все Никите, тот, к его ужасу, просто пожал плечами. Васька увещевал его:

– Неужели ты не понимаешь? Мы же все погибнем! Комета упадет на наш дом и все, пиши пропало!

– А с чего ты взял, что именно на наш дом? – спросил Никита, перебирая монетки Васьки. – Вдруг на дом Кати Степановой? – Он был дальше по улице.

– Значит, ее тоже надо предупредить. Не исключено, что комета большая и упадет сразу на несколько домов.

– Все равно с такими запасами далеко не уедешь, – посетовал Никита. Если сложить и его деньги, то у них выходило 116 рублей. Васька тоже это понимал.

– Давай я пойду и попытаюсь убедить родителей. Надо же донести до них всю опасность. С ними у нас стопроцентно хватит денег уехать, если они немножко добавят. На автобус так точно. Ты своим тоже сообщи, пусть готовятся. Надо держаться вместе.

Никита серьезно кивнул, хотя Васька и видел, что не до конца его убедил. Это все потому, что Никите не снилась комета, которая падает на его дом. Ваське же сон казался пророческим.

Он собрал свои деньги и вернулся. Мама с папой как раз смотрели телевизор.

– У меня к вам серьезный разговор, – Васька встал перед ними, загораживая экран.

Папа с мамой переглянулись, и папа выключил звук.

– Что случилось? – лицо папы приобрело серьезное выражение. Ваське это понравилось – раз мама смеется, значит, не воспринимает все всерьез, а вот папа – другое дело.

– Я хотел поговорить о конце света, – Васька увидел, как в уголке губ мамы мелькнула маленькая улыбочка. – Все очень серьезно. Я посчитал, что у меня есть пятьдесят рублей, и на них двое из нас смогут уехать на автобусе подальше отсюда, но остальные деньги вы должны мне добавить, а то на троих у меня не хватит.

Папа наклонился вперед, изучая монетки в руках Васьки с самым серьезным видом.

– И правда, не хватит, – сказал он. – Придется кого-то оставить.

Васька посмотрел на маму с папой и тяжело вздохнул:

– Ладно. Значит, я останусь. А вы спасайтесь, – он передал монетки папе. – Только быстрее, а то неизвестно, когда эта комета упадет.

– Ты очень самоотверженный мальчик, – папа потрепал его по голове. – Как же нам повезло с сыном.

Васька шмыгнул носом, заранее расстраиваясь, что больше не увидит маму с папой.

– А Арчи можно в автобус без билета? – спросил он, глядя на большого пса, лежащего на ковре.

– Боюсь, ему тоже придется погибнуть, – трагическим голосом сказал папа.

А потом мама сделала совершенно немыслимое: она отвесила подзатыльник папе и сказала Ваське:

– Никто не погибнет. Я только что видела по новостям, что комета развернулась и полетела в другую сторону.

– Правда? – Васька, уже повесивший нос, воспрянул духом. – И не будет падать на нас?

– Совсем не будет. Придется нам тут жить еще лет сто, – улыбнулась мама. Она полезла в сумочку и достала еще пятьдесят рублей. – А это тебе в награду за мужественный поступок.

Васька сначала хотел отказаться, потому что герои никогда не берут плату, а потом вспомнил, что комета все-таки может однажды вернуться. Лучше он пока прибережет эти деньги для них четверых. Он присел на ковер и принялся тоже смотреть телевизор, спокойствие снова вернулось в его душу, и больше комета его не тревожила.

Только вечером Васька вспомнил, что совсем забыл сказать Никите о том, что комета не прилетит. Он надеялся, что тот еще не успел уехать, но потом снова забыл об этом и заснул. Ему снился маленький Никиты, убегающий от огромной хвостатой кометы, которая почему-то была похожа на Арчи, и баб Нина, которая отгоняла комету черпаком и яростно грозила ей. Комета испугалась и улетела.

Вокзал

Однажды Васька был на вокзале и страстно полюбил их. Там поезда привозили родных к родным, все обнимались, улыбались, даже плакали, дарили цветы или принимали их. На вокзале было столько эмоций.

Сначала вокзалы ему совсем не понравились. Потому что он и мама провожали бабушку. Люди вокруг были угрюмые, вокзал – темным, ночным, поезд – огромным и громким чудищем. Были и слезы, и улыбки, но все горькие, как невкусные таблетки, объятья бабушки теплые, но скороспешные, суетливые, совсем не такие, как обычно. Ваське почему-то казалось, что если бабушка сядет на поезд, и вагон проглотит ее, то потом вернется уже не совсем та же бабушка, которая уезжала. Потому что Васька читал, что приключения меняют людей. Он бы не хотел, чтобы она менялась – а она уже начала меняться.

Может, поэтому, подумал Васька, люди на перроне такие грустные. Васька видел, что за их улыбками скрывается что-то печальное, что-то нехорошее, даже страшное. Он все дергал маму за джинсы, чтобы они поскорее ушли и забрали бабушку с собой.

А потом бабушка все-таки уехала: махала из окна, счастливо улыбалась, вытирая одну слезинку – всего одну. Бабушка уезжала на юг, она обещала, что будет слать фотографии, что там тепло, море и вообще замечательно, и грустить не стоит. Васька очень переживал и сказал ей ни в коем случае не поддаваться силе приключений и не меняться. Бабушка рассмеялась и сказала, что это не так страшно, а Васька может прийти ее встретить. Поезд тронулся, вагоны замелькали.

– Посчитай, – сказала мама, – сколько вагонов между тобой и бабушкой, а потом, когда она приедет, сможешь посчитать обратно.

Один, два, три, четыре, пять – потом десять, одиннадцать, и поезд кончился, и между Васькой и бабушкой стало уже гораздо больше, чем просто поезд. Васька подумал, что подсчет в вагонах не так удобен – ведь он не сможет высчитать, сколько вагонов между ними будет, когда бабушка окажется в соседнем городе. Он перешел на города. Всего между ними будет семнадцать городов.

Две недели спустя мама снова взяла Ваську с собой на вокзал. Между ними и бабушкой было уже меньше одного города. Мама купила цветы – потому что мама сказала, что без цветов не встречают, что цветы – это как бы показатель того, что ты человека очень ждал и очень рад его видеть. Васька снова оказался на перроне. И заметил, что люди вокруг теперь были как будто другие – встречающие резко отличались от провожающих. Васька разглядывал их: они тоже улыбались, тоже переговаривались и выглядели совсем не печально. Неужели им было не страшно, что вернется совсем другой человек?

Поезд забрезжил вдалеке огнями, медленно приблизился, таща свое массивное тело. Васька начал отсчитывать вагоны. Ему казалось, что их надо считать в обратном порядке. Одиннадцать, десять, девять… Мама ткнула в проезжающий мимо вагон и сказала:

– Вот это бабушкин.

Они пошли за ним, будто преследуя поезд. До бабушки осталось ноль вагонов. Поезд дернулся и застыл, шипя и гремя. Потом все стихло, и двери открылись.

Бабушка сразу их заметила, сразу обняла маму и Ваську, улыбалась, и от нее пахло прежним теплом и чуть-чуть морем. В бабушке совсем ничего не изменилось, только кожа загорела, и в голосе было больше громкости. Она говорила, как рада вернуться, а Васька недоумевал: зачем же тогда она уезжала? Но он был рад, что его теория не подтвердилась, и бабушка все та же.

Когда они выходили, он уже смотрел на вокзал другими глазами. Словно и не было страха вокруг, не было угрюмости, люди спешили мимо с улыбами, сновали радостно и суетливо, солнце ярко заливалось через окна, подмигивая Ваське из-за рам.

Он сделал вывод, что вокзал меняется в зависимости от того, встречаешь ты кого-то или провожаешь. Выходя за двери, Васька решил, что всегда-всегда будет только встречать.

Времена года

Васька не любил и любил зиму, очень любил лето, чуть-чуть не любил осень и любил весну. Причин на это он мог найти множество: во-первых, зимой холодно, но в то же время Новый год, а еще можно покататься на санках и построить снежный замок. Но на этом все равно плюсы зимы кончались, потому что надо было надевать на себя столько одежды, а еще варежки и шапку. А Васька шапку не любил.

Летом не было школы, а потому Васька наделял его чуть ли не священной силой, изначально полагая, что летом просто никто ничего не делает, только отдыхает. Поэтому он так удивлялся, когда после первого класса мама с папой все равно ушли на работу, а он остался играть с бабушкой. Оказалось, что если вырастает, то летом все равно приходится работать. Тогда Васька решил, что не вырастет – или сразу состарится, как бабушка, потому что ей работать не надо было круглый год.

Весна нравилась Ваське потому, что весной сходил снег и вылезала трава, а еще можно было снять шапку и весело бегать по лужам. За это мама ругалась, но папа только посмеивался. Опытным путем Васька выяснил, что Никиту родители тоже за лужи ругали. Оказалось, что это всемирный родительский заговор против луж – возможно, однажды какая-то большая лужа насолила всем родителям, и теперь они повсеместно запрещали детям шлепать по ним. Наверное, решил тогда Васька, это потому, что родители сами по лужам не пробовали шлепать – или забыли, как это делается.

Осень Ваське сначала нравилась, но когда начался второй класс школы, разонравилась. Он тогда снова позавидовал бабушке, которой ни в школу, ни на работу ходить не надо было. Но в осени было много красивого, например, яркие кленовые листья и колючие каштаны. Однажды они с папой набрали полные карманы их и принесли домой, чтобы съесть (Васька прочитал в какой-то книжке, что они съедобные). Мама над ними посмеялась и все каштаны выбросила – сказала, что эти едят только лошади, а раз Васька с папой не лошади, они их не раскусят. Зря Васька с папой игогокали, мама каштаны варить отказалась. Но в остальном в осени было мало приятного – начинались дожди, а потому гулять на улице было совершенно неприятно, мокро и даже шлепанье по лужам не помогало.

В одно из таких осенних воскресений, на которое они с мамой и папой запланировали поехать в парк погулять, пошел такой сильный ливень, что Васька проснулся от стука капель по стеклу и сразу же расстроился. Папа с мамой тоже расстроились, Васька это видел, но все равно бодрился. Они сидели перед телевизором, и папа все вздыхал, и тогда Васька придумал:

– А давайте оденемся, окна откроем и тогда мы будем как будто гулять?

Мама рассмеялась, а папа очень серьезно отнесся к его затее.

– Свежий воздух важен молодому организму, – сказал он. – Тем более, мы все равно собирались на улицу.

Мама согласилась. Васька побежал в комнату и оделся «как положено»: колготки, штаны, свитер. Мама с папой тоже оделись, и все они пошли в коридор взять верхнюю одежду. Мама смеялась, застегивая на Ваське курточку и, нацепив на него шапку, сказала:

– Сейчас все спаримся.

Васька застегнулся покрепче и ответил:

– Тогда надо скорее «выходить».

Папа многозначительно кивнул. Мама вздохнула.

Они открыли нараспашку балкон и окно в гостиной и уселись в куртках на диван. Из распахнутого окна шумел дождь, и капли били по подоконнику, а прохлада тянула по пяткам Васьки. Он поджал ноги, забираясь с ними на диван.

– Раз гуляем, надо хоть кружочек пройти, – сказал папа, потому что по телевизору не было ничего интересного. Васька согласно закивал.

– Вы идите, а я вас тут подожду, воздухом подышу, – сказала мама.

Васька с папой встали и в самом деле медленно зашагали по гостиной – мимо мамы на диване до балконного окна, потом разворот и обратно до двери.

– Ну и как тебе прогулка? – спросил папа, держа Ваську за руку.

– Неплохо, – со всей серьезностью ответил Васька. – Шапку можно было не надевать.

– Нет, братец, раз гуляем, надо все по правилам. Хотя… – папа хитро глянул на маму на диване, когда они подходили к двери. – Мы уже далеко от нее ушли, можешь пока снять шапку.

Васька радостно стянул ее с головы, но тут же услышал гневный выкрик мамы:

– В такую погоду – и без шапки? А ну надень обратно, уши простудишь! – Кажется, мама совершенно не упускала их из виду.

Сделав несколько кругов по гостиной, папа с Васькой уселись на диван «отдыхать».

– Ох и вымотала меня эта прогулка, – вздохнул папа. Васька знал, что он притворяется – ведь сам он совсем не вымотался! Однако он не стал спорить – в комнате холодало, а потому он забрался с ногами на диван и засунул их папе сзади под куртку. Папа был теплый, и они сидели втроем бок о бок, дыша, как это называла мама, свежим воздухом, и отдыхая после «прогулки».

Капли стучали по подоконнику, за окном шумел ливень, а Васькины ноги были в тепле. Намного лучше резиновых сапог.

Лужа

За домом, где жил Васька, в небольшом парке каждую весну вырастала лужа. Разливалась на половину сквера, раскидывала длинные руки и радостно золотилась на солнце, будто тоже приветствуя весну.

Чтобы обойти лужу, надо было либо огибать парк стороной вовсе – будто это только ее владения и ничьи больше, – либо по мокрому краю исчезающей дорожки шагать по грязи, потому что берега у лужи были, как у настоящего болотца: землистые, влажные топи. Васька однажды провалился резиновым сапогом по самое колено, неправильно оценив коварство лужи, и с тех пор научился уму-разуму.

Лужу пытались изгонять: каждую весну, стоило жителям района завидеть это вездесущее чудище, как начиналась кампания по ее выселению. В ход шли самые разные средства: и закрытие лужи на карантин «на просушку», и закрытие всего сквера, и искусственное уничтожение (осушение) руками работников, и даже волонтерское закапывание песком. Лужа корчилась, сжималась в размерах, подгибала под себя длинные руки, мельчала и на время сбегала. Однако стоило жителям района обрадоваться успеху, как лужа победоносно возвращалась с первым ливнем и отбивала все захваченные у нее территории.

Но Васька считал, что лужа не так уж плоха – и если ей так нравится жить в этом сквере, то, пожалуй, стоит оставить ее в покое и просто по-доброму соседствовать. К тому же, лужа привлекала в свое царство бесчисленное количество уток: те плавали по ее ровной блестящей глади, как по пруду, наверняка задевая желтыми лапками «дно», крякали, а поздней весной на ней можно было даже увидеть выводок серых утят.

Васька весной часто гулял мимо берега, не решаясь заходить в ее неизведанные глубины, будто там еще несколько метров вниз, ил, водоросли и целый подземный мир. Васька наблюдал, как в ее зеркале отражаются ровные грани подстриженных тополей, которые росли здесь еще до его рождения, да и лужа, пожалуй, была здесь тоже до него. И все же он смотрел на нее и вспоминал, как ходил по ее дну зимой, как летом она иссушалась от жажды; и как каждую весну и каждую осень он снова приветствовал ее, словно старого друга, и лужа подмигивала ему в ответ бликами от солнца, будто говоря: «А вот и я, вот мы снова и встретились».

Страх

Сначала Васька думал, что ничего и никого не боится. Но потом в какой-то момент страх будто вылупился, оформился и начал расти вместе с Васькой: ел вместе с ним, пил вместе с ним, спал вместе с ним. Васька впервые заметил его под кроватью: черно-черное пятно, которое подглядывало за ним из-под матраса и как бы говорило: я теперь тут тоже живу. И Васька впервые испугался.

Тогда страх выгнала мама – сказала, чтобы тот уходил и не пугал больше Ваську, а еще оставила ночник, и Васька понял, что страх боится света.

Но совсем он не ушел. Страх рос, крепчал, становился будто старше по мере того, как Васька становился старше. Однажды он выглянул из прихожей по дороге в туалет, так напугав Ваську, что тот еще неделю не выходил ночью из комнаты. Тогда его снова изгнали светом.

Страх будто обиделся и стал усиленно поглощать все вокруг. В какой-то момент он стал даже больше Васьки: подсматривал за ним из темных углов, ухмылялся из разбитых окон по телевизору, таращился из полумрака приоткрытого шкафа в прихожей. Потом страх перебрался жить на улицу: Васька узнавал его кривую мину в прохожих, в учительнице, а однажды страх проскользнул даже на мамино лицо, но быстро испугался нахмуренного Васькиного личика и сбежал.

Тогда Васька понял, что страх не всесилен. Что его можно победить, одолеть, скомкать и изгнать из всех темных углов, как весной собирают паутину под потолком и моют окна. Васька составил список того, чего боится страх: света ночника, яркой лампочки в подъезде, маминой теплой руки, доброй улыбки бабушки, папиного подмигивания, а особенно лая Арчи. Со списком дело пошло значительно лучше – Васька храбро показывал страху язык, корчил рожицы и бесстрашно включал свет. Однажды он даже запер страх в шкафу, да так, что он еще несколько дней не решался выйти. Страх скукожился, побледнел, стал прозрачным и немощным. Он больше не мог бегать за Васькой и не поспевал за ним на улице. Потом он и вовсе забрался под кровать и притих, будто затаился. Но Васька сохранял бдительность.

Однажды Васька пришел из школы, а его там не было. Страх исчез, а под кроватью была только пыль и коробка с его ненужными вещами. Васька достал ее, перерыл, но и там не обнаружил страха. Васька даже пожалел, что не успел с ним попрощаться, ведь они так долго существовали вместе, а тот просто взял и сбежал. Но потом он понял, что ожидать благородства от страха и не стоило. Он убрал коробку обратно и забыл про страх.

Весенний снег

Васька понимал, что пришла весна, когда солнце начинало будить его по утрам. Лучи резвились на его лице, проникая сквозь толстые занавески, будто ничто не могло остановить весну. Снег начинал таять, подбирать бока в отдельные грязные кучи, прятаться по дворам, куда не проникал свет, но эти закопченные сугробы казались Ваське искусственными, ненастоящими. Потому что весной снега не должно быть.

Однажды в конце марта он все-таки выпал. Васька неверяще смотрел на небо, с которого сыпались белые хлопья, и не понимал, правда ли это или ему снится. Снег падал на зеленую траву и свежие почки, искрился и казался совершенно не к месту – как сугробы в весенних дворах. Мама сказала, что так бывает – снег иногда выпадал и в мае-июне, будто у погоды случался сбой, или кто-то там сверху перепутал чаны и забыл убрать бочку со снегом в погреб до следующей зимы. Васька подумал, что снег в июне он бы воспринял гораздо более благосклонно: как эдакое чудо, внезапный летний сюрприз, и он бы как дети в Африке собирал его в снежки и радовался.

Снег в марте казался Ваське каким-то предательством весны. Только-только он снимал зимние шуршащие штаны, только-только мама разрешала не надевать шарф, а он сам украдкой на улице стягивал шапку, – и вот тебе на. Получай, Васька, снег. Что-то ты расслабился, почувствовал тепло, к хорошенькому, конечно, быстро привыкаешь. Васька смотрел угрюмо в окно и ему было жаль свежие ростки, которые пережили зиму и наконец распустили листья, а их сверху приморозило. Ему было жаль почки, набухшие, красно-зеленые, к этому цвету совсем не шел белый. Ему было жаль себя: мама снова заставит надеть шапку и шарф и может даже достанет противные штаны.

Он смотрел из окна на снег и все мечтал, чтобы он растаял, не долетев до земли, не успев забелить ее, а потом… ему стало жалко снег: вот он старается, падает, пусть и не вовремя, а он ему желает погибели.

– У природы нет плохой погоды, – сказала ему мама.

Васька тогда осторожно пожелал, чтобы снег полежал чуточку, успел насладиться своим бытием, а потом растаял, и они бы встретились снова только в ноябре. Так и снегу не обидно, и ему тоже. Но, все-таки, лучше бы весной была только весна.

Двойка

Однажды Васька к своему ужасу получил двойку. Это была его первая двойка – по математике – большая, размашистая «2» в тетради. Двойка была настолько огромной, что заняла четыре клеточки, хотя учительница всегда говорила им вписываться в две. Наверное, для двоек это правило не действовало – или для учителей. При этом правила почему-то распространялись на Ваську и его одноклассников, и все они единогласно посчитали это несправедливым. Правда, сейчас это не так волновало Ваську. Больше волновала двойка. Когда он открыл тетрадь и увидел ее, то тот же закрыл. Но двойка, казалось, прожигала листы, и даже сквозь несколько страниц Васька видел, как она медленно проявляется на обложке с машинками: подлезает под колесо своим массивным телом в четыре клеточки, выглядывает из-за мультяшных глаз.

Пришлось открыть тетрадь и снова взглянуть в глаза страху. Оказалось, что двойку ему поставили за то, что он совершенно забыл сделать домашнее задание и сдал пустую тетрадь. От его ДЗ была только шапка: «Домашнее задание», «Четырнадцатое марта», – и все. Дальше только двойка. Васька понятия не имел, как так вышло.

Он огляделся по сторонам, но никто не заметил, что у него двойка. Поэтому он принялся вспоминать, буравя ее взглядом. Если он не сделал домашнее задание по веской причине, то это можно будет использовать на суде в свое оправдание, а если же случайно просто забыл… Тогда никакой адвокат его не оправдает.

Васька нахмурился, прищурился, двойка раздвоилась, и стало еще хуже. Целых две-три-четыре двойки. Васька вспомнил: он открыл тетрадь, а потом ему позвонил Никита, и они обсуждали, что будут делать на весенних каникулах – Никита предлагал запустить бумажных корабликов по растаявшей реке, а еще сходить в парк, а Васька сказал, что пора начинать весенний сезон во дворе: достать мяч и попинать его, если будет сухо. «Если, – сказал Никита, – баб Нина сказала, что сухо не будет. Баб Нина точно знает». Васька был несогласен – его бабушка говорила, что сухо может быть. У Васьки с Никитой разгорелся нешуточный спор, в который затем были втянуты обе бабушки, и уже они спорили, какая погода установится на весенних каникулах, а Васька побежал к Никите домой, чтобы наблюдать за спором со стороны баб Нины и оказывать своей бабушке моральную поддержку и подтачивать уверенность «врага» – а еще у Никиты были сухарики, так что Никита был временно исключен из «врагов». Потом бабушки до чего-то договорились, как-то быстро и мирно придя к решению, что во всем виноваты мальчишки, а потом и вовсе по телевизору начались мультики, и Васька с чистой совестью остался их смотреть. Домой он вернулся, когда позвонила мама, и с такой же чистейшей, кристальной совестью захлопнул тетрадь и сложил ее в портфель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.