Сергей Быстров
ХХ век. Известные события без ретуши

От автора

20-й век уже где-то за горизонтом. Мы живем в новом столетии и даже тысячелетии. Но век минувший навсегда, особым образом, запечатлелся в истории человечества. Никогда прежде общество не делало и, наверное, уже никогда в будущем не станет делать попыток переустроиться согласно идеалистической теории равенства, братства, справедливости. Светлые утопические идеи будут и далее возникать, развиваться, но опыт 20-го века, оплаченный великой кровью, долго будет остужать романтические головы. Пока что ясно одно: природное, животное начало в человеке неистребимо и неизменно одерживает верх над попытками нашей цивилизации организовать свое существование разумным, рациональным образом.

Минувшие столетие с попыткой изобразить рай на земле было удивительно интересным, но редкостно трагическим. И люди, оказывавшие себя в нем в силу своей предназначенности, обстоятельств, личного выбора – тоже своеобразны и неповторимы. Многие великие личности, жившие синхронно с нами, уже сейчас стали достоянием вечности. По крайней мере, их имена, если и уйдут в небытие, так только вместе с нынешней цивилизацией. Но рядом с нами была, жила, действовала масса не великих, но неординарных людей. И как-то вышло, что к закату своей журналистской деятельности я стал все чаще «наталкиваться» на них. Понял, что эти встречи не должны кануть в Лету. Так появились записки. Большей частью опубликованные. Разноплановые, разно значимые, но, на мой взгляд, достаточно любопытные, чтобы их собрать вместе. Так появилась эта книга.

АРЕСТ И КАЗНЬ ЛАВРЕНТИЯ БЕРИИ

Накануне 70-летия Вооруженных Сил СССР (1987г.) я встретился с генерал-майором в отставке Иваном Григорьевичем Зубом, отцом вице-адмирала Виталия Ивановича Зуба, командовавшим в ту пору крупнейшим объединением надводных кораблей Военно-Морского Флота – 7-й Оперативной эскадрой СФ. Именно в эту эскадру приходили новейшие надводные корабли: тяжелый авианесущий крейсер «Киев», ракетный крейсер «Маршал Устинов», Тяжелые атомные ракетный крейсера «Киров», «Адмирал Нахимов» … Зуб был первым командиром эскадры, получившим звание вице-адмирала и, наверное, самым выдающимся флотоводцем этого уровня. Он умел командовать «не перегибая палку», заботливо и внимательно относясь к своим командирам кораблей.

Можно сказать, мы с Виталием Ивановичем дружили. Я не раз бывал у него в гостях и в Североморске, и в Москве. Как-то В.И. Зуб мельком заметил, что его отец бывший политработник, генерал-майор, участвовал в сверхсекретной операции 1953 года по аресту Берии. Но подробностей не приводил. Видимо, и не располагал ими, так как Иван Григорьевич долгие годы не рассказывал о той своей особой миссии даже сыновьям, храня обет молчания, продиктованный тогдашним министром обороны Н.А. Булганиным участникам операции:

– Все, что вы знаете, все, что видели, забудьте. И нигде никогда не ведите об этом разговор.

Прошло почти 35 лет, прежде чем Иван Григорьевич в конце концов посчитал нужным свои воспоминания обнародовать. Он, уже тяжело больной, спросил у сына – есть ли у него знакомый журналист, но, чтобы человек надежный. Виталий Иванович позвонил мне, так я оказался в квартире Зуба-старшего в Москве. Буквально за несколько дней до его кончины.

– Если бы я писал о тех событиях сам, – говорил Иван Григорьевич, – я бы начал так. В год 70-летия Вооруженных Сил страны хочy поведать об одном эпизоде, участником которого я был, выполняя свой воинский долг и глубоко сознавая историческую необходимость происходящего…

Глубоким сознанием того, что он делал, исполнена была вся восьмидесятилетняя жизнь Ивана Григорьевича, родившегося за девять лет до революции. В пятнадцать лет он был избран председателем сельсовета, в двадцать четыре назначен начальником политотдела МТС, в двадцать пять стал кадровым военным, в двадцать восемь – редактором многотиражной газеты танковой бригады. В тридцать два года его назначили начальником военно-политического училища в Тбилиси. В 1940 году имел звание полкового комиссара и прошел в боях всю войну. Высаживался с десантом в Феодосию с крейсера "Красный Кавказ", участвовал в штурме Новороссийска, в прорыве блокады Ленинграда, в штурме Кенигсберга. После войны возглавлял политуправления – сначала Бакинского, а потом – Московского округа ПВО, руководил факультетом в Военно-полит – ческой академии имени В.И. Ленина.

Как, наверное, и у каждого военного человека, служба его имела подъемы и спады. Его прямота, открытость в З0-е, 40-е годы могли бы ему дорого стоить. Но сравнительно удачно складывалась его служба. И все-таки, всегда, поступая, по совести, "помешать" своей карьере он успел даже в более позднее время.

За четыре дня до октябрьского Пленума ЦК КПСС, поставившего окончательную точку на военной службе Г.К. Жукова, генерал-майор И. Зуб "нашел" такую возможность на собрании партийного актива войск Московского гарнизона и центрального аппарата Министерства обороны. Зуб дивился выступлениям некоторых людей, которые, резко изменив мнение о Жукове, не ограничиваясь справедливой критикой, предавали теперь его анафеме. Иван Григорьевич выступил тогда с призывом к объективности. Как раз в это время рассматривался вопрос о назначении Зуба членом военного совета Московского округа ПВО. Вместо этого ему предложили поучиться – и восхождение Ивана Григорьевича по служебной лестнице закончилось.

Давая указание не распространяться о том, что видели и что знают, Николай Александрович Булганин заметил, что все шестеро будут представляться к званию Героя Советского Союза. Генерал-майор Зуб по своей прямоте высказался:

– А что мы такого сделали, чего бы не сделали другие?

В конце концов все были награждены орденом Красного Знамени.

Безусловно, Иван Григорьевич искренне считал, что любой честный офицер, генерал должен быть готовым выполнить любое задание. Хотя вскоре узнал, что участие в аресте Берии оказалось не всем под силу. Г.К. Жуков был очень озабочен подбором надежных людей. Как потом рассказывал Георгий Константинович своему земляку (командовавшему в то время крейсером "Куйбышев", а впоследствии адмиралу в отставке) В.В. Михайлину, он решил привлечь к этой операции генерал-лейтенанта, которого хорошо знал не только по службе, но и как выходца из соседней деревни. В самый решительный момент нервы у генерала сдали. Ему стало плохо, его вынуждены были отстранить от участия в аресте.

Как оказался в шестерке отобранных для спецоперации Зуб – сам он так и не узнал. Но в круговорот событий Иван Григорьевич был введен быстро и решительно.

26 июня 1953 года Иван Григорьевич находился на своей служебной даче в Филях, когда его порученец майор Н. Мартынов сообщил, что приказано прибыть к министру обороны. При этом необходимо иметь при себе личное оружие, без кобуры, в кармане.

Ты ничего не путаешь? – озадаченно переспросил Зуб Мартынова. – К министру и с пистолетом?

Именно так передал указание адъютант Булганина. Слово в слово. Выезжайте, вас ждут.

Действительно, Булганин ждал полковника Зуба. По крайней мере, в кабинет министра обороны его провели незамедлительно.

Николай Александрович был один. Спокоен, нетороплив. Приветливо поздоровался с Зубом. Задал несколько естественных вопросов, но в них, как потом понял Иван Григорьевич, запрашивалась крайне важная для министра информация.

– Как себя чувствуете? – первое, что спросил Булганин.

– Спасибо, нормально, – настороженно ответил Зуб.

– Вы как, вообще-то, человек смелый, храбрый или наоборот? – чуть улыбнулся министр.

– В трусости никогда не обвинялся.

– Оружие с вами?

– Со мной.

– Покажите.

Зуб показал, все более теряясь в догадках, что за всем этим стоит.

– Как стреляете?

– Только отлично.

– Готовы выполнить любое задание партии и правительства?

– Так точно, готов.

– Ну хорошо, побудьте в приемной. Я вас еще приглашу, только ни с кем не ведите никаких разговоров. Если кто-то будет спрашивать, скажите, что прибыли на совещание.

В приемной стали появляться хорошо знакомые Зубу люди: командующий Московским округом ПВО генерал-полковник К. Москаленко, первый заместитель командующего войсками Московского округа генерал-лейтенант П. Батицкий, начальник штаба Московского округа ПВО генерал-майор А. Баксов, адъютант Москаленко подполковник В.Юферев. Все они побывали в кабинете министра и, как ни в чем не бывало, вели обычный для ожидающих в приемной разговор, шутили, рассказывали анекдоты. Несколько раз заходил в кабинет министра его первый заместитель Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Из всех собравшихся нервничал один он. Но повод к тому оказался весьма прозаическим. Утром Жукову доложили, что его машине необходим срочный ремонт. И вот этот ремонт никак не могли закончить. Жуков несколько раз звонил из приемной в гараж.

Так вот близко Ивану Григорьевичу доводилось встречаться с великим полководцем второй раз. Первый раз – в годы войны. В то время полковник И. Зуб был начальником политотдела стрелкового корпуса. Георгий Константинович побывал в армии Батова, после чего попросил Павла Ивановича Батова отвезти его на командный пункт корпуса. Услышав последнее распоряжение Жукова, Зуб сказал Батову:

– Павел Иванович, давайте я отвезу.

– Что ты, я сам.

– Вы дорогу не знаете.

– Знаю. Следуй за нами в своей машине.

Ехали, ехали – Зуб понял, что Батов начал плутать. Понял это и Жуков. Передняя машина остановилась. Жуков вышел на дорогу.

– Выходи из машины, Батов!

И тогда Жуков ткнул в направлении подбитого немецкого танка палкой, мимо которого уже один раз проезжали.

Как и у большинства военных в те годы, у Зуба отношение к Георгию Константиновичу было глубоко уважительное, а затем и глубоко сочувственное. Его дискредитацию, направление в Уральский военный округ Иван Григорьевич, как и тысячи честных советских генералов, офицеров, переживал болезненно и тревожно.

Сам Жуков, судя по заметкам Симонова, вспоминал этот период так:

"Когда я был уже снят с должности заместителя министра и командовал округом в Свердловске, Абакумов под руководством Берии подготовил целое дело о военном заговоре. Был арестован ряд офицеров, встал вопрос и о моем аресте. Берия с Абакумовым дошли до такой нелепости и подлости, что пытались изобразить меня человеком, который во главе этих арестованных офицеров готовил военный заговор против Сталина. Но, как мне потом говорили присутствовавшие при разговоре люди, Сталин, выслушав предложение Берии о моем аресте, сказал:

– Нет, Жукова арестовать не дам. Не верю во все это. Я его хорошо знаю. Я его за четыре года войны узнал лучше, тем самого себя.

Так мне передали этот разговор, после которого попытка Берии покончить со мной провалилась".

Присутствие Жукова и уже сейчас видимое его участие в выполнении еще неизвестного задания много душевного спокойствия добавили Ивану Григорьевичу.

В это время в Кремле, в бывшем кабинете Сталина, шло заседание Президиума ЦК КПСС. Впервые за долгие годы члены Президиума, не только видевшие, но и испытавшие злое всевластие Берии, объединились настолько, чтобы открыто выступить против него.

Почему же именно командованию округа ПВО отдали предпочтение Н.А. Булганин и Г.К. Жуков, подбирая людей для этой чрезвычайно ответственной, сложной и опасной акции? В Московском гарнизоне они тогда могли рассчитывать на две реальные силы: военнослужащих Московского военного округа и Московского округа ПВО, правда, части того и другого в связи с летним периодом были в лагерях, вне столицы. Командующий войсками МВО генерал- полковник П.А. Артемьев в свое время занимал соответствующую должность в НКВД. Видимо, это сказалось при оценке ситуации. Кстати, вскоре после ареста Берии Артемьев был назначен на другую должность, и ввиду чрезвычайной ситуации, округ принял генерал- полковник Москаленко. На протяжении некоторого времени Кирилл Семенович командовал сразу двумя округами.

В это же время в Москве находились две дивизии МВД. Охрану Кремля по сути дела осуществляли люди, подведомственные Берии, под особым вниманием была и деятельность военных. Это все учитывалось при подготовке ареста. Поэтому в Кремль "группа захвата" была доставлена на служебных машинах Булганина (Москаленко, Батицкий, Зуб, Юферев) и Жукова (Баксов). Затемненные стекла скрывали сидящих в машинах от взглядов снаружи, не мешая видеть все изнутри.

Официальная версия появления группы военных в Кремле – вызов на совещание.

Все шестеро прошли в комнату отдыха, расположенную около кабинета с заседавшим Президиумом ЦК. Кроме Жукова, о сути задания (как считал Иван Григорьевич Зуб) никто еще не догадывался. Снова перебрасывались ничего не значащими фразами, шутили – верный способ снять излишнее нервное напряжение. Наконец из кабинета вышли Н.А. Булганин и Н.С. Хрущев.

– Знаете, зачем вас пригласили? – спросил Никита Сегеевич. – Вам поручается арест Берии.

– Готовы? – теперь уже конкретно спросил Булганин.

– Так точно, готовы, – ответили все шестеро сдержанными голосами.

Булганин и Хрущев объяснили, как, что, по какому сигналу им надлежит сделать. В заключение Хрущев довольно жестко уточнил:

– Имейте в виду, если операция провалится, вы окажетесь врагами народа.

Это, конечно, можно было и не говорить. Кто такой Берия, что стоит за этим именем, знали все. Иван Григорьевич только однажды видел этого человека рядом: шляпа, пенсне (как потом выяснилось, при хорошем зрении), безразличный взгляд выпуклых глаз, вызывающий тем не менее оцепенение. И все это – в неуловимом, но явном ореоле высокомерия.

Я спросил у Ивана Григорьевича, какое чувство при той встрече у него, опытного политработника, вызвал все-таки Берия. Член сталинского Политбюро, один из руководителей правительства…

– Страх, – сразу ответил Зуб. – Как, наверное, и у всех людей.

Когда Хрущев сказал, что им предстоит, Зубу даже стало как-то легче. "Наконец-то", – мелькнула мысль. И такое облегчение, видимо, испытали все. По крайней мере, напоминание об ответственности никого не смутило. Быстро, по-деловому стали занимать исходные позиции.

В кабинет Сталина вели три двери. Из всех трех, дабы предотвратить даже попытку к бегству, они и должны были войти по звонку Маленкова, председательствующего на заседании. Достали оружие. У Москаленко был никелированный браунинг. Когда он стал досылать патрон, произошел перекос. Это вызвало и оживление, и опасение – как бы, возясь со своим пистолетом, Кирилл Семенович их здесь не пострелял.

Раздался звонок.

Из приемной в кабинет шагнули Батицкий с Зубом, из коридора – Басков и Юферев, из комнаты отдыха – Жуков и Москаленко.

Во главе стола сидел Маленков, с одной стороны, от него, за продольным столом, Хрущев, Булганин, другие члены Президиума. С другой стороны, ряд сидевших начинался с Берии. И одна из дверей находилась как раз у него за спиной.

Вот как дословно рассказывал о том моменте сам Иван Григорьевич:

"Когда мы вошли, некоторые члены Президиума вскочили со своих мест, видимо, деталей осуществления ареста они не знали. Жуков тут же успокоил всех:

– Спокойно, товарищи! Садитесь.

– И мы с трех сторон быстро подошли к Берии.

Когда все успокоились, Маленков сказал:

– Товарищи, я предлагаю еще раз рассмотреть вопрос о Берии.

То есть до этого разговор уже был. Все согласились. Тогда Маленков продолжил:

– Он такой аферист, так опасен, что может наделать, черт знает что. Поэтому я предлагаю арестовать его немедленно.

Все проголосовали "за".

Берия под пистолетами сидел неподвижно. У меня в руке был трофейный вальтер. Я действительно отлично стрелял, и в этот момент рука моя не дрогнула бы.

После слов Маленкова Жуков скомандовал:

– Встать! Следовать за нами.

Видимо, все, что происходило, сначала не могло дойти до сознания всесильного Берии. Но довольно скоро он пришел в себя, отлично поняв, что безысходность ситуации может изменить только он. Его оторвали от реальной власти, реальной силы – всего лишь на несколько метров. На те, что до ближайшего телефона, до ближайшего часового…

Под конвоем шестерки военных Берия прошел через дверь за спиной Маленкова, через комнату с картами, схемами, документами – в комнату отдыха. Как сказал И.Г. Зуб, сколько раз с тех пор ему приходилось бывать у Кремля, столько раз он непременно искал глазами окна этой комнаты. Многие часы они просидели там с Берией в высочайшем напряжении, прекрасно понимая, как из-за какой-то случайности в мгновение ока может измениться ситуация, понимая, как еще силен и опасен их "подопечный».

Так вот, по пути в комнату отдыха Берия обрел присутствие духа. И, войдя в нее, сделал первую попытку овладеть ситуацией.

– Прошу садиться, товарищи, – сказал он сопровождавшим приветливым, но хозяйским голосом, надеясь на растерянность людей, на привычку видеть в нем повелителя судеб.

– Молчать! – мгновенно отреагировал Жуков. – Не вы здесь командующий.

Через некоторое время Берия запросился в туалет. Безусловно, ему прекрасно было известно все устройство помещений, он искал возможности действий, вплоть до вызова огня на себя, пока в Кремле оставалась прежняя охрана.

Иван Григорьевич вспомнил, как в свою бытность директором средней школы он разговаривал с приятелем, служившим в милиции. Чтобы опасный преступник в ненадежной обстановке не мог убежать, у него срезали с брюк все пуговицы. Вот так поступили и с Берией. Передвигаться теперь он мог, только придерживая обеими руками брюки, а это лишало его внезапности действий.

Зубу как начальнику политуправления, хорошо знавшему людей, было предложено составить список пятидесяти надежных генералов и офицеров ПВО. Под видом того, что эти люди приглашены на совещание, их доставили в Кремль. Затем была произведена смена караулов, охраны. Прошло это гладко. И когда Берию вывозили из Кремля (наконец-то и навсегда), на воротах уже стояли офицеры ПВО.

Выезд был назначен на самое темное время короткой и светлой июньской ночи. За эти часы ожидания всех их дважды кормили в кабинете заседаний. Официанты накрывали стол, приготавливали все – и уходили. Единственными, кто видел Берию в окружении шестерки в Кремле, оставались участники заседания Президиума ЦК.

Внешне Берия вел себя спокойно. Выводя его ночью, оружие спрятали в карманы. В большой правительственной машине разместились все. Жуков не поехал. Его последнее указание было – при попытке к бегству – стрелять. И более в группе ареста Георгий Константинович не появлялся.

Нетрудно представить, как важно было до определенного времени сохранить операцию в тайне. Поэтому, как и что будет далее происходить – едва ли знал кто-то из группы, сидевшей в автомобиле. Машина выехала из Кремля через Спасские ворота, взяв курс в Лефортово. Никак не мог предположить Берия, что его первым местом изоляции станет всего лишь гарнизонная гауптвахта, освобожденная для такой цели от арестованных военнослужащих. Вряд ли могли бы подумать об этом и верные Берии люди. В одной из камер Берия провел неделю. Затем так же скрытно он был перемещен в подземное помещение штаба Московского военного округа.

Оно находилось под яблоневым садом – двухэтажное сооружение с залом заседаний, с кабинетами. Потом уже, на суде, Берия заметил, что он даже не подозревал о наличии у военных таких помещений в Москве.

После войны здание, видимо, не использовалось. Когда подключили отопление и воду, на нижнем этаже прорвало трубы. Однако скоро все было приведено в порядок. Группа ареста, к которой затем был подключен и генерал-лейтенант А. Гетман, заняла большой кабинет. Для содержания Берии отвели отдельною комнату. Главной задачей перед шестеркой во главе с Москаленко по-прежнему оставалось: не допустить побега Берии и оберегать его жизнь.

На следующий день после ареста в Лефортово приехал первый заместитель министра внутренних дел генерал-полковник И.А. Серов. Москаленко поручил Зубу встретить его у ворот, если имеет при себе оружие – попросить сдать.

Вдвоем с офицером ПВО из охраны гауптвахты Иван Григорьевич вышел к воротам. За ними стояла машина. В машине Серов.

– Откройте ворота, – потребовал он у Зуба.

– Выйдите из машины, потом будем открывать, – ответил ему Иван Григорьевич.

Препирательство продолжалось довольно долго. В конце концов Серов вышел, сдал оружие. После этого Зуб проводил его к Москаленко.

Генерал-полковник сказал, что ему поручено провести допрос арестованного. Приготовили специальную комнату. Москаленко распорядился присутствовать Батицкому и Зубу.

– Что это за люди? – недовольно спросил Серов, увидев их.

– Они будут присутствовать на допросе.

– При посторонних я вести допрос не буду.

– Тогда я не дам вам арестованного.

Спор затянулся.

Кирилл Семенович, видя, что дело осложняется, позвонил Хрущеву и доложил о возникшей ситуации.

– Пусть он подойдет к телефону, – сказал Хрущев.

Разговор был кратким, положив телефонную трубку, Серов, так и не встретившись с арестованным, уехал. После этого никаких посетителей ни в Лефортово, ни в штабе округа не появлялось. Однако один настораживающий случай с Зубом все-таки имел место.

"Как-то, – рассказывал Иван Григорьевич, – я приехал в наш штаб решить некоторые вопросы. Ведь обязанности начальника политуправления округа с меня никто не снимал. Собрался обратно. Машина на месте, а водителя нет. Подождал. Приходит.

– Где был?

– Меня вызывал оперуполномоченный.

– Зачем?

– Спрашивал, где бываете.

Я понял, что кто-то хочет выяснить, где нахожусь, что делаю. Тут же вызвал коменданта штаба по фамилии Хижняк.

– Пригласите ко мне оперуполномоченного.

Ведь как было, боялись этих людей, как огня.

Пришел офицер.

– Ваше удостоверение, пропуск в штаб?

И тут же Хижняку:

– Заберите пропуск у этого человека, и чтобы больше ноги его здесь не было.

Если бы я позволил себе такое полгода назад – был бы мне конец".

Большой охотник за подводными лодками, которым командовал гвардии капитан-лейтенант Виталий Зуб (старший сын Ивана Григорьевича), находился в базе. Один из дней начала июля Виталию Ивановичу запомнился особенно. В 6.10 утра раздался стук в дверь каюты, затем просунулась голова радиста.

– Товарищ командир, Берия – враг народа.

Зуб повернулся на койке.

Ты вчера в увольнении случайно не подгулял?

– Никак нет.

– Ну ясно. И все-таки…

– Товарищ командир, только что по радио передали. В 7 часов будут снова передавать, я вас позову.

– Хорошо, но до этого – никому ни слова!

Командир быстро встал, умылся и к семи часам пришел в радиорубку. Точно, голос диктора зачитывал сообщение об аресте Берии.

Конечно, Виталий Иванович и предположить не мог, что в аресте Берии участвовал его отец. Но дальнейшие события его насторожили и вынудили позвонить в Москву.

Через два дня после сообщения на корабль прибыл капитан-лейтенант – сотрудник особого отдела флота. Зуб его хорошо знал, так как офицер курировал корабли части.

– Я, – сказал капитан-лейтенант, – поживу у вас недельку.

Командир пригласил гостя в кают-компанию. Там разговор, естественно, об аресте Берии. И тут капитан-лейтенант начал говорить такое, что все офицеры насторожились. Мол, при Берии их органы находились на высоте, а теперь не пойми что…

Командир сразу попытался перевести беседу в другое русло, а потом пригласил капитан-лейтенанта к себе в каюту.

– Ваше поведение мне непонятно. Прекратите такие разговоры, иначе я вынужден буду сообщить в штаб флота.

– А что я такого сказал?

– Берия арестован, ему предъявлены очень серьезные обвинения, так можно ли его восхвалять?

Офицер помолчал, а назавтра опять такой же разговор в кают-компании.

Виталий Иванович решил позвонить отцу. Порученец Мартынов ответил:

– Иван Григорьевич в командировке. Ты, кажется, собираешься в отпуск. Приедешь, все узнаешь.

Тогда Зуб объяснил, что у него за вопрос. Порученец назвал телефон, по которому рекомендовал звонить вечером.

Отец выслушал спокойно, посоветовал ничего не предпринимать. На следующий день капитан-лейтенант покинул корабль. И больше Виталий Иванович его никогда не видел.

Потом уже в Москве они с отцом пришли к выводу, что визит этот не был случайным, и, может быть, капитан-лейтенант намеревался получить от Зуба-младшего какие-то сведения об отце.

10 июля 1953 года в "Правде" было опубликовано информационное сообщение:

"На днях состоялся Пленум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза.

Пленум ЦК КПСС, заслушав и обсудив доклад Президиума ЦК – тов. Маленкова Г.М. о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Л.П. Берия, направленных на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала и выразившихся в вероломных попытках поставить Министерство внутренних дел СССР над Правительством и Коммунистической партией Советского Союза, принял решение – вывести Л.П. Берия из состава ЦК КПСС и исключить его из рядов Коммунистической партии Советского Союза, как врага Коммунистической партии и советского народа".

Пока обвинения Берии сводились прежде всего к его политическому авантюризму, буржуазному перерождению, антипартийным и антигосударственным действиям.

Дней через десять после ареста началось официальное следствие по делу Берии, вести которое было поручено Р.А. Руденко, в то время прокурору УССР. Иван Григорьевич Зуб присутствовал на всех допросах, длившихся до декабря и вылившихся в пятьдесят с лишним томов.

Вначале Берия заявил, что ни в чем не виноват и ничего показывать не будет. Требовал его отпустить. И постоянно держал охрану в напряжении. Однажды, когда полковник принес ему еду, Берия запустил в него табурет. Офицер поспешил в кабинет Москаленко, где в это время находились Батицкий с Зубом. Кирилл Семенович с присущим ему чувством юмора сказал:

– Павел Федорович, берите Ивана Григорьевича и наведите порядок, а если будет неустойка, зовите меня на помощь.

Берия попросил перо и бумагу, решил написать письмо Маленкову, с которым прежде у него были приятельские отношения. Писал в присутствии Зуба, и тот практически дословно запомнил это послание.

"Здравствуй, Жора! Я сейчас нахожусь в таком нелепом положении. Я прошу тебя освободить меня и иметь в виду, что в сейфе у меня двенадцать комплектов дамского туалетного белья и денег целая куча. Это деньги, которые я выиграл по займам…"

Продолжая уклоняться от показаний, Берия объявил голодовку, отказывался от пищи одиннадцать дней. При его здоровье и комплекции – это не очень ему повредило. Недаром он много раз требовал, чтобы ему привели женщину.

На одном из допросов Руденко показал Берии документ и спросил:

– Это ваша подпись?

Берия смотрел, смотрел, наконец вымолвил:

– Моя.

После этого он начал давать показания.

Когда наконец следствие было завершено, Берия должен был все записи от начала до конца прочитать и на каждой странице расписаться. Он начал читать и бросил:

– Не могу!

Да, жертвы Берии не раз отказывались от своих показаний, вытянутых у них шантажом, силой, угрозами. Признания вины подследственным и чьего-нибудь доноса бывало достаточно, чтобы превратить человека в "лагерную пыль". Но в данном случае следствие велось совсем по иным принципам.

Берия начал давать показания, когда ему был предъявлен документ – прямая улика. Только под воздействием улик он становился разговорчивым. И хоть в период следствия приверженцы Берии стремились сделать многое, чтобы замести следы, не допустить дальнейших разоблачений преступлений этого человека, а заодно и своих, в свидетельских показаниях не было недостатка. Только о насильственном сожительстве с ним показали десятки женщин.

… Виталий Иванович Зуб рассказывал, как, гуляя по Москве, специально ходил смотреть на выезды по утрам Берии. Жил тот в доме у площади Восстания. Ехал в Кремль по Садовой-Кудринской, затем поворачивал на улицу Горького. Летом ездил в открытой машине, рядом с водителем. Сзади сидел кто-то из охраны. Он вел себя спокойно и уверенно – ничего не боялся. Может быть оттого, что был уверен – его боятся все. Охота на людей из своих интересов, в том числе самых низменных, стала его страстью.

Приходилось ли людям, которые в те дни находились рядом с Берией, беседовать с ним? Да, приходилось. В том числе и Зубу. Примечательно, что на суде Берия сказал слова, которых от него никак не ожидали и которые он вряд ли рассчитывал использовать в своих интересах, слова благодарности тем, кто в эти дни с ним соприкасался, в частности в адрес Захарова.

Для Берии, который не знал Зуба, Иван Григорьевич был Захаровым.

18 декабря 1953 года начался суд над Берией. Кроме него перед Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР предстали ближайшие "сподвижники" Берии: Л. Влодзимирский, С. Гоглидзе, В. Деканозов, Б. Кобулов, В. Меркулов, П. Мешик.

Возглавлял Специальное судебное присутствие Маршал Советского Союза И.С. Конев.

Суд был закрытый, поэтому кроме представителей группы ареста, посторонних в нем не было. Р.А. Руденко (назначенный 8 августа 1953 года Генеральным прокурором СССР) сидел в зале.

Под зал суда был оборудован кабинет члена военного совета округа. В середине сделали возвышенность. У каждого из подсудимых был персональный наблюдатель. Председатель задавал вопросы, подсудимые отвечали. Сталин на процессе не упоминался, поэтому Берия, ссылаясь на его указания, говорил "инстанция».

Несколько раз Берия, теряя самообладание, начинал твердить, что он ни в чем не виноват, что он всего лишь выполнял требования "инстанции". Но приговор выслушал довольно спокойно. У него было полгода, чтобы понять, что произошло и каким будет искупление грехов.

Как вел себя Берия при расстреле – Иван Григорьевич Зуб не видел. Я спросил у Ивана Григорьевича, но ведь ему, видимо, рассказывали?

– Рассказывали, но деталей не помню. Вообще, на мой взгляд, человек должен в своих воспоминаниях говорить лишь о том, что видел сам, в чем непосредственно участвовал. Это не забывается, не искажается. Хотя и один эпизод два наблюдателя могут описать по-разному. Потому что на разном акцентировали внимание, да и память у каждого по-своему избирательна.

Что еще видел Иван Григорьевич своими глазами – это кремирование трупов семерых преступников, которое было произведено в тот же день. Зуб был назначен ответственным за подготовку крематория и проведение акции. В частности, выставлялась специальная охрана. Неожиданные эксцессы вполне были возможны.

И во время следствия, и после суда генерал-майор Зуб (пятерым участникам группы ареста Берии очередные воинские звания были присвоены в августе) получал немало анонимных угроз в письмах и по телефону. Как свидетельствует документальный фильм "Повесть о маршале Коневе", такому психологическому прессингу подвергался и Иван Степанович Конев.

Виталию Ивановичу Зубу запомнилась речь Берии на похоронах Сталина. Да и сами похороны, которые транслировались по радио, а личный состав корабля стоял в строю на верхней палубе. Берия выступал вторым. Речь свою читал решительно. Особенно выделялось необычное выражение, с силой произнесенное им дважды: "Кто не слеп, тот видит…"

Видимо, привлекло оно Берию своей внешней категоричностью, разоружающей резкостью. Но в нем оказался недоступный Берии в его самоуверенности и глубокий внутренний смысл: да, кто не слеп, тот все видит… Люди видят все, даже если молчат. И еще никому не удавалось обмануть не то, что историю, но даже свое время.

* * *

Вот этот мой материал был опубликован в марте 1988 года в трех номерах газеты «Красная звезда», в которой я тогда служил. Реакция читателей была активная. Люди даже приезжали поутру к редакции, чтобы заполучить следующий номер газеты. В то же время последовал недовольный звонок главному редактору из ЦК КПСС, мол гоняетесь за сенсациями. Но уже были не те времена, поэтому звонивший функционер оговорился, что высказывает лишь свое мнение. Тем не менее, главный редактор И. Панов слегка струхнул, и последнюю публикацию сократили до невозможности. Потом материал был перепечатан во многих газетах и журналах, и даже за рубежом. В том числе и в Японии. По крайней мере Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП) предъявило претензии газете "Санкэй симбун", которая выплатила гонорар (или штраф) в размере 500$, половина из которых досталась мне.

В 1993 году, работая уже в «Труде», я напечатал этот материал повторно. И вот здесь (газета все-таки выходила тиражом 22 миллиона) объявились люди, которые захотели поделиться своими воспоминаниями о последних днях Берии, так как были их свидетелями. Первый, с кем мне удалось встретиться, – Калашников Николай Иванович. Он сам пришел в редакцию.

Я БЫЛ ВОДИТЕЛЕМ У МОСКАЛЕНКО

С маршалом Москаленко я проработал с 1943 года и до последних дней его жизни. Водителем, потом адъютантом, а уволившись в запас в 1964 году, – снова водителем.

В 1953 году во время ареста Берии, Москаленко поручили подобрать новых комендантов Москвы и Кремля, так как прежние были ставленниками Берии. Москаленко нравились высокие, представительные офицеры, генералы. Таким, в частности, был и Юферев. Так вот на должность коменданта Москвы Москаленко вначале подобрал генерала Лященко. Но потом выяснилось, что у того жена грузинка, и кандидатура отпала. Утверждали же людей на этих должностях Булганин, Жуков, Президиум. И прежде всего, конечно, Хрущев.

Хрущев и поручил Москаленко подобрать группу надежных людей для выполнения какого-то особого поручения. Сначала такое дело Хрущев хотел поручить маршалу Тимошенко, предупредив, что надо быть готовым ко всему. Но Тимошенко отказался. Жуков хотел привлечь кого-то своего из Куйбышева. Но это, если бы отказался Москаленко. Москаленко не отказался. И первые кандидатуры «группы захвата» обсуждал с полковником Виктором Ивановичем Юферевым, который был у него офицером по особым поручениям. В частности, и кандидатуру Батицкого, который был у Москаленко начальником штаба.

Юферев согласился, хотя знал, что Батицкий его недолюбливает. Потому что Юферев был интеллигентным человеком, иногда позволял себе и высокомерность, мог пошутить, кого-то подкузьмить. А Батицкий был прямолинейным. Настоящий солдафон. Полковников Зуба и Баксова также включил Москаленко.

Выехали мы 26-го в середине дня. Потому что знали, когда Пленум будет. Сели все в ЗИЛ и подъехали на улице Кирова к магазину "Спорт". Юферев пошел к директору магазина и оттуда позвонил полковнику Зубу, который жил на Валовой улице. Зуб вышел, мы подхватили его и поехали в первый дом Министерства обороны. Я был за рулем.

Вся группа пошла к Булганину. Мне Москаленко сказал:

– Следи, я дам команду – за нами ехать или остаться.

Через некоторое время ворота открылись, и выехала машина Булганина, ЗИЛ-115. Бронированная, с затемненными стеклами двенадцатисантиметровой толщины, весила 7,5 тонн и стоила тогда 840 тысяч рублей.

Так вот, машина выехала. Смотрю, Николай Александрович с бородкой сидит впереди. Москаленко опустил стекло и показал рукой – остаться. Я остался. Потом вышли знакомые водители, покурили. Смотрим, как проезжают по улице Фрунзе члены Политбюро на Пленум. И вот едет "Паккард" Лаврентия Павловича Берия. Это американский бронированный автомобиль. Идет тяжелый, окно открыто, Берия сидел в соломенной шляпе, пенсне, в сером костюме с галстуком. У него всегда глаза бегали. Любил смотреть на ноги женщин. Ездил очень тихо. Если едет по центру, милиция всех разгоняет, останавливает. Тогда стояли орудовцы с погонами старшин, но их синие погоны имели нашивки наоборот. Действительные звания у них были офицерские, даже майоров и подполковников. Они относились к "девятке", к охране Кремля.

Вообще, когда где-то проезжали члены правительства, вдоль трассы появлялись специальные люди. В зимнее время они одевали поверх обуви огромные такие фетровые боты с застежками. И мы их звали топтунами. Если мы их видели, то сразу прекращали друг с другом разговоры. Вот, скажем, ночью Можайское шоссе пустое. Но как только Сталин выезжал из Кремля, топтуны тут же откуда-то вылезали. Это в домах вдоль шоссе были отдельные комнатки, где они находились, имея специальные телефоны.

Берия проехал в Кремль. А я просидел в машине до вечера. Пока мне не передали команду возвращаться в штаб ПВО.

Потом ездил несколько раз в Алешинские казармы у Новоспасского моста. Там была очистительная станция, а на горочке эти казармы. В них размещалась рота почетного караула. Тут же была гарнизонная гауптвахта, прямо к круче берега подходила.

Вот в эту гарнизонную гауптвахту Берию и посадили. Сидел он там неделю. Москаленко посмотрел, и ему это не понравилось. Он в штабе ПВО присмотрел бункер. Штаб расположен одной стороной на набережную Горького (ныне Космодамианская), другими – на улицу Осипенко (ныне Садовническая) и Комиссариатский переулок. Четырехэтажное здание штаба четырехугольное в плане с внутренним двором имело единственные арочные ворота со стороны Комиссариатского переулка. Внутри был палисадник с большими деревьями. И в войну под ним построили бункер для командования Московского военного округа. После войны он был закрыт, заброшен.

Посмотрели этот бункер. Там было несколько комнат, проведено отопление. Но когда отопление включили, прорвало трубу. На ремонт, подготовку бункера ушла неделя.

В 2 часа ночи Батицкий вызвал свою машину ЗИЛ-110, кабриолет. Боковые стенки были сшиты из брезента со вставными слюдяными окнами. Через них было очень плохо видно. Вот на таких открытых машинах, только черного цвета, ездила охрана за членами Политбюро, за маршалом Жуковым и другими охраняемыми лицами. Вместе с Батицким на своей машине поехали в Алешинские казармы и мы с Москаленко. Забрали, посадили в машину Батицкого Берию. Москаленко побрезговал его в свою машину сажать. Конечно, нас сопровождала уже проверенная и надежная группа ареста.

Перед тем, как отправиться за Берией, Москаленко велел мне проехаться по разным маршрутам, выбрав наиболее безопасный. Что я и сделал. Так что все прошло без задоринки. Когда мы въехали в палисадник штаба ПВО, Баксов и прочие сопровождающие окружили машину, открыли дверку. Берия вышел, сразу вскинул голову и увидев шпиль высотного здания на Котельнической набережной, закрутил головой по окнам штаба, видимо, соображал – что это за тюрьма. Он знал все тюрьмы Москвы, но не эту.

Все окна штаба со стороны двора закрасили. Штабисты высказывали недовольство, мол, как мы будем работать. Батицкий рявкнул – включайте свет. В коридорах заранее были выставлены офицеры штаба ПВО, создана рота внешней охраны. В этой роте готовили солдатскую еду. Приходил врач, снимал пробу, после чего майор Михаил Хижняк получал харчи для Берии и относил в бункер. Берия стал отказываться от еды, объявил голодовку.

Его все время навещал врач, полковник медицинской службы Охлобыстин Иван Иванович. Батицкий предложил давать подопечному уколы глюкозы. Нигде об этой не писалось и не говорилось, потому что это вроде нечеловеческое отношение. Делали уколы несколько дней. Берия взмолился:

– Ви меня так всего исколете, хорошо, я буду есть.

Стал принимать пищу, но жаловался:

– Что ви мне принесли? Сухая картошка, эта треска, которая мне надоела. И что, нет хотя бы помидоров, я бы взял один, выдавил был бы сок, и хоть поел как следует.

Мы доложили по инстанциям. У Берии была конфискована сберегательная книжка, на которой лежало 800 тысяч рублей. Стали с этого счета выплачивать нам командировочные, с этого же счета давали нам с Мишей Хижняком деньги, и мы ходили в магазин покупать Берии сыр, колбаску, масло сливочное, сахар. Таким образом, рацион Лаврентия Павловича улучшился. С этого счета я даже однажды умудрился купить бутылку коньяка.

У Миши Хижняка все было за семью печатями. Он комендант настоящий, ответственный, он ночи не спал, но выполнял все досконально. Получая еду для Берии, он перебирал ложкой всю картошку (вилку, естественно, Берии не давали), перебирал треску, выбирал все косточки. И вот однажды в картошке нашел иголку. Обычную иглу с маленьким кусочком нитки. Что делать? Писать рапорт, доложить начальству? Я говорю:

– Слушай, Миша, поднимется страшный шум, но что это даст? Он что иголкой может убить кого-то или себя?

А главный наказ Хижняку был – отвечаешь за жизнь Берии головой. Он во что бы то ни стало должен дотянуть до суда. Сам погибай, но его сохраняй. Так инструктировали и всех, кто участвовал в содержании и охране Лаврентия Павловича.

– Ставим на этом крест, – заключил я, – и никому это не нужно. Не попала иголка Лаврентию Павловичу, ну и хорошо.

Он долго нервничал: а вдруг начальство прознает.

На первом этаже штаба специально отделили диетическую столовую, которая примыкала к главному входу, который выходил на Горьковскую набережную. Там мы питались. В соседнем помещении жили. Правда, маршал меня несколько раз отпускал:

– Поезжайте домой, – говорит, – только с оружием осторожно.

Мы же все с пистолетами были, а у меня сын 2,5 года. Прихожу – пистолет на шкаф. Жене говорил, что проходят учения.

Было нас в обслуге Берии человек 50 – 60. Вся охрана подчинялась Батицкому. Было несколько караулов. Непосредственно в камере несли караул двое. На выходе из бункера – тоже. Внутри двора стоял танк. На ночь он заезжал под арку, а по бокам Комиссариатского переулка, на перекрестках, стояли бронетранспортеры с расчехленными пулеметами.

Москаленко давал мне задания:

– Пойдите в город, посмотрите, что делается вокруг, о чем люди говорят.

Я выходил, смотрел, подходил к бронетранспортерам:

– Как дела, питаетесь нормально, команды меняют?

– Мальчишки вокруг бегают, а оружие открыто – это плохо.

Сказал об этом Москаленко. Он:

– Ну дайте команду, пусть оружие прикроют.

Набросили чехлы, чтобы не привлекать внимание прохожих.

Как раз при мне был случай, когда у Зуба пропал водитель, оказывается его привлек на беседу особист, а особисты по-прежнему были на своих местах. И тогда Зуб дал указание отобрать у всех особистов пропуска в штаб.

Шло следствие. Все время приезжал Генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко. Там они с Москаленко познакомились и потом часто перезванивались. Привозили и всяких свидетелей. Допрашивали их наверху, в кабинете генерал-лейтенанта Михаила Михайловича Пронина, члена военного совета ПВО, там же состоялся и суд. Кабинет этот был на солнечной стороне. В комнате отдыха, куда выводили из зала суда Берию, стояла параша и пришитая к полу табуретка. Он ходил руки назад, в гимнастерке и галифе солдатских. Такое обмундирование ему выдали.

Выводить из бункера Берию начали только тогда, когда началось следствие.

Когда привозили Меркулова, Мешика, Деканозова, их поочередно вводили в тыльную дверь кабинета члена военного совета, там стекла такие большие. И однажды Мешик хотел стукнуться головой в это стекло. Не ожидали, хотя арестованного за руки вели двое.

После случая с Мешиком я дал указание плотникам, чтобы они зашили стекла деревянными планками.

Председателем суда был маршал Конев, членами суда Москаленко, Шверник… Жуков однажды приезжал. Если из членов Политбюро кто-то приезжает, то следом едет кухня. Пришлось одну из подсобных комнат командующего ПВО освободить, чтобы туда ставили ящики с вином, закуской. После трапезы повар, чтобы не возить назад, кое-что оставлял нам. Но бутылками отчитывался, поэтому бутылки все забирал. Но иногда мог и налить нам из открытой бутылки.

Однажды, в 1954 году, я был на параде, так меня пригласили в Кремль. Я уже снял военную Форму. Мне говорят – проходи в зал. Захожу, смотрю, Лазарь Моисеевич Каганович сидит, обедает. Я назад:

–Там Лазарь Моисеевич!

– Как? Он же ушел!

У официантки спрашивают, она:

– Нет, он съел цыпленка и говорит:

– Вкусный очень цыпленок. Если можно, дайте мне еще одного.

Короче говоря, в обеденный зал я идти отказался, там же, в предбаннике и сел.

Повар разрешил:

– Из ящиков можешь себе налить. Только не из полной бутылки.

Я немножко выпивал. Поэтому ставлю фужер. Достаю коньяк "КВВК", еще был "Армения". Наливаю в фужер коньяку, добавляю шампанского. Махнул этот "букет моей бабушки" и закусил. Там сосиски, икра, бутерброды разные. Они же все с трибуны по одному спускаются с мавзолея, и сзади есть в стене домик-харчевня, чай пить там. Сталину всегда носили чай наверх, на трибуну, а остальные через кремлевскую стену проходили в харчевню и подпитывались. Вот и я туда попал. Ну там всего, что хочешь, коробки конфет разные…

Официант говорит:

– Возьми что-нибудь с собой.

Официант этот – офицер КГБ. В черном костюме с галстучком. Когда я стоял возле кремлевской стены, он подошел ко мне. Машины там не каждый ставит. Спрашивает:

– Чья машина?

Я говорю, что Москаленко. Он парадом командовал. Поэтому его машина стояла с машинами членов Политбюро. Говорит:

– Пойдете, куда я пойду, только с собой никого не брать и держитесь на расстоянии.

Я взял несколько коробок конфет, даже апельсин он сунул мне в карман.

Москаленко потом спросил, мол, ну как, покормили?

– Спасибо большое!

Когда Булганин был министром обороны, его возил капитан Борисов Иван Михайлович, а у него брат был начальником ОРУД Москвы. Главный автомобильный начальник. Так вот с Борисовым я приезжал в Кремль. Там по талонам завтракали. Что есть в буфете, то и можешь взять. Был биллиард старинный, можно было поиграть в комнате отдыха. Если дождик моросил, брали спирт, протирали стекла спиртом перед парадом. Мне все время кортик мешал. Маршал говорил, мол можешь хоть штаны снять, лишь бы сверху все было нормально.

Так вот, однажды послали меня за Валей Дроздовой и ее матерью. Конечно, на Дроздову не скажешь, что она ученица 3 класса. Было ей лет 16-17, а дать ей можно было и 25. Обе одеты в голубые пальто. Модного тогда цвета "электрика". Норковые воротники, шапочки. Как две сестры. Но это мать и дочь. Матери было что-то чуть более 30. Валю спрашивали, насильно ли Берия ее соблазнил? Она потом забеременела. Они вроде жили в бериевской квартире на улице Горького. И просили, чтобы им сменили квартиру.

Квартир служебных там было очень много всяких. Берия в основном жил в особняке на Качалова. За ним был закреплен полковник Саркисов. Настолько нахальный, что даже играя в шахматы с Кагановичем мог попутать фигуры и сказать: "Лазарь Моисеевич, давайте сначала начнем".

Еще некоторых женщин привозили как свидетелей.

Когда шел суд, то в качестве зрителей там почти никого не было. Однажды я понес туда чай в термосе. Носили по команде. Сразу заходить нельзя. Стоишь там близко. И слышал, как Руденко говорил:

– Вы знаете, что в интимных делах вы замешаны с 205 женщинами? В1943 году сифилисом болели. От кого вы заразились сифилисом?

– Это мне мои подсунули такую. – Но не отрицал. Только все время повторял: – Что вы мне об этом говорите? Вы о моих заслугах скажите. Ведь я сделал атомную бомбу…

Когда Берию выводили, никого не было. Каждый сверчок знал свой шесток.

Расстреливал его из парабеллума Батицкий. Прямо в бункере. Объявили ему приговор, спустили в бункер. Я не присутствовал при этом, знаю только из рассказов.

Перед расстрелом мне дано было задание подготовить транспорт. Предлагали сначала привести приговор в исполнение Юфереву. А Батицкий сказал:

– Разрешите мне. Я не одного мерзавца расстрелял.

Так он потом рассказывал своей жене Ольге Андреевне, а она рассказывала еще кое-кому, кто у нее потом бывал.

Перед расстрелом была команда принести плащ-накидки. И вот в 6 или 8 солдатских плащ-накидок запеленали тело Берии, обвязали веревкой, чтобы можно было шести человекам взяться и нести.

Когда расстреляли, охрану всю сняли, а я в гараже подготовил автобус ПАЗик. Водителя нашел пожилого по фамилии Василевский, проинструктировал его. Он нервничал, дрожал как-то. Мы подъехали к бункеру, открыли автобус, сверток положили между сидений. Села команда – его ближайшая охрана из офицеров штаба ПВО. Старший генерал Ерастов. По разработанному мною маршрут поехали в крематорий при Донском монастыре. Ворота открывал сам директор. Охрана ВОХР была распущена, чтобы меньше свидетелей было. Директор полагал, что тело проследует традиционным путем. Но Ерастов сказал, мол, давайте с черного хода. Через черный ход занесли сверток к печам. Кочегар был уже подвыпивший. Он все говорил о жетоне. Какой жетон? Видимо к сжигаемым кладут жетон керамический, чтобы потом не перепутать пепел. Ему сказали, что никаких жетонов не будет. Загрузили печь и сожгли. Там течет водный заслон сзади печи, чтобы дым и пепел не вырывались наружу.

Когда сожгли, все собрались, сели и уехали. И вот старшина все бегал потом, чтобы списать плащ-накидки. Писали акт, Юферев подписывал.

Это было в ночь с 22 на 23 декабря 1953 года. Водителю Василевскому было лет под шестьдесят, и я похлопотал, чтобы его поощрили денежным вознаграждением, а мне тогда 29 стукнуло.

Всем тогда дали внеочередное звание, вне зависимости от того, когда было присвоено предыдущее. И когда депо Пеньковского разбирали, то меня два раза вызывали в КГБ на Лубянку и все время спрашивали, за что я получил внеочередное звание. У меня от лейтенанта до старшего прошел только год. Я говорю:

– Вам лучше знать. Откройте лично дело – и там все написано.

А там было написано: "За выполнение особого правительственного задания". Я порывался сказать: "Да за то, что арестовывали вашего министра", – но удержался.

Эти ребята очень нахально вели себя. Задавали каверзные вопросы, а когда я уходил, то сказали, мол вы не говорите маршалу о том, что мы здесь вас спрашивали. Я им:

– Я его непосредственный подчиненный и обязан ему все до мелочи доложить.

– Но вы не имеете права, вы знаете…

– Ничего не знаю, я подчиняюсь своему начальнику. Вот когда с меня снимут погоны, вы меня будете что-то спрашивать, тогда другое дело. Вот пять вопросов вы мне задавали, вот о всех я и доложу.

И когда маршал меня спросил, чем там интересовались, я сказал ему, что лезли в его дела домашние…

А вызывали меня из-за Пеньковского, которого я и знать-то не знал. Это был уже 1962 год. Сначала арестовали Юферева. Хрущеву доложили, что проходят сведения о нашей новой технике, ракетах, о всем, что делается на полигоне, на Байконуре, когда, какие запуски, какие ракеты… Вся эта информация оказывается за рубежом. Стали искать, через кого эти секреты уходят. Пало подозрение на Юферева. Он был офицером для особых поручений при главкоме Ракетных войск стратегического назначения Маршале Советского Союза Москаленко. Он ездил с ним в командировки на полигоны.

И ему приходилось иногда получать денежное содержание на месяц вперед. Потому что маршала надо было кормить в командировке, а за 2 руб.60 коп. особенно не покормишь. Значит, надо было как-то выкручиваться. И он делал приписки. Вот говорит:

– Кто поедет, составьте список.

Мы составляем список человек на 12. Он смотрит и говорит:

– Зачем вот эти нужны? Вот трое поедете – и все.

Но в списке все оставались, командировочные на всех шлепали, на Байконуре отмечали, а сюда приезжали, он на всех получал деньги. И таким образом компенсировал расходы.

Арестовывали его из-за его любовницы – «маленькой» Лиды. (А «большой» Лидой была его жена). Потому что она в отсутствии Юферева с иностранцами общалась. Один иностранец ей шубу подарил.

И вот поэтому подозрение пало на Юферева. За ним стали следить, за нами стали следить. Я даже встречал в подъездах на Горького, 9, где маршал проживал, посторонних людей. Я говорил маршалу, что какие-то подозрительные люди крутятся. Он считал, что мне показалось. Оказалось, это были чекисты. Потом на следствии меня спрашивали:

– Вы чемоданами носили секретные документы маршалу на квартиру.

Я говорю:

– Вы в своем уме или нет? Мне же начальник секретариата не даст этот документ без подписи. Он маршалу принесет и просит расписаться. Вот приносят протоколы ЦК, так заходит этот человек, и маршал лично расписывается там, время проставляет.

И вот дали команду полковника Юферева арестовать. А ему недавно писали представление на генерал-майора.

Санкцию на арест дал член Политбюро Фрол Козлов, который уже болел шизофренией.

Маршал меня вызвал:

– Вы Юферева видели?

– Видел где-то внизу.

Вот пойдите к нему, отберите у него пропуск.

– Я что-то не совсем понимаю?

– Отберите, он оказывается, враг народа, шпион. Его должны прийти и забрать.

Я говорю:

– Товарищ маршал, надо в этом разобраться. Вызовите всех, мы все друг о друге знаем.

А у нас с Юферевым такие были отношения, что мы друг о друге все тайны и интимные дела знали, а Москаленко был жестоким, поэтому с ним не все могли долго работать. Он в войну двух своих водителей отправил в штрафную роту. Володя Харитонов был убит, а второй был ранен в ноги. Из-за того, что они самовольно уехали в госпиталь к девкам. Их подсидели там адъютант Ахтиамов и новый водитель Тарасенко. Он хотел старшим быть вместо Володи Харитонова. Это было в Польше.

Потом Москаленко, конечно, и Ахтиамого выгнал, а с середины войны у него адъютантом был Николай Иванович Губанов.

И меня Москаленко на губу сажал. У меня сохранилась записка об аресте. Как было:

– От вас пахнет, вы выпили!

– Ну и что, – говорю, – с этого? Я отмечал день рождения.

– А вот я прикажу вас на гауптвахту посадить.

– Ну что ж, сяду на гауптвахту.

А после войны он мне говорит:

– Хочу вам звание присвоить, как вы на это смотрите? Вы поедите со мной?

Я говорю:

– Куда иголка, туда и нитка.

А его Сталин на новое место назначил. Я должен был уволиться, проработав с ним почти год, не находясь ни на каком довольствии. В 1947-м я должен был демобилизоваться. И меня по всем статьям демобилизовали, а он говорит, что имеет право задержать. И задержал. Но вот однажды прихожу к нему грязный. Он:

– Почему в таком виде?

– А как прикажете? Помыться мне нечем – мыла я не получаю.

– Почему не получаете? Разобраться!

Вызвал кого-то, разобрались. Позвонили в часть, где я числился командиром взвода легковых машин на сержантской должности. А им отвечают, что я еще несколько месяцев назад демобилизовался, здесь же живу, питаюсь. Мы продукты ездили доставали контрабандой, даже к бандеровцам. Надо ж было командующего кормить. Покупали, меняли. Сахар брали на трофейных складах желтый, меняли на белый, который отвозили в военторг, брали деньги, покупали колбасы, свинину, сами ели, командующего кормили.

Когда он узнал мое положение, то без меня от моего имени сделали рапорт с просьбой оставить на службе. Я был восстановлен, стал сверхсрочником и за несколько месяцев получил денежное довольствие. А в 1948 нам предстояло переезжать. Я подготовил две машины, показал ему, как я подготовился. Получил платформы, погрузил машины, взял водителя с собой Белякова Вячеслава Ивановича. Он еще с войны у меня, потом стал полковником. Я его выкрадывал в двух частях. Задание было такое. Приехал в часть, забрал подходящего парня и увез. Командующему нужен водитель – бери любого, а потом оформим.

Так вот с Юферевым. Пришел я и говорю:

– Виктор Иванович, что случилось, что с тобой?

А я его перед этим предупреждал. Месяца за два:

– Виктор Иванович, что-то уж больно интересуются тобой. Я вот слышал, что маленькой Лидой почему-то интересуются. Она чем-то занимается другим, у нее кто-то есть. И как бы не был иностранец.

– Ну что ты, что ты, вот мы тебе звание обмоем…

Если мы что-то такое делали, то только в машине. Вот на машине куда-нибудь выедем, на Фрунзенский вал, где никого нет, выпьем все, поздравим кого надо, а потом врассыпную. Сначала Витю завезем домой или к маленькой Лиде, потом меня…

Так вот, забрал я у него пропуск. Приехали чекисты, его увели. После ареста Юферева маршала сместили с ракетных войск и назначили начальником Главной инспекции Министерства обороны, что на Фрунзенской набережной. Вот он там больше 20 лет и проработал. И 2 или 2,5 года в Ракетных войсках стратегического назначения. Начал строить бункер, по воскресеньям ездил во Власиху, в грязь… Он такой был служака, так выполнял все работы, внедрял все новшества. Старался жилье строить для офицеров, чтоб клуб хороший был сразу. И вот так его обидели. Потом Леонид Ильич Брежнев приезжал к нему на дачу (на 10-й объект), я встречал Леонида Ильича. Они не знали дорогу, проехали в Архангельское. И Брежнев говорил:

– Кирилл Семенович, ты извини, что мы тебя так обидели.

Это было в семидесятых годах.

Когда в КГБ стали с Юферевым разбираться, то не могли понять: нет связи. И вдруг арестовывают Пеньковского.

А меня вызывали, спрашивали про Юферева, с кем он общался, куда я ездил с документами… Продолжалось это несколько месяцев. Меня два раза вызывали на Лубянку. В серое здание. Провели меня в кабинет, в кресло посадили. Допрашивали двое, женщина сидела, писала. Я хотел кресло подвинуть, а оно не двигается. Я был в гражданском, в довольно простом зеленом костюме. Спрашивают:

– Вот почему вы так одеты?

– Вы не думайте, что мы, как вы, одеваемся на Гончарной набережной. Это у вас там склады.

И однажды меня тоже там одевали. Я возил китайскую военную делегацию, так меня туда привезли, полностью одели. Китайскую шляпу, макинтош, потому что китайскую делегацию обслуживал. На открытой машине я возил их по выставке ВДНХ.

Начали задавать вопросы. Следователь говорит:

– Вы знаете, вообще лучше будет, если протокол я сам буду вести и ваши ответы записывать.

Мне все равно, говорю:

– Как хотите, только я знаю, что Юферев кристально чистый человек.

5-6 вопросов мне задали, и следователь сам писал ответы, потом я их подписывал. И когда стал подписывать, стал листать, и вдруг – раз, пустой разворот. А потом опять текст. Предложили курить. Курили "Фильтр" болгарский. Это у них общий. Это был майор или подполковник Куйбашный. На шее у него был галстук-шнурочек. Украинская рубашка. Их с Украины очень много приехало сюда. Семичастный же тогда был после Шелепина председателем КГБ.

И вот пустой разворот. Тогда я беру своей ручкой и пишу: "Страницы случайно пропущены". И вопрос поставил. Посмотрел на следователя, а его всего передернуло, и мне:

– Николай Иванович, вы не волнуйтесь. Покурите пока.

– Курю только свои, – достал, закурил.

И чувствовал себя очень спокойно. Потому что знал, на совести у меня ничего нет. Как и за Юферевым.

А следователь ходил куда-то консультироваться. Говорит:

– Вот у него жена, это же незаконная жена. – Это он про Москаленко. – Вот вы его возите, может быть, он куда-то не по службе ездил?

Я, конечно, возил и, конечно, много знал. Знал даже, что он за врачом ухаживал.

И они:

Вот, Москаленко за Лачаевой ухаживает…

Я знаю, я их даже в машине оставлял в кустах. Но какое мое дело? Он и к родственнице своей ездил в Кунцево. И там я его оставлял. Приезжаем, жена спрашивает:

– Что вы так долго?

– Что вы не знаете, – говорю, – то министр вызовет, то еще какое-то совещание.

Его назначили председатели комиссии по похоронам Василевского. Так мы за 16 минут из Архангельского долетели. Я сигналы включил, в матюгальник кричал: "Освободите дорогу!" А сигналы-то я с бериевской машины снял. На второй же день. Когда его машину пригнали и под Каменный мост поставили. А перед тем слышал от Москаленко, мол, у Берии же были правительственные сигналы. Их бы снять да поставить на нашу машину. Это он Батицкому или кому-то говорил, а я услышал.

В гараже меня знали. Приезжаю. Говорю начальнику гаража полковнику Степанову:

– Я вот получил указание сигналы с бериевской машины поставить вот на этот "ЗИЛ".

– Будет выполнено, – отвечает.

Смотрю, забегали электрики, начали переставлять сигналы. Это американские правительственные спецсигналы "СОС". У них и звук такой "кок". Вот выезжает Сталин из Боровицких ворот, и как "кокнет", так уже на Смоленке слышат, так как распространяются они очень далеко. Сигналы эти бронзовые, хромированные стояли впереди на специальных резиновых амортизаторах, иначе от их колебаний вся машина гудит. А на задних машинах стояли роторные сигналы.

Потом маршал меня вызывал, поинтересовался, что меня спрашивали на Лубянке. Я сказал, что про жену его спрашивали, про врачиху…

– А вы знаете, как они мне вас ругали, – сказал маршал, – говорят, мол, как может человек столько лет у вас работать и такой неграмотный, ведь он, оказывается, и газет не читает…

Да, они меня спрашивали:

– Газеты читаете?

– Есть время, читаю.

– Ну а выписываете?

– Зачем выписывать, когда в киоске можно брать любые, какие мне нравятся. – То есть, я издевался над ними, недолюбливал их.

Маршал виноват, конечно, в том, что поддавался их давлению. А происходило это оттого, что все-таки он иногда немножко отпускал вожжи, и этим пользовались подчиненные в корыстных целях. А чекисты и к мелочам придирались. Вот мы ему сшили меховой плед в машину, чтобы под спину подкладывать, так как он сильный радикулитчик. Ездили к Баграмяну на склады, и специально закройщик мне выкраивал и шил этот плед. А в одном доме – на улице Горького, 9 – жил с Москаленко и Михаил Георгадзе. Он как-то увидел плед в машине и говорит:

– Где это вы такой сделали?

Так вот меня спрашивал следователь, мол выписывалось вот столько-то дециметров квадратных меха цигейкового, куда он шел?

– Я им показал даже на обратной стороне пледа бирку: где и когда сшито.

– И она еще числится где-то?

– А как же!

Но придираться по мелочам они стали позже, когда Пеньковского нашли. Нас вызывали, вызывали, а потом все притихло. Не стали к нам ездить. В чем дело? Оказывается, Юферев им стал не нужен. Ошибка у них вышла с ним.

У нас у каждого в АХО карточка своя была. Вот мне говорят, что надо срочно получить для охоты два меховых костюма. Я на свою карточку записываю, беру и едем на охоту. Потом привожу, сдаю. Ну а если надо подержать какое-то время, то храню у себя. Также и Юферев. Он брал и дорожки, и телевизор, много разных вещей. Так вот они его сразу придавили припиской командировочных, а потом проверили и карточку в АХО. Когда Юферева взяли, за ним кое-что еще числилось. Мы постарались, что возможно, сдать. А чекисты сказали начальнику АХО, чтобы он написал вообще все, что Юферев брал. Потом поехали к начальнику тыла ВС. Иван Христофорович, не глядя, написал: расследовать… И Юферева вот за это привлекли. Москаленко обиделся на Баграмяна, что он с ним не сконтактировался. Тот:

– Ну что ж ты мне не сказал раньше. Оказывается, КГБ подсунуло мне такую ерунду.

А генерал-полковник Дутов, начальник Центрального финансового управления МО, так сказал:

– Кирилл Семенович, обратился бы ко мне, я имею право до 100 тысяч все списывать. Я бы своей рукой это списал.

Так мало того, чекисты придрались ко мне. Я получил отрез на брюки 133 см. А мне положено 130. Я им говорю:

– Есть такая установка, что на складе остатки ткани могут давать,

если они не на немного превышают норму.

Начальник же вещевой службы со страху говорит, что мне излишки придется сдать.

– Хорошо, приду сейчас домой, отмерю 3 сантиметра и принесу тебе сдам.

Тот:

– Что ты издеваешься надо мной? Ты бы послушал, что мне два генерала в КГБ говорили, как они меня стращали…

Потом они подсунули Лиде «большой» – жене Юферева, какого-то полковника, который стал ее обхаживать и так обрабатывал ее, что она все-таки какую-то кляузу написала. Мол, он встречался с иностранцами, но при очной ставке она от этого отказалась. Так они стали ее ущемлять. Она поступает на работу, через 2-3 дня ее увольняют под предлогом сокращения штатов. Терроризировали, создавали вокруг нее вакуум: даже соседи избегали с ней встречаться. Одна соседка проговорилась, мол, им приказали ее избегать, так как у нее муж шпион. Отключили телефон. И в конце концов она не выдержала и бросилась с балкона.

На Юферева набрали сору всякого и осудили на 5 лет. Мы ему писали письма, посылали посылки. Но жил он там неплохо. Оказывается, он хорошо рисовал, писал портреты лагерных начальников, детей. Ему сделали там даже студию. На 2 года ему срок скостили. Когда он вышел, Вишневский Александр Александрович, главный хирург МО ему материально помог, устроили. Он стал инженером по рекламному освещению. Женился на молодой художнице. Девочка у них была. А от Лиды – сын, который учился в суворовском училище. Но я с Юферовым потом не встречался, он почему-то избегал таких встреч.

С Москаленко же я работал до самой его кончины. А потом два года

обслуживал семью. Затем меня начали бросать то к Комарову, то к Покрышкину, то к Еременко, Кутахову.

В 1964 года уволился на пенсию майором. Но еще до 1991 года работал.

Николай Иванович Калашников после нашей беседы вдруг предложил свести меня с Михаилом Гурьевичем Хижняком. Оказывается, тот жив-здоров. Они поддерживают отношения. Вот так я оказался в квартире Хижняка. В декабре 1993 г. Встретили они с женой меня гостеприимно. И хотя Михаил Гурьевич оказался сердечником со стажем, с вшитым электрокардиостимулятором, по паре рюмок мы хлопнули.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ БЕРИИ

Я работал комендантом штаба округа с 1949 года. До этого служил в части. Меня пригласил начальник управления кадров округа полковник Грязнов. Сказал – пойдемте. И мы пошли с первого этажа на второй. На двери написано: "Генерал-майор Батицкий". Зашел он, потом меня позвал. Я представился? Батицкий:

– Как здоровье? Вот будете работать у нас.

Я говорю;

– Товарищ генерал-майор, разрешите вопрос. Я строевой офицер, я в штабе никогда не служил.

– Ты будешь работать. Вопросы? Идите.

С тех пор я служил в штабе округа ПВО.

Как-то случилось, что мне надо было отправлять жену в больницу с сыном, я взял отпуск с 15 мая 1953 года. Оставался с дочерью. И вот в ночь с 26, в 23 часа раздается звонок. Я открываю дверь, стоит офицер и говорит:

– Вам приказано быть в штабе.

– Вы скажите, что я в отпуске.

– Я не знаю, приказано передать.

Я быстренько оделся, девочку оставил, пришел к начальнику штаба Баксову, доложил ему. Он говорит:

– Товарищ Хижняк, а вы знаете, где Боровицкие ворота?

Знаю.

– Ну, пойдемте.

Пришли к командующему Москаленко, представился. Он говорит

– Вы, товарищ Хижняк, знаете, где Боровицкие ворота? Вот вам две машины, 50 автоматчиков. Вы должны в назначенный час прибыть к Боровицким воротам, вас там встретят.

Я говорю:

– Товарищ командующий, разрешите вопрос. У меня девочка дома осталась четыре года, родственников у меня нет. Как мне быть?

– Мы меры примем, о девочке не беспокойтесь. Оружие в вашем распоряжении находится?

– Да.

– Вот вам список, выдайте по нему оружие.

По списку я выдал офицерам пистолеты Макарова, сформировал эти две машины и выехали. Там меня встретил генерал Баксов, проехали мы в Кремль, к здоровому зданию из красного кирпича. Это было 2 – 3 часа ночи. Минут через 40 выходит группа: Москаленко, за ним его адъютант Юферев, за ним начальник штаба округа генерал-майор Николай Иванович Баксов. Стояла машина ЗИЛ с клаксонами. Шофер Калашников Николай Иванович сидит. Идет командующий, за командующим мужчина в гражданском – Берия. Берию посадили в центре, с левой стороны сел Юферев, с правой стороны – Зуб и еще сзади сел Баксов, а на переднем сидении – Москаленко. Все в одну машину, и мне Баксов сказал:

– Товарищ Хижняк, вот мы поедем, следуйте за нами. И примите все меры, чтобы мы проехали без происшествий. Не отставайте от нас. И в случае чего принимайте все меры…

– Как все? – говорю я.

– Ну вы понимаете, что значит защитить эту машину и людей.

– Слушаюсь.

И поехали мы в Алешинские казармы. Приехали, тут же прибывают солдаты, человек 300. Когда я их стал проверять, у многих патронташей не было, а патроны просто были рассыпаны в карманы. Вызывает меня генерал Батицкий и говорит:

– Товарищ Хижняк, организуйте охрану кругом гауптвахты. Поставьте часовых. И без моего разрешения или без разрешения генерала Баксова никого сюда.

Расставил я этих солдат. И таким образом приступил к охране гауптвахты.

На второй день вечером появился Батицкий, сразу меня вызвал. Это высокий мужчина с громогласным голосом, через каждые два слова – мат. Обошли кругом.

– Ну что ж ты за комендант, а где окопы?

– Товарищ генерал, так вот еще не успел.

– Вот выкопай окопы, сначала лежа, потом стоя и никого сюда не пускать. Вплоть до стрельбы.

На третий день вызывает меня Москаленко и говорит:

– Товарищ Хижняк, с этого дня вы будете ухаживать за Берией. Вы будете готовить пищу. Пищу будете получать или в солдатской столовой, или в офицерской, кое-что будете покупать на рынке. И будете его кормить, брить, стричь – все, что он хочет. Но ни словом с ним не переговаривайтесь.

– Слушаюсь.

Я уже знал и понимал, что происходит.

Первая попытка, приготовил я пищу. Пришел Москаленко, Батицкий, Зуб. У Берии была небольшая комнатка на гауптвахте, метров 15 квадратных. Топчан и табуретка. Сидит на койке, развалившись, лицо такое солидное, упитанное. Самодовольное такое. Говорит Москаленко:

– Вы мне принесли бумагу и карандаш?

Ну ему дали бумагу, карандаш. Он так писал, писал, писал.

Москаленко говорит:

– Вы покушайте.

Берия отвернулся. Москаленко еще раз повторил. Тогда Берия берет тарелку с супом – бух ее на меня. Хорошо, что суп не горячий, а теплый был. Маршал и Батицкий возмутились. Закрыли камеру. Мне:

– Отберите, товарищ Хижняк, у него бумагу, карандаш и пенсне.

Отобрали все и писанину, что он писал. Сначала шумел, а потом все отдал. И все, больше он никогда ничего не писал.

Через день-два вызвали меня и говорят: готовьте его к переезду. Переехали мы из Алешинских казарм на улицу Осипенко, в штаб Московского военного округа. А наш штаб был на ул. Кировская, 33. В центре двора штаба небольшая возвышенность протяженностью 150 – 200 метров, с противоположной стороны арки дверь – это защищенный командный пункт. Сверху земля, трава растет, по краям – кустики. У меня была рота охраны. Я подчинялся Москаленко, Батицкому и дежурному генералу. Ими были: полковник Ерастов, генерал-полковник Гетман, генерал-летчик, но я его не запомнил, потому что он через три дня ушел. Маршал какой-то был, но он тоже через два дня ушел, заболел.

Камера Берии была приблизительно, как я уже говорил, 15 метров квадратных. Снизу, на одну треть, выкрашена зеленой краской, а выше и потолок беленые. Стоял топчан и стул. Больше ничего. Никаких параш, ничего – все я выносил. У него была кнопка связи. Если Берия нажимал кнопку, сигнал поступал к дежурному генералу. Тот брал с собой меня, и мы шли к камере. В камеру допускался только я и дежурный генерал. Часовой находился в большом коридоре. Часовыми были офицеры. Камеру открывал дежурный генерал, так как ключ был только у него. И мы оба заходили к Берии. Иногда я заходил к нему один, а дежурный генерал оставался за дверью.

Берия все так присматривался ко мне. Потом через некоторое время начал со мной говорить. Я был в синем халате, и офицерской фуражке. И еще пистолет сзади под халатом носил, а дежурные генералы ходили в своей повседневной Форме. Берия меня как-то спрашивает:

– Вы офицер.

Я глаза вниз опустил, ведь разговаривать мне с ним нельзя.

– Ну вы знаете, – продолжал Берия, – я временно задержанный здесь. Николай Александрович, он меня обязательно выпустит. Вы, видимо, хороший человек. Вот я выйду, я из вас большого человека сделаю.

Я думаю, не дай Бог. А было это дней через 15 после его ареста. Он имел в виду Булганина. Разговаривать я с ним не разговаривал, только слушал. Приказ есть приказ, а я солдат такой, что будь здоров.

Сначала он почти не ел. Попробует, откажется. Вот однажды я принес пищу. Батицкий стоит, Зуб, Николай Александрович Баксов. Батицкий говорит:

– Вы почему не кушаете?

Берия посмотрел на него и отвернулся. Батицкий опять начал на него орать, почему он не ест. Берия:

– Не буду.

Батицкий:

– Так вот, запомните, мы будем делать вам уколы, на уколах будете жить, – так орет на него.

А Берия так ему язвительно:

– Товарищ Батицкий, а я вас знал как очень культурного человека. Когда вы со мной встречались в Кремле, вы так мило со мной разговаривали, всегда улыбались.

– Замолчите!

– Хорошо, замолчим, – Берия отвернулся.

Но стал понемножку есть. Врачом был начальник медслужбы Московского военного округа полковник медицинской службы. Потом его Батицкий убрал, потому что, когда столкнулись они, как содержать Берию дальше, врач начал протестовать. Но это случилось месяца через два.

Берия же трусливый был. За ночь он нас вызывал 5-6, до 12 раз. Только задремлешь – звонок, сходим к нему, придем, только задремлешь – опять звонок. И так всю ночь. Просил из правительства кого-нибудь, говорил, что он ни в чем не виноват. То в туалет ему надо, и другие разные предлоги. Ну не спится человеку, и нам не дает спать. Дежурные-то генералы менялись, а значит, отдыхали. Я же – бессменный. И дошел до того, что почти обезумел.

Вот у меня телефонная трубка была. Пришел я, уже почти не дышу – так спать хочется. И вдруг кто-то толкает меня в плечо. Открываю глаза – полковник Ерастов, начальник оперативного управления штаба МБО:

– Ты чего спишь? Почему трубку не берешь? Почему у тебя трубка на столе?

– Товарищ полковник, говорю, – вы знаете, это, наверное, я машинально.

Видимо телефон трещал, я снял трубку и заснул в этот момент.

– Идите к Батицкому.

Ну я пришел. Он меня – мать-перемать. Долбал, долбал. Я солдат, я молчу. А отдыха мне нет, и заикнуться не могу об этом.

Месяца через полтора был такой случай. Вызывает звонком Берия. Приходим. Он залез на топчан, а на полу воды сантиметров 30. И стены все исписаны: "Берию хотят убить", "Берию хотят убить". Он мел на палец брал со стен повыше и по масляной краске ниже писал. Он думал, что его там утопить хотят, а это подпочвенная вода пошла.

Был там генерал Гетман, танкист. Он был дежурным, набросился на меня, мол как ты допустил здесь воду и прочее. Я говорю, что человек здесь новый, такого предположить не мог. Канализация есть канализация. Одним словом, он меня матом отлаял, отлаял. И говорит:

– Мы тебя еще можем расстрелять за это.

Как-то пришел маршал Москаленко, Юферев и с ними два гражданских. Это был прокурор Руденко, а другой – следователь по особо важным делам. Человек лет 45, фамилию свою не называл. И с этого дня началось следствие. С утра, часов с 9-10 до 19-20 часов. Была выделена специальная комната по этому же коридору в подземелье, метров за 50. В этой комнате были Берия, Москаленко, Руденко и следователь – больше никого. У дверей стоял офицер. На допросы меня не пускали.

Берию никуда из камеры, вернее из подземелья, не выводили, на никакие прогулки – ничего.

Как-то Берия меня спрашивает:

– А кто пищу мне готовит?

Глазами показываю, что я. На самом деле я ее брал в столовой, проверял, разогревал. У меня специальный сейф стоял, туда я еду для Берии закрывал. Ключ – в карман. Ведь меня иногда вызывают или что, а я за здоровье Берии отвечал головой. Мало ли что ему кто подложит. Поэтому получу еду, проверю – и в сейф, пока не настанет момент кормить. Покупал я ему арбуз, дыню, виноград, колбаску, сыр, масло, деньги мне давал Юферев.

За каждые сутки мне платили командировочные 50 рублей. А всем остальным 2 руб. 80коп., так что деньги по тем временам я получал огромные.

Юферев был двухметрового роста интеллигентный, приятный, вежливый мужчина. Правда, иногда у него проскальзывало высокомерие. Но ко мне он относился очень хорошо.

На пищу Берия никогда не жаловался. Как-то мне говорит:

– А вы, что, повар?

Я подтверждаю глазами, он так улыбнется и со смаком;

– Вкусно готовите.

И все пытался выяснить, кто я. Но мне-то было приказано молчать.

Меня поначалу было отлаяли, что я с пистолетом к нему заходил.

– Ты что, сумасшедший, что ли? А вдруг он его у тебя вырвет?

– Он у меня, конечно, не вырвет, но больше я пистолет брать с собой не буду.

Один раз произошел такой случай. Каждые десять дней я его купал. Приносил большой продолговатый таз с теплой водой, Берия раздевался, помоется, я ему спину потру. Он иногда улыбался, иногда хмурым был. Дежурный генерал при этом стоял в коридоре. Постригу его механической машинкой. Он спрашивал, почему бритвой голову не брею, я разводил руками.

И вот однажды был такой случай. На каждую старуху есть проруха. Взял ведро, открыл кран, набрал воды, второй открыл кран, набрал горячей воды. Схватил и понес в камеру. Таз поставил, воду налил. Берия снял с себя все, сел на топчан и ноги в таз, да как закричит. Я думаю, что такое? А он:

– Почему холодная вода?!

Обычно, когда я набирал горячую воду, то прежде спускал из труб остывшую, а потом уж горячую набирал, а в этот раз не попробовал воду и набрал холодную.

– Да вы надо мной издеваетесь! Я буду на вас жаловаться!

А я молчу, мне говорить нельзя. Тут же побежал, быстренько взял горячую воду, искупал его.

Вроде все успокоилось. Через некоторое время – звонок.

– Вас вызывает Батицкий.

Иду, а у самого ноги трясутся. Знаю же его. Как вошел, он меня русским совершеннейшим матом прочистил. Ругал, ругал, вроде как артподготовку произнес. И слова сказать не дает:

– Молча-а-ать! – и пошел опять.

Концовка была такая:

– Я, товарищ Хижняк, вас при повторной ошибке в лагерную пыль сотру. Идите!

– Слушаюсь! – ушел.

Через некоторое время вызывает Москаленко. Спокойный человек. Поздоровались. Он говорит:

– Товарищ Хижняк, что там у вас произошло.

Ну я ему взял и все честно рассказал.

Он молча думал, думал. Потом снимает трубку телефона и говорит:

– Никита Сергеевич, вот такой случай у нас произошел, – и все рассказал. – Да нет, Никита Сергеевич, нет, он хороший офицер. Да нет, нет, разрешите его оставить. Да, конечно, я за него ручаюсь.

Положил трубку:

– Вот так, товарищ Хижняк.

Докладывали Хрущеву каждую мелочь, потому что если узнавало о происшествии хотя бы два человека, то скрывать случай уже было крайне опасно, надо было докладывать по команде.

Мне Москаленко говорил:

– Вы имейте в виду, что это очень ответственное, правительственное задание. Здесь от вас очень многое зависит, даже человеческие жизни. И многое зависит от вас, как вы поведете себя. Идите, работайте. Только знайте, что есть такая поговорка "Мудрец видит конец, а глупец конца не видит". Так прежде, чем начать что-то делать, проверяйте, смотрите, какой конец будет. Хороший – смело делайте. Плохой, непонятный – поостерегитесь.

И вот он мне так сказал, а я сразу подумал – мир не без добрых людей. Вон как Батицкий, мог бы, не разбираясь, в лагерную пыль превратить, и некому жаловаться, и ты уже не человек. Я вышел, у меня слезы потекли.

Был такой случай еще в Алешинских казармах. Только я разулся, хотел прилечь вдруг звонок – Батицкий вызывает. Я забыл, что босиком, прибежал к нему. Он:

– Товарищ Хижняк, вы организуйте нам что-нибудь покушать.

А потом смотрит вниз и смеется. Что очень редко бывало.

– Смотри.

Я просмотрел на ноги – стою без обуви, как был, так и прибежал.

Через некоторое время я почувствовал, что-то у меня с сердцем нехорошо стало. Стал задыхаться. Видимо, от перенапряжения. Обратился к врачу. Он послушал, послушал меня и говорит:

– Знаете, товарищ Хижняк, надо вам подлечиться. У вас нехорошие симптомы с сердцем.

А я действительно, приложу руку к виску – пульс есть, есть, а потом нет. Он говорит:

– Вы знаете, это называется аритмия. Это от перенапряжения нервов.

– Так что мне делать?

– Я поговорю с Батицким, может замену дадут или помощника выделят, потому что одному тяжело.

На второй день встречает меня, выругался и говорит:

– Зачем я к Батицкому пошел? Ведь он же облаял меня последними словами. И сказал: «Ты не вмешивайся в мои дела. Хижняк здоровый офицер и все вытерпит."

Я вытерпел. Так вытерпел, что сейчас хожу с четвертым стимулятором сердца. Под кожу зашит. Первые были рассчитаны на 6 лет, а этот я ношу уже 8 лет.

У меня тогда пульс был 50—52 удара. Задыхался, и с таким пульсом работал. А если пожалуешься, скажут – струсил. С врачом-то я только хотел посоветоваться.

Когда уже шел суд, то привозили Деканозова – министра внутренних дел Грузинской ССР, он маленький такой, генерал-полковника Гоглидзе, генерал-полковника Кобулова с большим пузом… Они были арестованы и содержались в Бутырке. Их привозили на следствие, которое проводилось в большом помещении штаба. Там стояли стулья, на которых они сидели, при этом должны были смотреть только в стенку. Был среди них и министр иностранных дел Украины. Красивый, молодой, лет 48-50. И вот их каждый день привозили, а мы, приставленные к ним, стояли рядом с ними и следили, чтобы они смотрели строго в стену. Это когда их вызывали на суд. А уже отсюда их вызывали в зал суда, под который был оборудован кабинет члена военного совета округа. Берия послушный был, если ему говорили, чтобы сидеть, не поворачиваясь, он так и сидел. Вначале он немного бузил, а потом свыкся.

Судил их маршал Конев, за столом сидел маршал Москаленко, справа сидел Шверник, рядом Михайлов-комсомолец и следователь по особо важным делам, фамилию он никогда не говорил.

На суде я бывал очень часто. Когда туда вызывали Берию, я находился рядом, часовые и я. Суд несколько месяцев шел, я почти все прослушал.

И вот наступил последний день. Берии объявили приговор, он ничего не сказал. Только побледнел. Он вообще ничего не говорил. На вопросы он отвечал, что было, чего не было. Вот ему показывают список, приговоренных к расстрелу. Спрашивают:

– Это ваша подпись?

А у него подпись – одна буква "Б".

– Это по вашему приказанию расстреливали?

Нет.

– А по чьему?

– Это Сталин приказал.

Вызывает меня Москаленко и говорит:

– Съездите домой к Берии и возьмите костюм. И приготовьте веревку.

Я приехал, взял черный костюм. В квартире какая-то женщина была, больше никого не было. Открыла она мне дверь, я спросил, где костюмы, она говорит:

– Вот здесь.

Стоял такой обширный гардероб с блямбами. Я взял первый попавшийся костюм, черный, не новый оказался.

Я все приготовил. Москаленко говорит:

– Во столько-то часов будьте в том помещении, где велось следствие.

Я принес брезент, принес веревку, а до этого мы с полковником Захаровым получили задание сколотить деревянный щит. Установили его в бункере, в помещении, где велось следствие, вдоль стены, противоположной двери. У меня было приготовлено металлическое кольцо, которое я прикрепил болтом в центре щита.

Привели Берию, поставили его к щиту. Я привязал его руки за спиной к этому кольцу. Напротив него, метрах в 5-ти встал Батицкий, слева от Батицкого и чуть сзади – я. Там рядом у стенки брезент в рулоне стоял. Когда я Берию привязал, я же знал, что глаза надо завязать расстреливаемому. Я вытащил из кармана полотенце и только хотел ему завязать глаза, Батицкий:

– Вы что глаза завязываете! Немедленно снимите, пусть смотрит своим делам в глаза!

Ну я отошел. Берия ни слова не сказал. Батицкий вышел напротив него. Берия побледнел и заморгал глазами. Батицкий выстрелил – и Берия повис на руках. Пуля попала прямо в переносицу. По щиту сразу кровь пошла. Батицкий положил пистолет в карман и отошел в сторонку. Правее и сзади стояли Москаленко, Юферев, Руденко, Шверник, Михайлов и следователь по особо важным делам. Потом мне еще одного офицера подослали на помощь.

Я Берию отвязал. Сразу завернул в брезент. И вот когда я нагибался, меня прострелило. Я с копыт сразу – раз. От перенапряжения. Но это была какая-то доля секунды. Я сразу вскочил. Батицкий еще отругал меня. Веревкой мы сверток обвязали, в машину – и поехали.

Приехали в Донской монастырь. Только мы его сняли с машины, приезжает еще машина. Привозят расстрелянных уже в Бутырке: Деканозова, Кобулова, Гоглидзе, украинца этого. Стоял я, еще кто-то – не помню. Меня пригласили – опознавать надо, а может других они расстреляли. Я пришел, посмотрел, сказал – да, это они. Их опять завернули. Мы своего взяли в брезенте, открыли печь. Трупы бросали в специальный люк, и они по наклонной плоскости скользили в печь. Посмотрели в глазок – страшно. Огонь такой мощный, сизый. Впечатление, что труп Берии покорежило, будто он хотел встать. Сгорели быстро. Что-то там включили – ры-ы-ы, и все вымелось. Ничего в печи не осталось. Батицкий, Москаленко, еще кто-то в сторонке стояли. Там не один глазок был, поэтому они тоже, наверное, наблюдали.

Берия до последнего дня был в том, уже истертом, сером костюме, в котором его первый раз привезли. Переодели его в черный только в последний день. И когда я его купал, то белье каждый раз менял – солдатское белье. На черном костюме даже заплаточка была на локте. Потому что я карманы, все просмотрел. Мало ли что могут передать.

Вернулись мы назад, я пошел к себе, звонок. Звонит полковник Николай Иванович Захаров. Это был у нас начальник командного пункта. Он тоже дежурным генералом ходил. Потом генерала дали. Хороший мужик:

– Давай в подвал.

– Товарищ полковник, так он же мне уже надоел за полгода. С 26 июня по 26 декабря я ж не вылазил оттуда. Что мне там делать?

– Приказано тебе туда идти.

– Кто приказал?

– Начальство.

Пришел я туда, сел в этом помещении, где Берию расстреляли. Час жду, два, три. Мысли уже разные появляются. Наверное, хотят убрать свидетелей. Вот, думаю, и пропал во цвете лет. У меня уже сын родился как раз в это время. Я с 1914 года. Еще жду, ну, думаю, наверное, хана. Пять часов уже прошло. Ночь, ведь расстреляли где-то в 23 часа. Оттуда пока приехали. Вдруг по коридору шаги, заходит полковник Захаров.

– Как ты?

– Да вы что, – я еще выругался. – Вы что, полгода здесь находился…

– Да ты чего?

– Как чего, да у меня уже голова перевернулась.

– Вот сейчас поправишься.

Вытаскивает бутылку коньяка. Мы тут же его выпили. Чем-то еще закусили. Захаров говорит:

– Нам приказано этот щит разобрать, кровь стереть, сжечь – и все дела.

– Так бы и сказали мне, чтоб я здесь даром не мучился.

Потом пришел командир роты охраны. Я ему говорю:

– Слушай, ты еще бутылочку коньяка нам найдешь?

– Найду.

Принес, мы и ее уговорили. Уже в моем кабинете. Утром проснулся. 27 декабря 1953 года я приехал домой. У меня сын. Здоровья нет. Болел я, болел. В госпитале лежал. Задыхаюсь. 53 – 54 пульс.

Врачи говорят:

– У вас сильнейшее перенапряжение. Что с вами?

– Ничего, – говорю.

– Ну как, что-то вы перенесли и…

– Ничего я не переносил.

Я воевал. Начал со Сталинграда и через Варшаву до Берлина. В прожекторных войсках. Мы стояли от Черного Яра под Сталинградом до Сталинграда. Охраняли Волгу. Каждые 22 часа шла группа немецких самолетов, штук 12-15, сбрасывали в Волгу магнитные мины. Первый – с включенной фарой. Настолько они обнаглели. Вот когда мы приехали и осветили их раза два – они хвост поджали.

И вот я в госпитале раз, в госпитале два, три. Потом начал немножко поправляться. Потом вставили мне стимулятор.

Во всяком случае, я восстановился и снова начал работать в штабе. И служил до 59 года, а потом меня уволили.

Ушел маршал Москаленко, ушел Баксов начальником штаба к нему. Батицкий еще до этого ушел в BBC, а потом Москаленко пригласил его к себе, и потом он стал командующим Московским военным округом. А нам прислали генерал-лейтенанта авиации Гречко. Прошло месяца 3-4, как-то он вызывает меня. Вежливый вроде такой, за столом сидит, я около стою. Спрашивает:

– Товарищ Хижняк, а вы давно здесь работаете?

– По-моему, десятый год.

– Ой, это очень много. На этой должности обычно много не работают.

– Так получается, – говорю.

– Офицеров вы хорошо в штабе знаете?

– Конечно, я их всех за эти годы изучил.

– Ну хорошо, – говорит. – Вот, товарищ Хижняк, будете ко мне приходить раз в неделю и докладывать, что офицеры говорят про нас там, про политику… Вам это понятно?

– Нет, – говорю, – товарищ генерал, мне это не понятно.

– Ну как не понятно? Ну вот мало ли что…

– Вы извините меня, товарищ генерал, если они будут говорить о свержении, допустим, советской власти, обязательно скажу. И без вашей просьбы. А если сплетни передавать вам, то, извините, я в стукачи к вам не нанимался.

Он вытаращил на меня глаза

– Считаю, что это страшное нарушение офицерской чести – быть стукачом.

Он озверел. Как стукнет кулаком. Как закричит:

– Вон!

А я стою.

Опять:

– Вон!

И так три-четыре раза. Потом выскочил из-за стола, думаю, наверное, сейчас врежет мне. Такое было впечатление.

– Почему вы не уходите?!

Я говорю:

– Извините, товарищ генерал, в уставе такого слова "вон" нету.

– Свободны!

– Слушаюсь! – и вышел.

На третий день Мишка Батуров говорит:

– Тебя ж выгнали из армии.

– Да ты что?

Я к маршалу ходил. Он сделал все. Но у меня здесь опять здоровье… Москаленко только сказал:

– Товарищ Хижняк, вы полковник.

Но я уже был в запасе.

А иголку я нашел не в картошке, а в булке. В разрезанной.

В столовой я брал хлеб. Взял половинку булки. Стал резать тонкими кусочками. Я прощупывал все. Я и еду всю просматривал, ложку оближу, а мало-ли на ложке что-нибудь? Для безопасности. Еду всегда сам попробую. И вот я нашел в кусочке булки иголку. Она меня уколола, и я ее вытащил. Без нитки. Как она попала? Сначала и не подумал ничего. А потом, когда стал с товарищами говорить, посчитали, что может быть кто-то и действительно хотел что-то сделать. Но хлеб-то я сам выбирал, поэтому скорее это была случайность.

Правда, одно время там вокруг меня какие-то два офицера, не наши ходили. Один раз я их встретил, второй раз на том же месте. Но они так посмотрят на меня, и как будто они мною и не интересуются. Мне это не понравилось. И я перестал на то место выходить, это как раз около арки на улицу.

Был такой случай, что у меня украли ключи от сейфа. Мне надо скоро ужин нести, а ключей нет. Нашел я коменданта штаба, майора. Говорю, вот такое дело, что предпринять?

– Ну чем я тебе могу, Миша, помочь?

– Кто-нибудь может сейф открыть?

– О, есть. У меня слесарь есть, он бывший медвежатник.

Поехали к нему!

Приезжаем к нему домой, а он старикашка, круглый год ездит на велосипеде. Уже поддатый. Говорит:

– Да что вы, я знать не знаю…

– Ну выручайте.

Как была у меня пачка денег в кармане, я ее не пересчитывая ему сунул.

– Ну поедем.

Приехал. Какие-то пластиночки между пальцев заложил, сунул в скважину, повернул – и сейф открылся. Говорит:

– А вы знаете, что я медвежатник? Я любой сейф открывал.

И рассказывает:

Вызывает меня Зверев, бывший министр финансов и говорит: "Слушай, пойдем со мной". Пришли в подвал, там мощные стальные двери, что с усилием большим открываются. "Открой мне их, никак не можем открыть". "Две тысячи мне дашь?" Тогда это громадные деньги были. "Дам". И открыл, Зверев, когда стал рассчитываться: "Вот тебе тысячу, а две тысячи – слишком много". Тогда я подошел к двери – раз ее ногой и захлопнул: "А теперь пять тысяч мне дашь". И он согласился, только открой дверь.

Такой щупленький этот медвежатник. А я думаю, если бы он мне не открыл, и я вовремя бы ужин Берии не принес… Ключи мне потом новые сделали.

Потом поправился. 20 лет работал начальником Останкинского мясокомбината, там я мог бы озолотиться, но вот я с Берлина приехал без ничего, когда бы я мог там… Бог знает, что в моих руках было как у зама командира отдельной части.

Показал механическую машинку для стрижки волос.

Я Берию всегда наголо стриг. Сперва протестовал, потом спрашивал, а почему вы не бреете? У него были короткие седые волоса. Ел он деревянной ложкой, вот она.

ОТСТАВКА МАРШАЛА ЖУКОВА

Очень уж запомнилась мне эта деталь. После окончания нашего многочасового разговора адмирал в отставке Михайлин выдвинул ящик письменного стола, пытаясь найти какую-то фотографию. Ящик был битком набит коробочками с наручными часами.

Вон, сколько надарили, – довольно и в то же время иронично улыбнулся Владимир Васильевич.

Оказалось – это большая часть тех ценных подарков, которые на протяжении десятилетий вручались Михайлину за отличную службу начальниками разных рангов.

– Подарите музею вот так все, – посоветовал я.

Владимир Васильевич недоуменно поднял брови.

– Это же уникальный экспонат.

Адмирал махнул рукой, приняв все за шутку. А я не удержался:

– От Жукова тоже часы есть?

– Нет, от Георгия Константиновича у меня подарок особый.

И он принес ружье. "Зауэр". Штучные ружья, одни из лучших в мире… Да уж, достойный подарок. Достойный прежде всего самого Жукова.

Наверное, это было не единственное ружье, которое вручал особо отличившимся офицерам очень требовательный и жесткий Жуков. Но оно было последним, врученным министром обороны Жуковым подчиненному. Награждение произошло на крейсере "Куйбышев" на подходе к Югославии, куда с официальным дружественным визитом (и впервые в своей жизни морем – на военном корабле) прибыл член Президиума ЦК КПСС министр обороны СССР Маршал Советского Союза Г. Жуков. За время этой зарубежной командировки легендарный маршал лишится всех своих официальных титулов, кроме воинского звания.

Почему? Писатель Ф. Бурлацкий так писал в своих воспоминаниях "После Сталина".

"…Показательны события, последовавшие за июньским Пленумом 1957 года. На нем, как известно, представители старой "сталинской гвардии" посредством так называемого арифметического большинства, стали добиваться изгнания Хрущева. В результате голосования в Президиуме ЦК КПСС было принято решение об освобождении его от обязанностей Первого секретаря. Это решение, однако, удалось поломать благодаря усилиям горячих сторонников Хрущева. Выдающуюся роль в разгроме противников Хрущева сыграл маршал Г.К. Жуков. Как рассказывали тогда, во время заседания Президиума ЦК КПСС Жуков бросил историческую фразу в лицо этим людям: "Армия против этого решения, и ни один танк не сдвинется с места без моего приказа". Эта фраза в конечном счете стоила ему политической карьеры. Вскоре после июньского Пленума Хрущев добился освобождения Г.К. Жукова с поста члена Президиума ЦК КПСС и министра обороны СССР. Сделано это было в традиционном для того времени духе – в момент, когда маршал находился в зарубежной командировке. Ему не было предоставлено возможности по-настоящему объясниться, точно также, как не было дано необходимого разъяснения партии и народу о причинах изгнания с политической арены самого выдающегося полководца Великой Отечественной войны. И причина изгнания была опять-таки традиционная – страх перед сильным человеком".

Насколько справедливо такое толкование? Мне довелось по архивным документам изучить этот весьма краткий период послесталинской истории. Краткий, но имевший очень глубокий резонанс и последствия. Несомненно, что за сравнительно короткий период после возвращения на пост министра обороны и в Президиум ЦК КПСС Жуков позволил себе допустить серьезные политические просчеты. И, видимо, основной – ужесточение командно-административного стиля в руководстве Вооруженными Силами при свертывании работы партийных организаций, политорганов, военных советов. В Постановлении октябрьского (1957г.) Пленума ЦК КПСС это расценивалось как линия на ликвидацию руководства и контроля над армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ЦК, правительства. Но остается фактом и то, что поправлять Жукова не стали или не решились. Его просто убрали с политической сцены. И здесь, думается, прав Ф. Бурлацкий, говоря о страхе перед сильным человеком.

В одной из глав, не вошедших в мемуары (и не имевших перспективы в них войти в то время) бывший главком ВМФ Адмирал Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецов писал:

"Лишь значительно позднее я узнал от A.M.Василевского, что решение (о смещении Н.Г. Кузнецова с должности главнокомандующего ВМФ. – Авт.) принималось Хрущевым по записке Жукова. Что он писал – я не ведаю и до сих пор. Какое-то решение ЦК состоялось, и специальное письмо было послано на места, как мне говорили, за подписью Хрущева… Я не мог не удивляться, почему ни одно из решений не было предъявлено мне. В дальнейшем я пытался получить объяснение, но так и не получил. Через год довольно странным путем был снят Жуков. Он на себе испытал коварный метод снятия людей без их ведома".

В последующем этот "коварный метод" будет применен и к самому Хрущеву. С тем лишь отличием, что Никита Сергеевич и предполагал свое смещение, и даже был об этом предупрежден через своего сына. А вот Жуков уходил в первое и единственное свое дальнее плавание, видимо, с легким сердцем. Визит не был прогулочным. Жукову предстояло еще более укрепить восстанавливаемые Хрущевым добрые отношения с Югославией, решить спорные вопросы в Албании.

Любопытно, что Жуков ничего не заподозрил в совершенно нелогичном для общевойскового маршала визите с дружески-дипломатическими полномочиями на военном корабле. А продолжительный переход морем давал его оппонентам фору во времени, чтобы подготовить и произвести его смещение. И здесь, как и в аресте Берии, в изощренной хитрости Хрущеву не откажешь.

В «Красной звезде» в начале 90-х была опубликована заметка С. Павленко «Последняя охота маршала Победы», основанная на воспоминаниях «тени» Жукова подполковника в отставке Н.И. Пучкова, на протяжении 17 лет, начиная с первых дней Великой Отечественной войны, служившего в группе личной охраны Г.К. Жукова, а затем и возглавлявшего ее.

«Конечно, официальных уведомлений в прессе в те годы не делалось. Просто в августе (1957г. – Авт.) маршал ушел в отпуск и уехал с семьей в Крым. Дача Жукова "Маевка" под Алупкой представляла собой добротный, на совесть построенный дом, достаточно старый, чтобы быть уютным. Георгий Константинович любил эти места. Много зелени. До побережья – рукой подать, метров двести. Безлюдье: в "райский уголок" правительственных дач простому смертному попасть нелегко. Кстати, по соседству разместился набирающий вес Брежнев. А вот Хрущеву Алупка пришлась не по нраву: Первый предпочел обосноваться в Ялте.

Приехав в отпуск, Жуков и отдохнуть собирался полноценно. Говорил, помнится, – "и с удовольствием, и с пользой". Любимым же его занятием на протяжении многих лет оставалась охота, ей и в том 57-м полководец дань отдал. Только не стоит путать выезды Георгия Константиновича со "стрелковыми развлечениями" правящей элиты более позднего периода. Жукова привлекал сам процесс, и дичь под ружье ему не загоняли никогда. Даже самые ретивые клерки не рискнули бы, зная крутой нрав маршала. Кабанов тот искал сам. Выезжали затемно. Пока позволяли дороги – на машинах, дальше пешком. Забирались в самые глухие места. Заблудиться риска не было, группу водили начальники партизанских отрядов, хорошо изучившие район за годы войны. Их исправно "поставлял" командующий СКВО маршал А. И. Еременко.

Поначалу партизаны, косясь на маршала, выбирали путь полегче. Но потом убеждались, что пешие походы для Жукова трудности не составляют. Несмотря на большой вес, он и в поздние годы сохранил легкую спортивную походку – сказывалась многолетняя закалка кавалериста. А уж насчет силы… Однажды в парке маршал увидел игровой прибор – силомер. Подошёл, примерился… И измеритель, крякнув, "зашкалил". "Ну вот, – растерянно пожал плечами Георгий Константинович, – Сломал".

…Прошло чуть больше половины отпуска, когда в Ялту прилетел Хрущев. И едва ли не в первый день изъявил желание поохотиться, причем непременно с Георгием Константиновичем: мол, о жуковских охотах столько рассказывают, что грех не поучаствовать. На следующее утро группа убыла в горы.

Видно было, что Никита Сергеевич чем-то озабочен, нервничает. Но держался он как обычно – даже подчеркнуто как обычно. Чересчур много смеялся, слишком охотно поддерживал разговоры… Зато, кажется, вполне искренне и с нескрываемой завистью косился на ружье маршала. Ружье действительно было знатное – английский нарезной "Слоновик" для африканских добытчиков слоновой кости. "Хороша игрушка. Нравится она мне", – в первый раз это прозвучало комплиментом. Во второй и третий – несколько навязчиво. Однако Жуков делал вид, что не понимает откровенного намека – расставаться со "Слоновиком" он явно не собирался.

Охотничья удача в тот день улыбнулась маршалу: он "взял" оленя, причем, как обычно, с первого выстрела. Непонятно было, завидует ли Первый, полдня просидевший в зарослях без всякого результата, столь знатному "трофею", но если и завидовал, то хорошо скрывал это. Во всяком случае выглядел Никита Сергеевич вполне довольным. У костра, смеясь, потирал руки: отдохнули, дескать, на славу. А потом наконец посерьезнел.

– Георгий Константинович, отпуск вам придется, видимо, прервать. Проблемы!

По крайней мере получил наконец объяснение внезапный интерес Первого к охоте. Но ситуация оставалась непонятной. Глядя в костер, Никита Сергеевич долго и сумбурно объяснял, что сейчас у него на даче гостит лидер Албанской партии труда Энвер Ходжа. Что отношения между Албанией и Югославией, увы и увы, весьма далеки от идеальных, что резонанс в мире это вызывает нехороший и вообще страны социалистической ориентации должны выступать единым лагерем. Что очень важно именно сейчас продемонстрировать перед капиталистами дружбу и взаимопонимание, почему и необходим "визит вежливости" в обе страны одновременно, а кому, как не Жукову с его авторитетом, это можно поручить…

– Значит, протокольный? – переспросил Георгий Константинович.

– Ознакомительный. Дружеский, – поправил Хрущев. И, помолчав, закончил: – Словом, готовьтесь. Пойдете из Севастополя на крейсере "Куйбышев". А пока завтра – в Москву.

После охоты поехали на "Маевку". В дороге разговор не клеился, молчали. Странное ощущение недоговоренности не проходило. Возможно, именно поэтому, едва машины свернули на дачу. Первый предложил:

– Сходим, искупаемся.

Пришли на берег. Не умевший плавать Хрущев забрел по колено в воду, махнув охране – мол, не мочите ноги. Группа же Жукова поплыла на глубину. Вообще Георгий Константинович был замечательным пловцом и купался с удовольствием. Когда он был в море (а личная охрана обязана была сопровождать его везде и всюду), угнаться за ним было невозможно. Маршал любил заплывать далеко, и не у всех членов группы хватало сил. Приходилось вызывать с берега катер, на что маршал всегда реагировал резко. Но на этот раз, отплыв метров двести, Жуков обернулся.

Берег был пуст…

Когда вернулись на дачу, Первый стоял у дверей в столовую. Маршал, продолжая начатый в горах разговор, недоуменно пожал плечами.

– И все-таки, Никита Сергеевич, я не понимаю. Зачем мне плыть на "Куйбышеве"? Может, слетаю своим самолетом? Быстро обернусь, – он усмехнулся, – и отпуск отгуляю.

Хрущев молчал. Смотрел на Жукова долго, секунд десять. Затем медленно произнес:

– Мы все зачтем. И дадим отпуск. – И после паузы. – Нет, езжайте водой.

На следующее утро маршал вылетел в Москву…»

5 октября 1957 года газета "Красная звезда" сообщала:

"4 октября из Москвы в Крым отбыл на самолете Министр Обороны СССР Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Он направляется с визитом в Федеративную Народную Республику Югославию…

В 15 часов 25 минут Маршал Г.К. Жуков поднимается на катер у Графской пристани (в Севастополе. – Авт.) и обходит миноносцы, стоящие в Южной Бухте… Катер направляется к борту крейсера "Куйбышев", на палубе которого выстроился экипаж корабля…

По парадному трапу Маршал Г.К. Жуков поднимается на корабль. Раздается команда вахтенного офицера "Смирно!" На грот-стеньге взвивается флаг Министра обороны СССР. Командир отряда кораблей контр-адмирал Л.Н. Тюняев докладывает о готовности кораблей к походу.

Командир корабля капитан первого ранга В.В. Михайлин отдает рапорт: "Товарищ Маршал Советского Союза! Экипаж крейсера "Куйбышев" построен для встречи".

"Однако главное, что формировало у Жукова мнение о флоте, – пишет в этой же неопубликованной главе Н.Г. Кузнецов, – мне думается, было его незнание кораблей и специфики флота. Мои попытки ближе ознакомить Жукова с флотскими делами и тем самым вызвать у него интерес к этому виду Вооруженных Сил не увенчались успехом. Не получилось это и у И.С. Исакова. К сожалению, этот интерес к флоту у Жукова не проявился и в годы воины, о чем он сам пишет в своей книге "Воспоминания и размышления", объясняя это занятостью. Сколько раз мне приходилось слышать из уст Жукова несколько ироничное отношение к флоту. Правда, он отдал должное морским бригадам, которые действовали под Москвой в 1941 году. Значительно позднее, когда Жуков был уже в течение нескольких лет министром обороны, совершая поход на крейсере (кажется в Албанию), он будто бы (находясь в жарком машинном отделении) сознался, что только теперь понимает трудность службы на корабле. Но это были уже последние дни его пребывания в должности министра, а значит и на кораблях".

Эти последние дни Жукова – министра обороны, проведенные на корабле, интересны тем, что Георгий Константинович невольно позволил наблюдать себя довольно продолжительное время сравнительно небольшому воинскому коллективу – экипажу крейсера. И то, что осталось в памяти этих людей, прежде всего командира корабля, – несомненно значимое дополнение к портрету полководца. Портрету, еще явно неоконченному, несмотря на всемирную известность Жукова. Портрету, который существует во множестве этюдов, написанных в разных тонах. А глубоко-реалистическое полотно, думается, позволит создать время и наше возрастающее стремление к реализму.

О противоречивости оценок Георгия Константиновича, наверное, все-таки исходящих от противоречивости личности Жукова, говорит тот факт, что на флоте министра больше побаивались, чем уважали. В последнее время, после увольнения Н.Г. Кузнецова, флот, лишившись защиты авторитетного главкома, как бы осиротел. Инспекторские поездки Жукова на Северный флот и Балтику оставили тяжелые воспоминания о беспощадности, даже жестокости Георгия Константиновича. Жуков лично разжаловал и уволил в запас 273 офицера. А как могли восприниматься его угрозы сменить Военно-морской флаг на общевойсковой, переодеть военных моряков в зеленую форму. Не от силы Жукова это шло, а от слабостей его: своенравности, несдержанности, грубости.

Так что можно себе представить, с какими чувствами ожидало приезда в Севастополь министра командование Черноморским флотом. Флагманский корабль для визита был выбран быстро и однозначно – лучший на флоте крейсер "Куйбышев" под командованием тридцативосьмилетнего капитана I ранга Михайлина.

В конце сентября 1957 года крейсер "Куйбышев" находился с деловым заходом в Болгарии. Именно там Владимир Васильевич получил радиограмму с приказанием срочно прибыть в Севастополь.

Когда крейсер встал на рейде на бочки, сигнальщики приняли семафор: "Командиру срочно прибыть к командующему флотом".

Михайлин сразу почувствовал, что за этим вызовом стоит что-то важное. Просто так адмирал В. Касатонов командиров к себе не вызывал. Спустили катер. Через полчаса капитан 1 ранга вошел в кабинет командующего.

– В каком состоянии находится корабль? – без предисловий встретил Михайлина адмирал Касатонов.

– В боевом.

– Я сейчас разговаривал с главкомом, – командующий встал из-за стола. – К нам срочно выезжает адмирал Головко. Будет смотреть ваш крейсер. Пойдете с визитом в одну из средиземноморских стран.

– Есть!

– Идите, готовьте корабль. Окончательное решение будет принято после проверки.

Адмирала Головко Михайлин знал по Северу, где Владимир Васильевич во время войны командовал тральщиком, дослужившись до капитан-лейтенанта. "ТЩ-110" был одним из трех тральщиков, вооруженных самыми современными электромагнитными замками. Особенно отличился корабль в 1943 году при тралении мин и проводке конвоев. Тральщик стал Краснознаменным, ордена Красного Знамени удостоился командир, награжден был весь экипаж.

Арсений Григорьевич Головко командира хорошо запомнил, что Михайлин обнаружил при окончании Военно-морской академии. Именно Головко – председатель государственной аттестационной комиссии рекомендовал выпускника Михайлина для службы на больших кораблях.

На второй день после разговора с Касатоновым на крейсер уже прибыла комиссия Главного штаба ВМФ во глазе с первым заместителем главнокомандующего ВМФ адмиралом Головко. То есть на подготовку техники и людей Михайлину были даны ночь и утро. Но командир особого беспокойства не испытывал: экипаж был хорошо отработан, корабль содержался безукоризненно, отличался высокой организацией службы. Так что требовалось не так уж много: навести внешний лоск.

Головко командира сразу признал и, выслушав доклад, приступил к делу.

– Показывай, Владимир Васильевич, корабль.

Смотрели долго, даже мучительно долго. Для многих корабль – первый в серии крейсеров этого типа послевоенной постройки – был незнаком. В том числе и для Головко, которому более чем торпедным катером лично командовать не приходилось.

В конце концов офицерский состав был приглашен в кают-компанию для разбора.

– Флагманский штурман, замечания есть? – начал Головко.

– Нет.

– Флагманский артиллерист?

– Нет.

Разбор оказался кратким.

– Ну что же, – заключил адмирал, – молодцы. Благодарю, но хочу предупредить: видимо, корабль пойдет с визитом в Югославию под флагом министра обороны. Это очень ответственно. Вы будете представлять Жукову не только Черноморский флот, а всех нас. И прямо скажу, если что-нибудь у вас обнаружится – вам несдобровать. И защиты вы тогда нигде не найдете.

Командира крейсера это заключение несколько покоробило: вместо того, чтобы воодушевить – постращал.

Командующий флотом адмирал Касатонов, прежде чем сойти вместе с комиссией с крейсера, сказал капитану 1 ранга Михайлину:

– Командир, составьте список всего, что вам нужно на полную автономность и с учетом того, какой гость будет. Продолжайте приводить корабль в порядок. Срок выхода я сообщу.

Прошло еще дня четыре. Командир доложил о полной готовности крейсера. И тогда адмирал Касатонов назначил пробный выход. "Куйбышев" под его флагом отработал все возможные ситуации в плавании. Даже варианты швартовки к причалу, что на Черноморском флоте почти не практиковалось, так как крейсера обычно держались на бочках. Подробнейше, под секундомер, "прошлись" по всем ритуалам. Погода стояла отличная. Все сложилось хорошо. Комфлотом поблагодарил и ушел. Стали ждать.

И вот вечером 3 октября командир получает семафор: "Маршал Жуков прибывает завтра. Выход – в 15 часов".

Михайлин объявил о предстоящем выходе экипажу. Приказал всем как следует выспаться, а дежурно-вахтенной службе – никого без острой необходимости не дергать. Приготовление корабля к походу решил начать сразу после подъема флага, то есть в 8 часов утра. Сам себя привел в порядок, почистился, побрился, принял душ и лег спать, как никогда рано. Проснулся оттого, что его трясли. Так вымотался за последние дни, что голосом посыльный командира разбудить не смог.

– Товарищ командир, товарищ командир! За вами пришел катер!

Михайлин вскочил.

– Какой катер? Чей?

– Командующий флотом требует вас на берег.

Парадно-выходная форма висела в готовности, отутюженная. Михайлин быстро умылся, оделся, – и в катер. Выходит на берег, смотрит – машина. Такого еще никогда не было, чтоб командиру корабля машину подавали. Да и штаб флота-то рядом.

Но повезла машина с молчащими водителем и офицером несколько в другую сторону: в район Владимирского собора. Подъехали. Владимир Васильевич удивился: небольшой дом с садом, много машин, оживленный говор людей, несмотря на ранний час.

Куда вы меня привезли? – не выдержал командир.

К маршалу Жукову на смотрины, – обронил сопровождавший Михайлина офицер.

И командир не уловил в его голосе иронии.

Вошел в прихожую. Двери открываются и закрываются непрестанно. Вестовые во всем белом бегают с подносами туда-сюда. Когда снова открылась дверь в зал, Михайлин за большим, уставленном закусками столом увидел Жукова. С одной стороны от него сидел В.Г. Комяхов, первый секретарь Крымского обкома КП Украины, с другой – командующий флотом, член военного совета флота, прибывшие с Жуковым генералы…

Жуков сидел спокойно, уверенно. И его облик, словно впечатался в память Михайлина: большой лоб, кустистые густые брови, доброжелательный открытый взгляд. Маршал был в хорошем настроении.

Ему доложили о прибытии Михайлина. Жуков сразу вскинул глаза. Михайлин вошел и представился:

– Товарищ министр обороны, командир крейсера "Куйбышев" капитан 1 ранга Михайлин прибыл по вашему приказанию.

Адмирал Касатонов тут же поднялся, освободив стул рядом с Жуковым.

– Садитесь, – показал тот рукой командиру.

Страха, трепета Михайлин не ощущал, хотя понимал, что держаться надо настороженно. Гнев министра, как говаривали, можно было вызвать любым неудачным словом…

Глаза Георгия Константиновича с любопытством следили за ничуть не смутившимся офицером.

– Доложите мне коротко: где вы учились? – посмотрев на орденские планки, добавил. – Вижу воевали. Где воевали? Как вы стали моряком и вот – командиром крейсера?

Уверенность Михайлина имела свою подоплеку. Ведь были они с Жуковым земляки. Когда командир услышал вопросы Георгия Константиновича, понял, что первый раунд встречи будет за ним.

И начал Владимир Васильевич не с того, где учился, а с того, где родился: в бывшей Калужской губернии.

Жуков стрельнул глазами:

– Где?

– В Калужском районе. Село Забровская Свободка.

Жуков чуть дернул головой, прищурил глаз.

– А я где?

– Вы в Стрелковке.

– Правильно!

Вспомнили родные места.

– Девки у вас были хорошие, так что я к вам ходил.

"Ну уж насчет этого вы прихвастнули», – подумал командир.

– А как же вы стали моряком из мужиков?

– Пошел в Калугу, окончил сельхозтехникум, работал в совхозе, недалеко от вашей Стрелковки. Совхоз Ермолина…

– Ну?

– Да.

– Знаю, знаю. Я бывал там. А Обнинское вы знаете?

– Как же не знать.

– А потом?

– Потом решил, что знаний маловато, пошел в Тимирязевскую академию.

– Как вас баловали!..

Михайлин уловил смену настроения, ревность что ли какая задела Жукова. Вот вам, дескать, все давали, не то, что нам: всю жизнь пахали да воевали. Командиру стало даже не по себе. Вспомнил фильм "Чапаев", как там Василий Иванович спрашивает Фурманова: "А откуда ты знаешь, как воевал Александр Македонский?" Вот и Жукову даже не пришлось в жизни как следует поучиться. Действительно, доморощенный талант из народа.

– А потом, – командир быстренько свернул воспоминания, – по специальному комсомольскому набору на флот. Сказали, мол или иди на флот, или клади комсомольский билет. А мне 24 года.

– И правильно сказали, – Жуков скрипнул стулом. – Надо всем уметь защищать Родину. А что дальше?

Естественно, что за столом установилось молчание. Но едва ли кто с таким интересом слушал командира крейсера, как Георгий Константинович. В его удивительной любознательности, интересе к судьбе военного человека Михайлин потом не уставал удивляться во время похода. А сейчас старался отвечать почетче, покороче, чтобы не сказаться больно назойливым со своей биографией.

– Сразу попал в высшее военно-морское училище. В 1941 проходил в Лиепае практику на эсминце "Ленин". А перед этим отстреляли артиллерийские стрельбы с крейсера "Аврора".

– С крейсера "Аврора"?

– Так точно. Войну встретил на Балтийском флоте…

– Ну и как встретили?

– Товарищ министр обороны, на Балтике-то вы, по-видимому, больше меня видели. Когда командовали Ленинградским фронтом…

– Да. И ваши корабли сыграли большую роль в защите Ленинграда. Там, где падали снаряды с линкоров, крейсеров… С линкоров-то дальше?

Так точно, – дальность стрельбы главного калибра линкора до 210 кабельтовых…

– Что это за кабельтовы?

Михайлин объяснил.

– Да. И такая меткость, такая меткость. Немцы прекрасно понимали, что такое Пулковские высоты. В последний штурм, как мне рассказывали, пьяные шли. И вот они шли пьяные, озверелые. Беспрерывная стрельба… А у вас там хороший артиллерист был. Как его?..

– Вице-адмирал Ралль, товарищ министр.

– Во, правильно, Ралль. Так четко организовал стрельбу кораблей… Один снаряд точно в оркестр бухнул, с которым фашисты шли. И захлебнулась атака.

(Поразительная меткость корабельной артиллерии достигалась за счет совершенной системы наблюдения и целеуказания. Все карты были разбиты на квадраты. Все в этих квадратах было пристреляно. Поэтому едва следовало целеуказание – первый же залп шел на поражение. Михайлин хорошо это знал, но от комментария решил отказаться).

– Был у моряков, как мне рассказывали тоже, какой-то немецкий крейсер.

– Это «Лютцов». Мы его купили перед войной недостроенным. И так ввести в строй не смогли. Но стрелять он – стрелял. А переименовали его в "Петропавловск", потом в "Таллин".

– Вот только с Петергофом у вас плохо получилось…

Здесь коснулись Николая Герасимовича Кузнецова. Флотские насторожились. Жуков обронил несколько, не очень приятных для моряков фраз.

И Михайлин, пропуская куски из своей биографии, быстро начал рассказывать, как его перевели на Северный флот штурманом на тральщик, как во время разгрома "PQ-I7" "Ю-88" сбросил на тральщик четыре бомбы, и корабль, потеряв носовую часть, чудом остался жив. Как был назначен в апреле 1943 года командиром "ТЩ110", а потом откомандировали в Америку получать фрегат. О войне с Японией, высадке десанта в Сейсин и Маока…

Жуков слушал внимательно.

А как давно командуете крейсером?

Четыре года.

За границу ходили?

– В Югославию – нет, в других странах бывал.

– Значит, ходили Босфором. Я очень хочу посмотреть Босфор. Во сколько у нас выход-то?

– В пятнадцать часов.

И здесь Комяхов:

– Георгий Константинович, ну зачем же так рано? Давайте после ужина. Съездим на Байдарские ворота, отдохнем. Если пожелаете, вы ведь охотник хороший, – на охоту сходим…

Комяхова поддержали другие гражданские.

Жуков смотрел, смотрел на них и к Михайлину:

– Ну как, командир?

– Товарищ министр обороны, проливы заказаны нами на определенное время. Завтра, ровно в 10 утра мы должны дать салют наций в честь Турецкой Республики. Значит, и турки к этой церемонии готовятся. Опаздывать нельзя. Если выйдем после ужина, придется идти форсированным ходом. Сожжем много топлива. А танкера с нами не будет.

– Буду в пятнадцать, – поднялся Жуков.

Уходя, Михайлин слышал, как Комяхов, предлагая очередной тост, начал:

– Георгий Константинович, нам всем известно, как любит вас Никита Сергеевич…

На корабле Михайлина у трапа ждали его заместители. Думали, что-то случилось, отменили поход. Командир успокоил: все по плану.

К 15.00 крейсер "Куйбышев" был полностью готов к приему министра и походу.

Сигнальщики доложили, что катер командующего флотом отвалил от Графской пристани, пошел к эсминцам "Бывалый" и "Блестящий", которыми командовали капитаны 3 ранга В. Саакян и Ю. Терещенко. Михайлин дал команду сниматься, и когда катер подошел к крейсеру, тот уже чуть дрейфовал. Церемония встречи прошла безукоризненно. Жуков сразу же решил пройтись по кораблю. Михайлин попросил разрешения убыть на мостик.

Еще ночью погода резко ухудшилась, что не радовало командира. В плохую погоду у всех настроение похуже, да еще неизвестно, как переносит качку Жуков. Уже на подходе к бонам крейсер начал замечать волну. Сильный северо-восточный ветер не облегчал управление кораблем. После гибели линкора "Новороссийск" в бонах стали оставлять очень узкий проход. Не то, чтобы Михайлин нервничал, но отвлекаться ему было некогда. И Георгий Константинович, видимо, чувствуя напряжение командира, молча смотрел, как выходит из бухты корабль. Лишь когда оказались на внешнем рейде, он подошел к командиру.

– А где здесь был командный пункт Петрова и Крылова?

Корабль только что миновал мыс Артиллерийский.

– Вот на этом мысу.

Жуков взял бинокль, долго смотрел.

– Как они могли держаться на этом пятачке?

Пройдя боны, взяли курс на Босфор. Серое, скучное море быстро надоело Жукову.

Проводите меня, где я там размещен.

Как ушел, до ужина не показывался. Но часов в шестнадцать вызвал командира в каюту. Крейсерская качка нехорошая, выматывающая. К ней трудно сразу привыкнуть. Михайлин нашел Жукова стоящим у стола.

– Что это такое? Я хотел немного отдохнуть, а тут все время бегают над головой. Потом все время какие-то команды по динамику: такой-то вахте построиться, такой-то отойти… И не выключается.

– Товарищ министр обороны, прошу меня извинить, – это у нас боевая трансляция, она никогда не выключается. Можно только отсоединить кабель.

– А как же вы? – удивился Жуков.

– Привыкли, не замечаем, слышим только то, что нас касается.

– Отключите.

Михайлин отвинтил фишку. Вернувшись на мостик, приказал старпому капитану 2 ранга В. Серову уложить над флагманской каютой в два ряда маты, матросам по левому борту не бегать, носовой эшелон котлов вывести, чтоб не шумело, не парило.

Потом Жуков ворчал:

– Что я там у вас, как в могиле, ничего не слышу.

– Вы же жаловались, – хитровато парировал командир.

Георгий Константинович только отвернулся.

После ужина поднялся на мостик в хорошем расположении духа. Сел в командирское кресло. Рядом с ним встал, всегда сопровождавший Георгия Константиновича генерал-полковник Радзиевский Алексей Иванович.

– Вы мне вот про Север расскажите. Он на меня произвел очень неблагоприятное впечатление. Разбаловались вы там все. Да и на Балтике. Ну как вы на Севере воевали?

– С 1 декабря 1941 года по 8 марта 1945 практически не сходил с корабля. И беспрерывно в море. За один год у меня получилось 305 суток в море.

– Что же вы там делали?

– Как что? Вот конвой из нашего порта – заранее выгоняют тралить. Затем выводим транспорты на безопасные глубины. Тралы выбрали, командир конвоя приказывает – в конвой. Сопровождаешь его до границы нашей зоны. А в это время идет встречный конвой. Спешишь вперед, к базе, опять тралить, да самым тщательным образом. Не дай бог, хоть один транспорт или корабль подорвется на фарватере. Вы же знаете, как это расценивалось.

– И много вы мин затралили?

– Немало. Ведь приходилось тралить не только те мины, что противник ставил при входе в Кольский залив, горло Бело го моря. Он же ставил мины и в проливах Новой Земли, до Диксона, до Енисея, вплоть до пролива Велькицкого.

– Туда?

– Да. "Волчьи стаи" подлодок у них действовали и в Карском море. Я даже одну лодку на таран взял. Так получилось при заходе на остров Диксон. Нам, командирам, за каждую вытраленную мину платили по 5 тысяч рублей. Я получил более 200 тысяч и все отдал в детский дом – детям погибших фронтовиков.

– Ну а какое у вас мнение о Кузнецове?

– У нас, моряков, мнение о нем одно, высокое.

– А вы-то откуда его знали?

– Еще по училищу. На наш выпуск прибыл сам нарком. Потом, когда штурманом служил на тральщике, мы первыми вытралили немецкую мину ЕМЦ, которую те ставили и против надводных кораблей и подводных лодок. Имела передвигающуюся антенну и в трале взрывалась при подтаскивании к кораблю. Тральщик погибал. Вырабатывались способы уклонения и борьбы с этими минами. Мы вытралили. Нарком прибыл посмотреть. Раз нарком интересуется, значит и мы еще заинтересованнее к своему делу относимся.

Жуков помолчал. Отношения с Кузнецовым у них так и не наладятся никогда. Николай Герасимович об этом напишет так:

"Время текло. Острота вопроса пропадала. Я несколько раз виделся с Жуковым случайно в поликлинике или санатории «Архангельское». Мы здоровались и перекидывались несколькими фразами, как совсем малознакомые люди.

Когда пишутся эти строки, Георгий Константинович лежит в больнице на Грановском. Десять дней был там и я. Гуляя в крошечном дворовом садике, мы много говорили о разных вещах с К.К. Рокоссовским. Иногда касались и Жукова.

– Что вы пишите о нем в книге? – спросил я.

– Пишу так, как было, – но тут же пояснил, что старается писать в более спокойных тонах.

– К Жукову меня пока не пускают, – заметил он.

Не стал пытаться навестить его и я. Ему вредно волноваться".

…Первый день плавания чуть не закончился неприятностью из-за пустяка. Когда Жуков сходил с мостика по открытому трапу, порыв ветра сорвал с него фуражку. Она полетела за борт над зенитным автоматом – и матрос-комендор сумел ее поймать.

Жуков был восхищен ловкостью моряка. И настроение его еще более улучшилось. Командир тут же приказал выдать маршалу матросский берет. Берет пришлось расшивать – таких больших размеров на корабле не оказалось.

Нет особой сложности пройти пролив при благоприятных погодных обстоятельствах. Нет ничего труднее пройти его при неблагоприятных. Утро у берегов Турции встречало корабли дождем и ветром. В сплошной темени бесполезно было искать что-либо глазами – только радиолокацией. Прежде чем войти в Босфор, крейсер должен был обменяться позывными с турецким сигнальным постом на мысе Шиле. Миноносцев не видно. Замедлили ход. Крейсер стало болтать. И тут вахтенный офицер:

– Товарищ командир, министр!

Жуков уже в берете, но в маршальской форме, которую не снимал – дождем задело, поднялся на мостик. А в этот момент с сигнального мостика сигнальщик докладывает принятый от турок семафор: "Великому Маршалу Советского Союза, высокочтимому полководцу второй мировой войны. Приветствуем и поздравляем вас с заходом в турецкие воды…"

Георгий Константинович:

– Что, всех так встречают или только нас?

– Нет, только вас. По крайней мере, я вижу такое впервые.

– Не ожидал таких почестей. Это тоже флотская традиция?

Жуков походил по мостику, помолчал. Моряки, несущие здесь вахту, каждый раз вытягивались перед ним. Заметив, что он таким образом отрывает их от дел, Георгий Константинович сказал командиру, чтобы они не отвлекались.

– А это что? – Жуков остановился перед экраном локатора.

Поскольку на мостике было темно, защитный кожух сняли.

– Это локация берег высвечивает.

Жуков внимательно присмотрелся к силуэту берега.

– Так куда мы идем? В берег?

– Нет, в пролив.

– А как вы его определите?

– Уже определили. Вот видите выемки: это настоящий Босфор, а это – фальшивый. Сейчас не это беспокоит, а боны, – Михайлин показал прокладку курса на крупной карте пролива. – Проход узкий, волнение сильное, видимость плохая, да еще ветер.

Обычно сопровождающие корабли проходят узкости впереди флагмана. Так и пошли. Михайлин попросил командира впереди идущего эсминца "Бывалый" капитана 3 ранга З. Саакяна, как только увидит буй, сразу доложить пеленг на него и дистанцию.

Целеуказание эсминец выдал четко, но настолько был силен ветер, неожиданно накладывавшийся на силы течения, что крейсер все-таки оказался в опасной близости от буя.

– Лево на борт! – крикнул командир. – Правая машина самый полный вперед! Левая – стоп!

"Куйбышев" накренился и отошел от буя,

– Левая самый полный вперед! Право на борт!

Нехотя, но все-таки послушно крейсер вывернул в проход. Еще несколько минут – и хмарь, как отрезало. Сразу стало светлее и спокойнее.

Чувствовалось, что Жуков с большим напряжением следил за маневрированием. И когда все миновало, успокоился, даже остался доволен.

– Оказывается кораблем-то командовать не так просто, – обратился он к Радзиевскому.

И как подтверждение его словам, с мостика увидели два столкнувшихся судна. Одно горело.

Михайлин воспользовался моментом.

– Товарищ министр обороны, примерно неделю тому назад здесь проходил наш корабль и попал, видимо, в ситуацию посложнее нашей. Навалился на этот буй. Турки его задержали, штраф наложили. И командир был снят с должности, разжалован.

– Этого не может быть! – сердито отрезал Жуков.

Тут неожиданно поддержал Михайлина генерал-лейтенант Л. Китаев, порученец министра:

– Так точно, вы его и сняли своим приказом.

– А где этот командир?

– Наверное где-то служит, – ответил Михайлин.

– Снять с него взыскание! – распорядился министр.

Но было ли это распоряжение реализовано?

К крейсеру на катере подошел военный атташе при советском посольстве в Турции, знакомый Михайлину по службе в Порт-Артуре контр-адмирал Г. Тимченко, стали появляться катера с военными атташе других посольств. С катеров кричали приветствия Жукову, махали руками. И чем дальше корабли втягивались в Босфор, тем более накалялась окружающая обстановка: встречные суда, завидев крейсер с Флагом министра обороны СССР, сворачивали с курса, приближаясь порой на опасное расстояние, чтобы выразить свое уважение маршалу Жукову.

А командир с беспокойством ждал момента начала салюта нации. Михайлин сказал Жукову, что начало салюта ровно в 10 часов. Можно представить реакцию маршала, если бы крейсер запоздал или поспешил с салютом. То есть с корабельными часами расхождения артиллеристы не допустили бы, а вот с наручными Жукова…

Георгий Константинович начал поглядывать на свой циферблат. И на этот же циферблат, пользуясь разницей в росте, поглядывал из-за плеча Жукова Михайлин. А за командиром наблюдал командир артиллерийской боевой части. Михайлин сказал, что подаст ему знак за 10 секунд до начала.

Грохнули точно по секундной стрелке Жукова. Тот аж расцвел. Сразу чувствовалось, что этот человек рожден военным: музыка ему – выстрелы.

В Босфоре Георгия Константиновича все интересовало. Специального гида не предусматривалось, поэтому командир крейсера отвечал на все вопросы маршала.

– Это что такое?

– Принцевы острова.

– Это где Троцкий отсиживался? Подойдите ближе.

– Турецкие воды, товарищ министр обороны, здесь вольничать нельзя.

– Ну ладно. А хорошо он там устроился.

Тут увидели американцев: авианосец, крейсер, два фрегата, несколько эсминцев, и все экипажи стоят по большому сбору на верхних палубах, все в белом, играют "Захождение". Семафор от них в адрес Жукова приветственный длинный.

Чувствуют себя и здесь, как в собственной вотчине, – недовольно пробурчал Жуков. – Командир, что им ответить?

– Одно слово: "Благодарю".

И тут Михайлин почувствовал, что Жуков окончательно к нему расположился. Посмотрел так это, как смерил.

– Молодец, командир! Все знаешь!

Министра пригласили обедать. Корабли вышли в Мраморное море. Солнце, благодать. Мостик опустел. Михайлин наконец-то получил возможность расслабиться.

Вдруг на мостик поднимается генерал-лейтенант Китаев.

– Владимир Васильевич, министр обороны приглашает вас обедать.

– Я не могу: управляю кораблем. Старпом сейчас обедает.

Китаев посмотрел, неопределенно пожал плечами.

– Ну дело ваше, – и ушел.

Почти тут же вернулся.

– Идите, – говорит, – сами теперь ему объясняйте.

Послали за старпомом. Пока тот пришел – набежали минуты. И когда Михайлин появился в дверях адмиральского салона, у Жукова уже накипело. Однако командир приметил, что его командирское кресло не занято. Георгий Константинович в бобочке, по-домашнему, но от этого не менее грозен.

– Вам что, особое приглашение нужно? Вас приглашает к столу министр обороны, а вы? Может быть, еще скажете, что всю ночь не спали?

– Товарищ министр обороны, мы уже десять дней не спим, – кротко ответил Михайлин.

– Почему? – удивился тот.

– Вас ждали.

Георгий Константинович как-то сразу отошел.

– Садитесь. Я вот даже ваше кресло не занял.

– Командир обязан постоянно находиться на мостике…

– А где же завтракали?

– На мостик приносили.

– А что же ваш старший помощник?

– Он допущен к управлению кораблем, но в сложной обстановке…

– Вот и хорошо, пусть командует. Садитесь.

А в это время встречный французский теплоход. Пассажиры на палубе кричат "Виват, Жуков!" В иллюминаторы слышно.

Михайлин сел, смотрит – на столе все есть, все безукоризненно. Жуков:

– Ты пьешь?

Командир чуть было не дрогнул. Потом подумал, что министру правду надо говорить.

– Иногда.

– А что пьете?

Хотелось попробовать марочного коньяка. Такие бутылки стояли… Но Михайлин поскромничал:

– Водку.

– И я водку.

Взял бутылку, налил в рюмки себе и командиру.

– А они не пьют, – кивнул он в сторону сидевших за столом генералов и адмиралов.

– Давайте выпьем за Никиту Сергеевича.

Над головой у Жукова висел портрет Хрущева.

Разговоры шли разные, тем более, и других Жуков угостил. Неожиданно остановил взгляд на картине "Чесменский бой".

– Неужели столько огня было?

– Товарищ министр обороны, что же здесь удивляться, корабли-то деревянные, паруса, взрывы. Видите вот эту вроде шлюпку. Брандер. На нем лейтенант Ильин, отличившийся в том бою.

– Где этому вас научили? – недоверчиво скосил глаза Жуков.

– В училище. Сам много читал.

– И какие же потери там были?

– Более десяти тысяч с турецкой стороны, а с нашей всего несколько сотен.

– Ну вот, – засмеялся Жуков, – моряки всегда умели загибать.

– Сейчас, если разрешите, – невозмутимо парировал команадир, – позвоню в библиотеку, нам более точные данные сообщат

– Вот правильно. А у вас, что и библиотека есть?

– И библиотека, и клуб.

– А оркестр чей везете? Береговой?

– Нет, и оркестр крейсерский. У нас даже газета крейсерская есть.

– Ну это все дело серьезное. Некогда, к сожалению, мне было подробно интересоваться кораблями. Пройдем Дарданеллы, и я хочу посмотреть весь крейсер.

Утром командир предупредил экипаж, что министр будет смотреть корабль.

Газета "Красная звезда" подробно освещала переход Жукова в Югославию на крейсере "Куйбышев", репортаж за репортажем давала о знакомстве маршала с кораблем. Георгий Константинович действительно не жалел на это времени. И чем более знакомился с крейсером, тем лучшего мнения о нем становился.

Командир сразу предупредил:

– Товарищ министр обороны, все помещения обойти будет крайне сложно – их около тысячи,

Жуков было не поверил, тогда ему представили тактический формуляр корабля. Цифры внушали: мощность машин – 125 000 лошадиных сил, 3 электростанции. И именно котельное отделение произвело на Георгия Константиновича наиболее сильное впечатление. Перепад давлений, шлюзование, невыносимая жара. Матросы несут вахту под воздушным душем. А их командиры – безусые лейтенанты…

– Как же вы готовите матросов? – интересовался маршал.

– В учебных отрядах, товарищ министр. Там готовят специалистов по различному профилю для всех флотов. Чтобы хорошо обучить, надо иметь аналогичную технику, тренажеры. Это, конечно, дорого, но иначе специалиста за год не подготовишь.

Одним из последних пунктов обхода Жукова оказался камбуз. Он остался доволен современным оборудованием, чистотой, порядком, снял пробу – и умиротворенный поднялся в свою каюту.

Жуков – в каюту, командир – на мостик. Присутствие высокого начальника на борту всегда богаче на переживания, стеснения, нежели на приятности. И побыть в одиночестве на мостике, хотя бы ночью, – для командиров в случае высоких посещений что-то вроде тайм-аута. Ну а если учесть характер, темперамент, работоспособность Жукова, оказавшегося к тому же на длительный период оторванным от своих обычных масштабных дел, то командиру "Куйбышева" приходилось весьма активно маневрировать своим временем, чтобы поддерживать нормальный походный ритм.

Когда Жуков удалился во флагманскую каюту, Михайлин решил, что умаявшийся маршал будет теперь долго отдыхать. Но вдруг на мостике появился генерал-лейтенант Л. Китаев.

– Владимир Васильевич, министр хочет наградить некоторых членов экипажа. Посмотрите список. Может быть, кого-то убрать надо, кого-то добавить.

К удивлению командира, список включал почти 60 человек. С кем советовался министр, кто ему помогал? Но перечисленные люди были действительно достойными. На одной только фамилии задержался Михайлин – на фамилии вестового Аксютинаса Пятроса Пятросовича. Матросы его звали "Пите-Пите". Велики ли заслуги вестового – взял и вычеркнул, а на его место – фамилию матроса, который изготовил сувенир для маршала: макет Памятника затопленным кораблям в Севастополе.

Ушел Китаев.

Вдруг прибегает рассыльный: срочно вызывает министр.

– Вы почему вычеркнули Аксютинаса? – резко встретил Жуков. – Да вы знаете, какой это матрос?

В чем здесь дело, Михайлин понял, выслушав сначала Жукова, потом поговорив с вестовым.

Аксютинас носил Жукову в каюту чай в неурочное время, когда Жуков работал. Очень опрятный, тактичный, культурный матрос маршалу понравился, и Георгий Константинович непременно задавал ему вопросы:

– Вот на флоте есть такой порядок: когда корабли идут за границу, то некоторых моряков списывают, заменяют другими. Сколько у вас списали?

– Ни одного.

– Ну а как живете? – Георгий Константинович прямо потом сказал, что пытался произвести некоторую разведку обстановки. – Пьянство случается или драки какие?

– Никак нет, – мягко и убедительно отвечал Пятрос, – мы дружно живем, у нас порядок.

– Ты по национальности литовец?

– Так точно.

– А как у вас к литовцам относятся, матросам других национальностей?

– Прекрасно.

– Смотрите, – упрекал Жуков командира, – как матрос болеет за доброе имя экипажа. Ничего плохого мне не сказал и ни в чем не обманул.

…Когда шли мимо Греции, греки вышли в море для встречи. Военные корабли с флагами расцвечивания, приветственные семафоры. Жуков уже привык к этим знакам внимания, но его мятежную душу все еще волновала минувшая война. Он шел по тем ее местам, где ранее не только не ступал, но и почти не касался пламенем своего полководческого ума. И его более всего интересовало, как же думали здесь союзники, почему не могли познать, обыграть врага.

– Это же надо, – возмущался он, – остров Крит, целый остров, немцы взяли на планерах! Вот вы все "флот да флот", а не смог союзнический флот их удержать?

– Как раз потому, что опасались флота, – возразил Михайлин, – немцы и высадились с воздуха. Если бы попробовали осуществить морской десант, англичане весь на дно бы пустили. А здесь, видимо, и ПВО не сработало, и сухопутных войск на острове было мало.

Средиземноморье никогда не было для Георгия Константиновича предметом специальных изучений. И он, чувствовалось, об этом сожалел, даже не об этом, а о том, что всю жизнь ему недосуг было удовлетворить свое естественное человеческое любопытство к окружающему миру. Теперь он большую часть времени проводил на мостике, не подпуская сюда своих сопровождающих, разговаривая с командиром, к которому проникся симпатией, выслушивая бесконечные рассказы.

Когда проходили о. Корфу, командир собрал личный состав, выступил перед матросами, рассказал историю освобождения этого острова от французов в феврале 1799 года русско-турецкой эскадрой, которой командовал вице-адмирал Федор Федорович Ушаков. При отсутствии осадной артиллерии и достаточного количества сухопутных войск Ушаков овладел сильной морской крепостью в короткий срок. Почти три тысячи плененного гарнизона и многие тысячи освобожденных жителей острова.

Жуков внимательно слушал, а когда Михайлин привел слова Суворова: "Я теперь говорю самому себе: зачем не был я при Корфу, хотя бы мичманом!" – Георгий Константинович не удержался:

– Хорошо сказал Суворов.

– Да, Суворов очень высоко ценил флот. И ведь смотрите, царский адмирал Ушаков основал на освобожденном острове республику с демократической конституцией, основы которой сам и разработал.

Жуков вздернул брови.

– А кто же он по происхождению?

– Из помещичьей семьи, небогатой. Родился в деревне Алексеевке…

– Вот то-то и оно, – оживился Жуков, – то-то, что в деревне.

Перед вечером был концерт на юте. Солнце, Адриатика, хорошее настроение. Командир, оставаясь на мостике, ждал, какое впечатление произведут самодеятельные артисты на маршала. По всем расчетам не должны были сплоховать. И точно. Жуков поднялся на мостик восторженный.

– Ну, командир, концерт! Я не знал, что матросы такие остроумные. Вы знаете, там один моряк, Гвоздев, рассказал байку "Матрос в отпуске". Так этот отпускник "деда старого Гаврилу он салагою назвал". Значит и меня тоже так называете, раз я моря не знаю?

– Да что вы, товарищ министр обороны!

– Но что меня подивило, – Жуков явно был доволен, – я захожу – все встали.

– Должны были встать, а как же…

Жуков недовольно глянул, не перебивай, дескать.

– Сел – все сели. Я снял головной убор – все сняли. Я фуражку положил на крышку люка, а потом потихонечку одел. Все одели. Вот это культура, это уважение… А баянисты!

Михайлин знал, что баян – слабость Жукова, что он во время войны сам выучился на нем играть. И на крейсере был подготовлен номер, в котором участвовало 32 баяниста. Вернее, 32 матроса с баянами, так как играли, конечно, не все. Выходили они на палубу через люки снизу по наклонным трапам. Когда вышли два, четыре, Жуков еще не удивлялся, а когда пошли и пошли, как пчелы из ульев… Кончился концерт тем, что Жуков сам взял баян.

И вот теперь на мостике он не удержался:

– Как достигли такого? Ведь специально для посещения министра так корабль не подготовишь?

И тут командир ляпнул от переусердия такое, что самому стало стыдно:

– Товарищ министр обороны, выполняю ваш приказ о проведении строевой подготовки…

Владимир Васильевич и сейчас этот момент вспоминает очень живо:

"Он так глянул на меня уничижительно…"

– Я, во-первых, такого приказа не писал, приказ написал главком сухопутных войск Малиновский… – и замолчал.

Я, конечно, молчу тоже. Помолчали немного. Потом он:

– Ну как будем в Югославию заходить?

А нам предстояло в самый верх подниматься, в порт Задар.

– Также, как в Босфор, – я-то думал о маневрировании, а он о другом.

– Нет, – говорит, – надо посолиднее. Причем салют наций всем бортом.

– Товарищ министр обороны, я боюсь за весь борт. Может быть башню одну, ну две башни…

– Чего это вы боитесь?

– При салютном боеприпасе откат орудий очень небольшой. При выстреле комендоры могут его не заметить. И если у кого-либо случится затяжной выстрел – не заметят в спешке, откроют замок – а это человеческие жертвы.

Так это сразу нахмурился – чувствую недоволен.

– Разрешите, – говорю, – мне с артиллеристами поговорить?

– Вот это правильно делаете, – переменился Жуков. – Специальный вопрос – надо и решать его со специалистами.

Михайлин вызвал на мостик командира артиллерийской боевой части капитан-лейтенанта Апрессова Гранта Григорьевича.

Тот рассказал, что именно такое несчастье произошло однажды на крейсере "Михаил Кутузов", когда они пытались салютовать всем бортом. Но тут же предложил выход из положения, чем порадовал Жукова.

– Вот видите, специалисты свое дело знают лучше нас с вами.

Задар чем-то похож на Севастополь, только нет бухты. Город начинается сразу. Как дали 21 залп – стекла на набережных зазвенели. В ответ – салют югославской береговой батареи.

Югославские катера встречал крейсер с отмашкой бескозырками. Крики "ура", цветы…

На борт поднялся командующий военно-морским флотом Югославии адмирал М. Еркович. Жуков принял его в салоне. А в это время личный состав был построен по большому сбору для прощания с министром обороны. Печально как-то провожали. Георгий Константинович спросил командира:

– Я ведь должен как-то экипаж поблагодарить?

– Это уж как вы скажете, – уклончиво ответил Михайлин.

– Мне заместитель командующего флотом говорил, что у вас за поход каким-то значком награждают?

– Так точно, жетоном "За дальний поход". Но это за дальний.

– У вас лично такой жетон есть?

У Михайлина был, но он слукавил, мол, нет.

– А у личного состава?

– Тоже нет.

В это время за выход в Средиземное море жетон не вручался.

Жуков распорядился – наградить все три экипажа. На эсминцы пошел семафор: "Благодарю за поход."

На прощание Георгий Константинович сказал Михайлину:

– Я сейчас схожу. Вы следуете в Сплит. Потом пойдем в Албанию.

Весте с адмиралом Ерковичем Жуков сошел по трапу в катер. Взревел двигатель. Взлетел бурун. Вздрогнули и застыли крючковые. Орудия "Куйбышева" сверкнули огнем. 19 залпов – в честь него, Жукова, министра обороны.

Через полчаса капитан 1 ранга Михайлин получил указание следовать в Сплит. Взаимоотношения с Югославией все более теплели после сталинского конфликта 1947 года. Визит прославленного маршала вызвал волну восторга у южных славян. И это учитывалось даже при выборе маршрута следования кораблей.

Командиры, конечно, были настроены идти мористее: чем дальше от берега, тем безопаснее. Но в политических интересах курс кораблям был проложен вдоль самых берегов, чтобы население могло их видеть.

Высокие берега – все в виноградниках, красивых белых домах с черепичными крышами проплывали с левого борта. Люди, трудившиеся на виноградниках, бросали работу, садились в лодки, плыли к кораблям, приветственно махали. Сейчас Владимиру Васильевичу Михайлину кажется, что у него не хватило бы смелости так вести корабль. Шхеры резко изгибались, и до поворота оставалось порой так мало времени, что приходилось, резко перекладывая руль, работать машинами враздрай. Выручали большие глубины, отсутствие ветра и сложных течений.

Весь Сплит встречал отряд кораблей. Но Жуков не появился. Несколько дней стоянки – и путь в Дубровник. Посмотреть крейсер приходило много бывший белогвардейцев. Однажды, когда Михайлин вечером вернулся из города на корабль, ему доложили, что командира ожидает бывший адъютант Врангеля.

Седой старик с длинными усами в черкеске вежливо представился. Он, мол, узнал, что командир крейсера из крестьян, захотел на него посмотреть и, если можно, выпить русской водки. Михайлин пригласил старика в каюту, угостил, а тот поведал ему свою удручающе-тяжкую жизнь, полную скитаний. Белогвардейское командование в эмиграции держало подчиненных в постоянном физическом напряжении: полевая выучка, строевая подготовка. И постоянно вдалбливали, что вот-вот произойдет переворот в России, и они вернутся в нее освободителями. Когда же пришло понимание, что ничего в России переменить невозможно, началось моральное разложение, которое никто не мог остановить.

– С собой не возьмете? – неуверенно спросил старик. – Умереть бы на родной земле.

Отказ принял с пониманием, очень благодарил, что командир не отказался с ним познакомиться.

Последний разговор с Жуковым был у Михайлина в Сплите по телефону. Владимиру Васильевичу передали подарок от маршала: отрез на костюм и набор коньяков. В Дубровнике же командир получил по радио приказ от начальника Главного штаба ВМФ следовать в Албанию. Безо всяких разъяснений.

У Албании – новый приказ из Главного штаба, следовать в Сирию, где передать часть камбузного оборудования на крейсер "Жданов", затем – в Севастополь.

17 октября 1957 года "Красная звезда" писала:

"Сегодня в полдень Севастополь радостно встретил возвратившийся на родину после выхода в Югославию отряд кораблей Черноморского флота… К пристани, где швартуются эскадренные миноносцы "Блестящий" и "Бывалый" прибывает командующий Черноморским флотом адмирал В.А. Касатонов. Он поздравляет командиров и весь личный состав кораблей с успешным выполнением правительственного задания…"

В этот же день Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, по сообщению газеты, прибыл в Албанию. Его поездки по-прежнему широко освещались в "Красной звезде". И вдруг в номере за 22 октября вышла всего лишь маленькая заметка на подверстку третьей полосы.

На следующий день сотрудник военно-морского отдела "Красной звезды" капитан-лейтенант Г. Блинов, занимавшийся в редакции освещением визита, доложил главному редактору полковнику Н. Макееву, что поступила телеграмма от сопровождавшего министра обороны заместителя начальника Главного политического управления генерал-лейтенанта Ф. Степченко. Он требует шире давать информацию о визите в Албанию Жукова.

– Вы подготовили очередной материал? – спросил Николай Иванович.

– Подготовил. Строк сто двадцать.

– Сократите до тридцати, и достаточно, – ответил главный.

Блинов понял: происходит что-то необычное, о чем главный уже знает.

Главный, конечно, знал, но в редакции более – никто. Как и в стране, и в Вооруженных Силах. А было уже принято постановление (не публиковавшееся) ЦК КПСС "Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте", которое выносилось на обсуждение в округах и на флотах.

О том, что предшествовало этому постановлению, мне рассказал бывший тогда начальником Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота генерал-полковник в отставке Желтов Алексей Сергеевич.

"Когда я был начальником Главного управления кадров, то присутствовал на том совещании (в 1955 году. – Авт.), на котором обсуждался вопрос: вернуть или не вернуть Жукова. Вопрос ставил Хрущев. И я тоже голосовал за то, чтобы вернуть. Имел в виду, что человек в опале чему-то научился. А когда он вернулся, то сразу почувствовалось, что Жуков это принял как восстановление его во всех амбициях… Хрущев все делал по отношению к Жукову из хороших побуждений. Ведь тот около 3 лет был в "ссылке". Он должен был найти, понять свое место.

…Во время визита Жукова я пошел в Президиум ЦК КПСС и сказал, что в таких условиях Главпуру работать нельзя. Сначала я обратился со своим вопросом к члену Президиума ЦК Николаю Григорьевичу Игнатову, так как знал его еще по Куйбышеву. Но он отказался вмешиваться в этот щепетильный вопрос. Тогда я пошел к Брежневу. Тот: "Это не моего плана вопросы…" Тогда к Суслову пришел. Суслов меня выслушал и говорит: "Давайте к Никите Сергеевичу, я ему позвоню." Действительно позвонил. Хрущеву я сказал, мол, трудно работать, и обосновал. Он меня выслушал, а затем решил провести заседание Президиума. Вызвали на него троих: Малиновского, Конева и меня.

Когда я все доложил, Хрущев спрашивает Конева:

– Каково ваше мнение?

Тот:

– Это Желтов с Жуковым сводит счеты.

Тогда Хрущев с этим же вопросом к Малиновскому. Тот выразил согласие с Коневым.

Члены Президиума стали обмениваться мнениями по существу вопросов, которые я изложил. Выступили Козлов, Брежнев, другие товарищи. Сказали, что до ЦК доходили сигналы, что ситуация требует изучения на местах. Было принято решение членам Президиума, секретарям ЦК поехать в округа, на флоты, посмотреть, что это: какая-то необоснованная информация Главпура или это реальное, фактическое состояние дел. И когда члены Президиума вернулись, состоялось второе заседание, на которое было приглашено более пятнадцати военачальников. Вот на нем и было принято решение о вынесении вопроса на Пленум ЦК".

Крейсер "Куйбышев" вернулся из района выполнения учебно-боевых задач на внешний рейд Севастополя. Утром следующего дня получили семафор: "Командиру и заместителю по политической части прибыть на собрание партийного актива в Дом офицеров флота…"

В фойе Дома офицеров Михайлина встретил начальник ДОФа капитан 2 ранга И. Верба. Смотрит испуганными глазами:

– Владимир Васильевич, все фойе было в фотографиях Жукова на крейсере. А тут приехал на собрание член Президиума ЦК Кириченко Алексей Илларионович. Посмотрел и сказал: "Убрать, и немедленно". Что случилось?

– Ничего, – недоуменно ответил Михайлин.

Но ясно было – что-то случилось. В тревожном недоумении прошел в зал, сел подальше. Собрание партийного актива посвящалось постановлению ЦК КПСС. Докладчик Кириченко. При избрании президиума назвали фамилию и Михайлина.

Доклад продолжался около часа. Кириченко говорил о недостатках в партийно-политической работе в армии и на флоте, об исправлении их, о важности идейного, военно-патриотического воспитания. И только в самом конце довольно кратко высказал критические замечания в адрес Г.К. Жукова, не назвав его должности.

А дальше пошли выступления. И пошли они, как понял Михайлин, не совсем в том тоне, как, видимо, предполагалось. Люди, по всей видимости, еще не были подготовлены. Начавший выступление командующий флотом больше говорил о практических делах флота.

Более определенно повел разговор член военного совета флота генерал-майор Н.Торик.

– Почему именно сейчас встал этот вопрос, а не раньше? – Торик сослался на выступление Н.С. Хрущева на собрании партактива войск Московского гарнизона и центрального аппарата Министерства обороны, проходившем 22 – 23 октября в Кремле. – Товарищ Хрущев ответил: как говорят в народе, по капельке, по капельке, а из них образуются ручейки, а потом и потоп. ЦК КПСС присматривался к этим явлениям, указывал на необходимость улучшения партийно-политической работы… Товарищ Хрущев прямо заявил: Жукова мы все уважаем. И я первый его уважаю и всегда беру под защиту, но нельзя этим злоупотреблять…

И все-таки даже выступление члена военного совета, активно поддержанное затем адмиралом Ф. Октябрьским, было весьма сдержанным. Жуков-то еще оставался министром обороны. Это уже 1 ноября, на собрании партактива, посвященном итогам октябрьского Пленума, Торик скажет:

– Надо глубоко вдуматься, товарищи, во все это поведение Жукова, чтобы ясно увидеть новый культ в нашей стране, в самом худшем его виде.

В Постановлении же Пленума это определялось так: "Но т. Жуков Г.К., в результате недостаточной партийности, неправильно поняв эту высокую оценку его заслуг, потерял партийную скромность…"

На первом собрании партактива Михайлин, как и другие, скорее удивлялся, чем понимал, что происходит. Да, самовластие Жукова многие видели, чувствовали. Но его ниспровержение, а может быть, вернее сказать, характер этого ниспровержения, не вызывал искреннего приятия.

Да, страх перед сильным человеком существовал – прав Бурлацкий, – но страх не просто перед сильным, а начинающим употреблять свою силу, подчас не соизмеряя ее с реалиями времени.

…Конечно, продолжая свои поездки по Албании, Жуков и не догадывался, что происходит там, в Москве, за его спиной. Газеты по-прежнему величали его полным титулом. Вплоть до 26 октября. 27 октября, в день открытия октябрьского Пленума ЦК КПСС 1957 года, "Красная звезда" сообщила об окончании визита Жукова в Албанию. Как тогда было принято, сообщение о Пленуме появилось в газетах не сразу, но о многом говорила последняя информация в печати. Столь короткая, что приведу ее полностью:

"Отъезд из Албании Маршала Г.К. Жукова

Тирана. 26 октября /ТАСС/. Сегодня из Тираны отбыл на родину Маршал Г.К. Жуков.

В этот же день Маршал Жуков возвратился в Москву."

"Куйбышев " в это время выполнял учебно-боевые задачи в море. Газеты на него не поступали. Капитан 1 ранга Михайлин, конечно, ни о чем не догадывался. На прощание Георгий Константинович обещал пригласить командира на трибуну Мавзолея во время очередного праздничного парада.

"Есть в жизни вещи, – рассказывал Г.К. Жуков К. Симонову, – которые невозможно забывать. Человек просто-напросто не в состоянии их забыть, но помнить их можно по-разному. Есть три разные памяти. Можно не забывать зла. Это одно. Можно не забывать опыта. Это другое. Можно не забывать прошлого, думая о будущем. Это третье.

Мне пришлось пережить в своей жизни три тяжелых момента. Если говорить о третьем из них, то тут в чем-то, очевидно, виноват и я – нет дыма без огня. Но пережить было нелегко.

Когда меня в пятьдесят седьмом году вывели из состава Президиума ЦК и из ЦК, и я вернулся после этого домой, я твердо решил не потерять себя, не сломаться, не раскиснуть, не утратить силы воли, как бы ни было тяжело.

Что мне помогло? Я поступил так. Вернувшись, принял снотворное. Проспал несколько часов. Поднялся. Поел. Принял снотворное. Опять заснул. Снова проснулся, снова принял снотворное, снова заснул… Так продолжалось пятнадцать суток, которые я проспал с короткими перерывами. И я как-то пережил все то, что мучило меня, что сидело в памяти. Все то, о чем бы я думал, с чем внутренне спорил бы, что переживал бы в бодрствующем состоянии, все это я пережил, видимо, во сне. Спорил и доказывал, и огорчался – все во сне. А потом, когда прошли эти пятнадцать суток, поехал на рыбалку.

И лишь после этого написал в ЦК, попросил разрешения уехать лечиться на курорт.

Так я пережил этот тяжелый момент".

То, что происходило в это время в стране, в армии до Жукова не доходило. Судьба его была решена. Оставались процедурные вопросы. Сообщение о Пленуме в печати (3 ноября) совпало с публикацией многочисленных отчетов с собраний партийных активов в стране и Вооруженных Силах. Глыба Жуков требовал основательной работы на местах по разрушению его авторитета.

На собрании партийного актива Черноморского флота, посвященном итогам октябрьского Пленума, В. Михайлин не присутствовал. Но о том, что там происходило, конечно, знал. Ведь и целью таких собраний было не только "обсудить вопрос", но и сформировать общественное мнение.

Докладчик – первый секретарь Крымского обкома КП Украины В. Комяхов, сердечно провожавший Жукова в Югославию, выступая теперь перед черноморцами, особенно налегал на доклад М. Суслова на Пленуме, цитируя из него целые фрагменты.

В вину Жукову ставилось многое, особенно два последних приказа, изданных им, где no-существу, на командиров-военачальников возлагалось руководство политорганами и партийными организациями, пресекались всякие попытки критиковать командиров на партийных собраниях и конференциях.

"Издавая приказ, – говорил Комяхов, – который затрагивал жизнь и деятельность коммунистов, партийных организаций, политорганов, всей Советской Армии, тов. Жуков не счел нужным внести этот приказ на утверждение Центральным Комитетом, даже не проинформировал ЦК, проявив недопустимое самовольство".

Он рассказал, с какой тревогой в Президиуме ЦК узнали о создании Жуковым без ведома ЦК специальной школы разведчиков в две с лишним тысячи слушателей. Набирать предполагалось людей со средним образованием, прошедшим военную службу. Школа ставилась в особые условия: кроме полного государственного содержания, слушателям должны были выплачивать ежемесячную стипендию в размере 700 руб. – рядовым и 1.000 руб. – сержантам. Об организации школы должны были знать только три человека: Жуков, генерал-полковник Штеменко и генерал-майор Мансуров, назначенный начальником этой школы. Однако генерал-майор Мансуров, вопреки указаниям министра обороны, проинформировал Центральный Комитет.

Для каких целей предназначались выпускники школы – трудно сказать. Но то, что срок обучения определялся в 6-7 лет, может свидетельствовать о перспективности школы, а не использовании ее, как предполагали некоторые, в ближайших политических целях.

Несомненно, Георгий Константинович любил единовластие и стремился его усилить, не всегда ощущая чувство меры. То, что было хорошо для полководца в военной обстановке, в противоборстве с сильным врагом, для политического деятеля становилось недопустимым. Но вот насколько Георгий Константинович ощущал себя политиком? Он не проиграл врагу на поле брани ни одного сражения, но в политической стратегии со своим напором, прямодушием, однозначностью не единожды оказывался в проигрышном положении и не извлекал уроков. Впервые такое случилось с ним сразу после войны. Еще раз вернусь к рукописи Н.Г. Кузнецова.

"Вскоре с Жуковым произошла первая из целой серии служебных неудач. Однажды в зале заседаний Кремля собрались члены Политбюро и маршалы. Выступил И.В. Сталин и объявил, что Жуков, по полученным им данным, ведет разговоры о якобы незначительной роли Ставки во всех крупных операциях. Он показал телеграмму, на основании которой говорил это и, обращаясь к членам Политбюро, сказал: "Вы знаете, как возникли идеи различных операций". Дальше он пояснил, как это бывало. Идея возникала в ставке или предлагалась Генеральным штабом. Затем вызывался будущий командующий операцией и, не принимая пока никакого решения, ему предлагалось тщательно продумать и (не делясь пока ни с кем) доложить (через неделю – две) Ставке свое мнение. После этого Ставка разбиралась в деталях и утверждала план будущей операции. После этого с планом операции знакомился узкий круг лиц и начиналась разработка документов фронта.

Все считали своим долгом высказать на этом необычном совещании свое мнение с осуждением Жукова. Одни говорили резко и не совсем справедливо, а большинство осторожно, но в том же духе. Я решил не высказывать своего мнения и оказался единственным "молчальником", хотя такое поведение могло быть расценено руководством отрицательно. Поступил я так потому, что не знал существа дела, а обвинять Жукова со слов других не хотел."

Как известно, после этого Г.К. Жуков оказался в длительной опале. И, безусловно, именно Н.С. Хрущев сделал очень много для того, чтобы вернуть Жукова из политического "небытия", рассчитывая, видимо, на благодарность и послушание маршала. Но натура Георгия Константиновича пришла в противоречие не только с прогнозами Хрущева, но и с интересами о собственном благополучии. Никита Сергеевич, по словам Комяхова, так расценил это на Пленуме:

" Я выступаю против Жукова впервые. Знал товарища Жукова, и мы все знали Жукова как хорошего военачальника, командира. Товарищ Жуков много сделал для улучшения обороноспособности нашей страны и немалую роль сыграл в Отечественной войне, как и другие Маршалы Советского Союза. Но сейчас я выступаю против потому, что Жуков неправильно использовал ту оценку партии, ЦК, которую дали ему. Мы этим составом выдвигали Жукова на пост министра обороны, а вы знаете всю последующую историю. Товарищ Жуков в обход ЦК решал многие вопросы, причем допускал антипартийные поступки в решении этих вопросов. Жуков игнорировал партийно-политическую работу в нашей армии, принижал роль партии в армии. Поэтому я считаю его вредным человеком для нашей партии и поэтому его нельзя держать ни в составе Президиума ЦК, ни в ЦК."

Конечно, капитану 1 ранга Михайлину все, что случилось с Жуковым, трудно было принять без сомнений. Слишком многое для него значили личные впечатления, которые, основывались на коротком эпизоде, да и не в обычной для Георгия Константиновича ситуации, где его чисто человеческие черты характера могли проявиться непосредственно и открыто. В других случаях, привыкнув ощущать постоянно чье-то сильное противодействие, он, наверное, не считал возможным «давать волю» своей душевности. И в этом Жуков был сыном своего времени: жесткого и даже жестокого, когда чуть ли не нормой стало «заботясь о человеке», пренебрегать человечностью.

Владимир Васильевич пересказал один из разговоров с Георгием Константиновичем на мостике "Куйбышева".

– Вот смотрел я корабль. В какую офицерскую каюту не войду, везде фотографии: жена, дети… Видно, моряки очень сентиментальный народ?

– Дают себя знать частые разлуки, – товарищ министр. – Когда мы возвращаемся, берег увидим – какая для нас радость. Хотя, кто живет на земле, тот не замечает, как она хороша.

– Да, – согласился Жуков, – я вот трое суток в море и уже скучаю по семье. На берегу – совсем другое дело.

– Так, товарищ министр обороны, – командиру подвернулась возможность сделать маршалу приятный сюрприз, – вы можете позвонить домой.

– Как позвонить?

– По телефону.

При подготовке крейсера к визиту на нем побывал начальник связи ВМФ контр-адмирал Г. Толстолуцкий. Как о нем говорили специалисты на флотах: сила, ум. На "Куйбышеве" – одном из немногих кораблей тогда – была установлена

новая система дальней связи. Толстолуцкий ее проверял и на прощание рекомендовал в случае чего блеснуть перед министром.

– Не может быть? – заинтересовался Жуков.

– Михайлин вызвал командира боевой части связи капитан- лейтенанта А. Кружельникова.

– Товарищ капитан-лейтенант, соедините каюту флагмана с Москвой.

Жуков сразу же следом за Кружельниковым направился к себе. Командир за ним.

Зашли. Связь – дело тонкое и капризное. Командир начал сожалеть: ведь если не получится – конец хорошим взаимоотношениям.

Вдруг зазвонил телефон. Михайлин снял трубку.

– Товарищ командир, – докладывал Кружельников, – связь установлена.

– Что делать? – несколько опешил Георгий Константинович.

– Набирайте номер домашнего телефона.

Командир вышел из каюты.

Через некоторое время вышел и Георгий Константинович: улыбка, какой Михайлин еще не видел.

– Ну молодцы, ну молодцы!..

В таком вот настроении он слушал доклады от генерал- полковника А. Радзиевского, генерал-лейтенанта Ф. Степченко, вице-адмирала С.Чурсина о результатах комплексной проверки корабля. Отзывы были самые высокие. Проверяющие отметили высокий уровень партийно-политической работы.

– А кто у вас замполит? – поинтересовался Жуков.

– Капитан-лейтенант Мачнев Николай Иванович. Людей знает прекрасно, лучше меня. А какая теоретическая подготовка, товарищ министр обороны: любой том Ленина откройте – и он вам скажет, что, на какой странице написано.

Память у Мачнева действительно была удивительная, и командир не очень опасался здесь перегнуть.

– Значит, сам в полковниках ходишь, – неожиданно резюмировал Жуков, – а заместитель в капитанах?

– Но я же звания не присваиваю… – начал было командир.

– Ну хорошо, хорошо…

А на второй день экипаж поздравлял Мачнева со Званием капитана 3 ранга, присвоенным досрочно.

– Давно на родине были? – как-то поинтересовался министр.

– Давно. Так вот все получалось: служба да служба, и отпуска толкового не видел.

– Ничего, съездим как-нибудь вместе. Там я строю Дом культуры для земляков.

Потом Михайлин видел этот Дом культуры. Очень скромненький. Видимо, на свои деньги строил маршал. Это тоже ему было "засчитано". Упрекали Жукова даже в том, что он лошадь, на которой принимал Парад Победы, отдал в родной колхоз. Хотя он сделал это после того, как ему доложили, что лошадь надо списывать…

– А вам нравится должность командира крейсера? – поинтересовался Жуков.

– Очень! – не задумываясь ответил Михайлин.

– Серьезная должность, – согласился Георгий Константинович. – Приказы о назначении подписывал, а вот только теперь понимаю, что значит командовать таким кораблем. Считаю, что крейсером, чтобы его освоить по-настоящему, надо командовать не менее трех-пяти лет. Я вот полком семь лет откомандовал. Не сожалею. За эти годы многому наперед научился. Бойтесь невежества в военном деле. Избегайте зазнайства, чванства. Для нас – военных это непростительно.

В своей каюте Жуков на книжной полке обнаружил Корабельный устав. И чувствовалось, что просмотрел его внимательно, потому что не раз заводил разговор с Михайлиным, отмечая достоинства устава.

– Все у вас расписано, ни одна мелочь не упущена. Знай – выполняй, и никаких происшествий не будет.

Эти слова полководца Михайлин вспоминал часто – и для себя, и для подчиненных. Даже в те времена, когда Жуков и имя его оказались в плотной тени.

Самому Владимиру Васильевичу с Г.К. Жуковым больше встретиться не удалось. Но не раз он встречался с людьми, которые хорошо знали Георгия Константиновича и обычно вспоминали его.

В 1969 году Владимиру Васильевичу, командующему Балтийским флотом, было присвоено звание адмирала. Позвонил министр обороны Маршал Советского Союза А.А. Гречко, поздравил и пригласил в Псков, куда летел. У секретаря обкома парти И.С. Густава пили чай. А. Гречко, С. Тимошенко, С. Горшков и В. Михайлин.

Андрей Антонович Гречко неожиданно спросил Тимошенко.

– Семен Константинович, что же вы не пишете мемуары? Смотрите, все написали. Вон Жуков какие мемуары написал…

Тимошенко улыбнулся.

– Э, вы ничего не знаете. Из того, что он написал там, далеко не все осталось. А ведь Жуков был единственный человеком, который никого не боялся. И Сталина не боялся. Он меня не раз защищал от Сталина. Особенно в начальный период войны. Очень смелый был человек.

Мудрый Тимошенко не просто так произнес эти слова. Зная времена, через которые пролегла жизнь Жукова, можно определенно сказать, что на смелых, воистину смелых, в стране был большой дефицит. И здесь рядом с Жуковым просто некого поставить.

Сам Георгий Константинович так оценивал свою отставку по словам редактора Издательства Агентства печати Новости Анны Меркиной:

"А этот (Хрущев. – Авт.) просто боялся конкуренции. Был момент, когда он зашатался, а я обеспечил ему поддержку армии. Он тогда меня искренне благодарил, но вывод сделал, а вдруг я пожелаю сесть на его место? Тогда Эйзенхауэр (во время воины командующий экспедиционными войсками союзников против гитлеровской Германии) был уже президентом США; думал, наверное, что и я мечтаю стать главой государства. Напрасно! Я никогда не хотел государственной власти – я военный, и армия – мое прямое дело.

ТАКОЙ ВОТ РАЗНЫЙ ЖУКОВ

7 марта 1990 г. я довольно неожиданно для самого себя встретился с маршалом авиации Руденко. Как-то мы разговорились с адмиралом флота Сергеевым, возглавлявшим Главный штаб ВМФ на протяжении почти трех десятилетий. Умный, интеллигентный человек с тонким чувством юмора и всегда уважительным отношением к собеседникам, он не только сам рассказывал, но и живо интересовался делами собеседника. И когда узнал, что я готовлю серию публикаций о Маршале Победы Жукове, то посоветовал мне встретиться с маршалом авиации Руденко, с которым был в приятельских отношениях. Мол это один из последних ныне военачальников, сохранивший о Жукове живые воспоминания.

Сергей Игнатьевич Руденко охотно встретился со мной. Его книгу воспоминаний, начиная с первого издания, грубейшим образом покромсали. Что-то переделывать уже не было сил. А вот рассказать он еще мог и хотел.

О СВОЕЙ КНИГЕ

В обороне Москвы я участвовал в качестве командира авиационной дивизии. Непосредственно с Жуковым дел не имел, только заочно. Там армия одна бежала и бросила документы в речку. А мои техники и мотористы увидели, что бросили (это конец октября) взяли все и повытаскивали. Я один сейф вскрыл, там оказались оборонительные документы. Послал их Жукову. Говорили, что судили тех всех.

Жуков был жесткий человек и не взирал ни на какие лица. Знал он меня из-под Сталинграда. Там я был назначен командующим 16-й авиационной армией, формировал ее, с ней в Берлин пришел. А Жуков был у нас все время представителем ставки Верховного главнокомандующего.

Я написал мемуары, уже 3-е издание вышло. То, что я написал, не пересматриваю и ничего не добавляю. Принципиально у меня с новыми веяниями нет никаких изменений. У меня не пропустили примерно столько же, сколько опубликовано в книге. Стали резать. И так порезали, что новую книгу надо бы писать. Жена моя считает, что инфаркт в 1973 году я получил из-за этой книги.

КТО БЬЕТ ПО СВОИМ?

У нас был такой порядок, что часов в 10-11 всегда к Жукову являлись на КП, который находился в пригороде. Он ставил задачи армиям. Кому кого и как поддерживать. Мне было чем поддерживать: 3,7 тысячи самолетов. Справа был Вершинин, у него было всего 1600 самолетов (4-я армия 2-го Белорусского фронта), а слева – Рокоссовский, 1-й Украинский фронт, 2000 самолетов. Мы же на Берлин шли, а они – с флангов.

Вечером мы докладывали итоги дня, что имеем на следующий день. И Жуков ставил задачи. Потом мы все это со штабом раскладывали.

И вот в один из дней Жуков звонит мне по телефону:

– Сегодня я еду в Берлин, и совещания вечером не будет. В Берлине у меня есть дела. Позвони, пожалуйста, всем командармам и кому, какая нужна поддержка – сколько считаешь нужным, столько и дай. На твое решение. А мы там будем штурмовые группы формировать.

Я обзвонил всех командующих, и каждый сказал: будем готовиться к последующему дню, а завтра никаких операций не будет. Если что возникнет, позвоним.

Ну, я и решил в штабе, что возьму один корпус штурмовой, один истребительный для резерва, а остальным – отдыхать.

Это было в начале 20-х чисел апреля. Берлин-то еще не был взят, но с 21-го по Берлину стреляла наша артиллерия. Мы находились в пригородах Берлина, и Жуков поехал ближе к городу, в штабы армий.

А перед этой поездкой Жуков меня здорово отругал за удары по своим на подходе к городу. Я ему докладывал, что это не мои были, а сосед справа. А он:

– Ты всегда на соседа свернешь. Мне это ясно!

Ну что я ему мог сказать. Каждый хотел взять Рейхстаг. У нас одиннадцать армий наступало, двенадцатая – воздушная. А у Конева – две армии наступало. И он рвался и скрывал, куда прошел. Поэтому соседи не знали истинной обстановки и, бывало, били по своим. Но не мы. Поэтому решил: запрещу пока летать, кому бы то ни было, за исключением разведки. Ее на Эльбу посылал. На Берлин же – ни одного самолета. И посмотрим.

Утром. 10 часов. Внизу КП, а наверху я сплю. Звонок. Жуков. И опять:

– Ты все время говоришь, что не ты бьешь! А вот сейчас тоже бьют, мне докладывают. Пе-2 бьют по 33-й армии. (Она у нас левой была). Ты опять будешь оправдываться? Я приму невероятные меры!

Сижу себе и слушаю, пусть, думаю, выговорится. Выговорился. Я:

– Товарищ маршал, докладываю вам. Сегодня с утра ни один самолет 16-й воздушной армии на фронте в Берлине не был.

– То есть, как не был?!

– Вы мне дали задание. Я созвонился со всеми командующими. Они сказали, что наступать не будут, и авиация им не нужна. Своих задач я никаких не ставил. Держу в готовности два корпуса, если что будет. И никто не летал, ни один самолет. Очевидно, это наш сосед. А Пе-2 у нас одинаковые.

– Вот так фрукт! Ни один не летал?

– Нет.

– Вот так фрукт! – и положил трубку.

Минут через 20 звонит Новиков из Москвы. (Александр Александрович. Командующий ВВС, Главный маршал авиации. – Авт.)

– Слушай, что у тебя там с Красовским? (Степан Акимович. Командующий 2-й воздушной армией генерал-полковник авиации. – Авт.) Бьют, что ли? Почему ты мне ничего не доложил?

– Товарищ командующий, что мне докладывать? У меня сегодня никто не летал, – я Жукову и доложил. Он же все время ругал меня, что бью по своим. Вот я и доказал, что это не мои.

А Жуков Сталину позвонил, что мешают. Сталин – Новикову. И закрутилось все это дело: почему и кто. Наконец нам с Красовским дали прямой провод. Обговаривали, когда мои вылетают в войска, когда он своих посылает. И все наладилось.

ПОДГОТОВКА К КАПИТУЛЯЦИИ

Воевали мы с Жуковым дружно. Эксцессы, конечно, были. Ругал, но не скажу, что напрасно. Бывали и ошибки.

Раздается звонок. Для нас война закончилась 2-го мая. И знали, что немцы уже подписали с американцами и англичанами на западе капитуляцию. Жуков:

– Так вот что! Принято решение подписать капитуляцию в Германии, в Берлине. В Карлсхорсте. 8-го числа. А тебе надлежит 8-го в 10 утра послать 21 истребитель на аэродром «Стендаль». Пусть там встанут в круг, а союзники взлетят. И чтобы сопровождали. Это и почетный эскорт, и охрана, если у немцев вдруг какой-то истребитель завалялся, и они могут союзникам дать бани.

«Стендаль» – аэродром за Эльбой. Немецкий. Он к нам переходил потом и находился на территории ГДР.

– Ясно?

– Ясно.

Стал готовиться. Это было часов в двенадцать 7-го мая. Выделил истребители, позвонил командиру корпуса, распорядился, чтобы они перелетели на аэродром «Темпельхоф» и с него уже – на «Стендаль», а не с юга Германии, что казалось бы естественнее.

И тут встал вопрос: по какому же времени действовать? Есть время наше, Московское, по которому мы жили. Есть поясное, есть по Гринвичу, а есть еще дискретное. Так какое? Если по Гринвичу, то у нас плюс 2 часа, если у них поясное время действует, то будет плюс 3. А истребители прилетят, они же не могут ждать долго в воздухе. Им надо прилететь точно в назначенное время.

Звоню Жукову:

– Георгий Константинович, какое время?

И рассказал ему про разные времена. Он говорит:

– Я не знаю, в Генштабе спрошу. Позвоню тебе.

Минут через 30:

– Генштаб не знает. И поручили звонить в Лондон, чтобы выяснить, по какому времени там живут.

Уже 6 часов утра, а мне надо, чтобы в 10 были на месте. Приказал, как и планировалось, садиться на «Темпельхоф». Перед этим позвонил главному штурману ВВС, в Москву, по поводу времени, поднял его со сна. Он:

– Я не знаю.

Никто не хочет брать ответственность на себя.

Наконец звонок Жукова:

– Так вот, позвонили. Плюс 2 часа к нашему времени.

То есть в 12 часов. Ну, есть! Я сразу на машину. Ночь не спал. И поехал на аэродром. Построил летчиков, дал задание, рассказал, как, что нужно делать, чтобы каждый не соображал по-своему. И выпустили.

Передает командир эскадрильи по радио, что прибыл на «Стендаль», там запускают двигатели. Вот первый взлетел. Все взлетели, наши к ним пристроились, идут нормально.

Возглавлял наш эскорт капитан Тюлькин. Я не хотел туда больших начальников посылать. Чести много. У меня и командир корпуса Ситнев летал, и комдив Миронов. А послал Тюлькина – хороший боевик. И того достаточно.

Подходит расчетное время. Капитан Тюлькин, командир нашего эскорта, сопровождающий самолеты с делегациями союзников, докладывает:

– Подходим к аэродрому.

А я смотрю – со стороны захода самолетов поднимается «колбаса» – наблюдательный артиллерийский аэростат на тросе. Над Берлином же такая дымка, что летчики могут заметить аэростат слишком поздно. Это не наш аэростат – обеспечивающих артиллеристов. Я сразу командира корпуса – на машину:

– Езжайте и снимайте «колбасу». Вплоть до того, что трос рубите!

В воздух же передал об обстановке на заходе. Те ответили, что поняли. А перед тем, как самолеты стали заходить на посадку, «колбаса» начала снижаться. Так что все прошло нормально.

Сел первый самолет. Истребители пошли на свой аэродром. Делегации приехали встречать генерал армии В.Д. Соколовский, заместитель Жукова, и генерал-полковник Н.Э. Берзарин – комендант Берлина. К ним должен был присоединиться и я. А пока находился у старта, смотрел за порядком при приеме самолетов. Потом перешел к месту остановки самолетов, из которых выходили союзники.

Первым вышел Артур Теддер – заместитель верховного у Эйзенхауэра, английский маршал авиации, затем генерал Карл Спаатс вышел, вся свита. Затем корреспонденты… Одним словом, полтора десятка машин. И все выходят – и к трибунам. Села последняя машина с немцами: начальник штаба Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель, представитель люфтваффе – генерал-полковник Штумпф и кригсмарине – адмирал фон Фридебург. Делегация вышла – и тоже к трибуне. А там почетный караул, с медалями все стоят. Приготовлена торжественная встреча с парадом почетного караула. И начальник охраны тыла 1-го Белорусского фронта Иван Серов тут был. Увидел, что немцы идут – и тут же запихнул немцев обратно в самолет. «Это, – говорит, – не для вас. Вам сидеть там». Там они и сидели, пока церемония не закончилась. Нашей охраны для немцев не было. Без охраны они ехали, без нее проходили.

Перед выездом с аэродрома Берзарин мне говорит:

– Слушай, у тебя хорошая машина, а у меня немецкая. Неприлично мне ехать на этой машине впереди колонны. Давай на твоей поедем первыми.

Я согласился. И мы первыми поехали на моем американском шестиместном бьюике.

От аэродрома «Темпельгоф» до инженерного училища по всей дороге на расстоянии видимости друг от друга поставили наших солдат. Это, если кто из гитлеровцев, спрятавшихся в городе, вздумает стрелять по нашим или союзникам.

А вдоль дороги было полно гражданских немцев. Как они узнали? Может быть, они своих хотели увидеть, но те были в закрытой машине. Ну а нас встречали приветливо, махали.

МОНУМЕНТАЛЬНОСТЬ

Приехали на место. Для каждой делегации был отведен отдельный домик. Американская, английская, французская делегация – все пошли в свои домики. Через некоторое время сообщают, что Жуков приглашает к себе. И все эти делегации, а вместе с ними и мы, пошли в дом Жукова.

Поскольку на аэродроме делегации встречал Соколовский, то Жукова еще никто не видел.

Делегации принесли Жукову подарки. Чувствовалось, что он был для всех загадкой. К нему относились и почтительно, и с удивлением, что он такой вот Жуков.

После приветствий Жуков сказал, что соберутся главы делегаций и будут вести переговоры о порядке подписания капитуляции. У каждой делегации был утвержденный правительством порядок. Тут Кейтель заявил, что не будет подписывать капитуляцию. Он хотел подписать мирный договор, но не капитуляцию Германии.

Делегации вели переговоры весь день. А подписание капитуляции было назначено на 16 часов. Но немцы продолжали настаивать на мирном договоре. Из Москвы же требовали только капитуляцию.

В ожидании мы с членом Военного совета фронта генерал-лейтенантом К.Ф. Телегиным, ходили вокруг здания школы. Вот уже и сумерки. А в доме Жукова все сидят. И известий оттуда никаких нет. Мы решили поужинать. Поужинали. Темно уже. Нет, немцы не соглашаются капитуляцию подписывать. Заканчивается 8 мая. Уже 23 часа. Сведений нет. Наконец, около 12 ночи, поступила команда: собраться всем в фойе зала, предназначенного для процедуры подписания. Собрались члены Военных советов фронтов, работники МИДа…

К 24 часам все были готовы. Через несколько минут комендант Берлина Берзарин предложил занять места в зале. Мы зашли в длинный зал. На возвышенности – стол президиума, флаги четырех держав, внизу – стол небольшой, а сбоку – столик для немецкой делегации. И три ряда больших столов для всех делегаций (нам дали первые ряды с краю). Сидели и корреспонденты, писатели наши.

Входит Жуков. Открыл двери, идет – сразу гром аплодисментов. А за ним – представители других стран. И все корреспонденты: «Жуков… Жуков… Жуков!»

Он прошел к центру стола. Сказал несколько слов.

Около него, слева, сидели Спаатс и Тассиньи, справа – Теддер, заместитель верховного главнокомандующего вооруженными силами союзников и заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский, сзади – порученцы.

Поднялся Жуков, отчеканивая каждое слово, произнес:

– Мы, представители Верховного главнокомандования Советских Вооруженных Сил и верховного командования союзных войск, уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования.

Сделав некоторую паузу, маршал обратился к коменданту – статному полковнику с красной повязкой, стоявшему у входа в зал:

– Ввести немецкую делегацию! – волевым таким голосом.

Полковник повернулся, и были слышны по коридору его шаги. Тишина в зале: муха пролетит – слышно. Затем раздались шаги нескольких человек. Появляется в двери комендант. За ним Кейтель. У него жезл в руках был. Он своим жезлом что-то помахал, приветствие какое-то. Рыжий он, несимпатичный, одним словом. За ним – Штумпф, генерал-полковник авиации, начальник штаба авиации. Угрюмый такой человек. Затем адмирал Фридебург – моряк. Какую должность он занимал – я не знал и потом не интересовался.

Подвел их комендант, сели они за стол в центре. Слева авиатор, в центре Кейтель, справа – моряк. И гражданский какой-то с портфелем – документы. Очевидно, мидовский. А за спиной каждого встали адъютанты – три немецких подполковника. Все в соответствующей форме. Здоровые, красивые ребята.

Жуков поднялся и спросил фельдмаршала Кейтеля:

– Имеете ли вы на руках акт о безоговорочной капитуляции, изучили ли его и имеете ли полномочия подписать этот акт?

– Да, изучили и готовы подписать его, бесцветно сказал Кейтель, поправляя монокль. Затем вынул документ, (свидетельство того, что правительство поручает им подписать капитуляцию) передал подполковнику, тот – Жукову.

Жуков прочитал документ. И наши подполковники положили на стол Кейтелю документ для подписания. Тот взял ручку, хотел подписывать. Жуков:

– Стоп!

Приостановил и говорит:

– Капитуляцию подписать здесь! – и указал на столик для стенографисток. Приставленный к середине стола президиума, ниже его. Короче говоря, у ног президиума.

Кейтель с неудовольствием поднялся, пошел. И сразу братья-корреспонденты, многие с кинокамерами, двинулись к тому столу. А наш знаменитый кинооператор Роман Кармен с треноги снимал. Все – с руки, а он – с треноги. Все сразу побежали, а он остался. И не пробиться ему сквозь толпу корреспондентов. Вдруг с сумкой, в которой, видимо, кассеты были, здоровый такой детина локтями всех растолкал, и наш оператор с треногой – вперед, и занял удобную позицию.

Это вызвало у всех смех – такой эпизод.

Кейтель начал подписывать. Подписал он, подписал Штумпф, подписал Фридебург. Нужно сказать, что я наблюдал за немецкими адъютантами, которые стояли. И один из них заплакал. Ведь главный стол на возвышении, стулья, на которых сидели, ковер в зале, – были взяты из имперской канцелярии специально для церемонии. Адъютанты, конечно, все это узнали.

Секретарь положил документ перед Жуковым. Подписал Жуков, все экземпляры, затем подписали союзники. Когда подписали, Жуков поднялся и говорит:

– Немецкую делегацию увести!

Они поднялись, комендант встал во главе – и тем же путем цепочкой пошли обратно. Кейтель опять что-то изобразил в воздухе своим жезлом – и ушли.

Жуков поздравил всех с Победой и объявил:

– 30 минут перерыв, после чего приглашаю на банкет в этом же зале!

ДОБРОДУШИЕ

Все вина и кушанья были только наши, не немецкие. Все из Москвы привезли.

Мы вышли, полчасика походили. И точно через полчаса нас пригласили в зал, который уже был готов. Первый тост Жуков сказал:

– За глав правительств, за главнокомандующих, за армии!

Все эти три тоста он предложил подряд.

Затем, через какое-то время, к моему большому удивлению, Жуков говорит:

– Теперь я предлагаю выпить за авиацию! – это был первый тост за род войск.

Очевидно, потому, что слева от него сидел авиатор и справа авиатор – заместитель верховного и главком стратегической авиации союзников. Но это мои личные помыслы.

Жуков:

– В берлинской операции у нас было 8,5 тысяч самолетов…

Когда он сказал 8,5 тысяч, я за голову взялся: где мы их наберем? Было 7,8 тысяч всего. В трех армиях и в дальней авиации. А он сказал 8,5 тысяч. Ну, небольшая гипербола.

– И вот этой всей авиацией командовал вот этот молодой человек, – и показал на меня.

А я действительно совсем молодо выглядел. Мне сорока не было. А был генерал-полковник. Я сидел рядом, поднялся.

– У нас, – говорит, – ковром стелили бомбы к Берлину. Выпьем за здоровье авиации!

Потом пили за все рода войск. Кончили к рассвету. Кроме Жукова говорили Теддер, Спаатс, Тассиньи. Они, в основном, поднимали тосты за наши войска. Из наших больше никто не говорил.

Наконец все закончилось, все разошлись. Жуков дал мне указание всех проводить, отвези на аэродром.

Все улетели. Тут является Вышинский на аэродром. А самолета для него нет. Он прилетел на самолете Астахова, командовавшим гражданским флотом. Астахов сразу после подписания капитуляции улетел со всеми документами в Москву на своем самолете. Я докладываю Вышинскому, что Астахов улетел. Он и начал его крестить. Астахов уважаемый человек, я слушаю, как он его крестит – диву даюсь: хуже, чем какого-то подонка.

– Дайте мне самолет! – кричит.

– У меня, – говорю, – самолета нет. Есть вот самолеты грузовые, стоят. А пассажирского нет. Если вам необходимо лететь, то можно поставить кресло мягкое, диван. Можете сидеть и лежать.

– Я на этой железке не полечу!

– Есть один самолет у нас пассажирский, но это самолет Жукова. Позвоните, пожалуйста, ему. Если он разрешит – через час подготовим, вызовем экипаж – и полетите.

– Я Жукову звонить не буду!

– Ну, дело ваше, а я самоуправно не могу его самолет отослать.

Прежде мне Вышинский представлялся порядочным, государственным человеком. Оказался же крайне неприятным в общении. Но я к нему относился, как и подобает, к заместителю министра иностранных дел, то есть Молотова.

В конце концов, он улетел на грузовике Ли-2, в поставленном кресле. Жукову он не решился звонить. Я тоже не стал. Жуков скажет: что ты за ходатай такой?

Я сел в машину и заснул по пути с аэродрома домой. Проспал до вечера, так как двое суток не спал.

Просыпаюсь: иллюминация кругом. Все стреляют. 9-е мая!

Дом у меня был на восточной окраине Берлина. После подписания документов никто из нас уже в Карлсхорст не возвращался – нечего там было делать. Жуков, очевидно, на своей квартире спал.

А на восточной окраине Берлина находился штаб фронта и наш штаб. Я жил рядом, в отдельном особнячке.

Вот так кончилась эта эпопея.

А немцев англичане тогда забрали с собой.

Вторая эпопея была – это подписание Декларации о поражении Германии. Тут уже прибыл к нам в штаб фронта генерал армии Дуайт Эйзенхауэр. Прилетели генерал Жан де Латр де Тассиньи и английский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери. Это было днем, 5 июня 1945-го. После подписания состоялся банкет. Все были на банкете, все сидели за главным столом. Вдруг меня вызывает к телефону командир батальона из Берлина, с аэродрома Темпельхоф.

Когда союзники прилетели, я приказал через начальника тыла, чтобы экипажи прилетевших самолетов покормили на месте хорошим русским обедом. А прилетело самолетов 20. И вот комбат мне звонит и докладывает:

– Они не хотят есть, требуют водки. По столам стучат, бунтуют.

Думаю, – им же лететь придется. Решил доложить Жукову. Но что ему докладывать, они же сами хозяева своего положения. Споим мы их, что ли. Спрашиваю комбата:

– Есть водка?

– Есть.

– Ну, давай.

Дал он им водку.

Проходит некоторое время, комбат опять звонит:

– Опять требуют водки. Мы им по 100 грамм налили. Считают, что мало.

– Поставь, – говорю, – пусть пьют, сколько хотят.

И они там понапились, расползлись по городу, пошли сигаретами торговать… Я уж после этого сел, и рассказал Вышинскому, мы с ним сидели рядом за столом на банкете. Он хохочет, рассказал Жукову. Тот тоже хохочет.

– Это правда?

– Да, мне комбат доложил о бунте, я разрешил. Они же себе сами хозяева. Требуют – дали.

– Ну и правильно.

Но это попало маршалу под настроение, а можно было и схлопотать от него.

После обеда – концерт московских артистов. Де Тассиньи сказал:

– Я не полечу, я буду слушать концерт и гулять!

И французская делегация осталась. А англичане и американцы во главе с Эйзенхауэром решили лететь. У меня Жуков спрашивает:

– Так как же они?

– Я не знаю, – говорю. – Мы с Соколовским должны их провожать. Поедем, посмотрим.

Приехали на аэродром – у самолетов пусто. Гуляют. А тут прощальный караул, речи с трибуны, и все идут к самолетам, считая, что их уже ждут экипажи. Подходим к самолету Эйзенхауэра, я смотрю – экипаж трезвый. Не пил. Один. А английский напился. Эйзенхауэр приглашает Монтгомери на свой самолет, они вдвоем улетели, остальные остались.

Соколовский мне говорит:

– А что с английской делегацией делать?

– А что с ними делать?

– Пусть ходят, пусть ждут экипажи.

Они уже начали искать экипажи. А мы, вроде, ничего не знаем.

Я Соколовскому говорю:

– Давайте уедем. Пусть остаются. Улетят, так улетят без нас. Мы их проводили.

– Может быть, дослушали бы концерт?

– Это их дело. Пусть они потом доложат о своем решении.

Поехали мы на концерт. Жуков:

– Звонили, просят дать машины, чтобы приехать на концерт. Никто не улетел. Экипажи – пьяные.

Через некоторое время английская делегация вернулась. Досмотрели концерт, заночевали, позавтракали. Там были домики. Я больше не появлялся. Они сами улетели. А Тассиньи еще день пробыл, по Берлину поездил. Его проводили потом.

УПРЯМСТВО

Что Жуков задумал и уже решил, не мог повернуть назад. Не удается, а ему трудно перестроиться. То есть, его положительная целеустремленность иногда приводила и к отрицательным результатам.

Вспоминаю Курскую дугу. Мы там сначала наступать собирались. И создавали наступательную группировку. На северном и на южном фасе. Я был на северном, на орловском направлении. Мы составили планы наступления, взаимодействие организовали. А потом нам сказали: давайте складывайте эти бумажки и готовьте оборону. Это Жуков и Генштаб.

По предложению Жукова решили: пусть противник наступает, мы его наступающего разобьем и сразу используем эту группировку, чтобы пойти вперед.

Я спланировал действие авиации в обороне так, чтобы, когда где тонко, где противник наступает очень плотными боевыми порядками, туда и ударить. А затем, находясь в готовности, осуществить повторный удар или ударить туда, где противник будет более активно наступать.

Жуков сказал, что это не годится. Так планировать нельзя:

– Ты спланируй так, чтобы над полем боя у тебя беспрерывно была авиация. Чтоб она поражала.

Это о штурмовиках и бомбардировщиках. Разговор шел в штабе фронта. Жуков был представителем ставки. К этому времени мы уже были достаточно знакомы.

Я рассчитал, что могу беспрерывно в течение светлого времени держать над полем боя полк. Больше полка не мог. Но зато один полк работу заканчивает, его меняет другой. И смена: бомбардировщики – штурмовики, бомбардировщики – штурмовики… Истребители – те завоевывают господство в воздухе. Доложил.

– Вот это правильно.

Я:

– Так что же, полк – он ничего не даст…

– Ничего ты не понимаешь. Правильно. Вот так вот действуй. Составляй такой план.

Составил план, подписал, комфронта утвердил, Жуков утвердил.

Наступил день 5 июля, день наступления противника. И я полки начал по графику выпускать. Штаб управляет, руководит, а я поехал на передний край посмотреть, что же получается.

Ну что полк 20-30 самолетов может сделать. Хоть фронт был и узкий – на одну 13-ю армию 6-8, 15 километров. И немцы вдавили нас на 7 километров, но не прорвали. Однако вдавили, а мы думали, что их отразим. И когда я посмотрел на боевые действия, посчитал, что авиация используется все-таки неправильно, что надо ее пускать реже, но мощнее. Именно мощный удар даст результат.

Решил, что на второй день пущу сразу 600-700 самолетов, оставив небольшой резерв.

Вечером должен был явиться к комфронта на наблюдательный пункт (НП) и доложить итоги дня, получить задачу на будущий день. Мне сказали, что дела плохи, а на следующий день у тебя задача есть, продолжай выполнять. Я и решил выполнять по-своему. Если удастся – хорошо, нет – голову снесут. Но нужно решать. Потому что ни Рокоссовский, ни Жуков не решили. А так никуда не годится.

Приехал в свой штаб, стал обдумывать другой вопрос. У нас был такой порядок, что, допустим, командир эскадрильи штурмовой должен с командиром истребительной эскадрильи лично встретиться и договориться, как они будут взаимодействовать в бою. Без личного общения не выпускать. Это был приказ Новикова. Толковый приказ, но это когда время есть. А у меня до рассвета осталось два часа. И нужно задачи поставить всем, и нужно ж собрать 700 самолетов, порядок им дать, чтоб они задачи получили, цели получили, чтоб не столкнулись…

Думал, думал и решил, зная психологию летчиков, всех пустить на одной высоте. Бомбардировщики – все на одной высоте (у меня было два корпуса). А вообще-то эшелонирование нужно, чтобы они не столкнулись. Но я посчитал, что мы только распускаем летчиков. Они уверены, что им никто не помешает – и не смотрят. А когда знают, что идут полком, идет целый корпус, да еще не один – каждый крутит головой, так, что шея болит: чтобы самому не врезаться, да и в него никто не врезался.

И я решил: бомбардировщики бомбят с высоты 1,2 тысяч метров. Все штурмовики (600-700) самолетов одновременно с высоты 900 метров пикируют, бомбят, стреляют. А истребители сверху прикрывают. И приказал всем смотреть, чтобы никто друг другу не мешал, чтоб заходили по очереди. Пусть сами установят очереди и идут друг за другом…

Задание краткое, простое, прорабатывать долго не нужно. И по организации несложное. И взаимодействие упрощалось. Но каждая «девятка» должна сопровождаться своими истребителями. «Девятки» шли, а за ними поднимались истребители.

Дал такое задание и поехал на передний край. А перед этим, потому что ночь, и не знали, что за ночь произойдет, – на рассвете должны подойти разведчики. От каждой дивизии разведчики – рассмотреть свои цели. Я указал районы, где наступали немцы, и чтобы они определили скопление войск. И чтобы по скоплению их дивизия наносила удар.

Мне доложили: разведчики пошли – и я на передний край на машине. От НП – 20 километров. Один же аэродром, потому что мы были уверены, что немцы не пройдут, был в 5 километрах от переднего края. И немцы не сумели захватить его. 1-я истребительная дивизия от начала и до конца с него работала. Очень удобно.

Смотрю, разведчики уходят. Мне дежурный радист докладывает, что разведчики доложили свои результаты. Смотрю – мои заходят. Порядок лучше, чем специально расписанный: идут друг за дружкой. И посыпались бомбы. Сразу загорелись танки. А мы получили кумулятивные бомбы. Это новшество было. Их по 140 с лишним штук штурмовик брал – и как сыпанули, пошли танки гореть. Дым, гром. Наша пехота из окопов повылезала – и шапки кверху, вот это, мол, удар! Вот это авиация! Мы первый раз такой удар видим!

Раздается телефонный звонок. Рокоссовский. Его НП рядом был:

– Вот это удар! Вот это правильно поступил!

– Ну что ж, – говорю, – очень хорошо.

– Когда следующий?

– Через 2,5 часа.

– Как через 2,5 часа? Тебе же приказано непрерывно работать.

– У меня ж авиации не хватит для беспрерывности. Я такой удар раньше не смогу нанести.

– Почему?

– А вот 2,5 часа на зарядку и такой же удар повторю. Но у меня в резерве корпус сидит. Если где понадобится, я могу по вызову послать. Если считаете, что куда-то надо ударить, они в готовности через 20 минут бомбить.

– Ну ладно, действуй!

А Жуков промолчал, ничего не сказал.

Второй удар наносили так же. Он тоже удался. Все хвалят. Я думаю, ну, значит, теперь не попадет. А если бы оскандалился, мне бы: «Тебе сказано одно делать, а ты другое делаешь! На каком основании?!» И правильно было бы. Но получилось. Жуков же так до конца и смолчал. Не спросил, почему я изменил порядок, не похвалил, не сказал, что правильно и не вспомнил потом этот эпизод никогда…

Похвалы здесь и не нужно было. Я же вообще никогда не напоминал о своих действиях, тем более, ему.

Второй день хорошо провели. Рокоссовский, когда я уже приехал на вечерний сабантуй, сказал:

– Действуй, как сегодня! Я доложу, что так будем действовать. Тут мы уже остановили немца. Завтра добьем его группировку. Я пущу в контратаку два танковых корпуса, и пошлем их вспять.

Третий день также проходит хорошо. Звонит начальник штаба фронта Малинин на КП:

– Слушай, сколько у тебя истребителей?

– Михаил Сергеевич, для чего тебе нужно?

– Да некогда мне тебе объяснять. Ты скажи, сколько у тебя истребителей?

У меня же все данные на карточке: сколько готовится, сколько готовы взлететь, сколько в полете. Сколько потеряли, сколько в текущем ремонте, когда, к какому часу будут готовы. Счет на часы идет. Более длительный ремонт на ночь оставляем. Сейчас только мелкий делается. Еще раз спрашиваю:

– Зачем тебе это надо?

– Сколько у тебя может вылететь?

Докладываю, около 300 истребителей.

Он положил трубку. Минут через 30-40 звонит Жуков:

– А ты, оказывается, болтун!

– Товарищ маршал, в чем дело?

– Ну, как же «в чем дело»? Почему ты сказал Малиновскому столько истребителей, а Новикову в два раза больше?

Это когда у Новикова спросили в Москве, он назвал другую цифру.

А Жуков, уезжая на Брянский фронт организовывать контрудар, потому что мы уже остановили немцев, звонил Сталину и сказал, что у Руденко мало истребителей, надо дать дополнительно. И назвал мою цифру. Верховный удивился:

– Слушайте, товарищ Жуков, почему у него 300 истребителей? У него 600.

– А мне Руденко сказал – 300.

– Вы проверьте, товарищ Жуков, – и трубку положил.

Новикову звонит.

– Сколько там у Руденко истребителей?

– 600, товарищ Сталин.

– А Жуков говорит, что 300 и дивизию требует. Откуда такие данные?

Звонит мне Новиков.

– Ты что там это?

Я ему рассказал, почему 300 получилось.

– У меня действительно 600, за исключением текущего ремонта. И два полка в резерве.

– Ну, тогда понятно, сейчас доложу, что ваши данные неправильно истолковал начальник штаба фронта.

Звонит Жуков:

– Ты что же это, понимаешь? Ты докладываешь фронту одно, а Новикову другое?

– Товарищ маршал, я везде докладываю одно и то же. То, что я Новикову докладывал, есть и в штабе фронта у Малинина. Можно посмотреть, что я докладывал. А когда Малинин у меня спросил, сколько я могу поднять сейчас истребителей, так я его спрашивал, зачем ему это нужно. Здесь, конечно, получилась разница. Пусть он умеет спрашивать.

– Так ты все ж таки почему так докладываешь? Мальчишка ты, а не генерал!

Обиделся я на этого «мальчишку». Он трубку положил. Звоню Рокоссовскому:

– Константин Константинович, меня вот Жуков обругал, «мальчишкой» назвал. За что? Я же истинно докладывал всем.

– Слушай, да плюнь ты, брось ты на это дело обращать внимание. Если бы ты видел, как он духу давал Малинину, так ерунда этот твой «мальчишка». А он Малинина за эти истребители измочалил в доску.

Кончился этот эпизод тем, что истребительную дивизию мне все-таки дали. Все кончилось благополучно. Жуков улетел на Брянский фронт.

В Белоруссии, когда мы готовили Белорусскую операцию, придавалось большое значение ее скрытности. Войск много туда подавали, в 65-ю армию. Сосредотачивались так: идет дивизия ночью, – значит, до рассвета все ее полки должны втянуться в лес. Чтобы с рассветом сверху не было заметно. Ну и мы свои меры принимали, не подпускали к тем районам вражеских разведчиков.

В один из дней этой подготовки я поехал к командующему 65-ой армией Павлу Ивановичу Батову организовывать с ним начальное взаимодействие. Потом уже штабы будут планы создавать. Поехал на рассвете. Вижу – след от немца–разведчика дальней авиации, и два наших истребителей за ним. Но по высоте не достают. Так потом и не достали – ушел. А я поставил там засады с телефонами, и как появится на переднем крае «рама» или кто, то выгонят или собьют. А какие здесь истребители гнались за немцем – я и не знал.

Подъезжаю, в штаб. Он в лесу. Стоит кавалькада машин против землянки Батова. Жуков там. Я – в землянку, хотя и не хотелось идти. Но народ смотрит, отворачивать нехорошо. Открыл дверь, спросил разрешения. Жуков:

– Входи!

Стоит за столом, а перед ним, вытянувшись, Батов с забинтованной шеей, и член Военного совета (ЧВС) Радкевич. И Жуков их отчитывает за то, что ехал сюда утром, впереди меня, и видел, что войска не успели до рассвета втянуться в лес.

Я стою, а он дает и дает им. Матом никогда не ругался. Но и так ругаться умел. По какому-то поводу он что-то смешное сказал, я улыбнулся. Жуков заметил:

– Ну вот, видишь ты, одни безобразничают, а другие тоже безобразничают – пропускают немецкие самолеты. А теперь улыбаются. Ты чего улыбаешься?

– Товарищ маршал…

– Почему не перехватили немца?

А он видел в небе того же самого немца. За ним же погнались, но не знаю – каков результат.

– Вот вы все так! – и начал чихвостить меня, за то, что упустил немца. – Ты что думаешь, если ты генерал-полковник (а мне к тому времени присвоили это звание), так я на тебя управу не найду?! Что ты смеешься?!

Стою, молчу. Улыбки, конечно, уже нет.

– Я позвоню Сталину, так он приведет тебя в порядок!

Кончил отчитывать. Ушел. Мы решили все вопросы взаимодействия. Батов:

– Идемте обедать.

Зашел он за Жуковым. Тот был на КП. Батов (он тоже генерал-полковник) говорит:

– Ну вот, поздравляю тебя со званием!

– Павел Иванович, меня уже поздравили.

– Кто поздравил?

– Георгий Константинович поздравил со званием генерал-полковника.

Это при Жукове. Тот рядом сидит за обеденным столом. Когда по рюмке выпили, Жуков:

– Ну что там «поздравил, поздравил»! Ты хочешь, чтобы я тебя поздравил, как следует? То по делу было. А сейчас выпьем за звание твое!

ЧЕМ ОТЛИЧАЛСЯ ЖУКОВ

Он, конечно, был честен. Был целеустремлен. Если уж взялся за что, если кто мешает, всех растолкает и создаст условия для того, чтобы было решено задуманное. Очень крепко готовил любую операцию, даже ту, которую не сам проводил, когда был представителем Ставки. И под Сталинградом, и на Курской дуге, и в Белорусской операции, и в Висло-Одерской, когда уже командовал фронтом. И где предстояло прорывать – он все излазит, как говорится, на животе. До самого переднего окопа долезет.

Мне Белобородов рассказывал, когда он командовал в районе Великих Лук корпусом. Приехал Жуков и говорит:

– Я пойду, посмотрю, что там.

Переоделся в солдатскую шинель и пошел. И возвращается весь в кале. Лазил по окопам, где стреляют и голову не поднять. Уборных нет, вот и вымазался.

В Белоруссии с Рокоссовским спорил. И Сталин даже не соглашался с Рокоссовским, когда тот хотел наступать на двух направлениях. На Рогачевском и Бобруйском. Жуков пошел смотреть местность. Увидел, что там сплошные болота, для наступления никак не пригодные. Рокоссовский же считал, что именно там нужно наступать, что болота можно преодолеть в мокроступах с легким оружием. А тяжелое оружие перетащить потом, вначале обеспечивая поддержку. Как известно, операция удалась там даже больше, чем на Рогачевском направлении.

Жуков оказался неправ.

Когда у Сталина были, и Рокоссовский доложил свое мнение, Сталин рассердился и сказал:

– Ну, идите, подумайте часок, посмотрите, а потом доложите. Может, передумаете.

Рокоссовский вернулся и говорит:

– Я все же думаю, что там наступать надо.

Сталин:

– Раз, командующий так уверен, пусть наступает.

И там прошли две армии, мехкорпус и конный корпус туда пустили, уже на Слуцк сразу. И наступление оказалось очень успешным.

Вот еще эпизод о том, как Жуков принимал у Рокоссовского фронт. 18 ноября 1944 года он принимал 1-й Белорусский фронт, с которым и дошел до Берлина.

Приказано было нам собраться всем в штабе фронта. Все ЧВСы и командующие родами войск. Мы знали, что приехал из Москвы Жуков, что он назначен комфронта. Это было в г. Седлеце. Все собрались. Стол был накрыт. Никто никого не представлял. Пришли Жуков, Рокоссовский, сели, выпили по рюмке коньяку. Сидели тут же Телегин, Казаков, я, начальник штаба (он не был ЧВСом), Орел, другие. Во второй половине дня Жуков говорит:

– Так вот, я назначен командующим фронтом. Прошу любить и жаловать!

Ну и рассказывает, как это произошло.

– Сейчас, – говорит, – наступает заключительный этап войны. И Сталин решил, что войну должна закончить «тройка». В центе – 1-й Белорусский фронт, справа – 2-й Белорусский фронт, слева – 1-й Украинский фронт. «Троица» должна взять Берлин и закончить войну. Вот командующим 1-м Белорусским фронтом Сталин решил назначить меня. А Рокоссовскому сказал: «Товарищ Рокоссовский, не обижайтесь, мы вас назначаем на 2-й Белорусский фронт, но вы понимаете, что Жуков мой заместитель, заместитель Верховного главнокомандующего, и поэтому мы ему даем 1-й Белорусский фронт – коренной. А это – два пристяжных. Это не потому, что вы не справитесь, а потому, что Жуков не может быть у вас в подчинении, так как должность повыше занимает. Вы не обижайтесь». Рокоссовский поднялся: «Товарищ Сталин, понимаю и не обижаюсь». «Вот это хорошо».

Затем Сталин сказал: «Мы вот решили, если вы захотите, вы со штабом давно работаете (мы ведь еще под Сталинградом воевали всем штабом, и смены у нас не было), и кто вам нужен из штаба – забирайте». Рокоссовский: «Спасибо, товарищ Сталин, за оценку штаба. Штаб действительно у нас сработался, сильный, но и задача ему предстоит большая. Поэтому я не хочу разрушать этот штаб. Пусть работает у Жукова. А мне разрешите только уехать с адъютантом».

«Вот это тоже правильно. Мы тоже это поддерживаем».

– Так что, – говорит Жуков, – имейте в виду, что раз Рокоссовский никого не забирает, значит, вы должны тут работать.

Когда Жуков начал командовать фронтом, он стал другим, нежели, когда был представителем Ставки. Тут уж личная ответственность, и сам он зависит от подчиненных, так что кроме кнута, нужно и пряник давать. Одним словом. Мы с ним неплохо работали.

После этого мы поехали провожать Рокоссовского глубоко в тыл. Там был накрыт стол, были и командующие армиями. Мы приехали и до рассвета там гуляли.

Каждый рабочий день – самое тесное общение с Жуковым. Это очень многогранная личность. Вот эпизод, тоже характеризующий его.

Как-то, уже в Польше, в Гнездово, был штаб. Я прибыл для организации взаимодействия. И начальник штаба Малинин стал мне диктовать, что делать, где какие удары наносить. Я сказал, что так не годится. Нужно, говорю, вот так делать. Так и буду. Я был ЧВСом, а он – нет. Но дело не в этом, а в целесообразности. Вышел, подумал: доложит он Жукову. Начнутся кляузы, нужно зайти к Жукову и доложить ему. Захожу.

Рассказал. Он сидит так, надувшись.

– Ну а ты что?

Я ему сказал, что так делать не буду.

– Ну, так и правильно. Чего тебе там еще нужно? Сказал ему, сказал. И правильно. Ты член Военного совета. А что ты, понимаешь, ходишь ко мне жаловаться? Сказал – и, значит, хорошо.

Я и сделал все по-своему.

Должен, между прочим, отметить, что это единственный командующий (а я служил при полдесятка командующих), который признавал членами Военного совета командующих артиллерией и авиацией. Хотя они были ЧВСами всегда, но номинально. И нигде никогда мы не подписывали как ЧВСы. А Жуков первым стал признавать ЧВСов и все бумаги побуждал нас подписывать. То есть, признавая коллективность руководства.

Еще была у него одна черта военного времени, но которую я понял после войны. Когда были под Сталинградом, то он задумал ошарашить немцев, когда они прорывали коридор на тракторный завод, чтобы перерезать нашу линию. Там у них все время две армии наступали: 66-я и 64-я. У нас сил было мало, чтобы их разбить. Но зато, когда мы наступали, немцы снимали части от противостояния Чуйкову, чтобы здесь нас остановить, отбросить. Мы считали, что основные действия были в городе. А немцы считали, что удары Донского фронта измотали немецкую армию. Это и у Жукова в воспоминаниях.

Тогда он придумал ослепить прожекторами немцев. И приказал мне поставить прожекторы. Они были не зенитные для ПВО, а рассеивающие, обеспечивающие посадку самолетов ночью. Их нужно было закапывать. А значит, закопать автомобиль, да еще столько же по высоте. Поскольку прожектор стоит сверху. А если не полностью закопать, немцы сразу прожекторы разобьют. И Жуков душу вымучил: закопать! А их было больше полдесятка. Но их все-таки немцы побили – и Жуков отстал от меня.

Потом, уже под Берлином, он использовал зенитные прожекторы. Вспомнил, и хорошо их использовал. А идея родилась под Сталинградом.

К нам шефы часто приезжали. Тут Военный совет собирается. И выпивка, и подарки нам вручают. Узбеки, таджики приезжали, – все с подарками воинам. Вагон, два, три привозили: полушубки, прочее. Ну, а Военный совет их, конечно, угощает. И при Рокоссовском было. И при Жукове.

К нам очень много ездило после войны западных делегаций, в Берлин. Их тоже принимали. Однажды Жуков после выпивки говорит:

– Давайте, ребята, зайдем в комнату, посидим.

Жарко. У всех стоячи воротнички, не расстегнешь. А тут он пригласил отдохнуть, по рюмочке выпить. Зашли мы, человек восемь, в эту комнату. Ну и стали вспоминать. Жуков:

– Вот мы сейчас находимся в Берлине. Мечтали об этом. Сейчас к нам все едут. На поклон ездят. Сейчас все с нами считаются. А ведь если вспомнить 1941 год, Москву, что там было! А Сталинград! Жуткие вещи были. Одна дивизия играла роль: немцы погонят нас или мы их. А десантная дивизия Родимцева в Сталинграде… Теперь же мы господа положения. Все-таки мечтали Берлин взять.

Вот, – говорит, показывая на меня, – молодой человек, сколько ему попадало за авиацию под Сталинградом! У немцев более 1000 самолетов, а у него 40 истребителей. А мы ему не спускали ничего, чтобы немцы не бомбили. Что он мог сделать? А ведь крутился. Из ничего делали что-то. И все так поступали. А теперь мы на вершине славы и принимаем все, как должное.

Когда он после войны был министром обороны, у нас было много контактов. Случалось, он на меня обижался, я – на него. После войны он стал при Хрущеве членом Президиума ЦК КПСС. А Хрущев задумал уничтожить авиацию. На одном из заседаний Президиума (я был первым заместителем главкома ВВС) рассматривался вопрос о новом штурмовике Ил-40. И Хрущев решил его забраковать, а нам не на чем летать. Старые все износились, разваливались в воздухе. Их надо было списывать. Ил-40 нужен был, как воздух. Уже определили с министром авиационной промышленности и завод по их производству. Туда отправили чертежи, самолет испытания прошел. Все было на мази. Президиум должен был решить вопрос – делать или нет. И вдруг на заседании Президиума Хрущев выступает и говорит:

– Слушайте, зачем нам этот самый штурмовик? Это же смертники. И потом, они по своим били. Вот он, – показывает на меня, – был под Сталинградом, он знает. Мы сидели в 64 армии на КП, на передовой, и штурмовики нас бомбили. Рядом бомбили свои войска. Летят на малой высоте, ничего не видят. Что это за машина такая? Он это знает. Правильно я говорю?

– Да, – говорю, – бомбили. По копнам ударили. Копны там стояли.

Ну а мы знали, что часто копнами немцы маскировали танки. Может быть, штурмовики и хотели проверить.

Короче говоря, забраковали Ил-40. Жуков был и промолчал.

Второй раз – по дальней авиации. Я ж командовал и дальней авиацией. И вот дивизия стояла на одном аэродроме в Бобруйске. Это три полка. 60 самолетов Ту-4. Громаднейшие самолеты. Они весь периметр занимали. Такое скопление. Если ударить – хана. Да и работать трем полкам с одного аэродрома – плохо. Вот я и докладывал на заседании Политбюро, чтобы оно приняло решении строить нам аэродромы. Ну а Хрущев – против. Он хотел и эту авиацию уничтожить:

– Нужно меньше их иметь, а не аэродромы новые строить. Дома надо строить новые, а не аэродромы.

И забраковали все это дело.

Я приехал домой очень огорченный. Вдруг звонок. Жуков:

– Ты что это подъелдываешь?

– Кому, товарищ маршал?

– Ну как же, Хрущеву. Ты считаешь, что на одном аэродроме столько самолетов держать нельзя. Вот он и хочет их порезать. А ты ему подъелдываешь! Говоришь, что на аэродроме нужно меньше самолетов держать!

– Во-первых, – говорю, – я никому не подъелдываю, в том числе и Хрущеву. А стоять такому количеству и летать с такого аэродрома нельзя.

– Ну, так вот, в следующий раз не подъелдывай! – трубку бросил.

Хрущев все же решил реформировать штурмовую авиацию. Было 24 дивизии. И приказал 7 дивизий передать в ПВО, чтобы летчиков переучить на истребителей ПВО. 7 дивизий бомбардировщиков сделать. И 7 дивизий переделать в истребителей.

Жуков мне приказал:

– Ты доложи свои соображения: где, что и как.

Я ему и докладываю по телефону:

– Товарищ маршал, считаю, что незачем кому-то дивизии передавать. Мы сами все используем.

– Как используете?

– Да очень просто. Они все летают на истребителях.

– Как, то есть, на истребителях?

– Нам не на чем летать было. Ил-40 ведь забраковали. По-2 не хватает для 24 дивизий. А истребителей И-15 (мы перевооружались на И-17) у меня стоит около тысячи самолетов. Так я и решил, что нужно переучить пилотов на истребителей. Чтобы летчики летали. Вот они и летают, бомбят, стреляют, как штурмовики. И это хорошие истребители-бомбардировщики.

– А кто тебе позволил?

– Товарищ маршал, так положено, чтобы начальник штаба распоряжался материальной частью, которая есть. Летчикам летать не на чем. А самолеты стоят. И я решил людей на них переучить. И они летают. Зачем же их отдавать? Надо сделать из них истребителей-бомбардировщиков.

Я был тогда начальником Главного штаба ВВС.

– Приезжай!

Прибыл к нему. Он министр обороны. Докладываю:

– Вот в Белоруссии 1-я штурмовая дивизия, все три полка летают на истребителях в Барановичах, бомбят с пикированием. Слетаем в светлое время суток. Подготовят бомбежку, вы посмотрите.

– Я тебя спрашиваю, кто позволил?!

– Я не понимаю?

– Ты должен был разрешение спросить у меня!

– Я этого дела не знал, что надо спрашивать разрешение. Но факт остается фактом. Наказывайте или что. И все штурмовые дивизии надо просто переименовать в истребительно-бомбардировочные.

– Вот так фрукт!

А в результате никуда мы свои дивизии не отдали. Все стали летать на истребителях. Все стали истребителями-бомбардировщиками, впервые в наших ВС. Но первым настоящим истребителем-бомбардировщиком стал Су-7, а летчики уже были.

У СТАЛИНА

Когда Жуков был уже в опале, последней, я ему все время посылал приветствия, поздравления с праздниками. Один раз посетил его. Завсегдатаем же не был, потому что у нас разные характеры. А вот Антипенко, который был у нас начальником штаба тыла, – тот мог ему угождать. Но подхалимов Жуков не любил. И не встречал я таких в его окружении. А тем, кого любил, он очень многое прощал. Другим не прощал.

Жуков очень хорошо относился к Горбатову, Берзарину – командармам нашего фронта. Если верить Казакову Василию Ивановичу, командующему артиллерией, то бывало, от Жукова ему немало доставалось. Однако Казаков понимал, что Жуков, хоть и ругается, но ценит его, и потому никогда не прогонит.

Берзарин был, конечно, толковый человек, боевой командующий. Жуков назначил его первым комендантом Берлина. Не скажу, что он подхалимствовал. Это самостоятельный, твердый человек. Жуков его, очевидно, и раньше знал, до войны. У Берзарина армия была большая, стояла на главном направлении. Впрочем, и Берзарину он ничего не спускал. Но не так поносил, что ли. Чувствовалось, что симпатизирует.

С членом Военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенантом Константином Федоровичем Телегиным Жуков дружно жил. Но близких друзей я его не знаю. Не знаю, с кем он дружил.

В феврале 1942-го Сталин снял меня с должности командующего ВВС Калининского фронта. Командующим фронтом был генерал-полковник И.С. Конев. За непочтительное отношение к Громову. Михаил Михайлович Громов был командиром той дивизии, которой я командовал и с которой прошел с Дальнего Востока на фронт в первые дни войны. Когда Громова назначили комдивом, я уже был командующим ВВС фронта.

Когда прибыл на фронт, сразу поехал в родную дивизию. В дивизии были истребители и бомбардировщики-штурмовики. Повстречался с Громовым и его командой, немного побыл у них и сказал, что посмотрю штаб дивизии. Не буду инспектировать, а просто по-товарищески поговорю с офицерами. Так что занимайтесь пока своими делами.

Ну, а начальник штаба дивизии полковник Баранов был весьма своеобразный человек. Он не терпел, когда вмешиваются в его дела. И свою должность защищал всеми возможными и невозможными способами.

Через некоторое время, через месяц примерно, звонит мне заместитель начальника ГШ ВВС:

– Сергей Игнатьевич, а кто Громова снял с должности командира дивизии?

– Никто не снимал. Я вот по вашему требованию передал ему явиться в ГШ ВВС. На вашей телеграмме и написал: убыть Громову… Хотя из вашей телеграммы было ясно, для чего вы его вызываете. Но я его с должности не снимал.

– Хорошо, передайте это телеграфом.

Через часок заместитель начальника ГШ ВВС опять звонит мне по «ВЧ».

– Слушайте, Громов утверждает, что он снят с должности и отправлен в ГШ ВВС.

– Это неправильно. Никто не снимал. Ни я, ни командующий. Он отправлен по вашей телеграмме.

– Передайте мне это по телеграфу.

Передали. Ну а меня заинтересовало: что же передали туда, если Громов утверждает, что его сняли с должности? Так как я на телеграмме написал, и замполит мой Юхимчук подписал, что комдиву Громову отправиться в Москву по вызову ГШ. А в исполнение должности вступить заместителю Байдукову. У Громова у одного был заместитель, в других дивизиях не было. Я же знал, что Баранов, если официально не оставить в дивизии заместителя, заявит, что он заместитель, и все. Поэтому и поставил Байдукова исполняющим обязанности командира дивизии.

Стал в штабе искать. Нет телеграмм. Ни той, которую прислали из ГШ, на которой я резолюцию написал, ни той, что передали туда. Нет. Не найдут. Час ищут, два ищут – и нигде не найдут. Пропали. Я заподозрил какой-то злой умысел по этому поводу. И решил, пусть передадут мне текст из дивизии, который там приняли.

А начальником оперативного отдела штаба дивизии был мой бывший главный штурман. Я его попросил. Он передал. И, к своему ужасу, читаю: «Командира дивизии Громова отправить в Москву. Дивизию принять Байдукову. Руденко, Юхимчук».

Но такая телеграмма передается, когда она подписана. Говорю:

– Кто же переиначил эту телеграмму?

Тоже не найдут. А уже 4-5 часов утра.

Тут появляется главком ВВС Новиков Александр Александрович, который был на нашем фронте.

– Ты что тут делаешь?

Ну, я ему и рассказал.

– Да наплюй. Сняли, так правильно его сняли, чего там. Давай, занимайся боевыми делами.

И мы стали заниматься. А во второй половине дня его вызвали в Москву. Это Сталин приказал. Он прилетел. Вечером звонит его порученец:

– Вы не унывайте, все обойдется.

Я не понял, что такое. О чем речь. Но по телефону не стал уточнять.

Вечером вдруг открывается дверь штаба, появляются Громов, Байдуков, начальник штаба тыла… И я понял: мы сняты с должностей, а они назначены. Я был генерал-майором, командующим ВВС фронта. Это в Калинине было.

Стали вести себя, как хозяева. Громов спрашивает, каково состояние ВВС.

– А в чем дело? – спрашиваю.

– А вы разве не знаете?

– Я ничего не знаю.

Он вынимает бумагу – выписку из приказа, о моем освобождении от должности командующего ВВС и назначении Громова.

– Ну, вот теперь, – говорю, – ясно.

Звоню Коневу. Конев:

– Мне известно, я очень сожалею, но ничего не сделаешь. Утром приезжайте ко мне с Громовым.

Явились к нему. Конев не стал принимать во внимание Громова, со мной только разговаривал. У Громова было звание комбриг, звания генеральского он еще не получил. Но погон и у генералов не было. Конев сказал, что он докладывал Сталину, просил за меня, но тот непоколебим. Снять – и все.

Ну и мы уехали в Москву. Осадное положение. До 18 часов нас на концерт послали в Дом Союзов. Вышли на перерыв, и я встретил двух однокашников по академии Жуковского, которую окончил в 1932 году. Разговорились, закурили. Они:

– Поедем к нам, что этот концерт…

Академия Жуковского уже за Волгой была, а они приехали по делам. Поехали на их квартиру. Жены были эвакуированы. Хватились – уже одиннадцатый час. Осадное положение. Они:

– Чего ты поедешь в ЦДСА? Трамваи не ходят. Переспим, утром мы поедем в ВВС, а ты – в гостиницу.

Утром я приезжаю. Жил на третьем этаже. Смотрю, ключа моего у дежурной нет. И ее нет. Думаю, убирают. Подошел – номер закрыт. Возвращаюсь. Дежурная стоит, по телефону говорит:

– Да вот он идет, – и передает мне трубку.

Начальник ЦДСА, генерал:

– Вы где были?

– А вам что? Почему вы спрашиваете?

– Да вы не обижайтесь на меня. Нас с 12 ночи до сего времени мутузили, искали вас. Подняли всех ваших знакомых, с кем вы говорили и не говорили. Так и не нашли. Теперь уж и я, и дежурная пойдем спать.

– Ну, пожалуйста, спите.

Через некоторое время звонит порученец Новикова и говорит:

– Сейчас послали вам машину, приезжайте. И главнокомандующий приедет. Вас искали всю ночь.

Приехал, захожу к главкому.

– Слушай, где ты был?

Я рассказал.

– А я был у Сталина. Закончил ему докладывать часов в 12 ночи. Он мне и говорит:

– Ну, так где этот самый Руденко, покажите мне его.

Главком сказал: «Есть!» – и вышел к Поскребышеву, чтобы позвонить и вызвать, а меня нет. Сталин через некоторое время вызывает Новикова:

– Ну, так где ваш генерал?

– Ищем, не найдем

А уже часа 3 ночи. Сталин говорит:

– Пьянствует где-нибудь ваш генерал.

– Товарищ Сталин, не пьет.

– Ну, тогда у девок…

– Не знаю, может быть.

Новиков к вечеру вызвал меня к себе на квартиру, и оттуда поехали к Сталину. Идем по коридору в Кремле. Главком:

– Ты знаешь, меня на политбюро часа два «правили» за то, что ты Громова аристократом назвал. Почему ты его аристократом назвал? Имей в виду, Сталин спросит, почему. Он здорово обиделся за этого аристократа. Сталин обиделся.

Я и так шел – ноги тряслись, а тут и вообще – душа в пятки. Заходим к Поскребышеву, тот открыл дверь и сразу к Сталину нас. И опомниться не дал.

Заходим. Сталин ходит по дорожке. У большого стола стоят Шапошников, Маленков, Молотов, Черевиченко и Голиков. Меняли командующих фронтами. Брянским фронтом командовал Черевиченко Яков Тимофеевич, его меняли на Голикова Филиппа Ивановича. Вот они и беседовали.

Сталин махнул рукой, мы вошли, поздоровались. У меня же не выходит из головы «аристократ». Стоим, они продолжают разговаривать. Через некоторое время Сталин переходит на авиацию.

– Вот, – говорит, – авиация плохо очень работает. Почему у вас летают по «железке», по речкам, а не по компасу?

– Товарищ Сталин, – говорю, – не летают у нас так. По компасу летают. Я дивизию привел с Дальнего Востока. И от Свердловска до Москвы мы долетели за один день. С посадками. И шли по компасу. Если бы мы шли по «железке», то не успели бы.

И когда стал разговаривать, у меня страх, как рукой сняло.

– Хорошо, – говорит, – а почему вы Громова аристократом назвали? Он поборник летать по приборам, а вы его аристократом назвали.

Это меня, как молнией ударило. И я сразу вспомнил, почему я его аристократом назвал.

– Товарищ Сталин, не так это было. Мне командующий фронтом поставил задачу разбить деревню Мочалово, так как немцы в этой деревне сделали дзоты под домами. И на ночь или когда тихо от артиллерии, они живут в теплом доме, а когда драться – спускаются в дзоты. И комфронтом приказал разбить эту деревню. Я поставил всем командирам задачу и приказал, чтобы свои решения они доложили мне к 5 часам утра. Лично. Все командиры дивизий доложили, а от Громова прибыл начальник штаба. Я спросил, почему комдив не докладывает. Он говорит: «Спит». Я ему: «Поднять!»

Сталин рукой машет:

– И поднял?

– И поднял. И он доложил мне.

– Но дело не в Громове, в конце концов. Почему у вас плохо все делается?

– Не делается, товарищ Сталин, – и робость вся пропала, и стал, не препираясь докладывать ему, как мы делаем, а не так, как ему кто-то сказал.

В конце концов, Сталин Новикову говорит:

– Ну, куда мы его посылать будем?

Новиков:

– Есть, товарищ Сталин, проект приказа, – и раскрывает папку. Как вы указали.

А это должна была организовываться группа Ставки Верховного Главнокомандования. 10 полков. Это была очень крупная группа в 1942 году. И на Волховский фронт – Власова выручать.

Сталин и говорит:

– Мы группу новую организуем. Хотим испробовать, как вы этой группой будете командовать, чтобы другие переформирования сделать.

(Штаб мне дали маленький: начальника оперативного отдела – одного, по одному начальника разведотдела, связи, и я – заместитель командующего фронтом – четвертый. И хотели, чтобы я командовал, как следует).

– Так вот, мы думаем, чтобы эту группу не использовали, как угодно, а только в целенаправленном состоянии. Когда немцы наступают и где тяжело – ударить всей группой. Если мы будем наступать, то тоже ударить в одном месте. И группой должны вы командовать, командующему фронтом она не подчиняется. Подчиняется Верховному. Вы должны спросить разрешения у Генштаба, они мне доложат – и вам разрешат или не разрешат. Вот так. Справитесь с этим командованием?

– Справлюсь!

Подписал приказ – и мы ушли.

Вышли из кабинета. Новиков говорит:

– А они меня за компасы и аристократа таскали 2 часа на Политбюро. Ты, говорит, определенно понравился. Чем – я сам не знаю. Вот тебя так не мутузили. Легко отделался. Мне просто удивительно.

А в апреле 1942 года стали формироваться воздушные армии, прообразом стала эта группа. Потом я принял 7-ю группу на Брянском фронте.

На этом, к сожалению, рассказ Сергея Игнатьевича в тот раз закончился. А больше нам встретиться не пришлось. Открываю его книгу «Крылья победы», изданную в 1985г. издательством «Международные отношения». На титульном листе коротая подпись: «Т. Быстрову С.И. от автора. С уважением, С. Руденко, 7.3.90г.»

АДМИРАЛ ОРЕЛ С ОРЛИНЫМИ ПОВАДКАМИ

Александр Евстафьевич Орёл – советский военно-морской деятель, адмирал профессор, командующий Балтийским флотом ВМФ СССР (1959—1967).

С адмиралом Орлом я встречался в 1989 году на его Ленинградской квартире. Он не очень жаловал журналистов, но его о нашей встрече попросил главком ВМФ В.Н. Чернавин, и Орел встретил меня весьма любезно. Вообще-то я хотел расспросить Александра Евстафьевича об его участии в создании первой советской атомной лодки, но адмирал разговорился. И вот получилась такая биографическая беседа, благо мемуаров адмирал Орел не писал.

Родился я в Петрограде, в Выборгском районе, поближе к Финляндскому вокзалу. Там церковь была, в которой меня крестили. После войны ее сломали. Мой отец был рабочим, работал на многих предприятиях, но перед самой войной, отслужив уже в армии, работал на планерном заводе братьев Лебедевых, на Черной речке. Его призвали из запаса в ратники, в ополчение, и служил в Свеаборской крепости. И вернулся оттуда уж после того, как нас с Муринского проспекта, где мы жили до революции в подвальном таком помещении, переселили в дом, в этом же районе, на Болотной улице, в квартиру какого-то английского инженера. После революции он уехал. Нам дали большую комнату – библиотеку. Большие окна, стеллажи. Я и читать-то научился в этой библиотеке.

В 1918 году, мне было девять лет, всех ребят Выборгского района собрали, погрузили в эшелон и повезли в глубь страны. Кто где хотел, там выходил. Везли от голода в более хлебные места. Нас было пятеро детей и мать. Мама шила на дому солдатское белье. Доехали мы до станции Барабинск, где жил брат отца, железнодорожник, помощник дежурного по станции. Там вскоре восстали чехи, потом территория оказалась занята колчаковцами. Отец во время гражданской войны пробился на эту станцию. По поселку бродили пьяные поляки, требовали водки, ругались. Там был отряд и поляков. Комендант станции – чех. А поляки гарнизонную службу правили, задерживали в депо арестованных. Отец в первые же дни избил нескольких пьяных поляков. Минут через двадцать прискакал целый эскадрон, отца избили и забрали. Хорошо, чехи после вмешательства брата отца выпустили. Мать собрала ему вещички, и он скрылся. Встретились с ним уже после освобождения красными этой территории. В Омске он работал. Это был уже 1920 год. Когда стали строить Челябинский тракторный завод, он на заводе работал, потом на абразивном заводе и там был раздавлен паровозиком, который между цехами осуществлял перевозки. Зимой это было. У отца шапка была завязана, не услышал паровозика.

Мы приехали в Омск. Там окончил я семилетку. Это было в 1923 году. И сразу пошел работать в Западно-Сибирское пароходство. Сперва матросом на несамоходной барже, потом на пароходик местного значения. Был мне шестнадцатый год. В 1925 году меня профсоюз направил в техникум водного транспорта в Омске. Учились там уже капитаны пароходов, бывшие солдаты, а молодых ребят было нас двое.

Зимой я учился, а летом плавал на этих судах матросом. Жил в общежитии при техникуме.

В 1928 году мне предложили ехать поступать в морское училище. Да я и сам мечтал о флоте. У нас в Сибири был отряд военных моряков, который исследовал моря северного побережья. В 1929-м году, уже окончив техникум и плавая помощником капитана парохода, поехал в отпуск и поступил в училище Фрунзе на первый курс. Принимали со средним образованием, а те, кто после семилетки – шли на подготовительные классы. У меня было среднетехническое образование. В 1932 году училище окончил. Горшков выпустился на полгода раньше.

Отбирали выпускников в подводники. Состояние здоровья проверяли и желание спрашивали. Я изъявил желание. Уже был помощником командира взвода в училище. Просился на Дальний Восток, но там лодок не было. Назначили меня на Черноморский флот. Попал на лодку "Декабрист" командиром штурманской группы. Через некоторое время перевели на "Гарибальдиец", типа "Ленинца". А потом перевели на строящуюся для ТоФа "Малютку" 6-й серии. В 1934 году я оказался на ТоФе. Исполнял обязанности дивизионного штурмана и штурмана лодки Гаджиева «М-9». Команда была человек шестнадцать, а офицеров: командир, штурман, он же помощник, минер и еще механик.

Служил я у Гаджиева до прибытия дивизионного штурмана, окончившего классы. Жили на плавбазе "Саратов". Был женат. Женился, когда поехал в отпуск из училища в Омск. А из Челябинска приехала моя сестра младшая с подругой. Я познакомился и женился.

Потом стали отбирать на командирские классы. Вернее, на офицерские, по специальности. Нас целую группу отправили в Ленинград на курсы командного состава. Там на меня посмотрели и отправили на командирские классы. Учили пять месяцев. Окончил в 1935 году. Приехала комиссия по кадрам. Начали с автобиографии, кто, откуда и почему… Мы все предназначались для ТоФа. А у меня заболела дочка костным туберкулезом. Ее отправили в военный санаторий на Черное море, в Евпаторию. И жена Нина Ивановна туда уехала. Я на комиссии так робко заикнулся о болезни дочери, сказал, что мне на ТоФе очень нравится, но вот такие обстоятельства.

Меня назначают на Балтику. Помощником на "Щуку". Служил на базе в Кронштадте, а жена жила в Ленинграде. Тогда ведь в Кронштадте весь флот и располагался. Бригада там, эскадра стояла. Другой базы не было. После уже стала часть бригады базироваться в Ломоносове. И при царе там лодки стояли. Через некоторое время командира с этой лодки Дмитрия Михайловича Касьмина назначают командиром лодки, которая строилась по немецким проектам на Балтийском заводе. Три штуки строили. Там были и немецкие подводники, жили они в "Астории", ходили, наблюдали за строительством лодок. Торпедные аппараты решили поставить свои, и от немцев скрывали. Но они как-то посмотрели и говорят: что вы такие аппараты ставите, мы от них еще в ту войну отказались. У нас были бронзовые сверленные, а у них уже сварные стальные. Потом отказались от их моторов электрических, а помпы, батарея, шпангоуты для прочного корпуса, перископы, система погружения, всплытия – все было немецкое. Пушки поставили свои: 100- и 45-мм.

Ну вот, я пришел на эту лодку. Мостик был раздвижной, таких у нас не было. Сначала их называли "Немки", "H-1", "Н-2"… Но когда они стали плавать, переименовали в "Сталинцы". Их было построено десятка два. На Балтике было тринадцать. И только «С-13» осталась цела, остальные погибли. Эти "эски", конечно, во многом превосходили наши "щуки" и по скорости, и по автономности, и по вооружению, и по системе погружения. 40 секунд погружались. А нашей минуты надо было тратить. Воздух высокого давления на наших был внутри лодки, а здесь снаружи, и баллоны 400 литров. Предельная глубина погружения – 200 метров, а у наших – 150.

Летом 1935 года я пришел на новостройку. Погружение. Наши сомневались, как бы лодка не опрокинулась, в остойчивости сомневались. Поэтому заставили погружаться на Heве зимой. Там яма напротив завода. Но немецких инженеров не взяли. Это тоже еще осложнило дело. Погрузились нормально, остойчивость хорошая. А сомнения возникли отчего. Построили наши огромные лодки с двумя 100-мм пушками, стали док осушать, и одна опрокинулась.

И вот она стала плавать. Показала хорошие скорости. А потом командира моего назначили командиром дивизиона "Щук". И из этих лодок оформили дивизион, потому что они одна за одной шли – три корпуса. И назначили командиром дивизиона Воробьева. Это он был первым командиром "С-55". А я был старпомом, потом командиром этой лодки. Когда она вступила в строй в 1936 году, дизеля на лодке были реверсивные, у нас раньше не было таких. Все маневрирования в гавани производились под электромоторами. Первый механик был Брама родственник Капицы. Хорошая была команда, только один из армейских офицеров – минер Васильев. Два механика было, замполит Кулаков, известный в последующем адмирал. Он окончил политическую академию, был единственным с таким образованием на лодке. Минер – один, штурман – один. Начали плавать, и вот я стал отрабатывать швартовку под дизелями. Командир я был самый молодой на этом дивизионе. Швартовка оказалась удачной.

Потом вдруг меня вызывают в Ленинград, какая-то комиссия. Ничего не говорят, только заинтересовались фамилией. Откуда, мол? Оттуда-то, отец был Орел, вся деревня была Орлы, но еще в первую мировую войну деревня не сохранилась.

Солидные лица в комиссии, беседуют со мной. В помещении тыла базы. "Хорошо, идите". Оказывается, это в Испанию меня хотели отправить. С моего выпуска с Черного моря Бурмистров попал. И Египко. Они же никого там не атаковали, хотя об этом пишут. Египко-то и не пытался, в атаку он не выходил. Он золото возил, правительство перевозил.

Моя лодка была "С-1", стрелял я хорошо. А потом меня назначают начальником штаба на 3-ю бригаду малюток в Ориенбауме. Много лодок, шесть дивизионов, на лодках командиры – большинство мои однокашники. Есть постарше. Командир бригады Пышнов – блестящий офицер, Осимолов был начальником штаба – умница. Пять комдивов. Так вот потом всех их арестовали. А назначили командиром бригады командира лодки Васильева Алексея Петровича, хороший такой человек, вестовым в царском флоте был. А меня – начальником штаба. Только политработники старые остались. Елсуков был комиссаром бригада, начальником политотдела – Медведев… Арестовывали и командиров лодок – моих однокашников.

Комбриг человек хороший, но в море не ходит. Руководить стрельбами не ходит, а я никогда ими не руководил, я только стрелял сам. Хорошо умный человек был до меня Осимолов. Раньше же никаких писаных централизованных документов не было, а у него везде разработки. Как проводить занятия с офицерами, все расписано… Он офицером-минером был. Я и стал делать так, как написано. Командиры дивизионов – тоже молодые ребята, но постарше выпуском. Какой там авторитет у меня перед ними. Но уставы здорово знал, память была хорошая. Мог прочитать документ и потом запомнить его весь. Стал проводить занятия. А командир бригады часто болел. Как что-нибудь сложное, столкновения были лодок с гибелью людей – он больной.

Вот между Ориенбаумом и Кронштадтом в ноябре лодка от столкновения с буксиром затонула на малой глубине. Командир люк захлопнул. Сам остался наверху. В корме людей спасли, а в носу 4 человека погибло. Нарком ВМФ Фриновский прислал комиссию ГПУ. Меня спрашивают: "Почему не послал людей на героизм?" Я три с половиной часа говорил погибающими, как надо спасться: выстрелить торпеду. Торпеда была боевая, но без снаряжения. А они плачут там: «Нет, мы не можем!» Я говорю: "Откройте крышку заднюю, нажмите штифт, потом откроите переднюю"… "Нет, мы не можем". Я подошел туда ночью. Глубина небольшая, крыша рубки была на поверхности. Лодку ударил буксир, с "Марата", проломил борт. Ударил в район центрального поста. Всплыл сигнальные буй, и я по телефону вел с подводниками переговоры. Но они не выполнили моих указаний.

Когда плавучий кран подвели, подняли корму, высадили из нее живых людей. Там большая часть экипажа была. А в центральном посту погибло два и в носовом отсеке четверо. Шесть человек. Погибли от переохлаждения. В то время командующим флота был адмирал Левченко, а Трибуц – начальником штаба. Подняли, а на них костюмы спасательные одеты. Их надо было на одежду одевать, моряки же их на голое тело почему-то надели. И дыхательных аппаратов там было много, т. к. они в первом отсеке хранились. У них аппараты одеты, а загубники выплюнуты. Еда там была. Но поскольку затопило батарею, там пена плавала, это электролит смешался с малосоленой водой.

Подняли, похоронили. Нам нарком ВМФ Фриновский 20 суток гауптвахты – командиру спасательного судна "Коммуна", который не смог подойти к лодке, и мне. А комбриг заболел, уехал на дачу, так и не появлялся.

И тут Левченко назначают замом наркома в Москву. А Трибуца – командующим флотом. Я ему: «Товарищ командующий, разрешите отправляться на гауптвахту?" "Нет, я скажу, когда тебе отправляться". Потом, в феврале, мне звонит (20 февраля 1938 года.): "А теперь вот иди садись на гауптвахту." Я пришел, переночевал, а 22-го же всех отпускают в связи с праздником. Нас там сидело четыре офицера. Я был капитан-лейтенант. Пришел какой-то старшина, начал было нами распоряжаться, да с матерком: ты – туда пойдешь, ты – туда-то. Я ему: "Ты чего это лаешься, дурак!" Он: "А я тебе прибавлю сейчас!" Я вырвался в караульное помещение к телефону, попросил командующего. Утром рано было, он еще спал. Доложил ему о безобразиях. «Ну-ка, дай мне телефон начальника гауптвахты». Больше меня не трогали, никого не трогали. Когда я уходил, сказал начальнику гауптвахты: «Пусть старшина извинится перед всеми офицерами, которых матом тут ругал»!

Дочка продолжала болеть. Она лежала несколько лет в Евпатории. Сказали, что ей в средней полосе нельзя жить. Жена туда ездит. Я стал проситься на Черноморский флот. Более того, мне хотелось перевестись куда угодно. С политработниками нашими со всеми рассорился. Да и замучился. День на стрельбах, потом ночью переправляюсь на шлюпке на Шепелев, на машине еду в штаб, потом готовлю документы. Раньше же не было помощников. Потом обратно… От комбрига ни помощи, ни поддержки.

Перевели на Черное море. А там в 1937 году арестовали командующего Кожанова. После него назначались флагманы флота 2 ранга Смирнов-Светловский и Юмашев. С марта 1939 года в должность комфлота заступил флагман флота 1 ранга Октябрьский Филипп Сергеевич. Это барин был еще тот. Хотя в 1924 году сменил свою фамилию Иванов на фамилию Октябрьский, в честь Великой Октябрьской социалистической революции.

На ЧФ меня назначили начальником штаба бригады, но уже «щучьей». Там и «малюточная» была, которой командовал Египко. Была и третья бригада – больших лодок "Ленинцев" – "Декабристов". Наша бригада стояла в Севастополе. Балаклавы тогда еще не было, все базировались вместе. А у них там свои соображения были: Крестовского, командира «малюточного» дивизиона, назначить на щучью, а меня к Египко – начальником штаба, на «малюточную» бригаду. Мне же "малютки" надоели. Сказал об этом кадровикам. Они: «Ну, пойдете на крейсер старпомом». А я на надводных кораблях не служил. Ну тогда на бригаду траления? Опять я отказался. Тогда меня, уже не спрашивая, назначили командиром дивизиона на «эски». Я согласился, но там штат не открыт. И меня заперли на "малюточную" бригаду начальником штаба. А там ничего, никакой организации. Командир дивизиона Крестовский выходит на одной лодке, поплавает, потом переходит на другую. Одна лодка там-то в ремонте, другая там-то. И Египко, как барин. Хотя у нас с ним были хорошие отношения.

Жена выхлопотала в коммунальной квартире комнатку. Египко говорит: "Ты поезжай в отпуск и привези все документы, разработанные на вашей балтийской бригаде". Он знал о них от меня. Приехал, и встретил где-то на вокзале комфлота Трибуца:

– Ну как там тебя приняли?

– Да вот, пока определили к Египко.

– Вот, сукины дети. Они так второго. Я сейчас на сессию Верховного Совета еду, ты подожди. Хочешь остаться на Балтике?

А мне сказали, что дочери в теплом климате нельзя жить, надо в умеренном. Например, в районе Ленинграда. Там сосновые леса… Я обрадовался предложению Трибуца. Тот:

– Я тебя вызову, никуда не уезжай.

Побывал я на бригаде. Виноградова Николая Игнатьевича вместо меня назначили, окончившего академию. Потом его именем корабль назвали. Хороший был человек. Он такой изобретательный, техничный. Тоже на полгода старше меня по выпуску. Вместе с Горшковым выпускался. И только Горшков его за что-то не любил.

Собрал документы, сказал Виноградову, что надо снять копии. Билет обратный купил. Вдруг вызывают меня в отдел кадров флота и говорят: «Все, приказ о твоем переводе отменен, только куда тебя девать? Командиром "К" пойдешь?" Это большая лодка, какой и Лунин командовал. Согласился. И больше в Севастополь даже не ездил. Сдал билет. Египко написал письмо. А вместо меня там назначили Гректова такого. Потом его разжаловали, отправили в штрафбат – во время войны уже.

Пошел на "К". Она заканчивает строиться. В Ленинграде. Среди офицеров экипажа были и мои старые знакомые, сослуживцы. Стали готовиться к ходовым испытаниям. Все нормально, швартовые прошли. Вдруг вызывают в штаб флота. Командиром 21-го дивизиона предлагают на 2-ю бригаду, к Касьмину опять. В Кронштадте тогда одна, 2-я «щучья» бригада, базировалась.

В дивизионе были «Щ-309», «Щ-310», «Щ-311». Дивизион и до мня значился на хорошем счету, а тут стали посмелее, стали в составе дивизиона под водой плавать, под перископом. Все удивлялись. Даже комфлота Трибуц решил посмотреть на наши маневры. Стреляли тоже неплохо. Хотя и неприятности случались. Как-то снаряды упали на Красную Горку. Мы зенитные стрельбы проводили, а самолет-цель с конусом летал так, что приходилось поперек залива ходить. Ну и «приземлились» снаряды не туда, попали им в ленинскую комнату. Гарнизон форта поднял панику, решили, что их финны обстреливают. Шаргин, начальник штаба бригады вызывает: "Если в конус не попали, будешь наказан". Но в конус попали. Я давал отбой, когда стрельба становилась опасной, но раньше-то УКВ на лодках не было, флажками сигналы передавали, а когда стреляют, кто там на сигналы смотрит. Приказ Трибуц написал, как сейчас помню его начало: "Некоторые командиры забыли, что пушки – не игрушки…"

Началась война с Польшей. В Прибалтике. И 2-я бригада стала базироваться в Таллине. 1-я – в Либаве. А мой дивизион по плану в ремонт должен был становиться, все три лодки, и мы остались в Кронштадте. Готовимся, разгружаем боезапас. Вдруг вызывают к командующему.

Спрашивает:

– Ты чего здесь делаешь?

– Так вот, дивизион оставили, готовимся к ремонту.

– Пьянствуете здесь наверное? – грубоватым Трибуц порой был.

– Да нет, готовимся в док становиться.

– Что сейчас делаете?

– Боезапас выгружаем.

– Сколько времени вам надо на это?

– Одна лодка уже в док встала.

– Сколько надо времени, чтобы восстановить боеготовность дивизиона?

Сказал.

– Иди, восстанавливай и жди команды.

Я удивился, что командующий говорит со мною напрямую, не через командира бригады. И вот я отправился в море с пакетом, который следовало вскрыть при получении определенного сигнала. Район нам назначили на выходе из Финского залива. В северной части. Две лодки: «Щ-309» и «Щ-310». Я – на десятой. Зашли потихоньку в эстонскую бухту, тогда еще там буржуазное правительство было. Выправили нам волнорез, который штормом повредило, и вышли на позицию. Как-то слушаю радио: наши доблестные войска отражают нападение финнов. Зачем же мне пакет-то дали? Открываю пакет, а там: в случае войны с Финляндией, занять позиции там-то и там-то. И на вторую лодку тоже пошла такая команда. Веселов «Щ-309» командовал. Но я с ней связи не имею. Позиция нам была назначена у входа в Ирбен. Было указано: немцев не трогать, остальных – по призовому праву. То есть, остановить, потребовать документы, узнать, кто такой, из какой страны, что везет, потом принимать решение – топить или не топить.

Но никаких судов нет, прекратилось там движение. В Балтику идут шведскими шхерами, там короче путь. Кто к финнам идет – тоже более безопасным путем. Вдруг дым – мы туда, в надводном положении, чтобы скорее настигнуть. Видим – идет пароход. Оказался эстонский пассажирский пароходик, который ходит из Стокгольм, но через Ирбен. Поднимаем сигнал: "Остановиться, капитану прибыть с документами." Там поднимают ответный сигнал, что это эстонское судно, имеем столько-то пассажиров… Подошли ближе. Там эстонский флаг вывесили. На палубе много народу: дети, женщины, мол глядите. Пропустили их. Еще какую-то лайбу заметили, но она шла под берегом, мы пытались ее остановить. Но она под латышским берегом, а Латвия-то не воюет.

Приказали нам ввернуться в Таллин. В свою бригаду. Командир – Касьмин, начальник штаба – Лопухин. Тоже выпуска Горшкова.

Отправили нас в Ботнический залив на «Щ-311» с Вершининым. Никто туда не ходил, карт не было. Мы где-то по «шхерам» прошли в подводном положении, как по мостовой проехали: глубины небольшие, дно задевали.

По окончанию срока вернулись в Таллин. Пришла третья лодка под командованием Вершинина. Она закончила докование. На ней мы и пошли в Ботнический залив, северную его часть. Мы были первой советской лодкой, оказавшейся в Ботническом заливе. Царские может быть там и бывали. Пошли в район Вааса. Задача: пресечь коммуникацию, по которой Финляндия снабжалась из Швеции. И наши войска наступали уже в этом направлении.

Пришли мы в район. Как тогда готовились к войне? Подробных карт залива практически не было, шли по генеральной карте. Много нам было в новинку. Помню, нас поразило зарево слева, к Западу (мы-то шли на Север). Это зарево от шведских сталелитейных заводов, которых на побережье много было. Вот мы там и действовали. Зима начиналась. Отплавали спокойно. Никакие малые финские корабли в море уже не выходили, лед становился. Недалеко находился плавучий шведский маяк. Утопили три пароходика, которые шли в Ваасу из Швеции. Один обнаружили поздно, поэтому преследовали и атаковали одной 45-мм пушкой. Израсходовали много снарядов. Он почему-то начал разворачиваться. В перископ видно, как снаряд попадает в борт, пожар начинается. Когда он начал разворачиваться, выстрелили торпедой и утопили. Атака была короткая. Смотрю – мачты начали расходиться (раскололся), а потом исчезли. Потом подошли, посмотрели. Глубина там небольшая, на поверхности торчали эти мачты. Оказался финский пароход небольшого водоизмещения 1500 – 2000 тонн.

От шведов к финнам везли в основном бензин, масло в бочках. Через несколько дней еще утопили. Донесли, нас похвалили: воюйте также. За всю финскую войну утопили 4 парохода. Три из ни мы, четвертый – лодка под командованием Полищука.

Возвращались в Либаву долго. Море уже замерзло. Пробивались, поломали надстройку. Военный совет встречал во главе с Трибуцем, представитель главкома Алафузов. Доложили: командир, потом я. Мне сказали: давайте, представляйте к орденам 17 человек, командира не надо. Так как привыкли ночью не спать (подзаряжались), написали. Только первый наградной лист трудно писать, а остальные – то же самое. Еще не закончили, из штаба указание – на всю команду писать. Одного только я к медали представил – старпома Калтыхина. Он на мостике завернется в тулуп, а потом говорит: не видел ничего. Зачем тогда стоишь, уходи с мостика. А на ЧФ он командовал «малюткой», отличился.

Командиру присвоили звание Героя Советского Союза. Щедры были на награды, не то, что во время Великой Отечественной. Мне дали орден Красного Знамени. Трибуц решил, что я почему-то должен был обидеться: «Ты не обиделся, что Вершинину дали Героя?» «Нет. Нам вообще надо было только три медали дать: коку, артиллеристу, который с пушкой много возился, обливал ее керосином, чтобы не замерзла окончательно, и минеру. Вот и все.» Вершинин сразу заважничал. Приходит ко мне:

– Товарищ комдив, я попрошу поддержать ходатайство, чтобы мне выделили автомобиль.

– Какой автомобиль?

– Так я же Герой!

В бригаде нас встретили торжественно: «Приветствуем наших родных подводников с государственными наградами!»

Потом меня назначили начальником штаба 2-й бригады, а через некоторое время, в 1940 году, я комбригом стал. И война меня застала, когда я командовал 2-й бригадой. Бригада базировалась в Таллине, а один дивизион в Ханко, в котором и Маринеско служил.

Осенью меня почему-то направили на курсы усовершенствования командного состава (пятимесячные, без освобождения от должности) в Военно-морскую академию. Окончил курсы в мае 1941-го. Отправился в бригаду. Таллин почти не замерзал. Выходили в море. А в мае, когда льда вообще не было, занимались боевой подготовкой. Когда война началась, в Талине оставили отряд легких сил: крейсера, эсминцы, бригада лодок. Торпедные катера базировались на Кронштадт. Самая передовая бригада ПЛ Черокова базировалась в Ханко. В Либаве, которая рядом с немцами, был только один дивизион торпедных катеров.

1-я бригада ПЛ со своими плавбазами с началом войны из Рижского залива ушла в Ленинград. Я ушел из Таллина в последний день эвакуации. Сначала на «малютке» шел, а потом мне приказали две лодки оставить. Одну – на выходе из Хельсинки, а вторую – на таллинском рейде. Тогда я перешел на поврежденную «Щ-405», которую только что сняли с камней, и на ней вошел в отряд прикрытия.

На таллинском переходе я видел многое из того, что было. Почему задержались с выходом, уже никто не знает. Вроде бы ссылались на шторм. На крейсере эвакуировалось эстонское правительство, может быть из-за этого. На рассвете, когда выходили с таллинского рейда, появились немецкие разведчики. Потом они выбирали крупные цели. Боевые корабли не трогали, охотились на крупные транспорты. Налетали девятками, становились в круг и по очереди пикировали. Сбросив бомбы, уходили. Появлялась следующая девятка. А боевые корабли шли с параван-тралами, подсекали мины. Но не расстреливали, а оставляли, и многие корабли и суда подрывались. На моих глазах погиб спасатель «Сатурн» на подсеченной мине. Мои сигнальщики передавали на «Сатурн»: у вас по носу мина. Наши корабли от береговых батарей немцев ставили дымовые шашки. На моих глазах погибла «Верония» – штабной корабль. Подорвалась, ее пытались буксировать. Палуба была усыпана людьми – вольнонаемными служащими.

Контр-адмирал Ю. А. Пантелеев, командир отряда прикрытия, шел на лидере «Минск» или «Ленинград», за ним закамуфлированный эсминец и яхта президента Эстонии, что ли. И я на поврежденной ПЛ. Быстроходные лодки шли за отрядом боевых кораблей. Египко находился на «С-5», которая подорвалась на мине. Тех, кто был на мостике – спасли, остальные погибли.

Вот судну ледокольного типа «Казахстан» в мостик попала бомба. Одна из лодок моей бригады «Щ-323» подобрала капитана, еще несколько человек и политработника Матушкина. Сын у него, Лев Алексеевич, потом стал известным подводником, командующим флотилией подводных лодок Северного флота, вице-адмиралом, Героем Советского Союза. Он был полковым комиссаром и все рассказывал мне, как его столкнули с «Казахстана». А капитана судна сбросило с мостика. Его лодка спасла, но потом его арестовали и расстреляли. «Казахстан» – то остался цел. Пожар потушили, кто-то вступил в командование.

Так вот, наша «Щ-405» погружаться не могла, так как ее сняли с камней. Мой однокашник Сидоренко был ее командиром. Долго они ходили где-то, потом командир дал команду принять балласт в среднюю. Штурман Пенкин, из матросов, предупреждал, что они зароются. Командир проигнорировал. И они действительно зарылись. Штурман только успел прыгнуть в люк и закрыть крышку, а командир остался на поверхности. Лодка стремительно погружалась. На глубине 25 метров ударились о дно. Компасы вышли из строя. Быстро всплыли. Стали искать командира. Прилетел самолет противника – летающая лодка. Они затеяли бой с самолетом. Минеру Шеремету пулей разбило челюсть и в живот – сверху в низ. Они быстро спустили раненого, закрылись, стали погружаться. Самолет сбросил две бомбы. Они упали близко, сорвало только верхний кормовой люк от спасательного тубуса. И вывернуло гирокомпас.

В это время я выводил лодки в море. И с лодкой Сидоренко должен был встретиться. Они даже слышали, что мы ходим в этом районе. Но считали, что их ищет противник, и не всплыли. Потом позвонили в штаб флота с зенитной батареи, расположенной на острове, и сообщили, что какая-то подлодка там бродит. Она действительно «бродила»: ни компасы, ни рация не работают. В аккумуляторы попала вода, электрооборудование вышло из строя. На борту было аж два старпома: штатный и прикомандированный из офицеров запаса. Командира потеряли при погружении, свой старпом погиб, а прикомандированный отказался принимать командование кораблем. Командование принял штурман. Лодка оказалась в конце концом на мелководье и застряла между двумя валунами, всего на полметра скрытыми водой.

Выручать «Щ-405» мы пришли на двух тральщиках и двух катерах МО (малых охотниках). Обещали еще спасатель с Моонзунда, но тот не пришел из-за сложной минной обстановки. К лодке я даже на катере не мог подойти, пришлось на шлюпке. От ПЛ издали несет хлором: экипаж проветривал залитые аккумуляторные батареи. Комиссар выбросил за борт шифры, пришлось их долго искать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.