Роман Светачев
Паноптикум

Электричество

1

Жена поглядывала на него косо, но ничего не говорила. Дима смотрел телевизор и всем своим видом показывал, что ему нет до нее никакого дела. В соседней комнате пищали дети. Мальчику было восемь, а девочке шесть. Вскоре дети переместились в спальню к родителям и принялись играть уже в ней. Дима улыбался детям, но ему было совсем не весело. Дети кидали друг в друга маленькие резиновые (или-из-чего-они-там-сделанные) мячики – это он им их взял в магазине (дали совершенно бесплатно по какой-то акции), а теперь жалел.

Вика начала общаться с детьми противно-приторным голосом. Дима тоже что-то вякнул. Так сказать, голос подал. По телевизору шел древний вестерн, который содержал в себе все атрибуты этого жанра: револьверы, шляпы, пустынные горизонты, пинты с пивом и пыль старых дорог. За окном лаяла собака и лязгала сигналка какой-то машины. Дети кидали друг в друга мячики и хихикали. Вика говорила, что они будущие баскетболисты. Дима вспомнил о том, как ребята в школе, где он учился, на переменах играли в баскетбол в спортивном зале. Дима же в баскетбол не играл. Он не любил командные игры. Зато он занимался настольным теннисом. Ракетка ударяла по мячику и запускала его по параболе в сторону ровной горизонтали стола. Мячик бился о покрытие и отскакивал от него, перелетая через натянутую над столом сетку. Это было приятное воспоминание.

– Папа, лови! – кричит Андрюшка, и Дима ловит своим носом резиновый шарик.

– Ха-ха-ха! – смеется Ксюша.

– Чего ты такой глустный, папа? – спрашивает Андрюша, приближаясь к отцу, а сам ищет глазами мячик, пытается понять, куда тот отлетел.

– Я не грустный, я просто устал, – качает головой Дима и улыбается. Улыбка у него при этом натянутая, как плохой мир после жестокой войны. По телевизору охотники за головами пьют пиво в пабе, изучаемые пристальным взглядом бармена, который словно бы ждет от них какой-то пакости.

– Папа не в настроении сегодня, – бурчит Виктория. Можно подумать, что у нее веселье так и хлещет через край. Дима ничего не отвечает жене. Немного терпит.

– А ты будешь с нами играть в динозавриков? – спрашивает Ксюша, а Андрей находит свой мячик и снова пускается в бег по кругу.

– Да, дорогая моя, – отвечает Дима и вдруг чувствует, как же сильно он любит своих детей. Слезы аж к глазам подкатывают. Он смотрит через плечо на Вику – та сидит на диване нахохлившись и пялится в телик. Щеки у нее надуты, а глаза чуть навыкате – она напоминает ему лягушку.

«Ужас какой, – думает Дима, – и это моя жена?» Приступ дурноты захватывает его клешнями чувства потраченных лет, но дети… Дети, дети.

– Я говорил тебе, братец, что твоя игра не стоила тех свеч, – произносит охотник за головами. У него на голове шляпа, и он одет в рубашку болотного цвета и пропыленные брюки. Напротив него сидит завравшийся лысый лицедей. Антагонист?

Жена вдруг встает и топает в сторону балкона. «Курить идет, – понимает Дима, – а меня не позвала». Плохой знак. И правда, чего это на нее нашло? Месячные уже прошли. Может быть, у нее есть какие-то проблемы, о которых он не знает? Но какие? Загадка. А тут дети, дети… По телевизору выстрелы. Дима замечает, что Андрюша с интересом замирает перед телевизором, завороженный видом крови, а Ксюша внимания на это не обращает, дальше бегает по кругу, точно поезд кружит по закольцованной железной дороге. Неужели его сын проникнется культом насилия и станет жестоким? Надо, наверное, переключить канал. Но тут начинается реклама, и здоровенный пакет стирального порошка принимается петь песню. Ксюша подпевает. Она любит эту рекламу. Дети, дети… Он видит Вику через окно. Она курит и смотрит на двор. Чего она там видит? Ничего хорошего, стоит полагать. Ну бордюр увидишь, ну машину, ну парнягу какого или девчонку. Или доходягу вообще. Да уж. Картина маслом! Из ящика на Диму смотрят младенцы, они завернуты в пеленки и похожи на гусениц. «Это реклама подгузников», – понимает Дима. Младенцы пищат чего-то, как птенцы прямо. А мамаша заботливо гладит их рукой по лобикам. Эти дети все ее или подкидные? Если подкидные, то она как кукушка. Или это кукушки подкидывают свои яйца в чужие гнезда? Значит, это дети – кукушки. Кукушата. Дети, дети…

А тут чай рекламируют теперь. «Майский сад» называется. Ну хоть не «ласковый май»! По телевизору показывают чайную плантацию и какого-то старикана, типа огородного гуру со Шри-Ланки. Седобородый рассказывает про свои владения и что-то затирает про целебные и бодрящие ферменты. «Чай, пропитанный энергией солнца», – говорит молодая мулатка в соломенной шляпке, которая как-то ультимативно быстро заменяет собой седобородого старца и блистательно улыбается. «Сиськи-то ничего у нее!» – думает Дима. Дети убегают в другую комнату, и он облегченно выдыхает. А сам начинает думать о девушке, которую он видел сегодня в универмаге. Она была горячей штучкой. С острой подростковой грудью и подтянутой попкой. Дима чувствует жар в паху, но потом смотрит на жену, что возвращается с балкона, и ему становится немного неловко. Вика садится на диван максимально далеко от Димы, даже как-то на него не глядя.

«Ну и сиди, дура», – говорит он про себя, а сам пялится в ящик одним глазом, а другим в телефон. На смартфон ему приходят уведомления с новостных пабликов. Война снова где-то, а один недавно ставший популярным певец рекламирует спиннинги от компании… Так, стоп, к черту рекламу! Диме попадается мем про котика, он хочет показать его жене, но вспоминает, что они не разговаривают, и решает этого не делать. Пошла она…

По ящику после рекламной паузы снова идет фильм. Да только он другой уже. А тот кончился, что ли? А этот когда начаться успел? Титров-то вступительных не видно, или это новый стиль такой? Актер, похожий на СиСи Кэпвелла[1], бодро идет по офису и здоровается с местными работниками. Те все с кофе, с папками да за столами, за компами, и все улыбаются! Жуть как неестественно. Затем он заходит в какой-то дальний кабинет, видимо начальника отдела, и кивает мужчине, которого, походу, играет тот агент ОБН из сериала «Во все тяжкие». Как же его звали? Хэнк[2], что ли? Мужичок этот с ходу говорит Сиси Кэпвеллу, что тот вообще охренел и не имеет права прокручивать за его спиной всякие дела и интрижки. Седой Кэпвелл отвечает, мол, не борзей, старина, ты за собой, главное, следи. Начинают общаться на повышенных тонах, и обстановка накаляется. Выясняется, что они драли одну и ту же стриптизершу из пользующегося дурной репутацией заведеньица. Хэнк мурло корчит, и его лысый череп топорщится, а Кэпвелл довольный, как кот под валерьянкой. Сметану с усов вытри, гад!

Потом показывают школу, где учится дочка Кэпвелла. Она прямо вылитая Шеннон Рутерфорд[3]. Общается с подружками возле этих шкафчиков коридорных, потом заигрывает с парнем-брюнетом. Тот высокий и брутальный. Маскулинный весь. Короче, все как всегда в этих американских школах. Затем она кушает сэндвич и двигает на урок. Далее локация меняется, и теперь нам показывают двух пацанов, которые играют в приставку и обсуждают дочку Кэпвелла. Выясняется, что это дети Хэнка и они типа фантазируют о том, что бы с ней сделали. Короче, Хэнк и Кэпвелл дружат семьями, но это лишь образ, просто фасад, который скрывает холодную войну, что длится между ними уже не один год; однако они слишком много знают друг о друге, чтобы вскрыть все карты, тем более они повязаны тем, что их жены дружат, а дети их общаются между собой, к тому же они еще и коллеги по работе. Интересное такое кино получается!

Дима увлеченно смотрит ящик и не замечает, как Вика уходит из спальни поиграть с детьми. Когда он понимает, что Вики в спальне нет, и думает пойти посмотреть, где она и чем занимается, начинается эротическая сцена между Шеннон (ее тут зовут Маргарет) и каким-то парнем, что на класс ее старше, но не с брюнетом. Того она отшила, ибо он был слишком уж наглым. А этот парень ничего такой, и очки ему идут! Выглядит приличным и скромным, но обладает какой-то необычной энергетикой, и видно, что есть в нем потенциал! Сюжет закручивается все плотнее: Хэнк и Кэпвелл строят друг другу козни, их жены начинают что-то подозревать, а тут еще и стриптизерша та самая появляется с компроматом, да ты-то куда лезешь, шлюха? Еще и с целлюлитом. Кто б тебя драть-то стал за деньги? Или ты так, по доброй воле ноги раздвигаешь? Нимфоманка, видимо.

Фильм близится к концу, и Дима теряет фокус повествования. А еще Вика заходит в спальню и устраивает перкуссию его уставшему мозгу: начинает что-то ворчать про то, как он не свозил их с детьми в парк развлечений на выходных.

– Я плохо себя чувствовал, – отвечает ей Дима, заранее зная, что это не проканает.

– Да что ты! – она вскидывает руки и вся распаляется, – Зато шляться с друзьями ты себя нормально чувствовал, да?

– Я гулял в воскресенье, а в парк мы должны были ехать в субботу, – вяло парирует Дима.

– За один день вылечился, значит?

– Ну, у меня же несварение было, а не ковид. Сама знаешь, у меня много проблем с желудком. Это началось с того, что я в детстве дизентерией переболел.

– Знаю, знаю, – отмахивается Вика и лезет в шкаф, ищет там что-то.

– Что ищешь? – спрашивает Дима. Вика молчит. Тогда он повторяет свой вопрос. И снова в ответ лишь глухое молчание. Затем он спрашивает уже третий раз.

– Не помню, куда Андрюшины штаны болоньевые дела. Холодать начало.

– Ну да. Ноябрь на дворе, – соглашается Дима.

– Знаю, что ноябрь.

– Да я же просто…

– Угу.

Дима выходит на кухню. Что делать – непонятно. Внутри у него растет дискомфорт. На кухне он ставит чайник и, приоткрыв окно на проветривание, закуривает сигаретку с кнопкой. Вкус химических элементов, которые выдают себя за арбуз, кажется неестественным, как вкус белого шоколада. Дима вообще не очень любит такие приторные шоколадки. Ему по вкусу горькие плитки с большим содержанием какао, а не забитые сахаром подделки. «Завтра на работу», – думает Дима, и эта мысль его печалит. К тому же последнее время что-то начало происходить с его глазами, и слишком яркий всепроникающий свет офисных ламп накаливания, что содержат в себе запредельное количество ватт, стал вызывать глазную и головную боль. Дима даже купил себе специальные капли, но те несильно ему помогали. А еще этот новый его коллега, Вадим, изрядно подбешивал, так как считал, что если он переехал из московского филиала их компании, то знает больше, чем местные провинциальные работники, посему имеет право их поучать.

Чайник выпустил струйку пара, привлекая внимание к своей персоне.

– Ну что ты, Джеффрис? – Дима похлопал чайник прихваткой по крышке, прежде чем снять его с плиты. Газ горел, напоминая о термоядерных процессах в печах огромных звезд. От этой ассоциации стало холодно и Диму прошила дробь зябкой дрожи.

Он залил кипяток в кружку, на дне которой лежал чайный пакетик. Это была подлодка. Или подводная мина. Вспомнилась передача по телевизору про неизученный мир океана. Может быть, там есть своя цивилизация, да такая, что абсолютно непохожа на нашу? Ну, скажем, некая сеть разумных кораллов, которые связаны между собой, как грибы мицелием. Или это все бред из журналов типа «Тайны ХХ века»[4]? Кто знает… Дима полагал, что что-то живет с нами рядом, либо в космосе, либо в океане, либо и там и там. Порой, лежа в своей кровати и уже начиная засыпать, он ощущал это, точно какая-то дверка приоткрывалась и появлялась возможность почувствовать что-то связанное с другими мирами.

– В холодильнике есть винегрет и баранина, – говорит Вика, заходя на кухню и наблюдая, как Дима сидит, склонившись над одинокой чашкой зеленого чая.

– Я не люблю баранину, ты же знаешь, – отвечает он и, только сказав это, понимает, что совершил ошибку, произнеся эти слова.

– А, ну извините, – Вика пожимает плечами и отворачивается, принимается заниматься какой-то ерундой возле раковины. То ли посуду моет, то ли от нечего делать со струей водопроводной воды играет. Совсем, что ли, ку-ку?

Дима пьет чай и радуется тому ощущению солнца, что дарует ему Цейлон. Однако свет, идущий от люстры под потолком, вдруг меняет свой цвет с желтоватого на белый, и приступ нестерпимого дискомфорта тут же охватывает Диму, он аж подскакивает.

– Чего ты? – поворачивается к нему Вика.

– Отвали! – бросает он ей и устремляется в спальню, расплескивая по пути немного чая.

Она ему ничего не говорит в ответ. Дети шебуршат у себя в комнате, а Дима садится на кровать и пьет горячий чай мелкими глотками, думая о том, что все движется к некой черной дыре, точно Великий Аттрактор[5] засасывает мир в свое всепоглощающее чрево. Дима вставляет в уши затычки наушников и включает научно-популярную лекцию о квантовой физике, чтобы немного отвлечься от стальных рук убийственного расчеловечивающего быта. Дима думает о том, что рассказывает лектор: парадокс наблюдателя, открытие бозона Хиггса, таинственные суперструны, представляющие из себя невероятно маленькие, но злостно закрученные спирали каких-то подпространственных измерений, а еще эта загадочная темная материя. И откуда она взялась-то? «Да оттуда же, откуда и ты!» – вдруг приходит в его голову ответ.

Вика на кухне гремит холодильником, типа выбивает из него еду. Ну-ну. Дима прибавляет громкость на телефоне и растворяется в голосе лектора, удобно уместившись на диване, раскинувшись на нем, как морская звезда. Перед закрытыми глазами проносятся колоссальных размеров пространственные пустоты, изредка озаряемые звездами, вокруг которых вращаются холодные глыбы планет. «Они похожи на шарики для пинг-понга», – проносится у Димы в голове. Может, и сам он представляет из себя нечто вроде шарика, что запущен ударом божественной ракетки. Если следовать законам настольного тенниса, то он должен стукнуться о стол, соприкоснуться с материей, так сказать, а что затем? Направиться в сторону небес? В платоновский эйдос или еще куда-то? Что находится по ту сторону материи? Вот разрежешь ты эту ткань, это полотно, на котором атомы, протоны, кварки, нейроны, электроны, мюоны и все такое, в чем сам черт ногу сломит, прорвешься через эту бессмысленную вереницу элементарных и фундаментальных частиц – и что ты увидишь? Куда вырвешься? Ведь не может все быть просто сборищем какого-то микроскопического дерьма, что даже точного местоположения не имеет, если верить ученым. Вот взять тот же электрон – у него нет никакой орбиты, по которой он вращался бы вокруг атома, как говорят учителя физики пятиклассникам, нет, он имеет лишь поле вероятностей, в котором он может находиться, то есть, таким образом, он как бы находится и везде и нигде. Или я что-то не так понимаю? И я должен поверить, что я из этого состою? Из каких-то частиц, у которых даже пространственного местоположения нет? А почему тогда у меня, у огромной структуры, что из этих самых частиц слеплена, это самое местоположение есть? Или мое поле вероятностей – это время? Типа я одновременно в прошлом, настоящем, будущем – и одновременно с этим нигде? Это было бы не очень как-то. Но, может, так оно и есть? Ведь и правда, где я? И тот я, который был секунду назад, если его уже нет, был ли он вообще? И насколько я теперешний реальнее того я, который пил чай двадцать минут тому назад?

– Спишь? – спрашивает Вика, вынимая из правого уха Димы наушник.

– Еще нет, – отвечает он щурясь, глядя на наклонившееся над ним блинообразное лицо.

– Пожелаешь детям спокойной ночи тогда?

– Да, конечно.

Дима идет в детскую, ощущая, как сердце его тянет куда-то вниз лебедка тоски.

– О, папа, – говорит Андрюша со своего яруса двухэтажной кровати. Он спит наверху. Дима сидит с зеленым динозавром, а Ксюша внизу раскрашивает раскраски. Дима приглядывается к картине, которую необходимо заполнить палитрой цветов, и видит там деревенский дом, возле которого на зеленой лавочке лежит толстенький улыбающийся кот. За домом цветут подсолнухи. А еще колодец там стоит. Рядом с колодцем ведро с тянущейся от нее веревкой. Он думает о виселице. Становится еще тоскливее. А тут дети, дети.

– Какой замечательный рисунок. – Дима гладит девочку по волосам, думая о том, какая она маленькая и беззащитная, точно цыпленок.

– Да, папа. Это дом лемуров.

– Лемуров? Каких еще лемуров?

– Ну, они такие… как обезьянки, только маленькие и смешные.

– Прямо как ты?

– Ну, нет. Хи-хи-хи.

– Хе-хе.

Андрюша с верхней полки начинает что-то тараторить про динозавров, якобы они сильнее лемуров и могут их съесть. Ксюша тут же надувает щеки и начинает отвечать брату своим детским лепетом, рассказывая тому что-то доброе и светлое.

– Спокойной ночи, детки, вам завтра в школу, – говорит Дима, гладя по голове теперь Андрюшу. Зеленый ти-рекс смотрит на Диму так, словно он знает, что тот вовсе не хороший человек. Это его угнетает. «Не надо на меня так смотреть», – думает он, краем уха слыша, как дети тоже желают ему спокойной ночи. Он сообщает им, что через десять минут они должны закончить все свои дела, выключить свет и лечь спать. Затем выходит из детской и идет к себе в комнату. Вика уже расстелила постель из травы и цветов. Можно ложиться, только вначале раздеться надо. За окном шорохи листьев, приклеенных к веткам осин. А еще паруса колышутся на тех далеких лодках, каких-то суднах. Что за образы? Он был когда-то штурманом корабля? Или, быть может, пиратом?

– Ну что? – обращается к нему Вика, а сама тыкает пальцами в смартфон.

– Пожелал им доброй ночи, – отвечает Дима, думая, в чем тут может быть загвоздка.

– Хорошо.

– Что смотришь в телефоне? – спрашивает он, снимая с себя одежду.

– Новости.

– И что там?

– Ну так.

– Ну что «так»?

– Там такое, что лучше не читать перед сном.

– Зачем же ты это читаешь в таком случае?

– Надо же мне чем-то себя занять, пока машинка одежду стирает.

– Ох.

– Ага.

Дима ложится и смотрит на жену сбоку. Она сидит и глядит в телефон. Затем еще и телик включает, якобы для фона. Дима затыкает уши наушниками и думает о том, сколько же сейчас в их комнате отрицательно заряженных частиц. Он не помнит названия этих частиц, но знает, что они тут есть. «Электричество, – думает он, – Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕСТ-ВО». Что же оно несет в себе? Отовсюду льется цифровой свет. Кодировки спрятаны внутри экранов. Образы выстреливаются в головы и разрываются там осколками фугасных снарядов.

Невидимый лектор рассказывает Диме о том, что энергия и масса есть одно и то же явление, которое может перетекать из одного состояния в другое. Как же это понять? А что же такое вообще эта энергия? Дима задает себе вопросы, на которые не сможет ответить ни он сам, ни лектор. Но ему нравятся эти вопросы. Да и как без них жить, без этих вопросов? Кем ты будешь, если не можешь или не хочешь их задать? Вряд ли человеком. Дима засыпает и видит перед внутренним взором, как прочные структуры разваливаются на части, подверженные болезни энтропии.

2

Диме снится Лена – девушка, с которой он учился в одной группе в вузе. Они даже немного встречались, пока он не узнал, что у нее был еще один парень. Высокий брюнет с огромным утесообразным носом. Лена в кожаной косухе и черных очках. Выглядит немного потрепанной и излишне худой. Они стоят возле дома, где раньше жил Дима. Правда, тут все как-то изменилось. Двор уже не тот, и детская горка накренилась, точно по ней ударили огромной битой. С горки катается стайка детей. Одеты они как-то странно, в робы, что ли? И из-под волос на макушках у всех какие-то устройства выглядывают. «Видимо, чипы», – думает Дима и чувствует легкий озноб, что пробегает по телу морозными струйками страха.

– Как поживаешь? – спрашивает Лена, слегка улыбаясь. Губы у нее тонкие, точно нарисованные карандашом.

– Нормально, – отвечает Дима, – а ты как?

– Тоже ничего, – девушка пожимает плечами. Солнце выглядывает из-за девятиэтажки большим желтым глазом. – Я вот собаку завела, – говорит Лена, и только тут Дима замечает, что рядом с ней стоит нечто, но это вовсе не животное, а скорее какой-то робот.

– Что это? – спрашивает Дима, ощущая приступ легкой тошноты.

– Это мой пес – Роберт.

Роберт смотрит на Диму линзами глаз. Окулярами. Его тело собрано из металла, скомпоновано. По телу расползаются провода, окутывая его паутиной венозных сплетений.

– Он же ненастоящий…

– Почему же? – Лена снова улыбается, и на этот раз шире, чем прежде, – Он просто собран из материала, а так очень даже настоящий. Он даже лаять умеет. И палки приносить тоже может. А еще его не надо водить на поводке, ведь он никого не укусит. И кормить тоже его не надо. Только иногда подзаряжать и менять масло.

– Масло, значит… – произносит Дима, ощущая легкое головокружение.

– Ну да.

– Это у него масло, значит, вместо крови?

– Почему же масло? Видишь эти провода? – она указывает пальцами на зеленоватые трубочки, что проходятся паутиной по телу робота. – По ним у него течет ток. Вместо крови у моего пса электричество, масло же заменяет ему кое-что иное.

– Электричество? – переспрашивает Дима почти что в панике. Его невероятно пугает это слово, хоть он и сам не знает, почему.

– Ну да. Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕСТ-ВО, – повторяет Лена по слогам, точно объясняет ему значение иностранного слова.

– Но это же неправильно! – Дима качает головой и даже чуть отступает назад. А пес принимается смотреть на него, немного приподнимая свой сегментированный хвост.

– Почему же? В мире все состоит из электричества! – Девушка смеется.

– Ты бредишь.

– Знаешь этого человека? – неожиданно меняет она тему разговора, доставая из кармана какую-то фотографию. Дима смотрит на снимок и видит там мужчину, сфотографированного по пояс возле раскидистой яблони. Он одет в джинсовую куртку, на глазах черные очки. Рукава куртки закатаны, на лице играет пугающая улыбка, а волосы на голове невероятно яркие. Они очень темные, эти волосы. Мужчине этому на вид лет сорок.

– Нет. – Дима качает головой. – А откуда я должен его знать?

– Он спрашивал у меня твой номер.

– И что ты ему на это ответила?

– Я дала ему твои цифры.

– Но ты не можешь знать мой телефонный номер.

– Почему?

– Мы же не общались лет десять. Я с тех пор сменил уже не одну сим-карту.

– Это не такая уж и большая проблема, как тебе кажется, – сообщает она ему каким-то стальным голосом. Что-то в ней меняется, а еще те дети с горки… Они все разом поворачиваются и смотрят на Диму. Глаза у них сфокусированные, но в то же время пустые. Солнце высвечивает на мгновение негатив этого момента, а потом все возвращается на круги своя.

– Он позвонит тебе вечером, когда ты вернешься с работы.

– Что ему нужно? Кто он?

– Он твой старый друг. Вы когда-то общались.

– Но я его не знаю! – протестует Дима, а сам все не может отвести взгляд от лиц детей, что выглядят, как богомолы перед броском.

– У вас будет время, чтобы все обсудить, – отвечает ему Лена и исчезает.

3

Дима открывает глаза, и первое, что он видит, – это свет, идущий от завернутых в плафоны ламп. Вика кружится по комнате и одевается. Он смотрит на часы – сейчас только шесть часов утра, Дима же встает по будильнику в шесть часов пятнадцать минут.

– Ты куда? – спрашивает он заспанно.

– Еду приготовлю, прежде чем детей в школу вести.

– Ты же днем дома, зачем так рано вставать, чтобы приготовить еду?

– У меня сегодня будет много работы. Нужно накладные закрыть.

– Понятно.

– Кофе будешь?

– Ага.

Вика отправляется на кухню в своем домашнем халате. Полненькая жопа двигается под тканью. Дима пытается вспомнить, когда они последний раз занимались сексом. Кажется, это было где-то две недели назад.

Он встает и одевается. Голова тяжелая ото сна, и тягучая лень расползается по предательски слабым и мягким мышцам. Нужно идти на работу. Да уж.

На кухне они пьют кофе из эмалированных кружек. Вика ставит вариться рис и котлеты жарит. Дима съедает пару бутербродов с паштетом и закуривает сигарету. Кофе ему нравится. Они покупают настоящий зерновой кофе и мелют его дома в кофемолке, а потом варят в турке. Получается очень вкусно. Сейчас он пьет сорт «Че Гевара». «Кофе с ароматом терпкого кубинского табака» – так написано на этикетке.

«Чтобы добиться многого, вы должны потерять все», – вспоминает он цитату товарища Че. И откуда она взялась в его памяти?

– Как настрой на рабочий день? – спрашивает у него Вика. – Как бодрость духа?

– Да вроде бы ничего, – отвечает он, удивленный ее искренней заинтересованностью в голосе. Что это с ней?

– Слушай, я тут подумала, ты не хочешь на Новый год к моим родителям съездить? Дети хотят туда.

– Ну-у, да, конечно.

– Если не хочешь, то так и скажи. – Она пожимает плечами, делая глоток кофе. Смотрит при этом куда-то поверх Диминой головы.

– Да хочу, хочу. Просто я думал еще с друзьями встретиться. – Вика снова пожимает плечами, затем идет смотреть на котлеты, а те жарятся и шипят. Шкворчат!

– Не думал еще, что детям дарить? – спрашивает у него жена.

– Нет, ведь только ноябрь.

– Это да. Времени еще вагон. Только не заметишь, как быстро он пролетит.

Дима какое-то время думает, потом, собравшись с мыслями, говорит:

– Я сейчас увлекаюсь разными физическими теориями, и, знаешь, возможно, мы живем сразу и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Но мы можем лишь догадываться об этом. Если бы мы были существами более высокого порядка, то могли бы перемещаться по времени своей жизни в самых разных направлениях совершенно свободно. Время было бы для нас дополнительным измерением, как длина или широта. Но у нас нет такой опции, однако порой мы чувствуем что-то такое, связанное со временем. Например, в своих снах я могу отматывать время. Я могу переноситься в разные временные отрезки.

– Забавно, – отвечает ему Вика.

– А что тут забавного?

– А ты можешь в своих снах переместиться в будущее и узнать, поедем мы летом на море или нет?

– Хах. Я попробую это сделать.

4

Офис встретил его холодным белым светом. Дима поднялся на третий этаж и проник в лоно своего кабинета, прихватив пластиковый стаканчик с кофе, что выдал ему кофейный автомат, напоследок обрызгав рукав Диминого пиджака несколькими каплями кофе, что были то ли плевком, то ли напутственным похлопыванием.

– Привет, – поздоровался Дмитрий, открывая дверь кабинета.

– Здравствуй, – ответил ему Аркадий, который уже сидел за своим компьютерным столом. Они работали втроем в этом кабинете: Дима, Аркадий и Вадим – их новый коллега. Того не было видно, но его пиджак висел на спинке одного из стульев, что как бы намекало…

– Что-то ты какой-то помятый. – Аркадий щурит свои глаза на Диму. – Жена снова пилила или от детей устал?

– В смысле «жена пилила»? – Дима замирает возле своего рабочего места, удивленно глядя на коллегу.

– Ну, ты мне говорил, что у вас с ней последнее время ссора за ссорой. – Аркадий немного смущается, понимая, что влез не в свое дело.

– Когда я тебе такое говорил? – Дима изумляется еще сильнее.

– Да вот недавно как-то. В пятницу вроде.

– Не припоминаю такого.

– Это от бессонницы, я когда тоже плохо спал – страдал небольшими провалами в памяти.

– Да я нормально сплю. – Дима садится на свой стул и оглядывает рабочий стол: на нем что-то не так, чего-то не хватает, но чего именно Дима понять не может.

– Дима, ты замечал то, как некоторые люди, считающие себя очень такими… ну, знаешь, личностями, что ли, постоянно норовят тебя чему-нибудь научить, ткнуть тебя куда-нибудь носом? Понимаешь, о чем я?

– А? – Дмитрий немного растерянно посмотрел на Аркадия, почесал левой рукой щеку.

– Да я про этого Вадима. Он мне сегодня сказал, мол, я принтером пользоваться не умею. Эта сволочь, – Аркадий указывает рукой на белую коробку принтера, – бумагу зажевала сегодня, да хитро как-то зажевала, с двух сторон типа. Пришлось этот ящик разбирать. Вот он мне и сказал, Вадим-то, что я, мол, не умею с техникой обращаться. И говорит это с такой ухмылкой ехидной, словно умение печатать бумагу на принтере – это какой-то элитарный, не всем доступный навык. Он и сам, кстати, словно на принтере напечатанный. У него же улыбочка эта, ухмылка эта подлая, никогда с лица не сползает, точно нарисованная, ты не замечал? Всю эту неделю с нею ходит. И зачем его к нам подсадили, а? Тебе-то хорошо, у тебя день рабочий позже, чем у меня, начинается, а я с ним тут с семи утра один на один сижу, пока ты в восемь не придешь. Хотел бы я быть на твоей должности.

– Да, пожалуй. – Дима чувствует себя несколько отстраненным. Взгляд его блуждает по рабочему столу, периодически спотыкаясь о разбросанные ручки и листы бумаги. «Надо бы прибраться, – думает Дима, – и понять, что же отсюда пропало».

– Или ладно, черт с ним, с этим принтером. Вот другой случай: выхожу я после обеда в туалет, ну сам понимаешь зачем. А этот оболтус уже работницу одну окучивает, ну эту, Дашу, вот! Она у нас менеджер, хотя чего я тебе это рассказываю, ты ведь и сам ее знаешь, так вот он встал возле кофейного автомата, одной рукой на него облокотился так вальяжно, а в другой руке стаканчик с кофе. Я думаю, что с латте, – он, кстати, как-то поправил меня, мол, я неправильно ударение в этом слове ставлю, а какая мне разница, какое там ударение, если это и не кофе вовсе, а порошок химозный? Ну да не суть. В общем, развешивал он там лапшу на уши этой Даше, распушился весь точно павлин, глазки ей строит, улыбается, сволочь. А он за день до этого к другой девке подкатывал, она его отшила, и теперь он к этой клеится, несмотря на то что они с той первой подруги, и он об этом знает, но ему как будто бы все равно, вообще наплевать! Вот и как такие придурки могут меня пытаться чему-то учить?

– Даже не знаю. – Дима пытается навести порядок на рабочем столе. Аркадий замечает небольшое пятнышко от кофе на рукаве Диминого пиджака, но решает тактично не говорить ему об этом.

– А еще начальство. Вот это уже явные гады! У них тоже улыбки непростые, как и у Вадима. Они улыбаются так… ну, знаешь, снисходительно, что ли. Да, точно! Снисходительно и с долей легкого презрения! Уроды. Вчера утром стою в курилке, идет Максим Степанович, видит меня, подходит, просит сигареткой угостить, я ему протягиваю пачку, а он на нее как на дерьмо, извини меня, смотрит и берет сигарету, но не сразу, а как будто чуть подумав. Видимо, не понравились ему сигареты мои. А что он хотел? Чтобы я ему пачку дорогих сигарилл из кармана достал? Урод. Вот и как тут жить? Нас ведь ни во что не ставят.

– Да уж, – процедил Дима сквозь зубы, – да уж.

В кабинет зашел Вадим и кинул Диме «привет», точно кость собаке.

– Здравствуй, – ответил ему Дима, стараясь не смотреть на коллегу.

Дима включил компьютер и принялся за работу. Аркадий сделал то же самое, но сперва посидел пару минут, пусто таращась в белую коробку принтера. Дима вдруг представил, как из принтера выезжает белая полоска бумаги, на которой написано слово «привет». Было бы забавно. Нервный смешок, зародившийся где-то в районе горла, был подавлен и провалился в пищевод. В животе заурчало, и Дима подумал о том, что было бы неплохо перекусить. Утром он мало поел. Не было желания как-то.

Работа делается, а время тянется, точно тележка с тяжелой поклажей, которую тащит навьюченный и уставший крестьянин. Аркадий периодически что-то говорит, но Дима не сильно его слушает, а Вадим постоянно бегает куда-то: то за кофе, то в туалет, то с начальством поговорить. А еще порой громко смеется, глядя в свой смартфон. Но Дима не может сделать ему замечание, ведь Вадим, как сказал бы Аркадий, «приблатненный». Дима заполняет бухгалтерские таблицы, готовит бумаги для отчета. Столбики цифр, как ему начинает казаться, представляют из себя некий код, секретный шифр. Дима понимает это, так как начинает замечать в них определенные закономерности. В расчетах очень часто повторяется пара семерки и четверки, причем, как правило, семерка идет за четверкой, а иногда между ними вклинивается тройка, точно подлая любовница, пытающаяся увести мужчину из семьи.

На часах одиннадцать ноль-ноль. Аркадий и Дима выходят покурить. В курилке они встречают Дениса – тот в чуть помятой рубашке цвета крем-брюле рыщет по сторонам глазами, и Дима, только заметив это, понимает, чего тот хочет.

– О-о-о, здорово, парни! – говорит Денис, увидев коллег, и вытягивает вперед свою хитрую руку. Дима и Аркадий жмут ему руку.

– Сигаретки не найдется? А то у меня кончились только что, а до магазина сбегать не могу, Максим Степаныч сегодня не в духе.

– А что с ним такое? – спрашивает как бы нехотя Дима, протягивая Денису белую трубочку с табаком.

– Ну я откуда знаю, что с ним? Может, жену за изменой застукал, а может, просто встал не с той ноги. Он сегодня весь мозг мне вынес, да и не только мне. Говорит, мол, неактивно работаем и нет в нас амбиций, которые он так бы хотел в нас видеть. Что-то затирал нам про концепцию менеджмента Фредерика Тейлора.

– Мы в институте проходили этого Тейлора. – Аркадий стряхнул пепел на серый асфальт. – Он хотел людей роботизировать.

– Как? – переспросил Дима.

– Короче, достало меня это все! – встрял Денис, – хочется вложиться куда-нибудь и пассивный доход получать. А не тухнуть в офисе.

– Куда вложиться? – спросил Аркадий.

– Да хоть куда, вариантов много. Кто-то на акциях деньги делает, кто-то на крипте.

– Не, это явно не для меня, – Аркаша качает головой, – я даже когда на явных фаворитах в футболе ставлю – почти всегда проигрываю. Фортуна меня не любит.

– Братан, на самом деле, если с холодной головой подходить к вложению денег, то можно очень выгодно все сделать. – Денис принялся очень активно жестикулировать, распуская во все стороны дым своей сигареты, что как факел освещала во тьме трем работникам путь к деньгам. – Главное – это изучить ту сферу, в которой хочешь заработать, проанализировать рынок и все такое, затем с нужными людьми посоветоваться, а потом выждать момент и грамотно вложиться. После – забрать дивиденды.

– А куда вкладываться-то? И чем? У меня денег не всегда на корм кошке хватает, – хмыкнул Аркадий.

– Есть такая тема, – Денис глубоко затянулся и принялся говорить, пафосно выпуская дым изо рта на каждом произнесенном слове, – берешь кредит, вкладываешь эти деньги в акции, они поднимаются в цене, продаешь их, выплачиваешь кредит, и у тебя еще остается тысяч сто пятьдесят. Я называю этот феномен «деньги из воздуха», или же просто «воздушные деньги». То есть ты просто делаешь бабки из ничего, просто нагибаешь эту систему.

– Может, тебе в Эксперимент податься? – перебивает Дениса Аркадий, – там больше чем сто пятьдесят заработать можно.

– Ага, ищи дурака, – Денис покачал головой, – видел я тех, кто оттуда вернулся, это зомби какие-то просто. Мне недавно приятель один рассказал, что его знакомый знает одного парня, который работал над Экспериментом. Не на каких-то ведущих ролях, естественно, а просто водителем там был, возил разное оборудование на фуре туда. Так вот, он сказал, что людей там засовывают в некие штуковины типа криокамер и там они все эти полгода и находятся.

– Просто спят, что ли? – спрашивает Аркадий.

– Если бы. Он сказал, что людей этих отправляют в некое подобие виртуальной реальности. Они все спят и видят один общий сон.

– Как в «Матрице»? – Аркадий выкидывает бычок в урну.

– Ну, может, и так, не знаю. Но факт остается фактом. Однако самое страшное не это, а то, что в этой виртуальности время идет иначе и люди там проживают сразу несколько жизней, понимаете? Причем им каждый раз стирают память, таким образом на своей второй виртуальной «жизни «они уже и забывают, что находятся в виртуальной реальности. Поэтому они и возвращаются другими. Человеческий мозг не приспособлен к такому, поэтому и превращаются испытуемые в ходячие трупы. Только непонятно одно – зачем ради трех миллионов такому риску себя подвергать? Им же всё говорят, когда они туда приезжают, дают какие-то бумаги на подпись, где честно обо всех возможных последствиях говорится…

– Дело не в деньгах, – перебивает Дениса Аркадий, – дело во времени.

– В чем?

– Во времени. Они проживают в этой матрице не одну жизнь, ты сам это сказал. Таким образом, они получают бесценный опыт. Особенно учитывая то, что они перестают помнить о том, что находятся в матрице, через какой-то период времени, понимаешь? И неизвестно, как они там живут. Я думаю, у кого-то жизнь не сахар, а кто-то, может, занимает там руководящие должности, в этой матрице. Нюхает кокаин, пьет дорогое виски, имеет власть, молодых девушек, деньги…

– А может, мы и сами подписали этот контракт? – спрашивает вдруг Дима. Он тоже был наслышан об Эксперименте, но сам бы участия в нем никогда не принял.

– Что? – Аркадий и Денис смотрят на него как на дурака.

– Ну, подписали контракт, а теперь не помним об этом. А эксперимент решили и в матрицу внести, чтобы проверить, сможем ли мы обо всем этом вспомнить, если нам прямо перед носом подсказку положить. Как вам такая мысль?

– Ну ты выдал, конечно, – Денис качает головой. – Так можно до такого дойти, что в окно выйдешь.

– Да я просто рассуждаю, – Дима пожимает плечами.

Перекур окончен, и все работники возвращаются на рабочие места, садятся за столы, берут в руки бумаги или склоняются над клавиатурами. Дима берет кофе в автомате, но не латте, а глясе, хотя по вкусу – одна и та же жидкость. Часовая стрелка крутится в сольном танце по циферблату настенных часов. Дима старается на нее не смотреть, потому что чем чаще он на нее смотрит, тем медленнее, как ему кажется, она движется. «Если смотреть на часы постоянно, то в какой-то момент стрелка и вовсе перестанет двигаться», – думает он. От этой мысли по спине его пробегают мурашки, холодные, словно льдинки. Пустые стаканчики оранжевого цвета, в которые автомат наливает кофе, постепенно заполняют собой урны вместе с испорченной или ненужной бумагой и обертками из-под круассанов. Дима думает о том, что Вселенная – это такая большая урна, в которую мусорят уже миллиарды лет. Сколько же там должно быть окурков и банок из-под «кока-колы»? Страшно себе представить.

В кабинет заходит молодая девушка, некто Ирина Куркина. Бейджик на ее груди радостно поблескивает, отражая обыденный свет белых ламп. Ее длинные светлые волосы напоминают некое подобие водопада, и Дима засматривается на них, любуясь их такой глупой и посредственной красотой. Ирина подходит к столу Аркадия и кладет перед ним стопку бумаг «на подпись», а Аркадий со странным выражением лица эту стопку принимает. С одной стороны – ему неприятно, что придется делать дополнительную работу, но с другой – на него в течение нескольких секунд посмотрела красивая женщина, из-за чего мозг Аркадия закоротил, впав в состояние эмоционального диссонанса. Дима все это прекрасно понял, и ему стало немного противно. «А ты ведь столько говорил, рассуждал», – подумал он и чуть было не сплюнул себе под ноги. Вадим тоже заинтересовывается девушкой и начинает бездарно с ней флиртовать. «Боже», – молится про себя Дима, утыкаясь в бумаги. Он занимается составлением бухгалтерской отчетности, а когда цифры начинают его пугать, то переходит на открытую на компьютере вкладку с социальной сетью, где несколько минут залипает на смешные картинки. Такое занятие оказывает очень благоприятный терапевтический эффект на загруженный работой мозг.

Дима вдруг зевает так широко, что чуть не сводит челюсть, Аркадий подписывает бумаги, почти не читая их, Вадим же с кем-то чатится по телефону; а компьютеры работают, и тихо гудит принтер, готовый к общению, к работе, такой трудолюбивый и деловой. Дима все ждал, когда же принтер уже заговорит, когда из него вылезет белый лист со словом «привет».

– Привет, – бросает ему Вика, когда он приходит домой.

– Добрый вечер, – отвечает он, проникая вглубь их маленькой квартирки и моментально пропитываясь ее запахом. – А где дети? – спрашивает он, замечая, что малышей нет дома.

– Они у Гарповых.

– А чего они там делают одни?

– К Гарповым приехал их маленький племянник, и я отправила наших детей поиграть с ним.

– Одних?

– А что не так? Они как бы с нами в одном подъезде живут.

– Это да.

Дима моет руки и проходит на кухню, там пахнет чем-то вкусным, но немного кастрюльным. Он садится за стол, а Вика выставляет перед ним глиняный горшочек с чем-то, что она называет жульеном, но этот жульен имеет внутри кубики картофеля, что как бы намекает на определенные поправки в рецепте этого блюда, что были внесены в него креативным умом его смекалистой женушки, которая представляет из себя того еще кулинара… М-да уж!

Дима ест и слушает жену, что пребывает в хорошем расположении духа. Чего это она? Вика рассказывает ему про курьезные случаи с работы своей подруги, которая трудится в местном баре официанткой. «Сто лет со мной так не общалась, что на нее нашло?» – думает Дима, а потом понимает, потому что жена принимается заигрывающе на него поглядывать, а еще выставляет зад, когда наклоняется за чем-то-там, что в итоге даже и не поднимает, ибо ничего и не было. «Вот это уже серьезно», – понимает Дмитрий и принимается есть горячую картошку с плавленым сыром и грибами, думая о том, как оно все пройдет.

А прошло не очень. Губы у Вики были распухшими и безвкусными, а сам секс пах разогретой смазкой, резиной и чем-то кислым. Дима трахал ее сзади, одним глазом глядя на ее колышущийся зад, а другим на включенный ящик, лицезрея кулинарное шоу, в котором кучка фриков готовила огромную пиццу, ссыпая туда разную всячину. Во время секса он почти ничего не чувствовал и сам не заметил, как приблизилась эякуляция, тогда он немного простонал и понял, что вот-вот кончит, но прошло совсем мало времени, минут шесть-семь от силы, и Вика явно еще не получила все то, что хотела, но он не мог сдержаться, ибо было что-то не так с его нервной системой, и он резко кончил, даже не заметив оргазма. Вика поняла, что он «все», только когда он вытащил из нее свой конец и издал виноватый вздох. Она какое-то время полежала, а потом двинула в ванную комнату. Никто не проронил ни слова.

Через час они забрали детей. Виталя Гарпов, важный и деловитый, возвышенный чувством собственного достоинства и превосходства, задержал Диму с Викой минут на двадцать у себя дома жизнеутверждающими россказнями о добыче, фасовке и распространении купюр. Племяша Гарповых бегал туда-сюда и кричал что-то про компьютерную игру, в которой он убил целую тысячу инопланетных захватчиков, защищая нашу планету, а плоский, колоссальных размеров ящик, что висел на стене, в унисон с голоском племяши вырисовывал военные истребители – гордость нашей страны, и все было тут пропитано комнатно-милитаристским духом, а в разговоре Виталия Гарпова чувствовалась глупость роботизированных системных элементов. Виталий боялся мирового гегемона, даже не подозревая, что им была не какая-то там страна, а кое-что другое, что питало ящики, телефоны, тостеры, компьютеры, холодильники, стиральные машинки, микроволновки и прочие установки, излучатели, приборы, ЭВМ и всякие транзисторы. Он ничего об этом не знал. Даже не подозревал.

Когда Дима сидел у себя дома в спальне и, изучая висевший на стене ковер, вспоминал о том, как гостил у Аркадия и тот на примере своего собственного настенного ковра объяснял ему устройство многовселенного мира, раздался звонок домашнего стационарного телефона. Он уже сто лет не слышал, как звонит этот телефон. Поначалу даже не узнал эту коммунальную трель. Дима с Викой давно уже хотели отключить этот телефон, чтобы не платить за него деньги, но постоянно забывали об этом. Телефон стоял тут, в спальне, на прикроватной тумбе. Он был белым, как мрамор в туалете. Трубка ждала прикосновения к уху Димы, и он снял ее.

– Алло? – обратился Дима с вопросительной интонацией к невидимому собеседнику, что был по ту сторону. – Кто это?

– Привет, приятель, – ответил ему низкий басовитый голос.

– Кто это? – повторил свой вопрос Дима, ощущая неприятную зыбкость в ногах.

– Мне сказали, что тебя уведомили о том, что я сегодня позвоню.

– Но…

– У нас все под контролем, парень. Я выполню свою часть сделки.

– О чем вы говорите? Какая сделка? Вы кому звоните вообще?

– Ты стал много всего забывать в последнее время, как я слышал. Видимо, и меня забыл, да? Ну ничего, мы еще увидимся, и ты обязательно меня припомнишь.

– Я вас не знаю.

– Ты уже ощутил это?

– Ощутил что?! – Дима едва сдерживает крик.

– Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕСТ-ВО, – говорит по слогам неизвестный и кладет трубку.

5

Дима прошелся по хаосу, выискивая ту самую тропу, которая могла бы вернуть его в начало двухтысячных, в село Калиновку, где были проведены часы, минуты и секунды его далекого детства, что в конце было завернуто, отброшено и заменено новой реальностью. Этой ночью Дима возвысился над обывательским восприятием мира: он узрел невероятной сложности и красоты структуру – ее ему показал Аркадий; предметом объяснения был ворсяной ковер, висевший на стенке барачной комнатушки. Там же еще были и картины в стиле барокко – они донельзя нелепо смотрелись на грязных замусоленных стенах. Это были изображения людей, закутанных то ли в шторы, то ли в простыни. Они тянули руки, а ноги чуть поджимали.

Снаружи барак был обветрен – в город приходила осень, быстро ступая по еще недавно зеленой траве костлявыми ногами смерти. Косы были заточены уже и скоро принялись реализовываться, исполнять свою функцию. Пошла жатва, и из-под срезанных колосьев стали видны головки детей кукурузы, они прорезались через желтое полотно, показывая миру еще едва очерченные, но уже злые лица.

– Видишь этот ковер? – спрашивал у Димы Аркадий.

– Да, вижу.

Аркадий приближается к ковру и отрывает от него одну красную ворсинку, затем подносит ее на указательном пальце, как блюдо на подносе, к лицу Димы.

– Таких ворсинок на ковре огромное множество, так вот представь, что эта ворсинка – это наша колоссальных размеров вселенная. Затем посмотри на ковер и подумай о том, сколько еще в мире есть разных вселенных. А после представь, что ковер этот не плоский, а объемный, и вовсе и не ковер это даже, а огромная ячеистая структура, похожая на улей.

– Улей?

– Да. Там множество сот.

– А кто же пчелы в этом улье?

– Этого я, брат, не знаю, хотя и слышал пару историй.

– Каких историй?

Аркадий ничего не отвечает. Об этом нельзя говорить вслух.

«Слиться бы с потоком листьев мне», – подумал Дима, ступая по тропке. Нарочито громкий звук вороньего крика ударил его по ушам, прочистил нос, просвежил. Сбоку от тропки покоилась освежеванная туша оленя. Кусочек бы взять, поесть. Да нет же, тут уже полно падальщиков. А еще кресты на деревянных срубах, что раскинулись по холмам, смущали его. Казалось, что нельзя грешить, пока кресты в зоне видимости. Свой крест он тащил на спине, чтобы не видеть его, но быть под охраной его. Это было глупо и как-то связано с его склонностью к обсессиям.

Врач, когда осматривал глаза Димы, сделал вывод, что они смотрят совсем не туда, куда надо. Прописали очки, но те не помогли – стало только хуже. Образы все расплылись, и узоры линий, что очерчивают границы предметов, превратились в ехидные ухмылки безлицых глоток. Он оставил очки здоровому псу, что караулил кого-то у соседнего подъезда уже на протяжении недели. Пес их съел и довольно ухнулся на лавку. Алкашонок, что проползал мимо, разогретый и смазанный небольшой чекушкой, крайне опешил от такого зрелища. Он подумал, что ему это привиделось, и стал молиться. Слова, полившиеся с его губ, были пропитаны терпким и неприятным запахом, спертым водочным амбре – самым страшным запахом, что могут почувствовать маленькие дети, когда их едва волочащие ноги отцы приходят домой спустя много времени после заката солнца.

Калиновка притаилась за цепью холмов, за их выпуклыми звеньями и заборами. Село это было все пожелтевшее, выдержанное в сепии или попросту залитое янтарем. Холодный желтый свет висел в уличном воздухе почти не имеющей плотности субстанцией. Дима пошел через этот свет, вторгаясь в него незваным гостем. Проходя через свет, Дима преломился, произошла рефракция, и он стал немного другим. Но кто стал, кто стал?

Косяк кистеперых рыб проплыл мимо него донельзя вальяжно. Мистика их синеватых тел отдавала глубоководными мифами и эхом некогда живых существ, что даже не знали о существовании суши, ибо не было тогда суши и не было неба. Было море, огромный океан, который являл собой более упорядоченную и компактную предтечу теперешнего мира. Сила хаоса никого не оставляет таким, каким он был. Мир тоже подвластен этому закону. Так и появилась суша – злокачественный нарост, порожденный болезнью энтропии. Рыбы выползли на землю и преломились, мутировали. Их легким пришлось привыкнуть к воздуху, к этой жесткой шершавой атмосфере. Они прошли через мучения. Бессмысленные мучения.

Здание элеватора – ветхого красноватого зернохранилища – было облупцовано и напоминало ствол дряхлого и больного дерева, чья кора облезает, как кожа человека, что получил смертельную дозу радиации. Из куч земли, что раскинулись и расхолмились, возвысились и нахохлились тут и там возле элеватора, торчали пугающие своей крестообразностью пугала. Они были в шляпах и в обрывках матерчатых полотен. Ветошь покачивалась, меняя границы силуэтов, делая их немного живыми.

Когда-то Калиновка была тем местом, где он проводил каждое свое лето, но теперь он знал, что возвращаться сюда можно лишь во снах. Ведь если бы он попробовал приехать сюда в реальности, то не нашел бы здесь ничего, кроме разбитых и выцветших витражей прошлого. Он был здесь уже несколько раз с того самого момента, как нашел ту самую тропку, однако ни разу он еще не проникал внутрь Калиновки, не проходил дальше невидимой, но ощутимой границы.

– Давно тебя не было видно тут, – прогнусавил какой-то голос, выползая из окна маленького деревенского дома.

Дима обернулся и увидел невысокого мужчину с закопченным лицом. Мужчина выглядывал из раскрытого окна.

– Дядя Лейбниц? – спросил он, удивляясь.

– «Дядя Лейбниц», – повторил за ним мужчина, пародируя голос Димы, щуря глаза через линзы небольших аккуратных очков. – Да, это я.

– Сколько же лет я тебя не видел. – Дима двинулся к дому, огибая небольшие кусты перезрелых ягод.

– Да вроде виделись надысь, – пожал плечами мужчина, потирая рукой шею.

– Как ты тут поживаешь? – Дима приблизился к окну и заглянул внутрь. Его глазам открылось квадратное убранство комнаты, в которой находился Лейбниц. Все там было не так, как прежде.

– Очень даже неплохо. Занимаюсь различными экспериментами.

– Экспериментами?

– Да, – Лейбниц чуть кривит свои усы, показывая значимость той работы, которой он занимается. – Я в результате долгого и кропотливого труда, что стоил мне целую ванну пота, создал нечто, работающее по принципу Максвелла.

– Что еще за принцип Максвелла?

– О, это старый добрый парадокс из мира физических экспериментов, разнообразных опытов и некоторых чудных изысканий…

– Ну так, а если ближе к делу? – Дима замечает, что дядя Лейбниц весь как-то уходит в себя, в область воображаемых далей.

– Максвелл предположил, что если создать такой прибор, в котором некто невидимый и бестелесный сможет силой мысли заставлять молекулы разных температур танцевать, то получится что-то вроде нагревательной плиты, которая не будет требовать энергии, понимаешь?

– Вроде бы да…

– Я создал подобное устройство. Оно у меня на кухне стоит. Хочешь посмотреть? Заодно и чаю попьешь.

– В принципе, почему бы и нет, – Дима соглашается, но чувствует какой-то подвох. Ему немного страшно заходить в гости к дяде Лейбницу, ведь он привык навещать его совсем в ином месте. Правда, он давно там не был, но не мог ведь старик переехать оттуда.

Дима обогнул дом и вышел к крыльцу. Старый древесный материал был покрыт плесневелой корочкой, подвержен зеленому гниению и последующему распаду. Связи между молекулами нарушились, точно похерились и проржавели цепи, державшие за ноги рабов, чьи головы были наклонены таким образом, что лица становились параллельны грубой земле, которая впитала уже столько крови, что можно было бы создать целое море, глубокое и просторное, как возведенный в квадрат Байкал.

Дверь, потрепанная шершавыми ветрами, приотворилась, и силуэт дядюшки Лейбница воссиял в проеме, точно это был апостол или пророк. Такие ассоциации, появившиеся в голове у Димы, снова напомнили ему о месте, где он видел дядю Лейбница последний раз.

– Проходи, милый гость, – сказал старичок, делая широкий жест правой рукой.

Дима зашел внутрь дома. Яркость освещения сразу убавилась, все притемнилось и притаилось. Лейбниц провел Диму на кухню и любезно пододвинул к нему стул.

– Спинка у стула откидывается на такой уровень, на какой тебе будет удобно, – сказал ему его дядя, садясь напротив Димы за стол на другой стул. – Там, сбоку, есть специальное колесико, с помощью него можно менять угол наклона спинки.

– Ты сам все это соорудил? – спросил Дима, имея в виду не столько даже стул, сколько другие странные предметы, находившиеся на кухне у Лейбница.

– Мне немного помогли кантовитяне.

– Кантовитяне? – Дима чуть подался вперед, облокотившись локтями на плоский прямоугольник белого стола. – Кто это такие?

– Ты же помнишь, что произошло тогда, одиннадцать лет назад? Ты еще в тот год женился. – Дядя Лейбниц почесал свою черную, с сединою на кончиках волосков бровь, почему-то глядя куда-то вниз. – В том году они явились сюда, и ничего уже не было прежним.

– Я помню тот свет. Зеленый свет. – Дима даже чуть прикрыл глаза. Та вспышка света, что пролился водопадом из огромного космического кувшина, до сих пор стояла у него перед глазами. Порой ночью, когда сон и явь становились так близки друг к другу, что мозг его оказывался сразу и тут и там, он видел, как свет этот проникал сквозь ставни домов, заползал в зазоры меж досок, затекал в дымоходы и прыгал в открытые окна. Свет добирался до людей и менял их. Мало было тех, кто потом проснулся прежним.

– Да, зато теперь тут все порой желтым туманом залито, – заметил старик.

– Да, я видел его. Откуда он?

– Дует с востока.

– А что там, на востоке?

– Заводы там какие-то. Они строят все и строят.

– Кто строит?

– Люди. Наши с тобой соотечественники.

Дима услышал тихий шум, похожий на шелест листьев в воде, и огляделся. На небольшой, похожей на ящик плите грелся чайник.

– Ты включил его еще до того, как я вошел в дом? – спросил Дима, показывая на чайник.

– Нет. Плита сама включилась. Я же говорил тебе, что это такое совершенно новое изобретение.

– Как же оно понимает, когда ему включаться?

– Я могу подавать этой плите мысленные сигналы.

– Огня не видно совсем. Плита электрическая?

– Нет, я бы так не сказал. Там все несколько сложнее. У этой плиты нагревание идет за счет танца молекул, я же тебе говорил.

– И много у тебя тут таких изобретений?

– Ну конечно! – Дядя Лейбниц несколько оживился, грустная пелена исчезла из его глаз, и те засияли из-под маленьких очков вспышками сверхновых. – У меня теперь совершенно новый котел отопления! Он греет воду благодаря индукционному двигателю, который создает локальное магнитное поле. Также в ванной есть два полотенцесушителя со встроенными ионизаторами. А в зале можно расположиться на удобном левитирующем кресле. В общем, тут много всего такого…

– Ты же был обычным фермером, верно?

– Да, но в технике тоже разбирался немного, еще в начале восьмидесятых успел пару лет на комбайне поработать.

– Но ничего подобного ты раньше ведь не изобретал, верно?

– Пожалуй, что так. – Лейбниц поднялся, снял с плиты закипевший чайник и разлил кипяток по кружкам, в которые затем поместил металлические шарики с ручками. В шариках была заварка. – Ты есть хочешь? – спросил он у Димы.

– Да, я бы перекусил немного.

– У меня есть прекрасная лазанья.

Лазанья довольно быстро разогрелась в микроволновке. Та тоже была сделана Лейбницем. Еду она грела быстро, а когда заканчивала свою работу, то говорила веселым и задорным голоском уровень температуры блюда. Удобно, однако.

– А ты один здесь живешь? – спросил Дима, поддевая вилкой лазанью.

– Один, – грустно кивнул Лейбниц.

– Не скучно?

– Временами скучновато бывает, тогда я хожу в гости к Лидии, помнишь ее?

– Да. – Пухлые маленькие пирожки, зелено-синее платье, сканворды на столике в беседке, кот Гриша, загорелые руки, имеющие пигментные пятна, собранные в пучок волосы, серые глаза, забавная внучка Лиза, футболка со Скуби-Ду, игрушечная лягушка. Лягушка была смешной. – А что с Лизой стало?

– Ее родители забрали. Больше я о ней ничего не знаю. Живет теперь где-то там, в Полигоне.

– Полигон?

– Я так называю это место. Ведь это все, по сути своей, экспериментальный полигон, где люди – подопытные зверьки в виварии. Нам дали технологии, нам дали новые руки. Они хотят посмотреть на то, что из этого получится. Это все равно что если бы мы смогли загрузить в головы муравьям или термитам, которые принципиально отличны от нас и имеют коллективный разум, общую и специальные теории относительности Эйнштейна, законы термодинамики, теорию эволюции и естественного отбора… Хотя я в этом плане тоже немного муравей, ведь раньше я ничего такого и знать не знал… разве что в общих чертах.

Лазанья была вкусной, а холодильник немного светился, Дима это только сейчас заметил. В кухне все было на своем месте, плотно зафиксировано и расставлено – границы предметов были выведены большим лекалом.

– Я не заметил на улицах людей, – замечает Дима, – только косяк рыб проплыл, точно мы и не на суше вовсе.

– Большинство перебралось в Полигон, а здесь, в Калиновке, осталось не так много народу. В основном старики вроде меня и еще кое-кто.

– Кто же?

– Те, кому все это не очень по душе, знаешь ли. Они ведь, кантовитяне эти, никого не заставляют работать или еще чем-то таким заниматься. Тут все на добровольной основе, так что есть и те, кто не занят никаким делом.

– Но в Полигоне таким жить нельзя?

– Хах, хороший вопрос. На все сто процентов я не знаю, но вроде бы нет. Да они бы и не смогли там жить. В Полигоне все слишком другое. Не такое, как здесь.

– Не такое, как здесь?

– Да. Я как-то подходил к нему почти что вплотную. Там есть некоторые искривления, да и вообще, этот город не стоит на месте.

– Как это понимать?

– Он крутится.

– Занятно.

– Ага. Я знал, что ты придешь.

– Откуда?

– Я видел сны об этом.

– А где мы сейчас, дядя Лейбниц, не во сне ли? – Дима отодвинул тарелку в сторону, чувствуя, что еда больше не лезет в него. Он разучился глотать.

– Не знаю, Дима, – старичок как-то грустно опустил свой взгляд на тарелку с недоеденной лазаньей, из которой каплями крови проступал красный соус. – Я думаю, что понятие объективной реальности можно попросту выбросить в мусорное ведро. – Лейбниц потер щеку, а затем поднялся и взял кружки с чаем, поставил их на стол.

– Никогда бы не подумал, что ты солипсист, – покачал головой Дима.

– Слышал о парадоксе наблюдателя в квантовой физике? Или о том, что частица, например электрон, может вести себя одновременно и как частица, и как волна и это ее поведение тоже зависит от наблюдателя. Мир существует только тогда, когда кто-то думает о нем и воспринимает его. Я думаю, что наша цивилизация неправильно выстраивала причинно-следственную связь все это время. На самом деле весь так называемый объективный мир есть лишь порождение сознания. Можно сказать, что каждое сознание создает свою реальность, а объективный мир – это усредненный концепт, что-то вроде общей галлюцинации энного количества людей, вот и все. То место, где мы с тобой сейчас находимся – неважно, сон это или нет, – является для нас с тобой объективной реальностью, так к чему вопросы?

– Ты не совсем прав, – качает головой Дима. – В объективной реальности можно умереть по-настоящему, а во сне только понарошку.

– А ты когда-нибудь это проверял? – спросил, наклоняясь над столом, дядя Лейбниц.

– Проверял что? – опешил Дима.

– Каково это – умереть в этой твоей объективной реальности?

– Нет.

– А чего тогда языком мелешь?

Они замолчали. Оба. Дима немного опешил от агрессии в голосе всегда спокойного и дружелюбного дяди Лейбница, а старичок же просто принялся пить чай, осторожно втягивая жидкость в себя сложенными в трубочку губами.

– Ты ведь был на моей могиле, – произнес дядя Лейбниц, кидая на Диму странный, несвойственный ему взгляд.

– Был, – буркнул в ответ Дима, чувствуя, как холодеет кожа на затылке.

– Ну вот тебе и ответ. Я же умер. Умер по-настоящему, причем еще до пришествия кантовитян. Меня похоронили седьмого августа две тысячи одиннадцатого года, за три недели до твоей свадьбы, а теперь я сижу здесь, прямо перед тобой, на своем механическом стуле и попиваю чай. Что ты скажешь мне на это?

– Даже не знаю. Может, ты мне просто снишься, дядя Лейбниц?

– Калиновка была подвержена инопланетному воздействию, и это не первый случай чего-то подобного на нашей планете. Если ты попробуешь вернуться сюда в так называемой реальности, то найдешь это село, будь уверен, но это будет лишь ширма. Они сделали копию всей этой территории где-то в космосе и переместили туда людей, а на Земле оставили двойников прежних жителей. Болванчиков.

– А ты видел этих кантовитян, тех, кто все это устроил? – подался вперед Дима.

– Нет, но боюсь, что ты можешь их увидеть. Это ведь они позвали тебя сюда.

– Никто меня не звал. Я сам хотел тут оказаться. Я здесь все детство провел.

– Теперь ты уже не ребенок. Сколько тебе лет, Дима?

– Больше тридцати.

– Как беспощадно быстро время…

Дима попробовал чай – тот был со вкусом мелиссы и мяты, а еще он отдавал шиповником, бергамотом и экстрактом чего-то невероятно ароматного и вкусного.

– Из тех, кто много жил в Калиновке, но в момент пришествия инопланетян был не здесь, а в другом месте, ты единственный, кто смог сюда вернуться. Понимаешь?

– Да, но ведь я знаю, что тут случилось. По крайней мере – примерно. Я видел сны об этом вторжении. Я видел зеленый свет, что залил Калиновку и ее окрестности.

– Ты видел это во снах, но самого тебя здесь не было. Это все из-за того человека. Он и посылал тебе в голову эти сны. Я знал, что он тебя не забыл.

– О чем ты говоришь, дядя Лейбниц? – виски у Димы холодеют, точно к ним прижали кубики льда.

– О том мужчине, что жил со мной по соседству. Он был одним из них. Он следил за нами. Составлял какие-то графики и таблицы, собирал статистику, проводил анализы…

– О ком ты? – И тут же ответ вспыхивает у Димы в мозгу. Ему становится понятно, о ком говорит дядя.

– Его звали Биллом. Теперь вспомнил? Ты с ним часто болтал, ведь он знал много всяких историй. Он рассказывал тебе про космос, про всю эту физику, разве ты позабыл об этом? Именно с его подачи ты и стал увлекаться астрономией и прочим холодным дерьмом, – дядя начинает закипать и злиться. На уголках его губ собираются пузырьки слюны. – Ах, если бы я знал тогда, что это за человек! Точнее, что это и не человек вовсе. Я бы и близко не подпустил его к тебе! Но я не знал. Я думал, что он и правда физик, переехавший к нам на пенсию из Великобритании, так как имел русские корни и хотел вернуться на родную землю. Каким же я был болваном! Я должен был понять, что он из себя представляет, по крайней мере по тому металлическому блеску в его глазах… Не зря он все время носил очки! Не было у него никаких проблем с глазами, никакой сверхчувствительности к свету, нет, он просто старался скрывать этот блеск, понимаешь?!

– Дядя, мне кажется, тебе стоит отдохнуть, – произносит Дима не своим языком. В голове у него все кружится.

– Я после смерти больше ни разу не спал. Я теперь вообще не сплю, лишь могу просто лежать с закрытыми глазами и вести подсчеты.

– Какие же ты ведешь подсчеты?

– Пытаюсь найти решения разным математическим гипотезам вроде гипотезы Римана или Коллатца… – Лейбниц посмотрел на Диму как-то странно, а потом махнул рукой. – В общем, забудь, не забивай себе голову всей этой ерундой. Моя и так ею забита. Они сделали это со мной. Они!

– Что они сделали с тобой? – Дима подается вперед, задевает рукой кружку и проливает немного жидкости на стол. Вытирать жидкость было не нужно, ибо она тут же впиталась поверхностью стола, точно пористой губкой, собранной из материала.

– Кантовитяне превратили мою голову в компьютер. Они установили туда платы, микросхемы, карты памяти, провода, чипы, всякие аккумуляторы… – чем дольше говорил Лейбниц, тем сильнее разгорались его глаза и повышался голос.

Лейбниц сошел с ума, понял Дмитрий. Он отпил чаю и откинулся на спинку стула. Ему было не слишком уютно.

– Меня достали из-под земли, не успел даже поспать. Больше мне не поспать. Я буду решать задачи. Я человек-калькулятор. Продукт новой эры.

– Не будь так строг к себе.

– У меня есть огород, там, за домом. На нем много чего растет.

– Это здорово.

– Там есть всякие теплицы, оранжереи…

– Сколько еще людей живут тут, в Калиновке? – спрашивает Дима, нащупывая колесико у основания спинки стула и немного прокручивая его так, чтобы спинка слегка откинулась назад.

– Шестьдесят два человека. Все остальные на Полигоне.

– И все старики?

– По-разному, но в основном да.

– Сколько из них были… ну… – Дима вдруг теряется, он не знает, как правильно это сказать.

– Сколько были воскрешены, как я? – ухмыляется дядя Лейбниц, – Со мной вместе всего пара человек. Они воскресили часть людей с калиновского кладбища, но не всех, а только свежие могилы. Старых покойников они трогать не стали, уж не знаю почему. Поэтому зомби, по типу меня, тут практически нет.

– Ты вовсе не зомби, дядя.

– Это как посмотреть.

– Кстати, я тут подумал, что, возможно, вы бы и пошли в Полигон, но они специально сделали все так, чтобы вы туда не шли… – Дима снова сбился, не зная, как лучше сформулировать мысль, что вспыхнула в его мозгу яркой молнией.

– Я думал уже обо всем этом. Да, может быть и так, что это одна из частей эксперимента, почему нет? Но мне приятнее верить в то, что мы сами не захотели стать частью всего этого, понимаешь? Мы не можем отсюда уйти – по краям этой местности забор, невидимый купол. Но мы можем быть максимально далеко от ее центра. Я хочу верить в то, что это наш выбор, что какая-то человеческая часть все еще жива в нас.

– Выходит, что я проник через этот купол? – спрашивает Дима, делая глоток чая.

– Да. Ты прошел сюда через какое-то глубинное измерение. Но выберешься ли ты отсюда – это вопрос, на который у меня нет ответа.

– Я сейчас сплю где-то в Рязани, кажется.

– Это не имеет значения. Ведь твой разум здесь, верно?

– Это просто чудной сон. У меня бывают осознанные сны, дядя Лейбниц. К тому же я сейчас думаю про того мужчину, про Билла. Вроде и было что-то такое, а вроде и нет. Как будто бы это было не со мной и это чужие воспоминания, но как только ты сказал мне об этом, я могу посмотреть эти воспоминания, словно кино.

– Тебе так кажется. Это все было с тобой. Это все действительно было.

– Это все равно лишь сон. Ты же мертв, дядя, – Дима грустно качает головой.

– Умертви себя, чтобы проверить это. – Старик идет к кухонному шкафчику и достает длинный и острый нож, похожий на стручок перца, затем кладет его на стол перед Димой, направив его острием к мужчине.

– Ты, верно, шутишь, дядя… – Диму снова пробирает озноб. Все вдруг делается невероятно четким и контрастным. Резкость настраивается таким образом, что он видит каждую пору на лице Лейбница и каждую микротрещинку на столе.

– Ты же сам говорил мне, что умереть можно только в реальности, так чего ты боишься?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Да.

Дядя приближает свое лицо к лицу Димы так близко, что происходит перенастройка фокуса.

– Пообещай мне кое-что, хорошо? – спрашивает он, заглядывая Диме прямо за экраны глаз.

– Да, конечно, – лопочет Дима. Ему страшно и холодно.

– Если ты увидишь этого человека, то ни в коем случае не разговаривай с ним и не делай то, о чем он тебя попросит. Хорошо? Билл ищет тебя, но ты сам можешь сделать свой выбор. Так я думаю.

– Но зачем я ему, дядя, зачем? – Дима всхлипывает, а потом кое-что добавляет. – Дядя, мне кажется, что я уже говорил с ним. Он звонил мне на телефон. Он говорил что-то про сделку и про э-лек-три-чест-во.

Дядя подается чуть назад, глаза его расширяются, губы подергиваются, и глубокая морщина на лбу превращается в темный разрез каньона.

Тут все исчезает. Дима видит темный занавес инопланетной ночи, который вдруг раздвигается и пропускает обезьянью мордочку. Та крутит глазами и двигает пухлыми губами. Голова у нее вся в светло-серой шерсти.

– Шипа-шипа, – шепчет она, и все потухает.

6

Новый год отметили у Викиных родителей. Все, как она и хотела, сделали. Елка была и все такое. Пили шампанское, ели оливье, пюре и свиные отбивные. Обсуждали политику, работу, соседей и поездку Викиных родителей в Китай. Было очень даже неплохо. Дети много играли во всякие там прятки-догонялки, так как частный дом их дедули был весьма большим. Подарки блестели под елкой прямо до самых курантов. Когда Дима открыл предназначенный ему коробок, то увидел там черные очки с маркировкой одного очень дорогого бренда на дужке.

Дима почти полностью забыл тот сон, но споры паранойи поселились в его душе и стали прорастать в нем. Работа раздражала его все больше, и Диме порой хотелось расположить свою голову в веревочной петле. Глаза его, постоянно пропускающие через себя все это световое излучение, стали болеть и сохнуть, поэтому Дима стал прибегать к помощи специальных офтальмологических капель, а еще все чаще передвигался по городу в черных очках, отгораживаясь таким образом от вспышек электрических вывесок, рекламных баннеров, чужих гаджетов и прочего дерьма.

Лекции про квантовую физику ему надоели, но не потому, что он устал от этой дисциплины, а по причине того, что были они научно-популярными, записанными для скучающих обывателей. Поэтому Дима перешел на книги. Он читал весьма сложную специализированную литературу. Вика удивлялась, мельком просматривая содержание этих трудов. «Совсем рехнулся, видимо», – думала она, готовя очередной обед или ужин. А дети играли: то в приставку свою, то в динозавров, то ходили в гости к семье Гарповых. У Гарповых глава семьи был влиятельным в определенных кругах человеком. Он бизнесом занимался, а жена его делала маникюр на дому. И у мужа, и у жены было по машине. И дача у них была. И каждый год они летали то в Таиланд, то в Сингапур. Вика думала о том, что Виталий Гарпов очень даже привлекательный, несмотря на небольшой животик, что слегка свешивался над ремнем его брюк, как высунутый язычок у того стикера в «ВКонтакте»…

Дима стал курить все больше, а еще принялся глотать какие-то таблетки, что якобы положительно сказывались на работе мозга. Ноотропы, кажется. С детьми он общался меньше, чем прежде, зато если и говорил с ними, то принимался рассказывать им какие-то лекции, что-то про элементарные частицы, темную материю, экспоненциальный рост вселенной, корпускулярно-волновой дуализм и черные дыры, что пожирали своим пространственно-временным ртом все то, что попадалось им на пути.

– В основном черные дыры являются ядрами галактик или центрами притяжения скоплений солнечных систем, – вещал Дима, расхаживая по детской комнате, – но есть и блуждающие черные дыры: они рыщут по космосу в поисках еды и когда находят ее, то тут же поглощают, съедая целые планеты и звезды.

После этих его историй детям начали сниться кошмары, поэтому Вика запретила Диме лезть к детям со всей этой дребеденью.

Зима завершилась, прошла и весна, протекла быстрым и грязным ручейком, теперь близилось лето, а с ним и поездка на море.

– Сто лет не была в Анапе, – говорила Вика, а сама думала, что если б у них было чуть больше денег, то они могли бы и слетать куда-нибудь за границу. Однако они с Димой столько не зарабатывали, а у отца она просить о финансовой помощи не хотела, так как у того начались серьезные проблемы в бизнесе, а все из-за этой ситуации, о которой нельзя было говорить вслух.

Ну ничего, Анапа – это тоже неплохо, успокаивала она себя, распивая очередной бокал вина за готовкой драников и просмотром одним глазом ящика, что вырисовывал калейдоскопом цветов картины в стиле старых добрых французских комедий. Время плыло тупыми облаками табачного дыма, а дети были в школе, скоро нужно идти их забирать, а тут драники жарятся, а в бутылке еще где-то граммов двести вина. Дима же на работе. Хочется внезапно секса. А может быть, йогой заняться? Как Ксюша. У Ксюши вон какая талия! У Вики такой отродясь не было. Ну и пошла она, эта Ксюша.

– Пошли вы все! – кричит она экранным образам. Ящик отвечает ей поганым гоготом закадрового смеха. Тут же начинается какой-то концерт. Пьяная обезьяна с микрофоном поет что-то про Дубай. – Ах ты сука! – кричит Вика, ее аж трясет, но вскоре все это проходит.

Драники готовы, теперь нужно пойти и забрать детей из школы. Она накрывает сковородку с едой крышкой, чтобы там сохранилось тепло. Горячий пар застывает под стеклянной заслонкой, обиженно шипя. «Мне ж надо в воздух, к небу», – жалуется он, а горячее масло потрескивает, как белый шум в телевизоре. Вика выпивает еще немного вина и идет собираться. Ящик тем временем работает, и она из спальни, натягивая на себя все эти тряпки, слушает то, что он ей говорит. Кодировка сигналов стройными рядами нулей и единичек выпрыгивает из динамиков телевизора и принимается маршировать по полу квартиры. Ну и зрелище! Только Вика этого не видит. Она вообще мало что понимает во всех этих шифрах. Вику еще со школьных времен учеба не интересовала, от слова совсем, но на «вышку» она все равно поступила, о чем ни разу не пожалела, ибо студенческие годы были вполне себе веселыми, уж явно лучше, чем сейчас. Да уж! Вспоминается ей тот самый парень Степа, который ухаживал за ней, пусть и очень неуклюже, но весьма романтично, она же отшивала его, считая, что он немного недотягивает до нужного ей уровня, хотя потом, когда Вика узнала, кем Степа стал, то поняла, что нужно было быть чуть снисходительнее к щуплому блондинчику с лицом опоссума. Однако прошлого не вернешь. Жаль, что линейку событий нельзя как-то перенастроить. В пространстве же мы можем перемещаться, а чем время хуже? Надо у Димы спросить, может быть, эти его физики уже находятся на пороге изобретения какого-нибудь специального аппарата типа машины времени…

7

Лето, море, солнце, пляж, песок, морская пенная вода со спиралями солнечного света в своей полупрозрачной синей субстанции; хвосты диковинных рыб, щупальца и головы глубоководных осьминогов, кальмаров; упругие и плоские тела скатов; красноречивость красных медуз и много чаек, чаек, чаек.

Дима лежит на соломенной подстилке. Солнце печет его тело, и это приятно. Дети плещутся на мели, брызгая друг на друга водой. Вика сидит рядом с ним и приглядывает за малышами. Все почти что хорошо. Рядом с Димой, на песке, стакан прохладного лимонада. В голове больше нет триллиона мыслей или проблем. Теперь все спокойно, тихо, гладко. Есть некая пустота внутри головы, и она ему нравится. Он свободен в этом вакуумном отсеке. Псевдонаучные физические вопросы оставлены в стороне. Сколько можно уже упиваться этими сказками про всякие там нейтрино, пора бы уже и к жизни вернуться, приободриться, как-то подняться, не расстилаясь по хмурой траве трансцендентных лесов, не ища трансформаторные будки инопланетян на всяких захолустных планетках типа той самой, черт…

– Я хочу кукурузы, – говорит Вика, Дима смотрит на нее и замечает почти что ту самую улыбку, что была у нее когда-то, сколько-то лет тому назад.

– Возьми деньги из кармана моих бриджей, – отвечает ей Дима и тоже улыбается.

Она целует его коротко в губы, затем достает пару купюр из смятых бриджей кирпичного цвета и идет в сторону торговой точки. Тело ее полноватое, но по-своему грациозное. У него же живот постройнел – Дима последние пару месяцев стал заходить в один спортзал вместе с коллегой, а еще перестал курить сигареты и чувствовал себя теперь готовым к съемке в рекламе никотиновых пластырей.

Дима видит, как Вика доходит до точки и общается с продавцом турецкого пошиба. Солнце плавит песок, превращает его в стекло. Чайки кружатся, а люди лежат на пляже, похожие на мутантов. Что-то меняется в Диме. Страх и отчужденность вдруг пронизывают его. Он больше не узнает людей. Он видит деформированные грубые наросты чего-то дьявольского, больного, отрицательного. Огромное Божественное лекало внезапно превращается в циркуль с острой иглой, и эта игла ударяет сверху вниз прямо по голове Вики, проходит через ее позвоночник, разрубая ее молнией чьей-то злой воли.

Вика падает на песок перед продавцом. Наваждение исчезает как не бывало. И вот все уже как прежде, только Вика лежит на боку. Дима вскакивает с места и бежит к ней. В голове у него все плывет и кружится.

– Что произошло? – кричит он продавцу, опускаясь на колени возле жены.

– Я не знаю, – трепещет мужичок, – она делала заказ, а потом вдруг упала. Я ничего не знаю, может быть, это солнечный удар?

«Удар. Солнечный удар», – думает Дима и понимает, что это скорее ламповый удар, а вовсе не солнечный. Викино лицо такое бледное, точно и не было у нее этого классного полумулаточного загара. Он трогает ее, хлопает по щекам, пытается разбудить, но все тщетно. Неужели она все? Кончился завод? Дима кричит. Его кто-то оттаскивает от тела жены. Люди сгибаются над женщиной. Кто-то звонит в скорую. А где же дети, дети? – крутится в его голове. Может, и их уже нет, может, огромный глубоководный кальмар утащил их своим хваталками на дно моря, пока они тут все столпились вокруг бездыханного тела? Это была уже не его жена, а чучело. А где же тогда была Вика? Ведь есть закон сохранения энергии и информации, разве не так?

– Песчинок на этом пляже в триллионы раз меньше, чем миров, – вдруг слышит он голос над своей головой. Дима смотрит наверх и видит мужчину в солнцезащитных очках. Волосы у него короткие и седые, а лицо как у актера. Что за черт?

– А? – сипит Дима, не в силах произнести что-то более вразумительное.

– Помнишь, я говорил тебе, что выполню свою часть сделки? – мужчина улыбается.

– Часть сделки, – тупо повторяет за ним Дима, едва шевеля губами. Глаза у него расфокусированы, он не понимает, где находится.

– Да. Я выполнил ее. – Мужчина улыбается, да так широко! – Освежись, парень, – он дает ему стакан с лимонадом, с тем самым, что Дима пил, лежа на соломенной подстилке, но откуда этот лимонад у мужчины? И где дети, дети?!

– Кто ты? – хрипит Дмитрий, а в груди его разрастается дыра размером с квазар.

– Я – Билл, – отвечает мужчина и смеется. Он наклоняется к Диме и хлопает себя по коленям. Ноги его в брюках, отутюженных, да со стрелками, а торс обернут гавайской рубашкой.

– Билл? – переспрашивает дрожащим голосом Дима.

– Да, Билл! – гаркает седой мужчина и заливается таким хохотом, что этот звук перекрывает собой даже стук крови в ушах у Димы.

– Что тебе нужно? Это ты сделал… сделал… – Дима с трудом встает с песка, ему очень трудно держать себя на ногах, словно он выпил очень много снотворного.

– Мы ждем тебя в Полигоне, – отвечает Билл, отсмеявшись. – Твой дядюшка уже тоже с нами. Надоело старику у себя в огороде возиться, сорняки там полоть и прочей фигней заниматься, да и от этих детских игр с газовыми плитами и всякими сушилками он тоже устал, захотел чего-то по-настоящему серьезного, взрослого, так что он теперь тоже с нами. И ты приезжай. Ты знаешь адрес. Полигон работает день и ночь. И не только тут. Он есть и в параллельных вселенных. Мы знаем кое-что о мирах, парень. И тебе это нужно, поверь. Я же помню тебя еще ребенком. Тебя всегда тянуло к звездам, и ты не боялся об них обжечься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сиси Кэпвелл – один из основных персонажей знаменитой американской мыльной оперы «Санта-Барбара».

Вернуться

2

Имеется в виду Хэнк Шрейдер – персонаж популярного криминального сериала «Во все тяжкие». Хэнк отличался брутальным характером и прямолинейностью. Сыграл Хэнка актер Дин Норрис.

Вернуться

3

Шеннон Рутерфорд – персонаж из сериала «Остаться в живых», эгоистичная и избалованная девушка, привыкшая к постоянной опеке со стороны родителей и брата. Сыграла Шеннон Мэгги Грейс.

Вернуться

4

«Тайны ХХ века» – это российский еженедельный журнал, выпускающийся с ноября 1997 года. В журнале публикуются статьи преимущественно мистической тематики (на темы загробной жизни, НЛО, путешествий во времени и т. д.).

Вернуться

5

Великий Аттрактор – гравитационная аномалия, которая находится в межгалактическом пространстве на расстоянии примерно 250 млн световых лет от нас. Этот объект имеет огромную массу и с весьма быстрой скоростью притягивает к себе многие другие галактики (в том числе и Млечный Путь); из-за большого скопления между нами и Великим Аттрактором звезд, космической пыли и газа невозможно рассмотреть данный объект и доподлинно установить, чем он является.

Вернуться