Денис Коваленко
Иов Каминский. Взятие крепости Рахово

Штурм

Безмятежен и спокоен Дунай. Лишь лёгкая рябь у поросшего лесом пологого берега. В ту ночь 28 мая 1829 года от Рождества Христова тысячи русских солдат в праздничных мундирах выстроились, скрытые от неприятельских пушек в редких дубравах левого берега. С полверсты до западного берега. На том берегу – освещённый багрянцем чёрно-зелёный силуэт турецкой крепости Рахово, его видят те, кто стоит в первых рядах, слушая литургию, может быть, последнюю в своей жизни.

На рассвете восемьдесят лодок и десять паромов с двумястами охотниками¹ и батальоном 34-го егерского полка переправятся через Дунай, войдут в устье реки Жио и нападут на крепость. Когда авангард высадится на болгарском берегу, лодки и паромы вернутся, и так до тех пор, пока все три полка – Томский, Тобольский и Московский – не переправятся к стенам крепости.

…Возле антими́нса, постеленного на рукотворный холмик из земли и дёрна, полковой священник Тобольского полка отец Иов в тишине, при свете свечей, молился. Молился негромко и неспешно. Казалось, сам лес замер, до того было тихо. Каждый солдат, что стоял сейчас в строю, боялся и подумать о мирском – мысли погружены в молитву. Если у кого и появлялся забытый образ: дом, мать, жена… гнал его крестным знамением – не та минута. Кто знает, будет ли он убит, или покалечен, или минует его турецкая пуля?.. Сейчас все тобольцы готовились к славной смерти. И каждый в мыслях своих молил Господа: если случится быть убитым – принять его грешную душу и посадить её одесную Себя.

Таков был тогда, в те славные времена, русский солдат. Бывший крестьянин, забранный из семьи, за долгие годы службы царю и Отечеству он забыл, как выглядит его мать, отец, жена, дети… Что с ними стало? Его семья – это полк. И всё как в песне, что пели часто и сами тобольцы, и все, кто по рекрутскому набору стал навечно русским солдатом:

Наш родимый – Царь непобедимый…

Наши о́тцы – храбры полководцы…

Наши матки – белые палатки,

А наши жёны – ружья заряжёны.

…Заканчивается литургия. Солдаты, один за другим, подходят к отцу Иову. С трепетным волнением, многие со слезами, причащаются Святых Христовых Таин. Деньги – всё что есть, до копейки, – кладут в церковную кружку: не должны лукавые деньги отяжелять в бою тело. А кто ждёт причастия – поёт. И как шелест листвы успокаивает душу, так и это солдатское многоголосье успокаивало слух и вселяло силу: «Тело Христово приимите, Источника Безсмертнаго вкусите».

Бодрые телом и крепкие духом вышли тобольцы на берег.

– От востока сия звезда воссияет! – вознеся руки с крестом к небу, произнёс отец Иов.

Там, на болгарском берегу, наши две сотни охотников и батальон егерей уже вступили в бой. Это было слышно по выстрелам и видно по клубам пушечного дыма.

Взяты ли стены, в городе ли охотники? Не понять. Но раз идёт бой, значит, живы они. Вплавь бы бросились тобольцы на помощь своим братьям-солдатам, прикажи им их полковник.

Дым окутал воды Дуная. Пушки били с обоих берегов.

Сквозь дым самые зоркие углядели лодки, что возвращались на берег Малой Валахии².

– Лодки! – пронеслось по рядам.

Отец Иов точно в лице изменился. Не должен он плыть к крепости. Все полковые священники, отслужив молебен, вернулись в лагерь. Но как ему, только что благословившему своих солдат на победу, оставить их без слова Христова? Решение быть со своими братьями до конца вселилось в душу отца Иова и крепло с каждой минутой.

А лодки становились всё ближе и больше. Пушечный дым скрывал их, и турки, отчаявшись потопить эту малую флотилию, перенесли свой огонь на русский лагерь; впрочем, не зная, где он, палили всё в лес, валя и круша вековые буки и дубы.

Лодки пристали к берегу. Тобольцы по приказу своих ротных занимали места, отец Иов, в волнении даже не подобрав рясу, вошёл в воду.

– Братья, – непреклонно произнёс он, – я с вами, – довольно ловко перешагнул через борт и сел на скамью.

Не противились солдаты, обрадовались – не было ещё на их памяти, чтобы с ними плечом к плечу в бой шёл священник.

– Герой наш батюшка…

– Возьмём крепость…

– Как пить дать, возьмём, – меж собой говорили солдаты. И так гребцы налегли на вёсла, как никогда не налегали, – не поплыла, а понеслась флотилия сквозь пушечный дым к вражескому берегу.

Сам же отец Иов, непрестанно читая молитву, сидел на носу первой лодки.

Что заставило его, монаха, взойти в лодку и устремиться туда, где смертоносные пули и ядра, не разбирая сана и сословий, убивали и калечили живых людей? Он и сам, наверно, не знал. Какая-то незримая сила заставила его сделать это. Не чувствовал он страха. Не тронули его душу сомнения. Не может он поступить по-другому. Первым он должен взобраться на стену – с крестом в руке и на виду солдат – и тем внушить им мужество. Там, на том берегу, под турецким игом его братья во Христе.

Много слышал он рассказов о турецких зверствах, о том, как глумились над православными людьми эти нехристи. Остановить насилие, положить конец этому бесчинству – вот о чём думал он, всё ближе подплывая к крепостной насыпи.

Слышал он от командующего полком, генерал-адъютанта барона Гейсмара, что взятие Рахова – важнейшая операция. Главные турецкие силы находились вниз по течению Дуная, множество кораблей и барж снабжали янычар всем необходимым – зерном и мясом, оружием и боеприпасами. В узком месте Дуная стояла крепость, и кто владел крепостью, тот владел и всем водным путём.

Захваченный молитвой и мыслями, отец Иов не слышал звуков пальбы. Он очнулся, когда лодка ткнулась носом в берег, и чуть не свалился в воду, но удержался, ухватившись руками за борт.

– Всё хорошо, батюшка? – солдаты, что были рядом, подхватили священника.

– С Богом, братья! – Отец Иов, сделал жест, ясно говоривший: сам справлюсь, спрыгнул в воду и вместе с первыми солдатами, что несли штурмовые лестницы, бросился на крепостной вал, со стен которого турки посылали по взбирающимся тобольцам залп за залпом.

Вниз скатывались изувеченные саблями и пулями солдатские тела.

– Побрал же чёрт извергов турок! – воскликнул один из солдат, на кого свалился его обезглавленный товарищ.

– Брат, – воскликнул отец Иов, – не поминай дьявола, а поминай Господа Бога!

– Прости, батюшка, – солдат сжал ружье и прибавил хода – взобраться на вал, скорее до стены, а там колоть штыком ненавистных турок.

– Не робей, братцы! – кричал командир тобольцев полковник Леман. – Не робей!

И сам, вскарабкавшись на насыпь, влез по лестнице на стену и колол, и рубил бросавшихся на него янычар, кричавших в отчаянии: «Гяур, кёпек, москов гяур!»³

Тобольцы скоро и решительно взобрались на крутую насыпь, подставили лестницы, перелезли через стену, ворвались в укрепление и, не сделав и выстрела, перебили в нём весь гарнизон, что защищал этот вал.

В ярости боя, даже те, кто полз рядом с отцом Иовом, что мужественно вместе со всеми взбирался на насыпь, не сразу поняли, когда их батюшка, покачнувшись, рухнул на бок и замер с пробитым ртом и выпученными в ужасе глазами. Пуля раздробила ему обе челюсти и разорвала язык.

Яркий свет ослепил глаза священника, до того яркий, что, зажмурившись, до боли сжались веки – так ослепительна была эта вспышка. Шага не хватило ему до крепостной стены. Правая рука сжимала крест, левая же царапала болгарскую землю. «Неужели всё – конец? – судорожно прыгали в голове мысли. – Нет, не попустит Господь такой бесславной смерти – не лягут мои кости в этой земле. Не могу умереть без исповеди и покаяния…»

– Батюшка, отец родной! – его подняли сразу несколько солдат. – Беда-то! – совсем по-бабьи причитали взрослые, видавшие виды мужчины. Это ж не их брата-солдата так изуродовали, а их священника! Было от чего запричитать. – Мы сейчас тебя до лодки. А там и берег, а там доктор. Он тебя залечит, он у нас такой, ты сам знаешь… из мёртвых воскрешал. А у тебя-то так, ерунда.

Отец Иов улыбнулся глазами. Было больно. Но страшно не было. Рядом его братцы-солдаты, значит, всё хорошо.

Бой ушёл далеко вперёд в город. Там уже на узеньких улицах Рахова русские и турки стреляли и резали друг друга. Здесь же, на крепостном валу, стало тихо и даже как-то безмятежно. Отца Иова солдаты бережно спустили к воде, положили в лодку.

Обратно он плыл в каком-то безмятежном беспамятстве. Облака виделись ему ангельскими крыльями, что бережным куполом обнимали лодку; пушечный дым, точно дым от кадила, наполнил реку привычным и приятным душе запахом ладана. И не гром пушек, а херувимское пение звучало над Дунаем. Ничего не говорило раненому священнику о недавнем бое. Он плыл и плыл, казалось ему, вечность – невесомый телом и мыслями и спокоен душою.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Добровольцы.

Вернуться

2

Малая Валахия – Южная Румыния.

Вернуться

3

Гяур – презрительное название всех, кто не исповедует мусульманскую веру; Кёпек – собака.

Вернуться