Покорно Жаждущий
Николай Зорецкий

© Николай Зорецкий, 2024

ISBN 978-5-0062-1745-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Встреча с Князем

Обветшалые хрущёвки, не имея больше сил стоять, молили время, ветер, хоть кого-то обрушить их тяжёлые стены. Но судьба обречённых зданий навеки привязана к жизни одного человека, позволившего себе нарушить жизненный цикл – вечный и священный круг, созданный для поддержания равновесия.

И вот он снова в том же месте, где осмелился бросить вызов Создателю. Измученный вековыми скитаниями, безумный, забывший своё имя, пытается найти нить, которую оборвал, чтобы вновь связать её, соткать веретено жизни. Завывающий ветер насмехается над ним, он знает – невозможно вернуть то, что было навсегда утеряно, даже если принести в жертву себя.

Заветная дверь, ведущая в подъезд, скрывает за собой место свершённого таинства. Ликующий взвизг, сопровождаемый животным похрюкиванием и скрипом прогнившей двери, ознаменовал вторжение в земли, где давно не наблюдалось вмешательство Творца. Они, принадлежащие врагу живого, с радостью и триумфальными почестями: осыпающейся штукатуркой, ударами воды, проливаемой дождём сквозь упавшую часть крыши, и (самое странное) детскими смешками из опустошённых квартир – встречают последний отголосок жизни в этом омерзительном мире.

Одна ступень, вторая, третья… Он уже забыл, как считать, для него это не было важным. Главное – вспомнить условия, контракт, который он заключил со своим Хозяином. Голубые глаза, залитые кровью, потом, слезами, покрытые мутной пеленой безумия, уже не могли увидеть путь, к заветной квартире. В голове всё рисуются фрагменты ритуала. Нет, не ритуала. Обычное жилище студента, обречённого на отчисление, вот они… Условия! Он вспоминает платок, лежавший на полочке рядом с книгой Франца Кафки, как сворачивал его пополам, вкладывая полотно во внутренний карман пиджака, а для чего? Он не может вспомнить. Слишком много мыслей для озверевшего, переставшего быть человеком тела. Само его существование омерзительно и оскорбительно для этого мира. Грохот! Он на полу лестничного пролёта. Холод, пронизывающий мышцы, не позволяя им двинуться, безжалостно терзал безумца, его тело похоже на куклу из воска, такую беспомощную перед жарой, а его беспомощность представала перед натиском безжалостного одиночества. Только глаза выражали остатки разума, единичные проблески осознания своей обречённости и полного понимания положения дел, но это не спасало его, отнюдь, всё было наоборот, его топили эти мысли…

Вздохи, переполняющие лёгкие едким, спёртым воздухом, безразличен теперь и холод, который резкими покалываниями лишь напоминает о себе. Уже давно ничего не может прервать его существование, а может, его уже давно и не существует, может, он просто тень, блуждающая за тайной завесой, в которую обычные люди проникнуть не в силах.

Разорванные штаны, зачем они, если никого нет, рубаха… Нет, что-то отдалённо похожее на неё в этом тоже не было нужным. Отголоски социума, надменно управляющие ещё не погибшим сознанием, эхо прошлого, которое то и дело, даёт понять – слишком много было поставлено на кон, и это пари теперь не выиграть. Соперник оказался шулером, обычным, как не казалось на первый взгляд, лжецом. В нём было всё: прекрасные кучерявые локоны, опаляющие белое лицо. Неестественные скулы, будто у мертвеца, (да что уж там, ведь и вправду у мертвеца), изумрудные глаза, пылающие страстью, вызывая доверие у закабалённого, но ещё не знающего об этом, человека, не давали продумать все детали союза до мелочей. Ненавистный спаситель, избавитель от главнейшего страха, теперь стал главным врагом, с которым бороться невозможно, все, кто мог помочь, давно уже мертвы или никогда не были живы.

Тайфун мыслей вдруг стал штилем. Теперь единственная цель ясным светом озаряла голову безумца. Непослушные, затёкшие ноги, с грохотом переваливались с одной ступени на другую. Если искавший не ошибался, то ему оставалось три этажа. Смешки были всё громче, животный страх, переполнявший сердце мужчины, подсказывал, что не стоит идти туда, где началась эта история, что нужно бежать без оглядки в место, где его не найдёт даже тот, кто даровал ему это проклятие. Да только желание прервать все эти мучения было сильнее, жгучее чувство в сердце не давало покоя уже более столетия.

Деревянная дверь выглядела неполноценно. Да, прямо перед ней лежали её части, бездушно предавшие ту, что приютила их на себе. Теперь же они жили своей жизнью. Они плясали с водой, создавая замысловатые узоры, ложась друг на друга, но что-то в них было такое… Вызывающие отвращение у мужчины. Почему-то в голову снова ударили воспоминания, так ожесточённо бились о её стенки, что страдавший, опасаясь падения, схватился за медную ручку. Гнилой запах окислившегося металла, соприкоснувшегося с плотью, ударил в нос, давая понять, что так просто в квартиру не попасть. Платок… Да, он! Ткань была пропитана кровью, мужчина вспоминает, а в ней… В ней сердце, но чьё же оно? Что-то не позволяет ему пройти в сокровенные земли сознания, чтобы узнать это. Он попытался открыть дверь, она не хотела поддаваться, видно, кто-то держал её изнутри. Придя в ярость, мужчина стал колотить её ногами и руками, всё новые и новые фрагменты пазла с грохотом падали на бетонный пол, создавая уродливые узоры под всплески воды, превращаясь то в кресты, то в уродливые лица. И всё же последний оплот к свободе был неприступен…

Детские смех перешёл в надменную считалочку, сопровождающуюся величественными и роковыми раскатами грома:

– Чёрный кот идёт за мной, – писклявый голос ещё неокрепшего юнца прозвучал с верхних этажей.

– Просит рыбки он мольбой, – девичий голос срывался на плач, но не был искренним, ей нравились мучения голодного зверя.

– Я ему её не дам! – тут ручка двери дёрнулась, предательски выскальзывая из рук мужчины, теперь он лежит на холодном полу, весь мокрый, грязный и запуганный, любое движение может послужить сигналом, условием для атаки «детей», которые были бы счастливы растерзать и кота, и безумца. В их руках он лишь игрушка. Мысли снова заполонили голову, но проговорить и слова невозможно – слишком страшно.

Грешная праздность ребятишек заглохла в ужасе перед томным, басовым гулом, издаваемым огромной тенью, стоящей на лестничной площадке. Да! Это он! Тот, кто даровал вечную жизнь в скупе с одиночеством, причиняющим неимоверное страдание, теперь же великий дар снял с себя маску блаженства, и показалось уродливое лицо разрухи и бедствия. Фантом тоже знал эту считалочку и решил закончить её, показывая костлявым пальцем на бьющегося в истерике мужчину:

– Полезай-ка ты в чулан! – истошный крик, вырывающийся из чрева этого существа, был спутником слезливой мольбы о пощаде, но ничего не могло остановить зверя, поймавшего азарт.

Все Боги оставили беднягу, даже великая Фортуна отвернулась от него, бросая безумца на съедение судьбы, которая тоже давно не имела желания обгладывать загнившие кости. Единственный в мире человек забыт, канул в небытие, хотя должен был стать центром внимания, не этого хотела душа студента, не этого спасения искал он.

Мужчина попятился, руки то соскальзывали, то ранились о деревянные досочки. Кровь перемешалась с водой, смердящее зловоние, заполнившее лестничную площадку, обжигало нос и резало глаза. Как только спина упёрлась в стену, и с плеском осыпалась штукатурка, испачкавшая тряпьё, трясущиеся руки закрыли лицо. Фигура всё стремительнее двигалась в сторону страдальца, уверенные шаги сопровождались хлопками детей, теперь они показали свои рогатые физиономии, оскалившиеся, с вытянутыми языками. А Князь непринуждённой, вальяжной походкой перебирал лестницу. Действо бы никогда и не закончилось, да вот только это случилось со ступенями, и дьяволята загоготали, стали корчить свои мохнатые рожи, показывая острейшие клыки, их пяточки захрюкали, а хвосты обвились о перила, создавая иллюзию, будто они готические горгульи. Раздался злорадный рык, гнилая пасть начала расходиться по щекам, мышцы разрывались, резко шлёпаясь на ломти кожи, когда же раны достигли ушей, Князь резким движением провёл длинным змеиным языком по ладони мужчины, слизывая кровь, и с омерзением сплюнул.

– Смотри на меня! – приказ не был выполнен. Сквозь щели между пальцами непослушный увидел, что ноги, которые были обуты в дорогие английские ботинки, превратились в мохнатые пылающие копыта. Скуления истязаемого, лишь гневили его мучителя, поэтому он ударил пародией на ногу по полу, расплескивая воду, а после опираясь её о ступень полетел в сторону сидевшего.

Всё тело мужчины сжалось в ожидании удара, но последовал лишь сильный порыв ветра, понёсший его голову прямиком в стену. Тупой удар подло пришёлся на затылок. Глухой треск засохшей и истлевшей шпатлёвки, и под этот звук, будто под барабанный марш, из носа побежала струйка алой крови. Руки сползли с лица и теперь прикрывали живот, пытались уцепиться за что-то, лежащее в воде. Он думал… Почему так много мучений пришлось на его долю, почему нельзя так просто простить ошибку, которую он совершил из-за незнания последствий. Снова… Слишком много мыслей, туман в голове убаюкивал, и боль почти не чувствовалась, лишь нежный голос матери звал его снова и снова…

В Тени Солнца

Нежный, бархатистый женский голос, будто певчая птичка, вырывался на волю, чтобы разбудить парня, этим же занимались и солнечные июньские лучи, пробивавшиеся в комнату:

– Афоня! Афоня, ну же. Уже половина восьмого часа, ты проспишь учёбу! – тучная женщина подлетела на своих коротеньких ногах к спящему и ущипнула его за ухо, хозяин же уха поморщился и почесал его, выдавая короткий ответ, как в советских телеграммах:

– Мам, первая философия, он снова будет нести всякий бред, не пойду… – он не успел окончить, как внезапный шлепок полотенца-предателя пришёлся ему в бок, который парень, кстати, тоже потом почесал.

– Ты на него посмотри, – вся речь пронизана негодованием, но происходит на нежных и ласковых тонах, – учится он, значит, в университете, а, оказывается, просто числится в нём. Афоня, послушай мать, взрослая женщина, знаешь ли. Великие люди никогда не отлынивали и не бегали от знаний, как это делаешь ты, хотя некоторым из них они давались очень тяжело. – серые глаза, напоминавшие пасмурное небо, обитое грустными облаками, выражали серьёзность, смотря на закутавшееся в одеяло тельце. Она не хотела ругать его, лишь подсказать правильный путь, который сама не прошла, она хотела лучшего для своего сына, а он противился, отворачивая лицо к стене и закрываясь подушкой, что разбивало её сердце, причиняя неимоверную, нестерпимую боль, которую может испытать лишь мать.

Женщина шмыгнула носом, больше походившим на картошку. Вытерла глаза и над верхней губой белым платком, переливающимся на солнце, его можно было бы использовать для прекрасных натюрмортов. Яблоки и груши, размещённые на нём, да графинчик с чем-нибудь горячительным, прекрасно бы смотрелись в скупе с ним, но только сейчас он служит единственным утешением для несчастной женщины. Такая обречённость из-за материнской любви, но от этого не избавишься – данное природой никогда не отнимешь, поэтому никакого выбора женщина не имела. Она бросила жалостливый взгляд на сына, заправила такие же кучерявые волосы, как и у её детища, за ухо, а после мигом удалилась с тем же изящество и грацией, с которыми вошла в комнату, но теперь они не вызывали изумления, не заставляли обомлеть от её неземной красоты, присущей только лесным нимфам, теперь её движения походили на марш мертвецов, но мертвецов, не трясущих костям, а гиблых внутри. Как только её тень скрылась за дверным проёмом, сын изволил встать, он не желал видеть её слёзы, потому что ему было плевать, как и многим его сверстникам, на печали и горести своих близких.

Справляясь с кроватью, он клял преподавателя по философии, нарекая этот предмет никчёмным и не нужным обществу. Афоня считал философов трусами, умевшими лишь говорить, но сделать ничего не в силах. Теми же заклятиями парень уважил и сам университет – уж слишком «интеллигентным» стало образование, больно много предметов «говорящих», нежели «делающих», его это оскорбляло, даже раздражало, что и стало прародителем его жгучей ненависти. Окончив с кроватью, студент направился к резному шкафу, давно-давно в нём хранилась одежда его прадеда, который погиб при неизвестных обстоятельствах. Причину так и не выяснили, дав семье короткий ответ, который гласил, что дело не будет раскрыто ввиду отсутствия зацепок, которые могли бы привести к достойному ответу. Это тоже сыграло свою роль в становлении характера Афанасия. Когда же парень подошёл к зеркалу, закреплённому на дверце шкафа, то увидел за своим отражением пробегающего ребёнка, который высунул язык, заметив, что на него пристально таращатся заспанные глаза.

– Это что? – обернувшись и не увидев того, что ожидал, выразил своё удивление Афоня. Труся головой и протирая глаза, он списывал это явление на то, что недавно проснулся и сделал это не до конца. Издав утробный звук похожий на рык, как потерявший добычу лев, более спокойный, но всё же неудовлетворённый, было выражено негодование: «говорил же ей, чтобы так резко не будила.»

Управившись с чёрной рубашкой, которую он надевал в дни особого ненастроения, и штаны, которые больше походили на спортивные, да только на это мало, кто обращал внимания в университете. Тяжёлый вздох дал Ольге Николаевне понять, что сын окончил приготовления и вскоре направится в ванную. Она сидела на кухне, думая о том, насколько глупо она поступила в возрасте сына – бросить учёбу, убежать от родных, лишь бы быть с мужчиной, который никогда и не любил её. В ней страдали уже не только чувства матери, но и что-то более глубокое, то самое сокровенное, которое не исполнилось, томило её душу и не давало жить счастливо, вот только снисхождение, которое она искала в сыне, нимфа не находила. Теперь же её обыденностью стали грязный халат, разбитые плитки, обивавшие стены кухни, некогда озарявшие комнату светом кристально чистой воды, а сейчас им уготовлена участь быть компаньонами разрухи, которая так нещадно вселяется в судьбы людей и лишает их священного покоя. Женщина давно решила, что скорбь ей ничем не поможет, но унять ту терзающую, выедающую заживо изнутри, обиду у неё не хватало сил. Так и длилась ещё одна печальная судьба.

И снова зеркало, только теперь оно висело над раковиной, а в нём не отражалось ничего необычно, но так было на первый взгляд. Всматриваясь в своё отражение, Афанасий видел в нём человека, повинного во всех его проблемах. Больше всего в мире он ненавидел себя, ненавидел до такой степени, что был готов мучиться целую вечность лишь бы задушить, уничтожить то греховное существо, заставляющее его разделить тело и душу для его существования. Эти глаза, которые все считают прекрасными, ненавистны парню, в них он замечал то, что другие испокон веков считали отвратительным – страх… Но он был иного рода, студент не боялся драк и частенько попадал в перепалки, ведь не был эрудирован, да и страхом смерти, что очень распространено у людей эгоистичных и лицемерных, он не отличался. Это был ужас, вселявшийся в разум человека с момента зарождения общества – страх быть забытым своим Солнцем, быть не признанным им, просто кануть в небытие, бездонную пропасть лиц и тел, которая наполняется многие века такими же, как и он. Да, мать не была причастна к его проблемам, она наоборот всегда была рядом, и лишь сейчас, в такой, казалось бы, обычный, даже бытовой, момент к нему пришло озарение.

– Именно ты виноват во всём… Ненавижу! – сквозь зубы процедил парень, – из-за тебя страдают окружающие, ты слабый, никчёмный, ненужный и забытый подлец, лентяй и… – он ужаснулся, увидев в зеркале своё отражение, оскалившееся на его восклицания, по телу пробежали мурашки, холодный пот подступил ко лбу, а нижняя губа задрожала, но лицо оставалось такой же неподвижной, озверевшей гримасой, больше походившей на голову льва, охранявшего покой византийских басилевсов.

Парень склонил голову, как преклоняются маки перед лунным светом, зная, что их время возгореться, как ярчайшая путеводная звезда, настанет лишь днём, и лишь тогда, в свете ещё одной огромной, величественной Звезды им придётся стать её свитой, но никак не затмить красоты своей хозяйки. Так же и он… Понимал, что пока гореть ему не суждено, но наступить день, когда он займёт место своего Хозяина и установится великим камнем, на котором будет написана вся история мира, а конец её будет зависеть лишь от него, вот только, чтобы возгореться нужно хоть что-то сделать, дать толчок той силе, которая заставляет звёзды сиять. Но он не мог бороться с ленью, поглощающей его душу, которая обгладывает кости и мышцы и не брезгует даже душой, точнее тем, что от неё осталось. Другой зверь выжрал её, захватил то место, где она находилась, и управлял всей жизнью Афони, а бедному парню оставалось лишь страдать, виня себя в том, что не совершал.

Лицо всё так же таращилось на студента, злобный оскал за время раздумий оппонента приобрёл острые клыки, выступающие из-за окровавленных губ, готовых обсасывать бездыханное тело своей жертвы, зрачки стали кошачьими, зелёные омуты затягивали в себя любого, осмелившегося в них взглянуть, но Афанасия они поглотить не сумели, его голос, до дрожи пропитанный ужасом, прокричал на всю квартиру (наверно, соседи тоже услышали, ведь стены в таких домах крайне тонки), срывая голосовые связки и начиная хрипеть:

– Я убью тебя! – по костяшкам потекла кровь, осколки зеркала, разлетевшегося на мельчайшие частицы, отражали невинное лицо запуганного и обречённого парня, слёзы, катившееся по его щекам, ударялись не о мохнатый ковёр, который больше походил на шкуру собаки, а на эти же кристаллы, которые с сожалением показывали падавшим их предсмертный вид. Такие чистые и непорочные слёзы могут быть только у ребёнка, но никак не у взрослого, что и привлекло внимание девочки (которую он к счастью не заметил), жившей в самом большом фрагменте стекла, некогда бывшем зеркалом таким некрасивым, даже уродливым, было бы оно человеком, скорее всего, у других считалось шутом, просто телом для насмешек, даже не имеющим никаких чувств и мнений, точек зрения, которые можно было бы защитить или просто обсудить с окружающими, никогда не слушающими своего собеседника. Вот он, камень преткновения, который тяготил парня всю сознательную жизнь – никто не хочет понять другого, даже услышать что-то, что расходится с его устоями, поэтому такие, как он, обречены на тусклую жизнь в тени, опускаемой плащом Звезды, вцепившейся в своё место первой и единственной ярчайшей судьбы мира.

А на кухне упал деревянный предмет, в голове у студента мелькнуло воспоминание… Когда его отец уходил от них, он грубо оттолкнул жену, лежавшую у его ног, и сказал ей, что она не достойна такого, как она. В голове парень фыркнул, выражая своё отвращение, и подумал: «конечно, не достойна, слишком она хороша, чтобы быть достойной быть с тобой». В ту же ночь мужчина разбился в аварии, и когда его на тот момент ещё супруге об этом рассказали во всех подробностях, не избегая даже деталей о том, что рука вылетела из окна и попала на лобовое стекло другой машины, и так ошарашенная женщина не могла совладать с грустью и слабостью, в паре напавшими на не ожидавшую того теперь вдову, и уронила деревянную ложку, а после упала и сама прямиком в руки шестнадцатилетнего сына.

От этого ему стало стыдно, он быстро собрал крупные куски стекла, которые впивались в собаку, собиравшую в себе вековую пыль и грязь, выбросил их и стал умывать пораненную руку. Багровый ручеёк успел достичь локтя, когда парень упирался трясущейся ладонью в стену, это было не очень-то и важно, однако, Афанасий любил воду, так как её любит, наверно, только рыба, даже сильнее… Он находил в ней что-то романтическое – готовность течь без остановки его вдохновляла и умение стачивать самые острые углы самых грубых и твёрдых камней вселяло в него чувство решимости.

Дверь ванной комнаты распахнулась, предательски скрипя заржавевшими створками, раскрывая Афанасия, который стыдился теперь посмотреть матери в глаза, но всё же зашёл на кухню, где вздыхавшая и перепуганная женщина потирала глаза уже не от грусти, а от испуга и усталости. Афоня выбрал не лучшую интонацию для начала разговора, она была слишком нежной, слишком детской и сладкой, чтобы произносить такие совсем не детские слова:

– Мама, я знаю, что причинил тебе много зла – но тут женщина воспротивилась, а глаза парня, рассматривавшие ромбы на порванном линолеуме, взвывали, смотря на неё, в них блестели те чистые слёзы, которые так понравились зеркальной девочке.

– Нет, не ты ничего не делал – редкие брови напустились на глаза, придавая им ещё большей тусклости, теперь это были не грустные облака, а тучи, несущие после себя умиротворение, – самого себя невозможно ненавидеть, а ты сказал, что ненавидишь, – вопросительная интонация заставила парня ответить.

– Ненавижу, да, но не себя – он не знал, как выразить свою мысль, думая, что мать его не поймёт, но всё её естество показывало понимание, но не выражало сочувствие, – он живёт во мне… Или оно, я не могу – голова болела, будто её разбивали тупой частью топора.

Мать подлетела к нему, как это было три года назад, только тогда сын был обязан успокоить Ольгу Николаевну, тёплые руки обвили шею парня, хоть женщина и была ниже, он уже лежал на её плече. Такое умиротворение и спокойствие… Именно это он и хотел найти в конце своей жизни, которая, безусловно, прервётся не здесь и не сейчас. Никакие извинения не были нужны, они оба понимали ситуацию и состояние, в котором находятся, знали, насколько трудно сказать «прости».

– Ты, верно, не успеешь поесть, – заботливо указала женщина – я положу тебе с собой – она стала старательно заворачивать приготовленный завтрак, как только еда оказалась в маленькой коробочке, Ольга Николаевна завернула его ещё раз, но в тот белый шёлковый платок.

Сын обнял женщину, как обнимают тех, кого видят в последний раз, что-то в её спине щёлкнуло, и она посмеялась:

– Видишь, уже и старость успела подойти – Ольга Николаевна никогда не боялась признаваться, что стареет, поэтому отпускать подобные шутки были её любимым делом после тяжелых разговоров.

Афанасий усмехнулся, но не самой искренней улыбкой – не очень ему хотелось, чтобы нещадное время забирало его мать, весёлую и жизнерадостную женщину, готовую ради близки пойти на любые лишения и потери, даже если ей это будет стоить целой жизни.

Чистое сердце

Переулок, который ведёт к университету, всегда был убран, а в осеннее время его старались не трогать, дабы сохранить прекрасную палитру цветов, которой не хватает серым рабочим будням, затягивающих всех в водоворот дел. Женщины, шедшие по нему, всегда будто соревновались, у кого громче цокнет каблук, но в этой игре всегда выигрывал тяжёлый мужской шаг, эгоистично прерывающий женские конкурсы.

Но Афанасий решил идти не обычной тропинкой, которая была перехожена сотни и тысячи раз, а новой. Прекрасным бульваром с разносортными магазинами, обновлёнными фонарями. «Даже лавочки поставили резные» – ухмыльнулся студент. Вот магазин с одеждой, которую завезли из-за границы, куда желал отправиться Афоня по университетскому обмену, снисходящего только до великолепных учеников, к которым он пока не относился. А вот эта сосна, растущая здесь уже около пятнадцати лет, напоминала о том, как малышом, поднимаемым ненавистным отцом, он вешал на неё звезду. Она совсем не изменилась с того момента, может, чуть выросла, но это совсем было незаметно, поэтому тяжёлые, даже неприятные воспоминания накинулись на него, как волны накатывают на песчаный разгорячённый солнечными лучами берег.

Афанасий встряхнул головой, будто скидывая отвратительные мысли, насевшие на голову. Его кудрявые волосы немного доходили до мочек ушей, что сделало его совсем похожим на пуделя, отряхивающегося от капелек воды. Мимо него ловко проскочила девушка, бежавшая и размахивавшая хвостом, собранным из чернильных волос, отражающих свет и преображающих его в неистовый блеск. Ему показалось, что она усмехнулась, преодолевая парня на своём пути, но его больше привлёк предмет, лежавший в том месте, где послышался смешок. Это был небольшой томик рассказов Франца Кафки. Парень поднял его двумя пальцами, будто берёт что-то отвратительное, а после прижал к сердцу, сам того не понимая.

До начала первой лекции оставалось двенадцать минут, о чём оповестили большие часы, висящие возле потёртого названия лавочки часовщика, поэтому парень, ускоренный шагом, пересёк улицу, переполненную людьми, но не теми, которые встречаются в переулках, а тех, которые боролись с рутиной и за место под своей Звездой.

– Ого! И с каких же пор вы начали уделять время философии? – иронично и панибратски спросил парень, стоящей у лектория, – даже книжечку, смотрю, прикупил. Не уж-то мы ещё и ударились в религию, – утробным смехом встретил Афанасия его сокурсник и по совместительству близкий друг.

– Санька, как щенок на льва, тявкаешь – неумело оппонировал Афанасий, прихлопывая товарища по спине.

– Ну-ну, не говори, – рассмеялся парень, заходя в лекторий, – ты такой кольчатый стал, может, проветришься? – голос всё так же был пропитан иронией, – например, сегодня после лекций сходим в пещеры?

Пещерами называли подростки, даже взрослые иногда, бар, находивший под землёй по левую сторону рабочего бульвара, на котором Афанасию повстречалась девушка, не выходящая из головы.

И вот она, обладательница смольных волос, заставляющие взоры увязнуть в них, студент, проходя мимо, неё прижал книгу к груди и снова не заметил этого. Решив отдать ей сборник рассказов, он бросил неловкий взгляд, заикаясь, волнуясь и переживая за судьбу этой книжицы, спросил:

– Ваше же? – он вдруг опустил взгляд, а на него поднялись такие же, как и волосы, чёрные глаза, утягивающие в пучину прекрасного мира. Мира, где светит только она.

Девушка рассмеялась, её прельстило смущение Афанасия, которое он выразил, когда метнул не очень уместную фразу. Через звонкий смех кареглазая пролепетала:

– Думаю, теперь ваше – тут она выделила это наиболее ярко, нежели другие слова, и продолжила смеяться, – она очень понравится, советую прочесть.

Веснушчатое лицо покраснело, румянец, подло выдававший стеснение, будто намеренно ставил Афанасия в неловкое положение и веселил девушку, которая решила продолжить диалог, протягивая руку смущённому:

– Астра – шипение, обрывающееся резким толчком языка о зубы, перетекает в рычание, заставляющее повторять это имя снова и снова, кончаясь там, где и начиналось.

Девушка протянула руку так, как подаёт её богатый человек, снизошедший до бедняка, покорно жаждущего помощи, улыбнулась и вопросительно посмотрела на стоящего в недоумении парня, лицо которого уже было залито не краской смущения, а краской вожделения.

– А… – студент запнулся и снова опустил глаза, которые теперь закрылись густой щетинкой русых бровей, а она рассмеялась. Парню не хотелось, чтобы их разговор кончался, поэтому не знал, что сказать, боясь окончания беседы, да только Санька не понимал желания своего товарища, поэтому взял руку Афони, показательно поднёс её к кисти девушки, обхватывая обе ладони своими предательскими лапами, и ядовито прыснул:

– Афоня он, греческий бессмертный, – Астра снова одарила парней своим звонким смехом больше похожим на плескающиеся о камни капельки горного ручья – не вижу ничего смешного, так и сказано! Бес-смерт-ный! – Санька слишком наигранно пытался объяснить это девушке, за что Афанасий толкнул его локтем под ребро.

– Ну всё-всё, – пропустивший удар Александр потёр бок, – мы пойдём.

– Было приятно… – и снова Афоня устремил взор в пол, ведь девушка кивнула головой, как только он начал говорить.

Студенты, идя к концу аудитории почти не разговаривали, хотя Санька настойчиво доказывал другу, что тот совсем не умеет общаться с девушками и что следовало бы потренироваться, а не блеять по-бараньи.

– Афоня, – тот, к кому обращались, зарычал, – не возмущайся. Я хочу лишь помочь, вижу же, что понравилась, – Александр подтолкнул его плечом, показывая, что хочет загладить вину.

– Ничего ты не видишь, – Афанасий совсем озверел, – тебе лишь бы посмеяться над другими. Жизнь удалась, если шутка задела адресата, Саша.

– Да-да, я слишком болтливый, часто плююсь желчью, но за это вы меня и любите, – он перебил Афоню, который уже сидел за партой и смотрел в окно, а на фразу друга лишь фыркнул, давая понять, что продолжения разговора на эту тему не будет.

Задумчивый взор устремился вдаль, застланную небесными странниками, клочья которых то разлетались друг от друга, будто ругаясь, то снова воссоединялись, образуя дружеские ассамблеи. Разные фигуры плыли по небу, показывая причудливых кроликов или батальные эпизоды, где боролись римские гладиаторы, и скрещивали с недругами мечи тевтонцы, желавшие защитить свою веру. А вот отдыхает влюблённая пара, видно, они лежат на зелёной благоухающей траве, он читает ей вслух, и она запускает руки в его волосы, поглаживая и лаская своё Солнце. Бокалы с вином, шатаясь, но пытаясь выстоять волнения мехового одеяла, наполняют округу сладким, даже приторным, ароматом, который дурманит голову и влечёт к нескончаемым приключениям. «Какие же приключения могут быть в наше время?» – подумал Афанасий.

Слишком скучный век выдался на его жизнь, вот только у него теперь есть цель. Она. Такая же, как и роза, защищённая острыми шипами, готовая в любой момент увянуть, чтобы не достаться тому, кто дорожит ей лишь за внешнюю красоту. Одаривающая звонким смехом, который лучше любого врача излечит душевные горести. Единственная вокруг чёрная роза, убивающая одним лишь взглядом, поражающая душу и рвущая самые далёкие струны души. Именно она стала той Звездой, которую желал Афанасий, именно она была единственным светом в его мрачной жизни.

В рядах аудитории шептались. «Кто она такая?» – слышалось почти с каждого угла, наверно, даже мышка, пробегающая между лекториями, вглядывалась в её зияющий образ. Пищавший от изумления зверёк не замечал восклицаний других девушек, не слышал своими розоватыми ушками и грозные приказы парней, которые в раз могли окончить её жизнь. Она просто покорно наслаждалась Астрой… А Звезда не задумывалась о том, сколько омерзительных и недоброжелательных слов неприятелей попадали в её характеристику, ей было неважны слова подлых завистников, готовых разорвать любого осуждённого обществом. Так и появилась она… Непризнанная угасающая Звезда, некогда горевшая ярчайшем светом, под которым росли маки, готовые умереть ради того, чтобы их Хозяйка прожила чуть дольше, хотя бы мгновение…

Тут, раздумья прервал сиплый голос маленького старичка с яркой щетинкой, которая никогда не отрастала, и никогда не пропадала с этого морщинистого лица:

– Итак, задержался, – выдыхая и кладя на стол какие-то бумажки, аккуратно собранные в папочку, сказал преподаватель.

Началась перекличка присутствующих, оклики студентов по аудитории выводили Афанасия из глубоких мечтаний, которые ему так не хотелось оставлять. То грубые звуки, издаваемые мужским чрево, то женский, кокетливый говор враждебно показывали, что не сбыться его желанию остаться там, где его страсть претворялась в реальность. И тут голос преподавателя обрушил все надежды:

– Афанасий, – он смотрел прямо на него, – вы решили посетить нас! – наигранное удивление слишком раздражало того, к кому обращались, и он решил дерзнуть.

– Уж слишком много в моей жизни действительно важных дел, да вот только они ничего не значат, если я не умею думать, как наша чистородная интеллигенция, – прошипел парень.

– Верно-верно-верно, – преподаватель опустил глаза в бумаги и продолжил перекличку в то время, как Афанасий злорадствовал своим ответом.

Астра обернулась на него и её глаза выражали глубокое непонимание. Верно, это недоразумение для неё не имело никаких оснований для того, чтобы существовать. Такая умная, гордая и шикарная всё же обратилась своим чистым ликом к тому, кто мог дать ответ на её вопрос, но его не последовало, ведь Афанасий смотрел в грязно, забитое в углах поролоном окно, где надеялся вновь поймать нить мечтаний, но Морфей не изволил опустить руно забвения, которое позволило бы парню избавиться от бренности и грязи этого мира.

– Начнём же лекцию, – снова грозный и властный рык старичка прошёлся по аудитории, – сегодня мы поговорим о великом высказывании, передаваемом сквозь века всеми поколениями человечества, – он запнулся, не зная, как преодолеть першение в горле, но решил продолжить речь – к сожалению, первоисточник цитирования утерян и найти его сейчас невозможно, – и вот кашель нещадно стал разрывать глотку старика, жадно глотающего воздух, может, это был бы его последний день, если бы не бутыль воды, стоящая на его столе, которая, как верноподданная, спасшая того, кому обязана существованием (вернее, его продолжением).

– Будет дождь, – сказал отдышавшийся философ, – всегда кашляю перед тем, как он начнёт обивать ветви деревьев и заставит склониться все цветы, – его встретили непонимающие взгляды, – да, отвлёкся. «Никакая Звезда не горит вечно, но в лучах её мучений растут цветы, готовые отдать жизнь ради секундного зияния своей Хозяйки», как я и сказал ранее… Авторство определить невозможно, но найти смысл этого выражения мы в силах.

– Я думаю вы сами придумали эти слова, – прервала преподавателя тщеславная Астра, осыпанная удивлёнными взглядами сокурсников, – но смысл… да, в них есть, – лицо прерванного побагровело и могло слиться с платком, аккуратно уложенным в карман синего пиджака, – звёзды, и вправду, не горят вечно, что небесные светила, что живые, находящиеся среди нас, каждая рано или поздно потухнет, оставляя после своего ухода лишь яркий, причиняющий протяжную боль, шрам человеческой истории, – небольшой вздох прервал её речь, но она продолжила, – и никакая Звезда не бывает единой для всех, как бы им не хотелось сиять для всего мира, этому никогда не бывать, – Астра будто погрузилась в свои мысли и говорила не для преподавателя, не для тех, кто присутствует в аудитории, а для себя, – но есть, как вы сказали, цветы, которые «растут в её лучах». Да, именно они позволяют продолжить жизнь светил на мгновение, хватающего для новых ростков, – её черные глаза заполнились слезами…

Афанасий, ранее думавший о приключениях и любовных интригах, был полностью поглощён речью Астры. Парень даже не двигался, боясь заглушить слова девушки, так и продолжалась бы лекция, но речь её была перебита завистливыми словами русоволосой вертихвостки, радостно прижимающейся к плечу какого-то парня:

– Только уроды примут смерть другого, как дар, – Астра даже не повернулась на эти ядовитые слова, – и ты молчишь только потому, что тебе стыдно, где-то в глубине своей души ты понимаешь весь эгоизм, поглотивший тебя.

Тут девушка обратилась к говорившей и рассмеялась, желая возразить своему оппоненту, но не успела, ведь в дискуссию вступил Афоня, преисполненный яростью парень, грозным тоном указал место той, которая острым словом задела в первую очередь его душу:

– А чего ей стыдиться? – разгорячённый студент был готов полезть в драку, – своего мнения, красоты или слов, которые приписывают завистники? – вопросы были, конечно же, риторическими, но ответ на них последовал не от девушки, а её опора решила подлить керосину в и так пылающее пожарище:

– Свой язык стоит придержать и не лезть в чужие споры, – говоривший уже был готов к драке.

Афанасий бы и не стал уподобляться сокурсникам, но шедшее на него тело всем своим видом пророчило насилие, которое парень ненавидел. Студент, сидевший у окна, тоже встал и попросил Александра, который выказывал свою непричастность к делу, подвинуться. Тот выполнил просьбу, подхватывая побитый временем стул за ножки и двигая его в сторону парты, но сделал это с неудовлетворительным вдохом, который, по всей видимости, выражал ещё и отвращение.

Они стояли, как бараны, упираясь лбами, и выгибая руки друг друга, чтобы перенять инициативу, маленький старичок на коротких ножках пытался преодолеть слишком большое расстояние, победив которое он бы смог стать стеной между враждующими сторонами, но лёгкие предательски сбивали дыхание и слишком долго приходилось жадными глотками ловить драгоценный воздух, в эти моменты преподаватель старался хотя бы словами унять сцепившихся студентов. Никто не решался влезть в драку, даже Сашка, который называл себя лучшем другом Афанасия, косо смотрел на боровшихся, но ещё стоявших парней, будто пожирая взглядом их распри. Астра тоже не хотела разнимать их, она просто наблюдала за происходящим свысока, не желая марать руки.

И тут послышался хлёсткий удар. Пощёчина. Правая скула Афони побагровела, а лицо налилось кровью и покраснело от злости, он враз вернулся к исходной позиции и нанёс сопернику удар прямиком в нос, от чего тонкая алая струйка побежала по верхней губе и под ошарашенные вздохи студентов стала капать на белый кафельный пол, некогда покрывавшийся казённым ковром, который, по самым гнусным слухам, забрал домой преподаватель философии.

Пожиратели Звёзд

– Вы чем здесь занимаетесь? – восклицал преподаватель, – вы в у-ни-вер-си-те-те, – по слогам произносил он, придавая своему образу большей комичности, – оба в деканат! – после этих слов в сердце Афанасия поселилось смятение и, пошатнувшись, он сел на своё место.

К парню подошла Астра и дала зеркальце, её пальцы так нежно соскользнули с него, даже не оставив малейших разводов. Парень стал вглядываться в него, осматривая место удара. Покрасневшая скула слишком сильно побагровела, «синяк останется.» – подумал Афанасий, боясь поднять взгляд на девушку, стоящую перед ним. Она взяла его за подбородок и подняла его лицо.

– Благодарить не буду, сама бы справилась, но я уважаю твоё рвение защищать других, – Афоня хотел бы услышать её смех, но слова были переполнены серьёзность и ледяным безразличием, – почему ты…

– Не думай, что я защищал лишь тебя, – неожиданно сказал парень, даже Санька повернулся, улыбаясь от того, что находил в этом нечто комичное, а он продолжал, – я того же мнения, как и ты, но позиция совсем иная, – твёрдым слово окончил свою речь Афоня.

Астра выполнила желания парня, даже не зная того сама, но блаженный момент был прерван гневной речью преподавателя:

– Не делайте вид, что не слышите меня, товарищи! – последнее слово пустило волну хихиканья по аудитории, от чего педагог принялся возмутительно причитать, покидая лекторий.

Так и застыли он и она, смотря друг на друга. Как Афродита, даровавшая людям любовь, душа Астры, терзаемая потаёнными муками, жертвовала собой ради существования этой любви. Тонкие пальцы и маленькие ладони девушки прикасались к уже посиневшей скуле, но никакой боли не чувствовалось, лишь нежные движения напоминали Афанасию о том, что он всё ещё жив и может что-то чувствовать. Сашка тоже не двигался, но в глазах его зияла зависть, не нравилась ему Астра, но и упускать великолепный трофей ему тоже не хотелось, тем более сдать перед таким как Афоня. «Ну уж нет», – думал подлец, единственное на что он был способен сейчас, лишь глядеть на нежность, излучаемую застывшими.

– И всё же, я не буду благодарить, – безразлично сказала Астра, убираю руки от лица парня.

Он лишь улыбнулся, а в глубине души желал, чтобы она продолжала молчать, водить пальцами по лицу и задевать немного поросшие грубыми волосками виски, снова придаться мечтаниям не вышло, Сашка стукнул его по плечу и поинтересовался, а что же делать дальше:

– Не знаю я, – короткий ответ был слишком ожидаем, – но, думаю, не исключат же нас с ним, – его взгляд упал на парня, к которому прилипла толпа однокурсников, но Афоню смешило его лицо: одна раздувающаяся ноздря сопела, а другая была заткнута платком… Жёлтым в клеточку. Парень рассмеялся и обратился с бывшему сопернику, – как оно?

Тот не спешил дерзить, а просто промолчал, презрительно оглядев обращавшегося к нему, но девушка, которую осадил Афанасий, была ведома ненавистью, излучавшуюся из её сероватых глаз:

– Теперь у тебя будут большие проблемы, – как змея, прошипела она, готовая вот-вот набросится на него, чтобы излить всю свою желчь по его венам, – ты будешь долго сожалеть, а ещё мучиться и страдать за свои дрянные поступки, – но вот ей огромной рукой закрыл рот парень, к плечу которого она некогда прильнула, ища не то защиты, не то живущая на поводке у похоти.

– Заткнись, – вошедшая в немилость девушка будто заскулила, – её слова ничего не значат, – парень встал и направился к Афанасию, – думаю, мы оба понимаем исход всего, что произошло, – он протянул ему руку.

Парень и не думал её жать, зная, что тем самым признает свою неправоту и окажется в не самом лучшем положении в глазах Астры, но всё же в нём было что-то человеческое, чистое, готовое прощать, и он протянул руку, она была мокрой то ли от волнения, то ли от пота, ведь на дворе стоит почти самый тёплый месяц в году. «Скоро будет отдых…» – подумал Афанасий, но снова ему не удалось помечтать, глядя в окно, кое-где потрескавшееся, кое-где вовсе без знатной части стекла, но всё же окно, бывшее преградой между свободой и учебной волокитой, смердящей столь нелюбимой Афоней аристократической складность.

– Вам очень повезло! – воскликнул преподаватель, высовываясь из-за чуть приоткрывшейся двери, – никого из членов деканата нет, но я оставил жалобу на ваше поведение, – ехидно заметил профессор, облокачиваясь на позолоченную ручку, – явитесь завтра для обсуждения этой ситуации, – притопывая в такт слов, сказал (скорее, прохрюкал) педагог, закрывающий скрипучую дверь.

«Какой же он гадкий.» – подумал про себя Афанасий и скривил лицо, от носа до уголков рта ещё чётче проявились морщинки, которые никогда не сходят с его лица, лишь становятся менее заметными. Астра заметила негодование своего нового друга, возможно, она его таковым не считала, но он мечтал хотя бы ходить рядом с ней, или, в худшем случае, созерцать её красоту. Девушка снова подошла к парню и спросила робко, от чего оба студента удивились, (конечно, она не похожа на стеснительную барышню):

– Я слышала вы идёте в какие-то пещеры, – она неловко улыбнулась, приглаживая чёрную прядь за ухо.

– Да-да, – без явного интереса ответ Санька, но он знал, что план его осуществим и будет выполнен в скорейшие сроки, – ты хочешь с нами, мы, конечно, не сетуем, – последнее слово он выделил, явно для того, чтобы потешить своё самолюбие, – но девушке будет не очень удобно находиться в компании парней, – снова начал язвить Сашка.

– Не беспокойся, я росла среди парней и ваша компания будет краше, чем сборище подобных индивидов, – Астра косо взглянула на ту, которая ранее решилась прервать её монолог, но она лишь смотрела на неё исподлобья, источая неистовое презрение, как вдруг она сказала:

– Ты и вправду считаешь, что великие люди питались жизнью других? – в словах не было сатиры, даже толики чего-то насмешливого, недопонимание свергло все чувства и заняло престол разума.

– Почему лишь великие? – Астра пустила меткий взгляд на Афанасия, который стыдливо отвернулся от неё, как только заметил её взор на себе, – я говорила, что Звёзды не могут быть одинаково значимыми для всех, – в её глазах была какая-то грусть, будто невинного ребёнка принудили свершить плохой поступок, а он понял, что подчиниться придётся, ибо не хватит сил противостоять сопернику.

– Я всё равно не понимаю, – говорила девушка, осознавая свою вину перед Астрой, но явно готовая не признавать её даже в случае, если бритвенно острый клинок промчится по гусиному горлышку, вытянутом в страхе перед смертью.

– А тебе и не нужно понимать, – роза снова одарила присутствующих смехом, который был, по их мнению, очень неуместным, но заставляющим напрячь все мышцы, чтобы защититься от неминуемой погибели, которую он несёт за собой, – кто-то и есть Звезда, кто-то есть цветок, слишком просто выразился преподаватель, чтобы полностью раскрыть их суть, их непростую судьбу, которую они приносят в дар своему Светилу, а есть те, кому уготована участь пожирателей, они уничтожают Звёзды, завидуя им, обливая всё их существование едкой желчью, разъедающей даже сам факт их жизни, после чего от них не остаётся и следа, – за платьице Астры схватилась маленькая ручка, никто, кроме Афанасия не реагировал на неё, но Хозяйка платья гладила её ладошку.

Из-за подола показалось маленькое личико той, которая была давеча у него в зеркале и которую он списал на неоконченное пробуждение. Глаза парня раскрылись и превратились в стекляшки, которые обычно помещаются в лупу, чтобы увеличить то, что нельзя увидеть обычным взором, но тут невооружённый взгляд смог разглядеть нереальное – девочка лет пяти или шести находится на территории технического университета, огромного города, ночь которого поглощает каждого дерзнувшего выйти на его улицы. Её маленькие смольные пуговки смотрели на парня то ли с испугом, то ли с сожалением, которое выражали только пастыри самых забытых церквей мира. Она пробежала к другой ножке Астры, схватившись за неё, девочка стала, будто играясь, жмурить глазки. Афоня улыбнулся ей, понимая, что со стороны это выглядело очень безумно и глупо: взрослый парень улыбается, глядя в никуда пристальным и изучающим взором.

– Ладно, меня зовут Лилия, – пышные брови барышни насупились, ожидая реакции, которая не заставила себя ждать, но была не замечена. Маленькая девочка, хихикая села на стол, прямо перед Афанасием, и стала перебирать пальчики на руках, отсчитывая что-то.

– Моё имя ты знаешь, но тебе оно ничего не даёт, ровно так же, как и твоё мне, – Астра потупила взгляд, а девчонка сжала кулачки и спрыгнула со стола, показав при этом Афанасию палец, приложенный к губам, он понял, что это просьба молчать и не раскрывать секрет, который он видел, малышка снова забежала за юбку девушки и пропала бесследно.

Лилия, не понимая, что ответить, ушла вслед за своим приятелем, который, как кажется, очень даже понял Астру, говорившую крайне сложными загадками.

Был перерыв между занятиями, поэтому Афанасий решил, что ему следует перекусить. Он достал из кожаного, приятно пахнувшего, но затёртого, портфеля коробочку, обвёрнутую в белый платок, и принялся за еду, запах которой заполнил аудиторию, так манил Сашку стянуть небольшой кусочек домашней колбасы. На что он и решился бы, да только Афоня как-никак его друг:

– Я возьму немного? – поинтересовался Сашка, заглядывая в пластмассовую коробочку, переполненную всякими яствами.

– Конечно, – парень не хотел делиться с товарищем, но рядом стояла Астра, которая прожигала их, вглядываясь прямо в души.

Довольный Александр утянул несколько кусочков мясца и запил бы чем-нибудь горячительным, даже в присутствии такой прекрасной девушки, решившей продолжить разговор:

– Так, – вопросительная интонация не привлекла того внимания, которое ожидалось, но бровь всё так же была приподнята, а ухмылка не сходила с губ, – я ведь могу пойти с вами в пещеры, – будто ребёнок повторяла Астра, готовая твердить это снова и снова.

Одобрительно покачавший головой Сашка замурчал, словно кот, залезший в чужой огород и утянувший пару рыбок, которые сушились несчастными рыбаками для вечерних посиделок узким кругом близких друзей. Уголки губ девушки показывали, что она была рада этой новости, но недопонимание на её лице заставило Афоню поинтересоваться, чем же озабочена Астра:

– Что-то не так? – учтиво и ровным тоном сказал парень, проглатывая очередной кусочек тонкой пластинки белоснежного сыра.

– Только вот я не знаю, где это, – девушка начала шаркать ножкой, одетой в чёрные балеточки, которые больше походили на пуанты, на мгновение фантазия Афанасия показала ему одетую в балетную пачку Астру, готовую вот-вот совершить пирует на вытянутом носочке.

– Да, как же я мог забыть об этом, – воскликнул Сашка, закрывая опустошённую коробочку и передавая её владельцу, – хотелось бы предложить вам своё сопровождение вечером, чтобы попутно показать некоторые красивые места, которые даже местным кажутся апогеем искусства, – Афоня закатил глаза, когда его товарищ снова стал летать в облаках и распевать высокопарные речи, думая о том, как завладеть телом девушки, нежели её душой, чего так неистово возжелал Афанасий.

Астра восприняла фразу Сашки, как комплимент, которыми её часто встречали в обществе, но не в таком, как это: оно остервенелое, готовое заживо съесть тех, кто просто не похож на них или же ради забавы поглумиться над новой белой вороной, которая прибилась к их стае. Девушка была привыкшей к тому, что её встречают подобным вниманием, поэтому не удивилась, а лишь улыбнулась назойливому парню, который явно был оскорблён такой реакцией на его попытки обуздать диковинного зверя.

– А я откажусь от такого самопожертвования с твоей стороны, – Астра постукивала ноготками по столу, так ритмично и задорно выходила мелодия, что парни даже и не подумали о том, что в этот момент девушка дала понять о своей недоступности и даже некотором холоде по отношению к ним, – уверена, если вы просто скажете мне адрес, то я, непременно, смогу прийти вовремя и даже осмотреть некоторые достопримечательности, – слова девушки выливались потоком иронии над сказанными ранее речами Саньки, так что ему стало несколько стыдно, и он назвал адрес и время встречи, даже не думая как бы снова попытаться пробиться к ней.

Афанасий выказывал нескрываемое отвращение к словам своего друга, но это никак не задевало последнего, поэтому между ними никогда не возникало конфликтов, доходящих до разрушения их связей, которые тянулись с самого детства. Парень стал собирать коробочку, некогда наполненную едой, за которую Санька попросил Афоню передать его матери благодарность, но вот, как только его пальцы коснулись шёлкового платочка, который невзрачно лежал на подоконнике и никак не сочетался с местным интерьером, Астра вдруг застыла, смотря на него, её глаза снова стали червоточинами, источающими вселенское горе, топящее каждого человека, попавшего под её пристальный взор.

– Красивый платок, – она сама не ожидала того, что скажет это.

– Обычный, ничего в нём нет, – Афанасий не понимал, почему эта тряпка так заинтересовала девушку, которая так заинтересовала его, – ты хочешь забрать его? – из-за спины Астры снова показалась маленькая девочка, но в этот раз она была настроена агрессивнее, девчушка бросилась мотать головой и показывать один клычок, который, верно, смог уцелеть при падении с качелей, парень побледнел и подумал, что сейчас же рухнет в обморок, но Сашка придержал его и стал весело обдувать лицо сложенными в трубочку губами.

– Ты как-то помутнел, Афоня, – смеясь сказал Александр, которого отталкивал его друг, – неужели на тебя так влияет общества прекрасных девушек, – он снова стал похожим на кота, довольствуясь своим умением угождать другим, вот только и этого Астра не оценила, а лишь развернулась и, сопровождаемая тихим скрипом паркета, махнула парням рукой на прощание, севши на своё место, а участь белого платочка была решена просто – он стал заложником кожаного портфеля.

В отличии от философии другие занятия прошли менее насыщенно, что утомило Афанасия, готового уже выпрыгнуть в это проклятое окно, которое не пропускает через свои трещины даже жалкое дуновение свежего воздуха. И вот учебный день подошёл к концу, осталось лишь приготовиться к вечерней встрече, которая непременно должна оказаться очень приятной. На выходе из университета Афоня распрощался с другом и увидел, что Астра идёт в ту же сторону, но парень не решился поравняться с ней и шёл сзади медленно и размеренно, будто не видит её.

«Вот он злосчастный перекрёсток, на котором нам придётся разлучиться», – мысль в голове парня звучала более минорно, даже прискорбно, от этого его настроение стало спадать, а выражение лица приобрело невзрачный и отвращающий вид. Но нет! Они всё так же шли в одном направлении, так же Афанасий скромно перебирал её следы, словно так и нужно было, будто он был её слугой. Девушка остановилась возле какого-то магазинчика без вывески, а парню не оставалось ничего, кроме как идти дальше без своей спутницы, но, пройдя мимо неё, он увидел, что Астра улыбнулась, показывая один клычок, как и у девчушки…

Новое Путешествие
1

Придя домой, парень не увидел лесную нимфу, хотя её пыхтение доносилось с балкона, который выходил на прекрасный парк, расцветающий не как обычные скверы весной, а осенью. В это достаточно дождливое время года деревья изволят показать людям свои нарядные платья, украшенные всеми цветами, которые они успели накопить за прошлые сезоны, но в другую пору был невзрачен.

Афанасий бросил портфель на ближайшую полочку и направился в комнату, но тут в голову ударило воспоминание о первом разговоре с Астрой.

– Да! Книжечка, – напомнил сам себе парень, возвращающийся в коридор, где его перехватила Ольга Николаевна, прихрамывая, она подошла к сыну и поцеловала его в лоб, будто благословляя.

– Как прошёл твой день? – поинтересовалась женщина, держа парня за плечи.

– Обычные будни, ничего примечательного, – он лгал в глаза, даже не боясь того, что ложь может вскрыться, но, считая, что так будет лучше, Афоня принял решение не рассказывать ей о конфликте.

Мать снова обняла его, так нежно, что всё его тело затрепетало от любви к ней, он хотел с ней поделиться впечатлениями, полученными от новой сокурсницы, которая так глубоко запала в его душу, не готовую выносить столько чувств.

– Мне нужно идти, – Ольга Николаевна робко прошептала это на ухо сыну, – вернусь к вечеру, – отходя от парня, женщина в последнюю очередь выпустила его руку так, словно это была их последняя встреча в этом мире, что сделало настроение Афанасия ещё хуже, ведь приходится прощаться и с другой Звездой, хоть и ненадолго, но всё же ждать новой встречи было невыносимо мучительно.

Уже около двери мать бросила на сына сочувствующий взгляд, в котором читались грусть и раскаяние, но узнать, в что же женщина пыталась скрыть, парню было не дано, ему приходилось лишь мириться с подобными взорами и поддаваться сердечным терзаниям, разрывающим его естество в клочья.

– Ну, – немного опустив лицо, чтобы не было видно глаз, Ольга Николаевна шептала, – я пойду, – вся её мимика кричала о том, что ей хотелось раскрыть тайну, поделиться её и исповедаться, но к этому точно был не готов Афанасий, который махнул матери головой и закрыл за ней дверь, прислоняясь к ней и соскальзывая на пол.

Сидя на полу, парень пытался отгонять назойливые фантазии, занимающие весь разум. «Что же с ней не так?» – он, действительно, не понимал, что же происходит между ним и матерью, которая всегда была доброжелательна, даже в моменты полной апатии и взрывов эмоций, которые очень часто происходили в его возрасте, но не об этом ему хотелось думать, но голова, словно назло, прислонялась к двери и была готова вот-вот лопнуть от давления иллюзорных кошмаров, которые он сам себе и придумал, но разве утопающий может сам себя вытянуть со дна океана, в который он заплыл, ища свою суть? Конечно же нет, никто не в силах помочь себе самостоятельно, так и Афанасий, который искал истину в глубине своей души и заплыл слишком далеко, где его поджидали глубинные пещеры, никого не отпускающие из своих мрачных лап, начал тонуть, быстро теряя необходимый ему воздух. Смирившись со своей медленной погибелью, он пришёл к выводу, что если поддаться этим гнусным иллюзиям, то вскоре можно научиться дышать под водой, но парень всё так же искушался позывами страха и гнева, которые расчленяли тело и чувства, создавая из человека обычную куклу.

Как вдруг он услышал, что по подъезду кто-то шаркает ногами, и неожиданно пришёл в себя, понимая, что ничем не поможет себе, даже если прекратит жаловаться на свою омрачённую судьбу. Парень встал и попятился к кожаному, но теперь пахнущему иначе портфелю, который источал зловоние, пробивающее его заложенный нос и навязывающий приторный запах гнилого мяса

– Что ж за чёрт? – Афоня сказал это слишком громко, наверно, поэтому возле его двери остановился незнакомец, а может, и незнакомка, – не могли же эти остатки так прогнить, – он взял коробочку, где должны были лежать остатки еды, раскрыл её и ужаснулся. В ней лежало сердце, которое было обёрнуто в белый платок и помещено на венок из одуванчиков, парень выронил коробку и, пригнувшись, стал слушать стуки в дверь. Было ощущение, что она сейчас слетит с петель, и в квартиру ворвётся что-то страшно, что-то слишком могущественное для обычного человека, даже не человека, а куклы, которая пыталась врастать в стену, смотря на сердце, из которого вытекает кровь, но оно билось, билось, будто до сих пор находится в невидимом теле бедного человека, хотя почему бедного, никто не знает чьё же оно. А дверь всё так же подвергалась атакам незнакомца, Афанасий решился посмотреть в зрачок, «хоть дверь и деревянная, но точно выдержит», – думал он, но продолжал трястись, словно происходило сильнейшее землетрясение.

А в небольшой дырочке был человек, его волосы опустились ниже плеч, он был бос, в каких-то тряпках, будто нагой, мужчина истязал дверь, которую теперь держал, позабыв о лежащем на полу сердце, Афанасий, чтобы недруг не пробился. «Кто же это?» – про себя думах парень, задыхаясь в мыслях и жадно глотая воздух, которого, как ему казалось, теперь не хватает в этой комнате. Вдруг глаза поднялись на него, источая безумие, но в них было что-то родное, «глаза мамы», – осознал Афоня, думая о том, что это его последний день (как же он ошибается), но тут человек упал к стене, а его взгляд был испуганным, будто он увидел самого Дьявола, парень чувствовал напряжение, которое было за дверью, и оно нарастало, словно цунами, несущееся на бедный город с миллионами жителей. И вот лопнула лампа, освещавшая подъезд, теперь же он был поглощён кромешной темнотой, «уже вечер!», – удивился Афанасий, который быстро развернулся, чтобы посмотреть время на настенных часах, висевших прямо по коридору, но света в квартире тоже не было, лишь Луна, как верная подруга его, указывала своими лучами, будто щупальцами, на выключатель, который парень тотчас же нажал, озаряя небольшой проход неестественным и режущим глаза светом.

Часы показывали седьмой час, «значит, ещё осталось время», – про себя подумал Афанасий, ведь их посиделка в баре назначена на десять, но больше его заинтересовала лежавшая на полу колбаса, которая должна была быть сердцем. Платок пропитался жиром, парень почувствовал это, когда стал убирать остатки еды, неожиданно для себя он аккуратно положил его в карман штанов, который, верно, тоже покрылся пятнами, источающими зловоние. Картины на коридорных стенах, как всегда, были скошены, но сейчас Афоне казалось, что им оставалось немного, чтобы упасть. Зимние пейзажи искажались, превращаясь в грязные и запустелые улочки, переполненные мусором и вечными скитальцами, которые обречены на бесконечную жизнь во тьме без малейшего проблеска света. В одном из силуэтов он заметил человека, похожего на него, и стал тихо-тихо приговаривать имя своей Звезды:

– Астра… Астра, – парень будто умолял её прийти к нему и утешить, одарить теплом своего света, который должен быть лишь его.

По коридору кто-то пробежал, зацепив портфельчик, упавший с грохотом на пол. Из него что-то покатилось за одну из тумб, но пришедший туда Афанасий не нашёл этот предмет, а увидел книгу немецкого философа, которая была открыта на небольшом рассказике. Он подумал, что раз времени много, то стоит приобщиться к сознанию той, кем он вожделеет. Проходя в комнату матери, парень снова вглядывался в картину вечной мерзлоты, где все силуэты вдруг попрятались по своим маленьким заледенелым избушкам, но их горящие глаза пристально наблюдали за Афанасием, который уже не пугался фантомов, он начал привыкать к подобным вещам и пытался объяснить для себя подобное с точки зрения логики, но не все цепи получалось связать воедино, создав веретено благоразумия. Большинство его догадок сводилось к тому, что его режим сна слишком нестабильный, что медленно делает из него безумца.

Комната матери теперь тоже освещалась светом обычных ламп, выливавших в мир свои ядовито-жёлтые лучи, цветы, озаряемые этим светилом, казались уродливыми пришельцами из других миров – временными поселенцами в нашей вселенной. Афанасий уже привык к этой обстановке, но чувство одиночества никогда не покидало его душу; нельзя привыкнуть к тому, что постепенно убивает тебя. Окна, выходившие на балкон, были занавешены красным тюлем, развевающимся знойным ветром, приходящим из далёких южных краёв, если смотреть только в сторону улицы, встав спиной к огромному шкафу-стенке, который хранил различные сервизы, то можно подумать, что ты находишься в византийской палате и что вскоре тебя вызовет на аудиенцию сам Юстиниан Первый, измученный погромом своей державы.

Улёгшийся на кровать парень начал читать рассказец, но быстро погрузился в мысли и уже не мог понять, что с ним происходит. Афанасий осознавал, что не в силах продолжить читать, поэтому ему пришлой вернуться на кухню с книгой в руках, лишая комнату света и оставляя её в ледяном одиночестве, которое не таяло даже от весеннего тепла.

И снова эти плитки, которые ему хотелось разбить, дабы прервать их мучения, бросались в глаза зелёным цветом, получающимся под светом уродливых ламп, мерцающих, будто говорящих на азбуке Морзе, но их слова, будто речь безумца, была несвязна и неразборчива для того, кто не желает их понять.

– Кружка кофе точно не помешает, – прошептал Афанасий и поставил заржавевший чайник на конфорку газовой плиты, но где же спички? – я всегда оставлял их тут.

В голове прошмыгнула смешная мысль о том, что Ольга Николаевна начала курить и, как маленькая девочка, стала прятаться от своего сына, чтобы её грешок не раскрыли. Парень улыбнулся и пошёл в свою комнату, где всегда была его любимая, зажигался, оставшаяся от деда. В коридоре он снова остановился возле мёрзлого пейзажа и окончательно решил его судьбу, вернув картину в ровное положение. Теперь весёлые люди не казались такими страшными, как были раньше, бабы в шалях носили коромысла домой, чтобы растопить тёплую баню, а мужики занимались хозяйством, но объединяло их одно – умиротворение, ложащееся на их дома по ночам. Афанасия прельстило то, что он смог сделать их жизнь лучше, он почувствовал себя создателем и, расплываясь в довольной ухмылке, прошёл в комнату, где на столе лежала серебряная зажигалка с языческим солнцем на ребре, которое переливалось, как настоящее, создавая блики на стенах, которые бегали по ним и, по-видимому, играли в салочки друг с другом. Он загляделся на зажигалку и предался фантазии, которая показывала ужасные картины смерти его предка, но вряд ли это было в реальности, поэтому подобные эпизоды никак не задевали его душу, но оставляли в ней небольшой осадок, который быстро проходил.

Увидев время на часах, парень удивился, что оно так быстро пролетело, а матери всё нет и нет, дозвонившись до неё он получил лишь короткий ответ о том, что всё хорошо и что она задержится у своей знакомой, которая живёт неподалёку. Афоня не придал значения интонации, с которой говорила Ольга Николаевна, а её речь лилась, будто пересыхающая речушка, умирающе. Студент стал находить в скрипах полов что-то весёлое и начал наступать именно на те доски, которые громче всех издают визги, создавая из этих звуков свой оркестр, чья симфония доставляла удовольствие ему, но никак не соседям, которые жили снизу, но вместо того, чтобы попросить парня прекратить делать это, они стали стучать чем-то по потолку, лишь подыгрывая его мелодии новыми инструментами. Слушая трески, издаваемые конфоркой, и свисты чайника, Афанасий думал о предстоящей встрече, о том, как ему будет весело в этой компании и как бы ему ни хотелось, чтобы Сашка снова помешал ему.

Он вспомнил случай, когда познакомился с прекрасной девушкой. «Пылающая львица» – так ее назвал парень, когда красочно описывал другу, но при совместных прогулках вышло так, что Александр слишком зазнался и решил, что она непременно должна быть его ценностью, обычной, как считал он, галочкой в толстой тетради. Афанасий надеялся на её благоразумие, ведь боялся потерять единственного друга, вступая с ним в конфликты, а она поддалась подлым сказкам и иллюзиям, которые создавал алчный кот.

В тот момент разум Афанасия затмила боль, ведущая его на необдуманные поступки. Он буквально желал уничтожить всё, что связано с его другом, но после узнал, что эта девушка была той ещё чертовкой и не стеснялась иметь тесные связи с другими парнями. Так и остались два друга разрозненными и разбитыми, но вновь их свела общая обида, которую они выместили именно на «львице».

– Да, – вздохнул студент, – интересные происходили вещи, – он не хотел вспоминать, какие ужасы они вытворяли с ней, когда решили отомстить, да и чайник, свистящий во всю, точно бы не позволил погрузиться в мысли, – да и не важно это всё, – парень обернул горячую ручку влажным полотенцем и почувствовал приятное тепло, исходящее от нагретой ткани.

Залитая кипятком чашка кофе выплёвывала пар, который взымался к потолку синеватыми клубьями, парень быстро смахнул их в сторону, избавляясь от навязчивого тумана, который возвращался после каждого взмаха, как очень и очень назойливый Сашка. Обхватив горячую чашку и затолкав в карманы немного конфет, парень всё же решил дочитать рассказец, который стал его первым неудачным опытом приобщения к культуре, и снова скрипы, незамеченные Афанасием, были расстроены, что их музыку теперь никто не слушает и что теперь они служат лишь фоновыми звуками повседневности. Садясь около прикроватного столика, парень схватил книгу, лежавшую раскрытой в том место, котором ему и было нужно, будто кто-то подталкивает его к прочтению именно этих страниц.

Каждый раз, когда его глаза перебегали со строчки на строчку, боковым зрением он улавливал какое-то движение в коридоре, но оно была настолько непримечательным, что ему казалось, что это лунные лучи, наблюдающие за людьми, проскакивали меж квартир. И вот последнее слово, а его глаза в слезах, парень даже не понял смысла прочитанного, но ему так хотелось услышать, увидеть ту идею, которую он должен был понять. Где-то в глубине сознания он вник в принципы, которые кровью и потом доказывал писатель, теперь и его путь продолжится туда, где его ждёт поистине невероятное путешествие.

По обычаю часы пробили десятый час, а значит, если Афанасий не поторопится, то непременно опоздает, он побежал в комнату, чтобы скинуть университетскую одежду, которая, кстати, отлично бы подошла для подобной встречи, но ему захотелось надеть белую шёлковую рубаху с серебряными пуговицами, на которых была гравировка в виде одуванчиков, развивающихся на ветру, и брюки, выглаженные нежными материнскими руками. Довольствуясь своим видом в зеркало, Афоня понял, что не стоит опаздывать, ведь это создаст не самое лучшее впечатление о нём у Астры, которая, верно, ждёт его вовремя, поэтому парень короткими, но быстрыми шажками прошёл в коридор, где выбрал несочетающиеся с нарядом кроссовки, которые, по-видимому, были самой удобной для него обувью и стал искать ключи от двери. Он не помнил, куда положил их, поэтому решил позвонить Ольге Николаевне, чтобы узнать, скоро ли она вернётся, и можно ли не закрывать квартиру. «Видите ли, район спокойный, по домам не ходят», – всегда говорил Афанасий, но тут он вспомнил про подъездное видение, которое до сих пор проявлялось перед глазами, когда парень о нём думал, поэтому идея со звонком быстро отпала, а в голове блеснуло воспоминание, как он прятал ключи в карман портфельчика, который как раз покорно ожидал своего хозяина, лёжа на тумбочке в коридоре.

– Да где же, – парень шарился по каждому кармашку, где мог лежать заветный предмет, но тут же опомнился, когда стукнул ногой по тумбе, за чем последовало характерное звяканье, – отлично, – он отодвинул мешающую мебель и увидел латунные ключики в футляре и ещё какую-то звёзды, но взяв её в руки, парень увидел, что это языческое солнце, выполненное из золота, покрытого толстым слоем пыли.

Это была подвеска, специальное колечко для ювелирной цепи позволило точно определить назначение этого замысловатого атрибута, но Афоня не мог припомнить момент, когда Ольга Николаевна носила его на своей шее, а, кроме них, в квартире никто не жил. «Ну ладно, пусть полежит», – подумал парень и кинул блестяшку обратно на тумбу, которая с еле слышными скрипами поддалась и встала на место.

Афанасий отпер дверь и выглянул в подъезд, на удивление, никакого мужчины здесь не было, лампа среагировала на звук и осветила лестничный пролёт яркой вспышкой света, которая медленно затухала до приятно для глаз уровня. Парень выключил свет в коридоре и, маленьким шажком через порожек, полностью оказался за дверью, на которой не было ни единого отголоска ударов, с которыми бил незнакомец. Удивлённый студент чертыхнулся, на что среагировала лампа этажом выше, и послышались размеренные шаги, «сосед, стало быть», – Афанасий не стал пугаться в этот раз, запер дверь, как делал это обычно, на два оборота и стал спускаться по недавно покрашенному подъезду, который ещё не успел выветриться и одаривал его жителей пренеприятнейшим запахом токсичных испарений, но люди уже привыкли к подобному, поэтому никто даже не стал открывать подъездные окна, которые, кстати, были слишком высоко, чтобы рядовая бабушка смогла до них дотянуться, даже встав на два с половиной стула.

Человек с верхнего этажа будто не спускался, а стоял на месте и просто топал ногами, да так, что лишь создавалось ощущение хождения по лестнице. Теперь Афанасий был насторожен и неловко сказал:

– Здравствуйте, – почему-то на его руках волосы встали дыбом, это было очень заметно, ведь он закатил рукава рубашки, а под таким ярким светом его тёмные волоски казались ещё чернее.

Никто не ответил, а топот становился всё быстрее, сейчас же это походило больше на погоню, которая, определённо, не смогла бы никогда настигнуть цели, но зато внезапная ловушка в виде перегоревшей лампочки на втором этаже снова дала о себе знать, да только уже в другом цвете – раньше она была лишь назойливым тупичком для детишек, которые боялись без родителей проходить по этому пролёту, ведь в темноте, как они считали и свято верили (верно делали), водятся непомерно ужасающие чудовища, готовые набросится на человека и обгладывать его кости. Не наедятся же они просто ужасом, который пронизывает человека, увидевшего перед собой мохнатую морду, безумно скалящуюся на беззащитное тельце. Но этот монстр был другой, ему, казалось, хватало лишь страха человека, за которым он безуспешно гнался, или вовсе не гнался, а лишь хотел создать иллюзию погони, которая вот-вот настигнет ускорившего шаг парня, пробегавшего тёмную пучину второго этажа.

– Здравствуй, – скрипучий голос раздался сверху, как только Афанасий подошёл к выходу, ему оставалось лишь нажать заветную кнопку, чтобы выбежать из заполненного каким-то непонятным туманчиком подъезда, но что-то останавливало парня, его ноги, будто приклеенные подошвами к бетонному полу, не могли двинутся, да что там, даже пошевелиться было уже подвигом для молодого студента, искавшего спасение, лишь чёрт знает откуда.

Шаги уже не имитировали приближение, а вправду становились громче, страшнее и чётче, а повторяющаяся фраза этим отвратительным скрипучим голос «я уже иду» лишь сильнее нагнетала чувства итак истерзанного парня, который стучал в дверь кулаками, оставляя после себя значительные вмятины, разумеется, никто их не заметит, раз на крики и стоны о помощи ни одна живая душа не откликается, хотя не очень добродушные мамаши, которые лишь защищаются своими детьми, услышат малейший писк сквозь четыре этажа и прибегут устраивать конфликт, непременно доходящий до кулачного боя между её великим и всегда правым защитником и осмелевшим хамлом, которое решилось включить в дневной час приятную и успокаивающую мелодию, написанную Чайковским.

Но вдруг в одной из квартир донёсся детский плач. «Да! Сейчас Оксана выйдет и поможет мне», – осчастливился парень, но не тут-то было, злобный фантом или тень, никто и не знает, что это такое, зарычало, будто хотело наброситься на источник звука, но железная дверь спасла младенца от нападавшего, а грохочущая сталь, которой обит деревянный каркас двери, испустил дребезжащий звон, очень сильно ударяющийся о барабанные перепонки Афанасий, он подумал, что сейчас же упадёт в обморок, если это нечто поднимется после болезненного столкновения – рогатое, скорее, нет, его рога взымались к потолку, будто это клочки дыма, а копыта, искавшие опоры, зияли зелёным огнём. «Нет! Уйди!», – хотел завопить парень, только он не мог проговорить и слова, которое так хотелось вырваться наружу и разорвать голосовые связки, чтобы позвать на помощь хотя бы старушку Олесю, постоянно бурчащую под нос, или Станислава Сергеевича, напыщенного павлина, который сам себе и повыдёргивал перья, чтобы получить хоть какую-то прибыль. Вмиг все ненавистные люди стали его спасителями и вышли на лестничную площадку первого этажа, где, как столб, ошарашенный студент стоял и смотрел на чёрные потоки, нисходящие в бетонный пол, расстилаясь по всей поверхности своим дёгтем.

– Ты что? – ошарашенный павлин подошёл к парню и начал трепать его за рубашку, – напился и теперь дебоширит! – сильная пощёчина пришлась как некстати для ничего не понимающего парня, который уже был готов ответить, но женщина с ребёнком на руках прервала его:

– Тебе не стыдно позорить мать? – она злорадствовала, будто давно знала, что Афанасий злоупотребляет алкоголем и может создать неприятности, а ведь она же говорила.

И лишь в глазах старушки было видно, как она его понимает и что дверной зрачок был применён по назначению, но там Олеся увидела не захмелевшего студента, который решил развеяться в пылу весенних обострений, а ужасное чудовище, готовое разорвать даже невинного ребёнка, который внезапно увидел кошмар.

Но она не решилась возражать своим соседям, не подумала о том, насколько больно осознавать парню то, что о нём думают в таком цвете, а лишь хотела посмотреть исход всего действия, ведь её судьба уже скоро окончится, она знала это, чувствовала своим нутром, как по её пятам бежит подобное существо, которое алчуще бряцает гнилыми клыками в ожидании новой жертвы.

И вот сей момент окончил звон в подъездную дверь, ознаменовавший приход других жильцов, ещё незнающих о том, как парень стучался в двери к такой же молодой матери невесть зачем. Звуки входящего звонка слышались где-то сверху, но либо хозяин этого телефона отсутствовал, либо очень не хотел встречать непрошенных гостей, которые решили, что им можно прийти в любой час в чужой дом.

– Он снова спит, – приметил знакомый голом, – видимо, не придёт он сегодня, – парень уже был готов развернуться, но девушка, желавшая не сдаваться, попросила его об одолжении:

– Давай ещё раз попробуем, вдруг что-то выйдет, – она, хлопнула по двери ладошкой, да так, что она начала позвякивать прилепленными магнитиками.

Парень, к которому обращалась девушка, снова набрал код квартиры на панели, и неприятный звоночек вновь посетил жителей, стоящих на лестничной площадке. Все они были в ступоре, как и Афанасий, который уже мог двигаться, но всё же не решался выйти, а глядел на старушку, которая теперь раскаивалась и вытирала струйку слёз меховой шалью, которая блестела под тёплым светом лампочки, покрытой мухами, другими насекомыми и вековой пылью.

В её старческих глазах, покрытых морщинками, которые доказывают её мудрость и то, что она страдала не меньше любого из нас, была вселенская печаль, опутывающая своими ужасными щупальцами всех людей на свете, создающая из них семьи, который впоследствии существуют лишь для совместного выживания и прожигания этого же существования ради каких-то ненавистных блошек, ерзающих вокруг. Источающиеся из очей чувства пронизывали и Афанасий, который понимал её, как никто другой, парень осознавал, что ему тоже придётся прозябать в пучинах лишь номинального социума, готового оставить сгнивать всех, кто не воспротивится его воле.

– Ну всё, значит, будем вдвоём, – злорадно подметил парень, который, верно, надеялся на такой исход, благоволящий его подлым планам. Дверной замочек затих, но прозвучал другой. В голове студента теперь была лишь одна мысль: «не потерять её». И он выбежал из злосчастного подъезда, отталкивая железную дверь, которая была единственной преградой на пути к счастью, которое он так желал обрести, но никогда, ни разу ему не давалось случая, позволявший бы ухватится хотя бы за обрывок нити судьбы, которая покажет путь к мечте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.