# Гулистан

Саади

«Гулистан» («Розовый сад») – наиболее известное из творений персидского поэта-моралиста Саади. Произведение, не публиковавшееся на русском языке более полувека, состоит из восьми глав – аспектов житейской мудрости. Их содержание охватывает разнообразные стороны морали автора. «Гулистан» написан в форме «садж» – прозой с включением рифмованных кусков. Он содержит множество личных историй и притч, взятых из жизни самого Саади, его путешествий и наблюдений. Рассказы заканчиваются одной или несколькими стихотворными строками, которые как бы обрамлены прозой, насыщенной остроумными сентенциями, парадоксами, тонким юмором.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

© Перевод с персидского Рустама Алиева, наследники, 2011

© Перевод стихов Анатолия Старостина, наследники, оформление, 2011

© ООО «Издательский дом «Вече», 2011

## Предисловие к настоящему изданию

Примерно 300 лет тому назад европейские востоковеды стали подробно знакомиться с литературой Востока – они с энтузиазмом брались за исследования и перевод старинных персидских шедевров. Среди них особым статусом обладали произведения Саади. Прежде всего, это – «Гулистан», написанный в XIII в. После перевода этой книги Саади становился все более популярен среди европейцев.

Французы стали первыми иностранцами, познакомившимися с литературным языком и мыслями Саади. Первый перевод «Гулистана» на французский язык был осуществлен в 1634 г. (тогда для публикации была избрана лишь часть произведения). Годом позже «Гулистан» перевели и в Германии. Тогда же, в XVII в., он был переведен на латынь и опубликован в Амстердаме, а в 1654 г. голландцы перевели это творение Саади на свой родной язык.

Прошло еще полтора века прежде, чем прочесть «Гулистан» смогли и британцы. Англоязычная версия книги появилась в 1774 г. В целом, наибольшее число переводов произведений Саади сделали именно французские, немецкие и английские авторы: в XIX в. «Гулистан» и «Бустан» трижды публиковались на французском, семь раз на английском и девять раз на немецком языках.

В число известных писателей, использовавших мысли и притчи Саади в своих работах, вошли Иоганн Готфрид Гердер, Иоганн Вольфганг фон Гёте, Виктор Гюго, Альфонс де Ламартин, Шарль-Луи де Монтескьё, Ральф Уолдо Эмерсон и конечно же Александр Сергеевич Пушкин.

Лев Толстой также очень любил произведения великого Саади. Прочитав в молодости «Гулистан», он был очарован этой книгой, и с тех пор до конца жизни высоко ценил персидскую поэзию и мудрость.

В 1870-х гг., работая над «Азбукой» и «Русской книгой для чтения», Толстой использовал один из рассказов из третьей главы «Гулистана» (о том, как два хорасанских дервиша странствовали вместе (3: 6) в качестве отдельной истории. В 1904 г. Толстой включил в «Круг чтения» многие притчи, почерпнутые им из русского перевода «Гулистана». Целью этой книги было преподать людям уроки гуманизма, сострадания, благодеяния и мира. И потому Толстой обратился к произведению Саади, выбрав из него некоторые цитаты:

> «Прежде думай, потом говори! Остановись, прежде чем тебе скажут: «довольно». (Введение)

> «И кошка – лев, коль попадутся мыши,

> Но против тигра кошка – просто мышь». (Введение)

> «Источник засыпать лопатой – не труд,

> Рекой полноводной слоны не пройдут» (1: 4)

> «Волчонок станет волком, ты пойми,

> Хотя б и жил он долго меж людьми». (1: 4)

В «Гулистане» Саади говорит о вере в Бога, как об источнике удовлетворения жизнью. Он считает, что исцелить жизненные раны помогают сочувствие и дружба.

«Гулистан» – очень реалистичная книга. Саади соединил сладкие строки с горькими – и потому, его взгляд на мир не слишком позитивен, но и не чересчур негативен. Писатель рассказывает о достоинствах и недостатках человеческой природы и разворачивает перед читателем картину противоречий и конфликтов в человеческой душе.

«Гулистан» полон очень точных и тонких наблюдений. Самые простые случаи из жизни Саади сумел пересказать в форме коротких, красивых и полезных притч и представить читателям в новом свете.

Полноценный перевод и публикация «Гулистана» в России были осуществлены известным иранистом, профессором Рустамом Алиевым и Анатолием Старостиным в 1957 г. До этого существовали лишь разрозненные переводы и выборки притч в различных редакциях, но столь глубокая научная работа до той поры не проводилась. Рустам Алиев занимался изучением работ Саади многие годы, и, в результате своего увлечения творчеством персидского мудреца, стал автором таких работ как «Саади и “Гулистан”» (Москва, 1958 г.), перевода «Гулистана» на русский язык (1959 г.) и исправленного издания «Саади-Наме» (Тегеран, 1968 г.).

Мы подготовили переиздание перевода «Гулистана» из уважения к работе знаменитого ираниста и его любви к персидской литературе.

Абузар Эбрахими Торкаман,

директор Культурного представительства при Посольстве Исламской Республики Иран в Российской Федерации

Август 2011 г.

## «Гулистан» Саади

«Гулистан» («Розовый сад») – замечательное произведение персидского поэта Саади Ширазского, творения которого входят и в золотой фонд классической таджикской литературы, – по праву занимает одно из почетных мест в сокровищнице мировой культуры. На страницах этого произведения, важнейшего памятника литературы Ирана XIII века, нашли яркое отражение существенные стороны жизни общества того времени, быт народа, его чаяния, его борьба против иноземных завоевателей и местных феодалов.

«Гулистан» представляет собой своеобразный сборник коротких рассказов и поэтических афоризмов, в которых проза, нередко рифмованная, переплетается со стихами. По общему характеру этих афоризмов и содержанию большинства рассказов книга в целом принадлежит к числу так называемых поучительных, дидактических произведений.

О лучших дидактических произведениях прошлого великий русский критик В.Г. Белинский говорил: «…они… выходят из живого и пламенного рассудка, берут у поэзии все ее краски, говорят душе образами, а не отвлеченными идеями. В основе их глубокое миросозерцание и благородный юмор, форма дышит красками вдохновенной поэзии, мысль мощно охватывает душу читателя и высказывается резко и определенно»[1]. Это определение применимо и к книге Саади.

Основная цель Саади – преподать советы и наставления нравственного или чисто практического характера. Но свои поучения Саади высказывает, выражаясь словами Белинского, «не в холодной аллегории, не в моральных сентенциях и ходячих истинах, которых справедливость все признают… но которые всем надоели и никого не убеждают»[2], а в форме живых картин и увлекательных рассказов, в проникнутых чувством глубокого гуманизма изречениях, через конкретные художественные образы.

Сам автор писал, что в «Гулистане» «жемчуг спасительных увещаний нанизан на нитку прекрасного слога, а горькое снадобье наставлений правдивых приправлено медом замечаний шутливых».

В этих увлекательных и полных тонкого юмора рассказах «Гулистана» Саади оставил нам целую галерею высокохудожественных образов, яркую реалистическую картину жизни не только Ирана, но и всего Ближнего Востока XIII века. Это образы простых честных тружеников, к которым поэт относился с особенной симпатией, царей и вельмож-самодуров, которых ненавидел народ, дервишей – бедняков, вынужденных вести голодный аскетический образ жизни.

Автор «Гулистана» принадлежал к средним слоям средневекового феодального города и был одним из первых ярких выразителей дум и настроений этих слоев. И «Гулистан» – первый памятник персидской литературы, на страницах которого нашла разностороннее отражение жизнь средневекового восточного города.

Помимо своего художественного и историколитературного значения, «Гулистан» представляет значительный интерес и как источник, содержащий большое количество историко-географических сведений, а также автобиографических моментов. «Гулистан» является также чрезвычайно ценным памятником персидского языка классического периода.


Полное и точное имя автора «Гулистана» – АбуАбдаллах Мушрифаддин ибн Муслихаддин Саади Ширази, а не Муслихаддин Саади, как было принято считать до недавнего времени. Дату рождения Саади обычно относят к 80-м годам XII века. Однако, судя по ряду данных, содержащихся, между прочим, и в «Гулистане», поэт родился гораздо позже, а именно между 1203–1208 годами, в Ширазе.

Шираз – один из древнейших городов Ирана – в те времена играл немаловажную роль в культурной, политической и экономической жизни Ирана. Здесь и провел Саади свое детство и юношеские годы и здесь же получил свое первоначальное образование. Отец его, Муслихаддин Ширази, был мелким религиозным деятелем и проповедником, он получал определенное содержание и не владел ни землей, ни каким-нибудь движимым имуществом. После его смерти, примерно в середине 10-х годов XIII века, его сыновья остались лишенными каких-либо средств к существованию. Старшему брату будущего поэта пришлось после долгих мытарств заняться мелкой торговлей.

Детство Саади, как это видно из его воспоминаний на страницах «Гулистана» и другого его крупного произведения, «Бустана», протекало сравнительно счастливо, пока был жив отец, хотя Саади воспитывался весьма строго и не без помощи подзатыльников и палки. В одном из стихотворений XII главы «Бустана» он говорит:

Знай: Саади достигнуть цели мог
Не потому, что сто прошел дорог:

Он в детстве много получил затрещин,
И Богом был ему покой обещан.

Перевод А. Старостина

Однако он рано, двенадцати-четырнадцати лет, лишился отца и, оставшись сиротой, испытал немало страданий и горестей. В «Бустане» и «Гулистане» имеется ряд стихотворений и рассказов, в которых поэт, трогательно описывая тяжелое положение сирот, вспоминает эту переполненную страданиями пору детства. Одно из стихотворений в «Бустане» озаглавлено так: «О милости к сиротам»:

Бедняге сиротке, о друг, помоги,
Обмой, вынь занозу ему из ноги.

И если поник сирота, пожалей —
Своих перед ним не ласкай ты детей.

С очей сиротинки кто слезу утрет?
Коль гневен – к спокойствию кто призовет?

Ах, если до слез сироту ты довел,
Всколеблется высшего Бога престол!

Люби сиротинок от всей ты души,
Обмой их, одень, им глаза осуши.

Родительской сени сиротка лишен.
Пусть будет он кровом твоим осенен.

Когда был лелеем я милым отцом,
Казалось, был венчан я царским венцом.

Мне муха садилась на лоб, и моя
Кругом волновалась тревожно семья.

А ныне никто не поможет, хотя б
Во вражьем плену я томился, как раб.

Изведал я долю сирот до конца,
В младенческих годах лишившись отца[3].

После долгих мытарств, «испив чашу превратностей судьбы», Саади попадает в Багдад, где ему удается устроиться стипендиатом в знаменитое училище «Низамия», основанное во второй половине XI века знаменитым сельджукским вазиром Низам- уль-Мулком.

Мы достоверно не знаем, когда именно и при каких обстоятельствах Саади отправился в Багдад и какова была причина его отъезда. Обычно принято считать, что Саади был отправлен в Багдад правителем Фарса Атабеком Саадом ибн Занги в 1196 году. Однако это чистый анахронизм – в 1196 году Саади еще не было на свете. Судя по единственному указанию поэта на этот счет, – стихотворению, находящемуся в разделе «Хаватим» его собрания сочинений, «Куллията», но обычно приводимому и в предисловии к «Гулистану», Саади отправился в Багдад в середине 20-х годов, после того как Чингисхан со своими ордами вторгся в Среднюю Азию и Иран и подверг эти страны безжалостному опустошению. Вот это стихотворение:

Друг, или ты не знаешь, почему я
Замешкался, в чужих краях кочуя?

Танги Туркан я бросил, озабочен:
Весь мир был, словно эфиоп, всклокочен.

Мне вид людей тогда был безотраден —
Любой из них, как волк, был кровожаден…

Вернулся я – и прежней нет опаски,
И тигры не ревут, а просят ласки.

Как ангел каждый житель – добр, спокоен,
Как лев могуч в борьбе с врагами воин.

Сначала мир я видел потрясенный.
Взволнованный, смущенный, угнетенный, —

Теперь – для сердца и очей отрада
В правление справедливого Саада.

(Перевод А. Старостина)

Багдад в те времена был культурным центром всего мусульманского Востока. В училище «Низамия» преподавали известные богословы, суфийские шейхи, историки и филологи того времени. Преподавание велось на арабском языке, и этот язык для Саади сделался вторым родным языком; на арабском языке он написал впоследствии ряд замечательных стихотворений. Преподавателем Саади, как это явствует из его указаний, был Джамаладдин Абульфарадж Абдаррахман ибн Мухьиаддин Юсуф ибн Джамаладдин Абильфарадж Ибнальджузи II (1186–1257), внук знаменитого арабского богослова, проповедника, филолога и историка Джамаладдина Абульфараджа Абдаррахмана Ибнальджузи I (1116–1201), которого исследователи смешивали с его внуком. Учитель Саади родился в Багдаде, там же получил свое первоначальное и высшее образование и с 1228–1230 годов начал преподавать в Багдаде, а год спустя к нему по наследству отца его Мухьиаддина Ибнальджузи перешла должность мухтасиба города Багдада.

Как второго своего учителя Саади называет известного суфия, проповедника и писателя шейха Шихабаддина Сухраварди (1144–1234), ученика знаменитого основателя суфийского ордена «Кадырия» Абдалькадира Гиланского (ум. 1166).

Если первый учитель Саади воспитывал своего ученика как доброго мусульманина-суннита, то второй – Шихабаддин Сухраварди – старался привить ему любовь к мистическим учениям суфиев, аскетические идеалы отречения от мира. Однако воспитание этих шейхов не оставило заметных следов на характере Саади. Как справедливо отмечает академик А.Е. Крымский, «…те стихи, какие – по всем признакам – именно тогда писал Саади, дышат юношеской любовью к жизни и ее радостям»[4].

В одном из рассказов «Гулистана» Саади сам указывает: «Сколько ни приказывал мне достославный шейх мой Абульфарадж Ибнальджузи, да помилует его Аллах, музыку оставить и свои стопы по пути уединения и отшельничества направить, молодость моя превозмогала, плотские желания брали верх, и иногда я невольно шел наперекор советам наставника благим и наслаждался музыкой и обществом друзей дорогим»[5].

В эти годы он совершил свое первое паломничество в Мекку, после чего начались его долголетние скитания, продолжавшиеся вплоть до 50-х годов XIII века. Он, странствуя пешком, как обыкновенный дервиш-бродяга, неоднократно посещал Мекку, побывал в Дамаске, Триполи, Баальбеке, Алеппо и других городах Среднего Востока. В течение больше чем двадцати лет он исходил множество стран от Восточного Туркестана и Индии – на Востоке до Северной Африки – на Западе. Как указывает сам поэт, в продолжение долгих лет «судьба, полная превратностей», бросала его в разные концы мусульманского Востока. На страницах «Гулистана» и «Бустана» перед нами проходят, как на экране, самые разнообразные картины его странствий и образа жизни во время этих скитаний. Сначала – он ученик в училище «Низамия» в Багдаде, часто беззаботно предающийся непозволительным с точки зрения шариата развлечениям и увеселениям, затем – странствующий дервиш, совершающий неоднократные паломничества в Мекку, к черному камню храма Каабы. Мы узнаем далее, что в Дамаске он жил при какой-то мечети и часто свое время проводил в спорах с дамасскими учеными и богословами, а в Баальбеке читал пламенные проповеди «изнуренному народу»; из Дамаска, разочаровавшись в своих друзьях, он уходит в Иерусалимскую пустыню и там попадает в плен к крестоносцам, которые заставляют его рыть рвы в Триполи; из плена его спасает один купец и, увезя его с собой в Алеппо, выдает за него замуж свою сварливую дочь, от которой поэт спасается бегством. Из других рассказов становится известно, что какое- то время он жил в Басре, где часто слушал рассказы и приключения ювелиров, а в Диярбекире гостил у какого-то полоумного старого богача. В Южной Аравии, в Йемене, смерть вырвала у него единственного сына, а в Александрии он голодал вместе с другими странствующими дервишами; поэт побывал и в Индии, в городе Сомнате (где разоблачил шарлатанов, жрецов храма, и спасся бегством), в далеком туркестанском городе Кашгаре, где он был принят с большими почестями; на острове Киш (Ормуз) в Персидском заливе он гостил у богатого купца, ведшего крупную транзитно-караванную торговлю с отдаленными странами; он посетил и азербайджанские города Бейлакан и Тавриз, где он давал наставления монгольскому хану Абаке, и, наконец, через Дамаск он вернулся в свой родной город Шираз, где и создал свои знаменитые произведения.

Во время своих долголетних скитаний и странствований Саади испытывал трудности и лишения, подвергался большим опасностям. Бывали случаи, когда жизнь его висела на волоске от смерти, он голодал, нищенствовал, ходил босиком и в лохмотьях, часто еле двигал ногами от усталости и изнурения.

Однако эти трудности и лишения не могли заставить Саади прекратить свои странствования. Он беспрестанно переходил из одного города в другой, из одной страны в другую. Мы не располагаем достаточными данными о том, что заставляло Саади часто менять свое местопребывание. Причину этого, по-видимому, нужно искать в его материальной необеспеченности, в том общественном положении, которое он занимал. Как явствует из многочисленных рассказов «Гулистана», Саади был типичным странствующим дервишем, который добывал себе пропитание и средства к жизни тем, что, собрав вокруг себя людей, читал им на улицах и площадях при мечетях проповеди. Он жил, питаясь подаяниями верующих. В одном из своих рассказов он писал:

«Однажды в соборной мечети города Баальбека я держал небольшую речь, что-то вроде проповеди, перед людьми изнуренными, с огрубевшими сердцами, неспособными переноситься душою из этого видимого мира в мир божественных тайн. Заметил я, что вдохновение мое ими не овладевает и огня в их сырых дровах не раздувает… Бесполезным показалось мне воспитывать ослов и держать зеркало в квартале слепцов».

Содержание проповедей Саади, судя по рассказам «Гулистана», было весьма пестрым. Главным предметом подобных дервишеских проповедей служили деяния Пророка и первых четырех халифов, имамов и разных святых, деяния и жития суфийских шейхов и пр. Но, помимо этого, Саади, несомненно, читал проповеди и на другие темы, по вопросам чисто нравственного и практического характера, общественной морали и поведения, на тему о том, что такое добро и зло, кто творит добро и кто совершает зло, что такое богатство и бедность, каким должен быть хороший правитель, к чему должны стремиться люди.

Свои проповеди Саади подкреплял конкретными примерами, живыми, увлекательными рассказами, яркими бытовыми картинами, фактами, взятыми из живой действительности, народными поговорками и пословицами, а также нередко своими собственными стихами. Некоторые рассказы, афоризмы и, разумеется, стихи, оказывавшие большое эмоциональное воздействие на слушателей, он записывал, чтобы не забыть и повторить при других своих выступлениях в других местах. Эти именно записи и легли в дальнейшем в основу «Гулистана». Человек, добывавший себе пропитание, средства к жизни подобной профессией, естественно, не мог оставаться долго в одном месте, в одном городе. Когда люди одного города теряли интерес к его проповедям, когда исчерпывался весь репертуар дервиша-проповедника, ему больше невозможно было оставаться там, и в поисках новых слушателей он отправлялся в другие города.

Коль слушатель речь не способен понять.
То можно ль держать вдохновенную речь?

Мы ждем доброй воли внимающих нам,
Желая сердца вдохновеньем зажечь.

(Перевод А. Старостина)

Помимо этого, без сомнения, к странствованиям и путешествиям Саади побуждала его большая любознательность. Как справедливо отмечал С.Ф. Ольденбург: «Саади был большой сердцевед, и его всегда глубоко интересовали люди, их поступки и побуждения, и потому, вероятно, ему и хотелось сравнивать людей разных стран и народов. Вывод, который он сделал из этих сравнений, если судить по его сочинениям, тот, что люди всех народов и стран мало чем друг от друга отличаются: одинаково, как ему казалось, и любят и ненавидят»[6].

Саади был свидетелем того, как одна часть общества беспрестанно трудилась, но вместе с тем голодала, нищенствовала, а другая – присваивала плоды ее трудов, угнетала, унижала ее, жила в бессмысленной роскоши и разврате. Вот эту основную и существенную сторону жизни своего времени Саади чрезвычайно рельефно запечатлел на страницах «Гулистана» и других своих произведений.

Какие тайны знает небосвод
И звезд, на нем горящих, хоровод!

Один – слуга; другой – владетель трона,
Суд нужен этому; тому – корона.

Один – в веселье, в горести другой.
Вот этот счастлив, тот – согбен судьбой.

Вот этот в хижине, а тот – в палатах.
Тот в рубище, другой – в шелках богатых.

Тот жалкий нищий, этот – богатей.
Тот бедствует, другой – гнетет людей.

Один здоров, другой всегда болеет,
Стареет тот, а этот молодеет.

Один и добр и честен без прикрас,
Другой – в болоте злых грехов увяз.

Один доволен, а другой расстроен,
Один в беде, другой – всегда спокоен.

Один величья мира властелин,
Другой – ничтожный раб в цепях судьбин.

Тот опьянен довольством, негой, властью,
Другой привык к невзгодам и несчастью.

Один улыбкой радости цветет,
Другого горе и тоска гнетет.

У одного безмерно достоянье,
Другой семье не сыщет пропитанье.

Светильник счастья пред одним горит,
А от другого тучей день закрыт.

(Перевод А. Старостина)

Таким образам, Саади из своих долголетних путешествий и странствований, во время которых он встречался и близко познакомился с самыми разнообразными людьми, представителями разных слоев общества: дервишами-бродягами, суфийскими шейхами, их учениками, ремесленниками и учеными богословами, купцами, отшельниками, поэтами и воинами, простыми людьми из низов и сильными и великими мира сего, вынес огромный опыт и знание жизни, любовь к подлинным творцам ее. Вот почему он так восторженно отзывается на страницах «Гулистана» о пользе путешествий и странствований:

«Выгоды путешествия велики: путешествуя, радуешь сердце, извлекаешь выгоды, видишь разные диковины, слышишь о чудесах, расширяешь образование и познания, умножаешь богатство и состояние, знакомишься с людьми и испытываешь судьбу».


Свои силы на поэтическом поприще Саади начал пробовать, вероятно, еще в юношеские годы, когда он жил в родном городе Ширазе. Однако стихи, относящиеся к этому периоду, до нас не дошли. Самые ранние из дошедших до нас стихов Саади относятся к 30-40-м годам XIII века, то есть они написаны в период пребывания поэта в Багдаде и во время скитаний. Это стихи главным образом лирического содержания – газели. Все они впоследствии вошли в разделы «Таййибат» (сборник приятных стихов), «Бадан» (сборник изящных диковинных стихов), «Газалият» (сборник газелей) и другие разделы его «Куллията».

Саади считается основоположником чистой газели. До Саади тоже писали газели, и в диване каждого крупного поэта можно найти немало замечательных лирических стихов. Однако «Саади довел жанр газели… до высокой степени совершенства»[7]. Только после Саади газель завоевала право серьезного жанра, и на литературной арене появились крупные поэты, которые подвизались исключительно в жанре газели.

Даже самые ранние газели Саади представляют собой классические образцы этого жанра и чрезвычайно высоко ценятся знатоками восточной литературы. Эти газели отличаются простотой и ясностью образов, естественностью и реальностью описываемых чувств, убедительностью сравнений, доступностью языка, отсутствием головоломных метафор и формальных украшений, исключительной певучестью и музыкальностью, глубоким содержанием и чрезвычайно изящной художественной формой.

Однако эти стихи Саади, несмотря на их достоинства, до написания им «Бустана» и «Гулистана» не пользовались особым успехом и популярностью среди тех слоев общества, которые являлись заказчиками, покупателями и ценителями поэзии. От Саади требовали хвалебных од – касыд, прославляющих «подвиг», «величие» и несуществующие доблести власть имущих, представителей господствующего класса. Но это претило поэту: истина была для него дороже презренного золота. В одном из своих стихотворений поэт описывает, как друзья его, видя бедствия, которые он терпел, советовали ему писать «мадх» – панегирик, чтобы избавиться от «лишений»…

На эти советы своих друзей Саади отвечает следующим образом:

Мне говорят: «О Саади! Зачем живешь в лишеньях ты?
Есть верный у тебя доход, с ним не узнаешь нищеты!

Десницей царскою твоей ты царством овладел,
Так почему тебя гнетут заботы дальней суеты?

Властителя ты похвали – богатство притечет к тебе,
А без богатства и талант – добыча слез и маеты».

«Да в мире многие сочтут, что коршун лучше,
чем симург, Но коршун падалью живет, симург же – символ чистоты.

Нет, не случится так со мной, к правителям я не пойду —
Не буду заниматься тем, чем попрошайки заняты.

У них иглу ты попроси – как будто сядешь на ежа.
Выпрашивать у них – позор, он доведет до тошноты…»

Тем не менее следует отметить, что Саади отдал определенную дань и этому традиционному жанру. В его «Куллияте» имеется небольшой раздел касыд. Однако касыды Саади коренным образом отличаются как от выспренных придворных панегириков, так и от суфийских касыд, прославляющих Бога. Часть касыд Саади носит чисто дидактический характер. В них даются советы и наставления людям. Поэт призывает к справедливости, к мудрому управлению страной, учит добру. Другая же часть этих касыд по своему содержанию ничем не отличается от обыкновенных газелей. Они посвящены описанию природы, приходу весны и т. д. Эти касыды исключительно красивы. В них поэт воспевает силу и красоту природы, дает почти физическое ощущение величия космоса. Они дышат свежестью, солнечным светом и ароматом зеленых полей…

Помимо газелей и касыд, «Куллията» Саади содержит также разделы: «Кыт’а», в которых поэт излагал для себя и своих друзей свои сокровенные мысли и чувства, «Четверостишия», носящие чисто лирический характер, «Рисала» – трактаты, написанные в суфийском духе, а также «Хазлият» – шутки, в большинстве случаев непристойного содержания. Саади оставил также целый сборник газелей на арабском языке.

Однако венцом его творений являются не эти сочинения, а знаменитые его «Бустан» («Плодовый сад») и «Гулистан» («Розовый сад»), которые снискали поэту бессмертную славу.

Около 1250 года Саади оставил свои скитания и обосновался в городе Дамаске. Здесь он приступил к написанию «Бустана» и работал над ним до 1255 года, то есть до возвращения в родной город Шираз.

«Бустан» – стихотворная поэма, состоящая из десяти глав (глава 1 – «О справедливости, рассудительности и мудрости», глава II – «О великодушии», глава III – «О любви» и т. д.). Каждая глава состоит из определенного количества рассказов и притч и небольших философских отступлений автора. Хотя рассказы и притчи в поэме занимают основное место, однако они выполняют служебный характер, иллюстрируя обращения и сентенции поэта, которые или предшествуют рассказам, или же содержатся в них самих.

После появления «Бустана», который сразу обратил на себя внимание, отношение к Саади высокопоставленных меценатов, богатых ценителей поэзии, изменилось. Если в предисловии к «Бустану» Саади жаловался, что «его стихи не ценят в Фарсе так же, как мускус в Хотане», то через год, во время написания своего другого произведения, «Гулистана», он гордо заявляет, что добрая слава о Саади ходит в устах у народа, молва о его красноречии распространилась по земле, сладкую хурму его рассказов едят, как сахар, его сочинения распространяются, как позолоченные грамоты, и так далее.

Правитель Фарса Атабек Абубекр ибн Саад Занги (1223–1258) пригласил Саади занять место среди его придворных поэтов. Саади высоко ценил Атабека Абубекра, который спас Фарс и его жителей от монгольского погрома, выплатив монголам большую сумму. Фарс был, пожалуй, единственной областью Ирана, которая уцелела от варварского набега монголов.

Однако, несмотря на это, Саади вежливо отказался от предложения почитаемого им Атабека. Подлинная причина отказа Саади от придворной службы становится ясной не из того, что он говорит в своем предисловии к «Гулистану» по поводу этого, а из его других многочисленных высказываний на этот счет. «Есть свой хлеб и спокойно сидеть лучше, чем золотой пояс службы надеть!»

Ты лучше горячую известь мешай обнаженной рукой,
Но, руки скрестив пред эмиром, ему услужая, не стой.

Ты жизнь дорогую проводишь в заботе —
«Что летом мне есть, что надеть мне зимою?»

О глупое чрево! Хоть коркой питайся.
Но спину не гни перед властью земною…

(Перевод А. Старостина)

Отказ вступить в ряды придворных поэтов навлек на Саади немилость двора. На страницах «Гулистана» и других произведений поэт постоянно жалуется на своих врагов и завистников, которые причиняли ему немало беспокойства.

Саади остался до конца жизни верен себе и продолжал говорить горькую правду, обличать пороки общества, в котором он жил.

Саади, боязни чужда твоя речь,
К победе иди, если поднял ты меч.

Всю правду яви! Все, что знаешь, открой,
Прочь речи корысти с их лживой игрой.

Иль смолкни, чтоб жар твоей мудрости чах.
Иль, алчность отринув, буду волен в речах.

(Перевод И. Липскерова)

В одном из «посланий» «Куллията» Саади, записанном кем-то с его слов («Встреча Шейха с Абака-ханом»), очень ярко раскрывается в этом отношении облик поэта:

«Шейх Саади, да помилует и да простит его Аллах, рассказывал:

“Когда я, возвращаясь из паломничества к Каабе, прибыл в резиденцию шаха Тавриз, я отыскал там ученых, улемов и праведных людей города, удостоился встречи с этими досточтимыми людьми, общение с которыми для меня было священным долгом. Я хотел повидаться с великим Хаджой Сахибдиваном Алааддином и Хаджой Сахибдиваном Шамсаддином, ибо я находился с ними в очень близких отношениях. Однажды я отправился к ним на поклон и вдруг на дороге увидел, что они едут на конях вместе с государем лика земли Абака-ханом. Увидев их с падишахом, я хотел было удалиться в какой-нибудь уголок, чтобы они не увидели меня, ибо при таких обстоятельствах было извинительно избегать встречи с ними.

В то время, когда я намеревался уйти, я заметил, что они оба сошли с коней и направились ко мне. Я подошел к ним, и они, осыпав меня приветствиями и поклонами, стали целовать мне руки и лицо. Выразив свою радость по поводу прибытия, они сказали:

– Как жаль, что мы до сих пор не знали о твоем прибытии!

Заметив все происходившее между нами, султан воскликнул:

– Уже несколько лет, как этот Шамсаддин и Алааддин находятся со мной и знают, что падишах лика земли – это я, но никогда эти братья не оказывали мне такого почета, какой они оказали сейчас этому человеку.

Тогда братья вернулись и сели на коней. Султан, обращаясь к Шамсаддину, спросил:

– Кто этот человек, которому вы оказали такое внимание и с которым обошлись так учтиво?

Он ответил:

– О владыка, он наш отец.

Султан воскликнул:

– Ведь я много раз спрашивал вас о вашем отце, но вы говорили, что отец ваш умер, а сейчас заявляете, что этот человек – ваш отец?

Братья ответили:

– О владыка, он наш духовный отец, наставник. Вероятно, до благословенного слуха падишаха дошли имя и песни знаменитого шейха Саади, речи которого известны всему миру.

Абака-хан повелел:

– Приведите его ко мне!

Братья ответили:

– Слушаемся и повинуемся!

Спустя несколько дней Шамсаддин и Алааддин начали всячески уговаривать шейха, чтобы он пошел к Абака-хану, но он не соглашался и только говорил;

– Избавьте меня от этого и извинитесь как- нибудь перед ним.

Братья начали упрашивать его:

– Пусть шейх хотя бы ради нас пожалует к падишаху, а потом воля его.

Шейх далее рассказывал:

– Ради них я отправился и посетил падишаха. Когда я собирался уходить, падишах попросил меня, чтобы я дал ему какой-нибудь совет. Тогда я сказал:

– Из этого мира в загробную жизнь ничего нельзя унести с собой, кроме вознаграждения за добрые дела или же наказания за свои грехи. Сейчас ты волен в выборе.

Абака-хан сказал:

– Вложи эту мысль в стихи.

Тогда шейх сразу же сочинил книгу о справедливости и правосудии:

Коль подданных своих султан оберегает и хранит,
Пусть подать благо принесет ему, как пастырю людей;

Когда ж не пастырь он страны, пусть подать обратится в яд —
Берет он с верных джизию[8] в безмерной наглости своей.

(Перевод А. Старостина)

Абака-хан несколько раз переспросил:

– Кто я, по-твоему, пастырь народа или нет?

Каждый раз шейх отвечал ему:

– Если ты пастырь своих подданных, то к тебе относится первый бейт, если нет – то второй.

Справедливость требует признать, что в наше время шейхи и ученые века не могут высказать подобные наставления даже лавочникам или мясникам!»


Через год с лишним после окончания «Бустана», то есть в 1258 году, Саади написал свое второе крупное произведение – «Гулистан». Во введении к книге поэт рассказывает об обстоятельствах ее написания.

Почувствовав приближение старости, Саади стал думать, что минувшие годы его жизни прошли даром, и он решил остаток своих дней провести в уединении и молитвах. В это время его навестил один из его старых и близких друзей и уговорил его отказаться от этого безрассудного решения. Наконец, ему удалось вызвать Саади на беседу, и они отправились за город, где им пришлось ночевать в саду одного из друзей:

В саду ручей с прохладной тек водой,
И пенье птиц звучало голосистых.

Румяные плоды на всех ветвях,
Тюльпанов пестрых много, роз душистых;

В тени немало ветер расстелил
Ковров роскошных, мягких и пушистых…

(Перевод А. Старостина)

«Утром, когда желание вернуться домой одержало верх над отрадой пребывания в саду, – говорит Саади, – вижу я, что друг мой собрался в путь, полу свою наполнив розами и гиацинтами, настурциями и цветами базилика. И я промолвил:

– Тебе ведь известно, что недолговечны розы в садах и не всегда кусты роз в цветах. Мудрецы же говорят: “Что непостоянно, то любви недостойно!”

– Что же тогда мне делать? – воскликнул он. Я сказал:

– Для развлечения читателей и отрады всех желающих я могу написать книгу “Розовый сад” – от жестокого дыхания осеннего ветра лепестки этого сада не облетят, его радостную весну круговращение времени не обратит в унылую осень».

Поэт тотчас же приступил к исполнению своего обещания и в тот же день написал главу из книги (главу восьмую «О правилах общения»). «Когда розы в саду начали осыпаться», книга «Розовый сад» уже была готова.

Теперь возникает вопрос, каким образом Саади удалось написать «Гулистан», книгу довольно объемистую, в такой короткий срок – в течение почти трех месяцев. Это объясняется тем, что, как нам удалось установить, большинство стихов, рассказов и афоризмов «Гулистана» было написано задолго до возвращения на родину, еще во время скитаний и странствий, когда он занимался проповеднической деятельностью. Как уже было отмечено, в тексте своих проповедей Саади приводил конкретные примеры из живой действительности, яркие бытовые картины, народные поговорки и пословицы, облекая их в форму увлекательных художественных рассказов и поэтических афоризмов. Наиболее удачные из них он, по-видимому, записывал. Вот эти записанные поэтом рассказы, поговорки и пословицы (почерпнутые из народного творчества, иногда из книг) и явились основой «Гулистана». В заключение своей книги Саади специально указывает, что он, вопреки обычаю его современников, ничего не заимствовал из стихов и афоризмов предшественников.

Лучше старое рубище буду латать я —
Но зачем напрокат брать мне новое платье?

(Перевод А. Старостина)

Иными словами, поэт использовал в «Гулистане» свои ранее написанные стихи и рассказы, «починив», отшлифовав и исправив их.

Таким образом, «Гулистан» в своих основных частях был готов уже давно, и в 1258 году Саади оставалось привести его в надлежащий вид.

Попутно следует отметить, что утверждение Саади о том, что он ничего не заимствовал из произведений его предшественников, не полностью соответствует действительности. Дело в том, что в «Гулистане» есть очень много рассказов, афоризмов и даже стихов, содержание которых восходит к произведениям арабских поэтов, писателей и историков. Только словесное оформление их принадлежит Саади.

В то же время несомненно, что во время составления «Гулистана» Саади пришлось не только шлифовать и «латать» свои старые стихи и рассказы. Поэт написал и немало новых стихов и рассказов. Он облек в художественную форму многие из своих воспоминаний и впечатлений.

Книга состоит из восьми самостоятельных глав, введения, содержащего традиционное славословие Аллаху и Пророку, посвящения царствующему дому и заключения.

Первые семь глав состоят из коротких рассказов, распределенных неравномерно по тематике. Общей сюжетной линии нет. Многие рассказы из разных глав легко могут быть объединены по тематике, несмотря на то что они включены в разные главы. Восьмая глава, написанная раньше всех и по типу которой первоначально была задумана вся книга, состоит из афоризмов, изречений, поговорок и пословиц и почти не содержит рассказов.

Последний рассказ седьмой главы «Спор Саади с лжедервишем», судя по тексту старейших рукописей, написан после окончания всей книги. По-видимому, поэт хотел этим рассказом защитить себя от обвинений в сочувствии угнетенным и нуждающимся. Но легко заметить, что точку зрения Саади выражает как раз его противник.

Книга написана в форме «садж», то есть прозой с включением рифмованных кусков, – одной из трех классических форм прозы. В книгу вошли стихи самых разнообразных размеров.

Форма, избранная Саади для своей книги, не была придумана поэтом. Она существовала и до Саади как в арабской, так и персидской литературе.

Но Саади превратил эту форму в самостоятельный жанр и достиг высокого совершенства. Никто из персидских поэтов не владел так мастерски рифмованной прозой, как Саади.

Язык «Гулистана» высокохудожествен, прост, понятен и лаконичен. С гениальным мастерством поэт умеет индивидуализировать язык своих героев. Там, где он излагает события, его язык отличается лаконичностью и экспрессивностью. Скупыми, но исключительно выразительными штрихами он воссоздает целые картины жизни, предстающие перед взорами читателя почти с физической ощутительностью. Речи шахов выспренни, многословны, речи ученых шейхов схоластичны и книжны, а разговоры простых людей, дервишей сочны, колоритны и как бы взяты из просторечия.

Многие афоризмы, изречения и стихи Саади давно вошли в народную жизнь.


Как мы видели выше, детство и юность Саади совпали с периодом, предшествовавшим монгольскому нашествию, с периодом непрерывного роста городов в Иране и Средней Азии, временем бурного развития производственной и торговой жизни. В результате мощного подъема ремесленного производства, развития и усиления торговли росло и крепло ремесленное и купеческое население. Ремесленники и купечество составляли основную массу городского населения.

На страницах «Гулистана», а также и других произведений Саади предстает перед нами человеком, для которого социальная среда города была наиболее близкой. Он выступает главным образом как выразитель интересов и идеологии ремесленников и купцов. Поэт выступает как постоянный защитник ремесла и ремесленников, которые являются частыми персонажами его произведения. Поэт проповедует и советует всем учиться какому-нибудь ремеслу, которое, по его мнению, является самым надежным и почетным источником жизни.

Так, в одном из рассказов поэт ставит простых людей, владеющих ремеслом, выше вельмож, ничего не умеющих делать:

«Некий мудрец наставлял своих сыновей:

– Любимые дети, учитесь какому-нибудь ремеслу, ибо не заслуживают доверия богатство и мирское добро, в этом мире легко могут исчезнуть золото и серебро: или вор украдет все, или сам владелец растратит их мало-помалу; ремесло же – это живой родник и вечное богатство. Если человек, владеющий ремеслом, лишится власти, – не беда, ибо ремесло в его душе – богатство. Куда бы он ни пошел, он всюду встретит уважение, будет встречен по чести и усажен на почетном месте, а человек, не владеющий ремеслом, всегда нищенствует и терпит лишения.

Однажды смута в Сирии была
И многие покинули жилище;

Ученые, из прежних мужиков
Пошли в вазиры, кинув пепелище,

А неучи, вазиров сыновья,
В деревне у крестьян просили пищи».

Не менее частым персонажем Саади является и купец. Он советует царям и правителям оберегать купцов, развивать торговлю, ибо страна без торговли, по мнению поэта, не может существовать.

В последние годы правления Хорезм-шахов усиление междоусобных войн и феодальных раздоров создало в стране благоприятные условия для вторжения иноземных захватчиков. Над Ираном и Средней Азией разразилась невиданная катастрофа. В 1220 году на Иран и Среднюю Азию обрушились варварские кочевые племена монголов под водительством Чингисхана. Предав огню и мечу города, истребив население, превратив в руины цветущие края и поработив оставшихся в живых, орды Чингисхана разрушили производительные силы завоеванных областей. В это время особенно ухудшилось положение крестьянства. Оно подвергалось хищнической эксплуатации, жестоким притеснениям и насилию.

Хотя Саади был выходцем из городского населения и ярким выразителем его интересов, в творчестве поэта в известной степени отразились также интересы и быт, чаяния и стремления крестьянства. Но защита интересов крестьян и других обездоленных масс в творчестве Саади выразились в своеобразной и характерной для того времени форме. Саади призывает царей и правителей, ханов и эмиров не подвергать насилию и притеснению, грабежу и обидам трудящийся народ, «тех, на труде которых зиждется государство и которые составляют корень общества».

Когда поэт убеждался, что подобные поучения остаются бесплодными и не оказывают никакого воздействия на падишахов, ханов и правителей, он старался устрашать их всевозможными божескими карами и адскими мучениями.

Он постоянно напоминает сильным мира сего, что не нужно забывать о загробном мире, об огне вечном и возмездии Бога; советует им вести воздержанный, аскетический образ жизни, довольствоваться малым и не расточать народное добро, не жить в разврате и пустой, бессмысленной роскоши. Но нередко поэт предупреждал «притеснителей сердца народного» – сильных мира сего, остававшихся глухими к его наставлениям и проповедям, что народ, доведенный до крайности, может расправиться с ними, «вырвать корень жизни»:

«Рассказывают, что один иранский шах несправедливо на имущество подданных руку налагал, насилию и притеснению их подвергал. Дошло до того, что народ из-за его разбоя разбрелся по всему свету, из-за мучений, не знавших предела, стал на чужбине лучшего искать удела. Подданных стало меньше, пришла в упадок вся страна, опустела царская казна, неприятель стал одолевать царское войско».

Или:

Коль тучи комаров начнут кусать слона,
То, как он ни могуч, едва ль спасется слон.

А если муравьи на льва пойдут гурьбой, —
Как он ни яростен, ободран будет он.

(Перевод А. Старостина)

Но в «Гулистане» поэт призывает к справедливости, угрожая в основном божественными карами и возмездиями тем, кто творит несправедливость.

На основе подобных призывов поэта многие востоковеды объявляли Саади мистиком, суфием, проповедовавшим умерщвление плоти, непротивление злу и призывавшим людей бросить мирскую суету и обратить свои взоры к потустороннему миру.

Это утверждение не соответствует действительности. Саади, как доказывают это хотя бы его газели, не был суфием в указанном смысле этого слова. Наоборот, в своей практической деятельности и в своих произведениях он разоблачает и клеймит позором тех суфиев, под рубищем которых скрывались самые низменные пороки, которые обманывали народ и обирали его. Он едко высмеивал и тех суфиев, цель проповеди которых объективно состояла в том, чтобы доказать бесполезность стремлений обездоленных людей к лучшей доле, к человеческой жизни.

Саади был одним из тех суфиев, которые смысл своего учения и жизни видели в служении ближнему, людям и в конечном итоге – народу. Об этом поэт говорит неоднократно:

Служи как следует народу – и это будет тарикат,
А коврик, рубище и четки о внешнем только говорят.

(Перевод А. Старостина.)


Творчество Саади – одно из замечательных явлений в истории культуры персидского и таджикского народов. Оно оказало огромное влияние на последующее развитие литературы. «Гулистан» вызвал к жизни десятки подражаний.

Как уже было сказано выше, «Гулистан» возник на основе народного творчества и, будучи неразрывно связан с народной культурой и традициями, с народной идеологией и мировоззрением и с народным языком, отвечал народным чаяниям. Благодаря этому книга сразу же после ее написания стала известной на всем Ближнем и Среднем Востоке, где и поныне пользуется огромной популярностью среди широких народных масс.

Большая часть афоризмов, изречений и других выражений «Гулистана» сделались народными поговорками и пословицами. В течение семи веков «Гулистан» являлся основным учебным пособием по персидскому языку и литературе не только в иранских школах, но и в тех странах, где сколько-нибудь изучались персидский язык и литература. Книга переписывалась и распространялась в массовом количестве в Иране, Средней Азии, Турции, Египте, Индии.

Поэтому неудивительно, что текст «Гулистана» уже к началу XIV века успел сильно засориться всевозможными искажениями, добавлениями и переделками. В дальнейшем количество искажений и переделок текста, вносимых либо вследствие неграмотности и небрежного отношения переписчиков, либо по другим причинам, еще более возросло. В результате значительного искажения содержания и языка книга, естественно, потеряла многие из своих достоинств.

На засоренность текста «Гулистана» обратили внимание еще в XVI веке некоторые из комментаторов и толкователей «Гулистана». Так, например, известные турецкие филологи XVI века Сурури и Суди, комментируя «Гулистан», попутно старались по мере возможности восстановить первоначальный текст произведения.

Однако понятно, что работы этих ученых над восстановлением текста «Гулистана» не могли привести к серьезным результатам при тогдашнем состоянии науки, да и сами работы этих ученых дошли до нас в плачевном состоянии.

«Гулистан» давно привлекал внимание русских ученых. Первый перевод «Гулистана» на русский язык был сделан еще в XVI веке. Этот перевод был сделан с немецкого перевода Адама Олеария.

Интерес к «Гулистану» в России возрос особенно в XIX веке, когда русское востоковедение окрепло.

На протяжении этого века «Гулистан» переводился неоднократно, в том числе А. Казембеком (перевод не опубликован), Назарянцем, Ламбросом, Холмогоровым и др. Из этих переводов наилучшим и наиболее полным является перевод И. Холмогорова (Москва, 1882, второе издание).

Академический перевод И. Холмогорова отличается большой точностью. Однако, к сожалению, в него перешли все неточности и ошибки, которые содержались в тексте оригинала (Стамбульское издание).

В 1922 году был опубликован перевод Е.Э. Бертельса, отличающийся исключительной точностью и правильным толкованием текста. Перевод Е.Э. Бертельса сделан со сравнительно хорошего издания персидского текста. Но он, к сожалению, неполон и включает в себя только отдельные «избранные» рассказы.

Предлагаемый перевод покоится на критическом тексте «Гулистана», подготовленного нами на основе старейших рукописей произведения. Полный поэтический перевод стихов Саади на русском языке публикуется впервые.

Рустам Алиев

## Гулистан. Во имя Бога милостивого и милосердного

Хвала Богу Всеславному и Всемогущему, покорность ему приближает нас к нему, а благодарность ему увеличивает его благодать, изливаемую на нас. Когда мы дышим, воздух, входя внутрь, продлевает жизнь, а выходя, обновляет наше естество. Итак, даже в каждом дыхании содержится двойная благодать, а за каждую благодать благодарность мы должны воздать.

Но где же руки, где язык найти,
Чтоб благодарность Богу вознести?

«О семя Давидово! Воздавайте деяниями за милости. Но как мало благодарных среди рабов моих!»

Тот божий раб хорош, кто на коленях
Порог лобзает божьего дворца,

Деяньями одними мы не можем
Добиться благосклонности творца.

Всех окропляет дождь его милости бессчетной; скатерть беспредельной щедрости он всюду расстилает охотно; он не срывает со своих рабов завесу чести за их смертные грехи, за недостойные поступки он не лишает их насущного хлеба.

Ты и для гебров и для христиан,
Высокий, открываешь тайный клад!

Ужели ты забудешь о друзьях,
Врагам дающий множество отрад?

Он повелел фаррашу – восточному ветру – расстелить изумрудный ковер, а кормилице – весенней туче – напитать малые ростки, лежащие в земной колыбели; деревья он одел в наряд Новруза – в плащ из зеленых листьев – и возложил на голову их детей – древесных ветвей – шапочки из цветов, празднуя весны приход; тростниковый сок по его велению превращается в прекрасный мед, а финиковая косточка становится высокой пальмой.

Трудятся облако, ветер, луна, и солнце, и небо,
Чтобы ты хлеб мог добыть и чтоб ел ты его не беспечно;

Все услужают тебе, все воле твоей покорились,
И справедливо, чтоб воле творца покорился ты вечной.

Предание, дошедшее до нас от венца, всего сущего, гордости творений, славы человеческого рода, лучшего из людей, совершеннейшего создания от начала дней, Мухаммеда-Избранника – да благословит его Бог и да пребудет с миром

Добровольный наш заступник, и Пророк наш, и спаситель,
Благ совершитель, победитель, сана признаков носитель.

Когда такой защитник есть, какой же нужен нам оплот?
Зачем морских бояться волн, когда сам Ной корабль ведет?

Достиг вершин он совершенства, он мрак рассеял красотой,
Мы молим Бога за Пророка с его друзьями и семьей, —

гласит, что, когда кто-либо из нас, рабов, несущих тяжесть оков злосчастья и грехов, возведет с раскаянием руки к чертогу Господа Всеславного и Всемогущего, уповая на его милосердие, Всевышний творец не остановит на нем своего взора; когда раб вторично Господа призовет, тот снова свой взор от раба отведет; но когда в третий раз к Господу он воззовет с рыданием и мольбой, вымолвит Господь Всевышний и Всеблагой:

– О ангелы мои, стыжусь я своего раба – нет у него иного Господа, кроме меня, и я прощаю ему; благосклонно молитву его я приму и просьбу его исполню, ибо стыдно мне молений и стенаний раба моего.

Как милосерден тот, что в небесах царит, —
Раб совершает грех – творца терзает стыд!

Ревностные служители храма его величия признают недостаточность своего услужения, говоря:

– Мы не можем тебе услужить так, как ты достоин,

а люди, описывающие его благолепие, поражены изумлением и уверяют:

– Мы не знаем тебя, как следует знать тебя!
Ясновиденья нет у меня – и когда бы меня попросили,
Что бы мог я ответить о том, кто отличий лишен?
Ведь влюбленные сокрушены даже мыслью одной о любимой,
Как же голос расслышать того, кто навек сокрушен?

Некий благочестивый мудрец устремил свой взор в пучину размышлений и погрузился в море откровений. Когда он очнулся от этого состояния, один из друзей шутливо спросил его:

– Какой же чудесный подарок принес ты нам из сада, в который ты ходил?

Мудрец промолвил в ответ:

– Я думал, как только подойду к розовым кустам, полу свою розами наполню, в подарок друзьям. Но, когда я туда добрался, так опьянил меня запах роз, что пола моей одежды выскользнула из рук.

Учись любви у мотылька, о утренняя птица,
Погибнет он, в огне сожжен, но уст не разомкнет…
Все лжеискатели любви найти ее не могут,
А кто нашел – безмолвен он и уст не разомкнет.

Ты выше всего, что представить мы можем —
сравнений, мечтаний, понятий,
Всего, что читаем, всего, что мы знаем и
что донесли нам преданья.
Собранье окончилось, жизнь к завершенью
подходит незримо и тихо,
Мы все говорим о твоих совершенствах, – лишь
начали мы описанье.

Добрую славу Саади и речи его искусной, звучащую в молве народной изустной и растекшуюся по лику земному, любовь к сладким финикам его рассказов, вкушаемых, словно сахар, и распространение отрывков его сочинений, словно золотых листов, нельзя приписать совершенству его дарования и красноречия. Может быть, все дело в том, что владыка мира, ось круговращения времен, преемник Сулеймана, защитник людей веры, великий атабек Музаффараддин Абубекр, сын Сайда, сына Занги, – тень Бога Всевышнего на земле (о Господи, будь доволен им и удовлетвори его желания!) обратил на Саади благосклонные взоры, выразив ему полное одобрение и искреннее расположение, и потому-то все люди, простые и избранные, единодушно полюбили его, ибо каждый из них привык следовать вере своих владык.

С поры, когда твой взор в награду был мне дан,
Щедрей, чем солнце, я свечу для разных стран.
Хоть недостатков тьма у этого раба,
Они – достоинства, коль хочет так султан.

Однажды мне кусок душистой глины
Дал банщик – «На, возьми-ка для мытья».

«Ты мускус или амбра», – в изумленье,
Вдыхая благовонье, молвил я.

Она: «Я – прах, но роза расцветала
Недалеко от моего жилья;

Была б я прахом, но явилась роза —
Переменилась вдруг судьба моя!»

Аллах, осчастливь мусульман его долгой жизнью; его прекрасные и достохвальные добродетели умножь, его друзей и наместников возвысь, а недругов и недоброжелателей унизь; за то, что он прилежно читает Коран, его страна пусть живет безопасно, а жизнь его наследника пусть будет прекрасна!

Он счастье в мир принес – пусть сам он счастлив будет,
Пусть одоленье Бог дарит ему с небес,

Пусть возрастает ветвь сего благого корня —
Мы от благих семян высоких ждем древес!

Строгостью справедливых правителей и стараниями ученых попечителей да сохранит Творец Всевышний, Всевеликий в безопасности чистую землю Шираза – вплоть до Страшного суда!

Фарсистан не знает горя от насилья —
Им тень Бога правит, солнце наших дней,

На земле надежней не найдешь приюта,
Чем порог высокий у твоих дверей;

О несчастных душах думаешь ты вечно,
Бог же – о награде для души твоей.

Сколько б мир ни длился и ни веял ветер,
Ты на Фарс, о боже, ветром бед не вей…

## Причина написания этой книги

Однажды ночью, о минувших годах размышляя и даром погубленную жизнь в памяти оживляя, камни дома сердца своего я подтачивал алмазами слез и твердил следующее стихотворение, показывавшее мое тогдашнее положение:

Один лишь вздох уходит каждый миг,
Но ты взгляни – остаток невелик!

Ты, пятьдесят проживший лет! Быть может,
Тебя пять дней оставшихся встревожат?

Уйти, не сделав дела, – это стыд!
Не взвален вьюк, хоть барабан гремит!

Не нужно спать, о путник, слишком много —
Ведь впереди неблизкая дорога!

Пришедший в мир стал строить новый дом,
Не кончив, был сменен другим жильцом.

И у другого были те ж мечтанья,
Но вот – никто никак не кончит зданья…

Неверного ты другом не зови,
Изменчивый достоин ли любви?

Пусть умереть и злым и добрым надо,
Верши добро – и в том твоя награда!

Бери припас с собою, друг, в поход, —
Потом его никто не принесет!

Жизнь – снега горсть под ярким солнцем мая.
Он тает – так о чем мечта пустая?

Пойдешь с пустым на рынок кошельком —
Боюсь, вернешься ты с пустым мешком.

Ты на корню проел свой хлеб – не диво,
Что в жатву ты получишь только жниво.

Обдумавши всесторонне эту мысль, за благо счел я поселиться в обители уединения, отказаться от дружеского общения и праздных речей избегать, чтобы потом, раскаявшись, себя не ругать:

Молчаливо сидящий в углу, прикусивший язык,
Лучше тех, кто язык за зубами держать не привык.

В это время зашел ко мне по старому обычаю мой друг, спутник мой на трудных караванных дорогах, мой товарищ по учению в медресе. Но как ни весел был его разговор, как он передо мною ни расстилал забавы ковер, я не отвечал на его реченья, не поднимал головы от колен поклоненья. Обиделся он на меня, поглядел и так сказал:

Ты покуда можешь говорить,
Время проводи в беседе, брат,

Завтра, как настанет смертный час,
Ведь уста невольно замолчат.

Кто-то из близких моих знакомых так сказал ему о моем решении:

– Решил он и твердо намерен остаток жизни Богу служить и в полном безмолвии жить. Возьмись и ты за ум, встань на путь воздержания.

Ответствовал мой друг:

– Клянусь величием Всевышнего Творца и старинною дружбой нашей: я и шага не ступлю, пока не завяжу с ним беседы по известному обычаю и исстари заведенному правилу. Невежливо обижать друзей, легкомысленно отступаться от клятвы своей; неблагоразумно и с рассудком мудрых людей несовместимо, чтобы меч Али лежал в ножнах, а язык Саади – за зубами:

Что такое язык, о мудрец?
Это ключ от дверей кладовой.

Как узнать, если дверь заперта —
Там алмаз иль булыжник простой?

Коль нужно говорить, и мудреца не бойся,
Но будь всегда учтив и зря не молви слова:

Два легкомысленных – болтающий без дела
И тот, что в нужный час замолкнет бестолково!

Словом, не хватило сил у меня удержать язык от разговора с ним, не счел я благородным отвернуть от него лицо – ведь был он искренний друг и хороший мой приятель.

Если воин ты, силы не жалей,
Враг слабее – бей; враг сильнее – бей!

В силу необходимости разговорился я с ним, и пошли мы погулять за город. То было весною, когда успокоилась ярость холодов и наступало время господства цветов.

Деревья в зеленых рубашках стоят —
Такой лишь у райских счастливцев наряд!

Настал урдбихишт по Джелаловой эре,
Поют соловьи на мимбарах-ветвях;

Как пот на висках разъяренной красотки,
Жемчужная влага на алых цветах.

Ту ночь пришлось нам провести в саду одного из наших друзей. То было приятное и цветущее место, верхушки деревьев там соединялись друг с другом, а земля казалась покрытой разноцветной мозаикой; сверху висел виноград, подобный красотой созвездию Плеяд.

В саду ручей с прохладной тек водой
И пенье птиц звучало голосистых.

Румяные плоды – на всех ветвях,
Тюльпанов пестрых много, роз душистых;

В тени немало ветер расстелил
Ковров роскошных, мягких и пушистых…

Утром, когда желание вернуться домой одержало верх над отрадой пребывания в саду, вижу я, что и друг мой собрался в путь, полу свою наполнив розами и гиацинтами, настурциями и цветами базилика. И я промолвил:

– Тебе ведь известно, что недолговечны розы в садах и не всегда кусты роз в цветах, мудрецы же говорят: «Что непостоянно, то любви недостойно!»

– Что же тогда мне делать? – воскликнул он.

Я сказал:

– Для развлечения читателей и отрады всех желающих я могу написать книгу «Розовый сад» – от жестокого дыхания осеннего ветра лепестки этого сада не облетят, его радостную весну круговращение времен не обратит в унылую осень:

Зачем ты сыплешь розы на поднос?
Унес бы лепесток из «Сада роз»!

Дней пять иль шесть – и розы цвет поблек,
А «Саду роз» назначен вечный срок.

Но едва произнес я эти слова, как он цветы высыпал из своей полы и схватил за полу меня, говоря:

– Великодушный выполняет свои обещания!

В тот же день я набело написал одну главу: «О правилах общения и искусстве беседы», изукрасив ее так, чтобы она могла пригодиться рассказчикам и увеличить красноречие писателей. А когда розам сада оставалось уже немного жить, книга «Розовый сад» была мною завершена. Но в действительности она будет завершена лишь тогда, когда ее прочтет и взглянет на нее взором царственной милости шах, – опора мира, тень творца, свет божественного милосердия, сокровище наших дней, оплот верующих людей, любимец неба, сокрушитель врагов, десница могущественного государства, светильник чистой веры, краса человечества, гордость ислама, Саад, сын Атабека великого, могущественного царя царей, владыки народов, покорившихся ему, как рабы, покровителя арабских и иранских царей, властителя суши и морей, наследника владений Сулеймана, победоносного защитника мира и веры, Абубекра, сына Занги (да продлит Аллах счастие их, да возвысит их величие, да сделает благополучным исход их предприятий).

Если книгу удостоит царским взором он.
То китайские узоры расцветут по ней;

Может быть, не отвернется он, скрививши рот,
Ибо этот сад не место для пустых речей —

Ведь недаром в предисловье назван сам Саад —
Это имя скуку гонит от своих дверей.


Продолжая, я должен заметить, что моя книга – невеста моей мысли – не поднимет голову, стыдясь своего безобразия, и не поднимет своих печальных взоров, смущенно опущенных к земле, и не будет блистать в обществе благородных мудрецов, пока ее не украсит своим убранством благосклонный прием великого эмира, справедливого, ученого, победоносного, поддерживаемого небом, опоры царского трона, советника в государственных делах, защитника бедняков, убежища чужеземцев, учителя мудрецов, друга праведных, гордости народа Фарса, десницы царства, царя избранных, славы, веры и мира, оплота религии и правоверных, главы султанов и царей Абубекра, сына Абинасра (да продлит Аллах его жизнь, да увеличит его могущество, да расширит его грудь и да умножит его награду), – славнейшего из великих мужей под небесами, средоточия наиблагороднейших качеств!

Кто милостью великой осенен,
Пусть грешен – прав, пусть враг – стал другом он.

На каждого из его рабов и приближенных возложена определенная обязанность. Если кто-либо из них свои обязанности исполняет беспечно и нерадивость проявляет вечно, тот обязательно должен дать ответ, и ему не спастись от бед. Но для сословия дервишей, на обязанности которых лежит благодарение, восхваление и благословение великих мира сего за их благодеяния, лучше исполнять эту обязанность издалека, чем вблизи, ибо последнее близко к лести, а первое удалено от лицемерия и подобные мольбы будут быстрее услышаны Аллахом.

Стал свод небес от восхищенья прям,
Когда, царь наших дней, родился ты;

Как мудро, что творец избрал тебя,
Чтобы спасти людей от маеты,

Как счастлив тот, кто честь свою соблюл, —
Ему не знать посмертной клеветы.

И пусть тебя не хвалят мудрецы —
Красавица живет без машшаты.


Причины моего уклонения от благой службы при дворе владыки могут быть изложены следующим образом.

Несколько индийских мудрецов рассуждали некогда о достоинствах Бузурджмихра. И только один недостаток в конце концов стал ясным для этих мудрецов: слишком уж он медлителен в разговоре, слишком уж долго обдумывает свои слова в каждом споре, так что собеседнику приходится долго ждать, пока он скажет хоть одно слово. Бузурджмихр услышал об этом мнении и так ответил: «Лучше говорить, обдумав, чем раскаиваться в сказанном».

Велеречивый опытный старик
К речам вполне обдуманным привык.

Не смей промолвить, не обдумав, слова,
Пусть медленно, но говори толково.

И собеседникам не докучай,
Замолкни прежде, чем вскричат «кончай!»

Ты от зверей отличен слова даром,
Но лучше зверь, коль ты болтаешь даром!

Это особенно верно по отношению ко мне. Если я отважусь нанизывать слова перед взорами вельмож его царского величества (да будет прославлена его помощь людям), шаха, двор которого – средоточие глубокомысленных и прибежище мудрейших ученых, то тем самым я дерзость совершу и перед его высоким величеством согрешу: ведь так уж заведено – дешевый коралл на рынке ювелиров не стоит камня величиной всего с ячменное зерно, свет свечи не виден при сиянии солнца, а у подножия горы Эльбурс высокая башня кажется низкой.

Надменно вздымающий шею свою
Сломает ее непременно в бою.

Упал Саади – потому он свободен:
Ведь бьющий упавшего – неблагороден.

Подумав как следует, мысль излагай.
А стен без фундамента не воздвигай.

Я умею делать искусственные цветы, но я не стану предлагать их в цветнике; я торгую красавцами, но только не в Ханаане.

Лукмана спросили:

– У кого ты научился мудрости?

Он ответил:

– У слепых. Ведь они, пока не ощупают места, куда им нужно ступать, не двинут ногой.


Прежде чем входить, подумай о том, как ты выйдешь.


Сначала испытай, какой ты мужчина, потом можешь жениться.


Казалось бы, петух в бою – крепыш.
Но с соколом его ты не сравнишь,
И кошка – лев, коль попадутся мыши,
Но против тигра кошка – просто мышь.

Однако, будучи уверены в благородных качествах вельмож, закрывающих глаза на недостатки подчиненных своих и не разглашающих грехов людишек простых, мы запечатлели в этой книге несколько происшествий, притч, стихов, рассказов и случаев из жизни прежних царей, потратив на это часть драгоценной жизни своей. Вот причина написания книги «Розовый сад». Да поможет мне Аллах!

Пусть много лет пребудут мои стихи и книга,
Пока частицы праха не поглотит пространство.

Хотя бы этот образ оставить в память жизни —
Ведь бытие людское не знает постоянства, —

И, может быть, дервишей деяния благие
В молитве упомянет честное мусульманство.

Желая соблюсти соразмерность при написании книги, распределении глав и расстановке слов, я счел за благо, чтобы этот богатый цветник и прекрасный сад, подобно раю, делился на восемь частей. Чтобы книга моя не навевала скуки, мы изложили ее в следующем порядке:

Глава первая. О жизни царей.

Глава вторая. О нравах дервишей.

Глава третья. О преимуществах довольства малым.

Глава четвертая. О преимуществах молчания.

Глава пятая. О любви и молодости.

Глава шестая. О старости и слабости.

Глава седьмая. О влиянии воспитания.

Глава восьмая. О правилах общения.

Приятным занимался я трудом
В году шестьсот и пятьдесят шестом

Сказал я, где лежит стезя благая.
И удалился, Богу труд вручая.

## Глава первая. О жизни царей

Рассказ 1

Слыхал я, что как-то встарь велел казнить пленника некий царь. Несчастный пленник, находясь в отчаянном положении, стал государя поносить и бранить. Ведь, как говорят, кто руки свои в ожидании смерти умоет, тот все, что у него на сердце, откроет.

В опасный час, коль некуда бежать,
Невольно схватишься за рукоять.

У мужа, что в отчаянье пришел,
Невольно удлиняется язык —

Так кошка, если ей спасенья нет,
Бросается на грозную собаку.

Государь спросил, что говорит пленный. Некий благородный вазир ответил:

– О владыка, он говорит: «Тот, кто гнев укрощает, тот виновных прощает».

Государь пожалел пленника и даровал ему жизнь. Но другой вазир, противник первого, сказал:

– Людям нашего звания в присутствии царя разрешается говорить только правду. На самом деле осужденный бранил государя, изрыгал непристойности.

Государь, услыхав эти слова, нахмурил брови и молвил:

– Ложь, сказанная тем вазиром, мне понравилась больше правды, сказанной тобой. К добру была направлена его ложь; а ты своей ложью к преступлению влечешь. Мудрецы говорят, что ложь, преследующая благую цель, лучше правды, ведущей к бедствию.

Тот, чьим словам сам царь внимать привык,
Злодей, когда недобр его язык.


Над входом во дворец Фаридуна было начертано:

Брат, этот мир останется ничьим,
К творцу привязан сердцем будь своим!

О люди, миру бренному не верьте:
Взлелеяв, скольких он довел до смерти!

Не нужен трон, была б чиста душа:
Для смерти и циновка хороша!

Рассказ 2

Одному из хорасанских царей приснился Махмуд, сын Себуктегина: все тело государя этого истлело и превратилось в прах, но глаза еще были живы, они вращались в глазницах и смотрели вокруг. Пришли мудрецы со всех сторон, но ни один из них не мог истолковать этот сон. Наконец, один дервиш догадался и сказал:

– Он все еще беспокойством томим и смотрит, как его царство досталось другим.

Как много под землей героев именитых,
Но и следа уж нет от тех богатырей.

Кто предан был земле, изъеден так землею,
Что от него теперь уж нет и двух костей.

Но жив Ануширван, желавший людям блага,
Хотя давно он стал добычею червей.

Твори ж добро и жизнь не трать напрасно: скоро
Нам возвестят: «Его уж нет среди людей».

Рассказ 3

Про одного царевича я слыхал, что он был низкого роста и некрасив собой, а другие его братья были высоки и красивы. Отец царевича однажды посмотрел на него с отвращением и презрением. Юноша был проницателен и сказал:

– О мой отец, ведь лучше низкорослый мудрец, чем рослый глупец. Не всякий, кто высок и строен, уважения людей достоин, ведь овца принадлежит к чистым животным, а слон – все равно что падаль.

На земле меньше всех Тур-гора.
Но пред Богом она больше всех.

Ты, верно, слышал, как худой мудрец
Такую речь с невеждой толстым вел:

«Пусть конь арабский даже очень худ —
Он лучше, чем откормленный осел».

Отец засмеялся, столпы государства одобрили речь юноши, но братья смертельно обиделись.

Покуда человек не говорит,
Неведом дар его, порок сокрыт.

Ты мнишь: все полосатое – подстилка,
Остерегись, а вдруг там тигр лежит.

Слыхал я, что в это время против царя выступил опасный неприятель. Когда войска обеих сторон двинулись друг на друга, юноша первым выступил на поле брани. При этом он воскликнул:

Моей спины в день битвы не увидишь,
Я весь в крови. Главу усыпал прах.

Со мной воюя, ты играешь жизнью,
А побежишь – урона жди в войсках.

Вымолвив это, он бросился на вражеское войско и свалил несколько ратников. Вернувшись к отцу, он поцеловал прах у его ног и вымолвил:

Меня ничтожным ты считал, так знай же,
Что не дородность – мужества исток.

В день битвы тощий конь вперед стремится,
А от коровы жирной есть ли прок?

Но врагов, говорят, большая рать нападала, а в войске царя было ратников мало. Обратились они в бегство. Тогда юноша закричал на них:

– О мужи, врагов убивайте или женский наряд на себя надевайте!

Его слова вселили храбрость во всадников, и они дружно напали на врага. Потом государь поцеловал сына в глаза и лоб и обнял его; изо дня в день оказывал ему все больше и больше внимания и, наконец, провозгласил его наследником. Братья, позавидовав ему, налили яда в его пищу. Сестра заметила это с айвана и хлопнула окошком. Юноша понял ее, отнял руки от еды и сказал:

– Несправедливо, чтобы доблестные мужи умирали, а бездарные их место забирали.

Под сенью совы не укроемся мы,
Коль в мире не будет волшебной хумы.

Сообщили отцу о том, что произошло. Он вызвал братьев царевича и сурово побранил их. Затем он выделил каждому определенную область, так что смута улеглась и распри прекратились – ведь говорят же, что десять дервишей могут спать на одном коврике, а вот двум царям тесно в одной стране.

Святой человек лишь полхлебца откусит
И нищим скорей остальное дает;

А царь, если царство какое захватит,
Скорее спешит на другое в поход.

Рассказ 4

Одно арабское разбойничье племя, на вершине горы расположившись станом, путь преградило купеческим караванам. Жителей окрестных краев этот разбой устрашал, а войска султана терпели от них поражение за поражением, ибо разбойники, забравшись в горы, заняли неприступные проходы, и не было для них лучшего убежища и опоры.

Правители этих краев стали совещаться о том, как бы им избавиться от беды, и решили, что, если шайка продержится еще некоторое время, ей нельзя будет противостоять.

Пока деревцо не пустило корней,
Любой его вырвет рукою своей;

Но если его много лет не тревожат,
Могучий рычаг тут едва ли поможет.

Источник засыпать лопатой – не труд,
Рекой полноводной слоны не пройдут.

Они решили человека на разведку послать, свои намерения пряча, и потом выжидать, пока не улыбнется удача. А когда разбойники напали на жителей, оставив свое гнездо пустым, правители послали туда несколько воинов, испытанных в боях, и те укрылись в горном проходе. Разбойники вернулись ночью, после набега, привезя с собой награбленное добро. Сняв с себя оружие, они разделили добычу. Тогда-то напал на них первый враг – сон. Когда прошла первая стража ночи

И солнечный диск обняла темнота,
Как будто Иону во чреве кита,

выскочили отважные воины, сидевшие в засаде, и всем разбойникам поодиночке связали руки сзади, а утром, когда занялась заря, они привели их ко двору царя. Царь приказал всех пленных казнить. Случайно среди них оказался молодой человек в расцвете ранней юности; травка на лужайке его ланит едва пробивалась. Один из вазиров поцеловал подножие трона государя, с мольбой приник лицом к земле и промолвил:

– О царь, этот мальчик еще не вкусил плодов сада жизни и не наслаждался блаженной порой молодости. Я уповаю на доброту и великодушие царя – да окажет царь мне, рабу своему, милость и дарует ему жизнь.

Царь, услышав эти слова, нахмурился, ибо они противоречили его высоким помыслам, и молвил:

Тому, кто по природе зол, блистать душою не дано.
Дурных лелеять, что орех бросать на купол – все одно.

Лучше всего уничтожить их грязный род и вырвать корни их племени в предупреждение невзгод, ибо не дело мудрецов, потушив огонь, оставлять тлеющую золу и, убив змею, оставлять ее детеныша.

Пусть живой водою тучи землю оросят —
Все же нас плодами ивы вряд ли угостишь.

Не возись же с человеком, чья душа низка,
Сахара не даст, поверь мне, ни один камыш.

Выслушав эту речь, вазир поневоле согласился с нею, воздал хвалу благим помыслам государя и промолвил:

– То, что соизволил произнести владыка, – сущая истина. Государь прав – юноша усвоил бы этих негодяев нрав, если бы он воспитывался и доныне в их обществе. Однако ваш раб надеется, что, воспитываясь в обществе праведных людей, молодой человек усвоит их обычаи. Ведь он еще дитя, мятежный и бунтарский характер той шайки в нем еще не укрепился, а хадис гласит: «Люди рождаются только с чистой природой, и лишь потом отцы делают их иудеями, христианами или огнепоклонниками».

Супруга Лота сблизилась с дурными,
И сгинуть племени его пришлось;

Но человеком стал в пещере живший
Средь отроков правдолюбивых пес.

После этого другие приближенные царя присоединились к просьбе вазира; тогда государь даровал юноше жизнь и сказал:

– Я прощаю тебя, хотя и не считаю это полезным.

Старуха говорила: «О Рустам,
Не презирай вовеки силы вражьей —

Раздувшись, мелководная река
Верблюда унесет с его поклажей».

Как бы то ни было, царь юношу лаской и негой окружил, а его воспитание на опытного учителя возложил. Юноша усвоил придворную учтивость в обращении, научился вести изысканную беседу и делать все в соответствии с придворным этикетом. Он заслужил всеобщее одобрение. Однажды вазир в присутствии царя говорил об успехах юноши, утверждая, что разумных людей воспитание оказало на него благотворное влияние и выбило из него прежнюю глупость, достойную порицания. Царь улыбнулся и молвил:

Волчонок станет волком, ты пойми,
Хотя б и жил он долго меж людьми.

Прошло после этого два или три года, и шайка воров из ближнего квартала связалась и завела дружбу с тем юношей; улучив удобный момент, он убил вазира и двух его сыновей, забрал несметное количество добра и обосновался на месте своего отца в пещере разбойников, превратившись в бунтовщика. Узнав об этом, царь в изумлении прикусил палец и произнес:

Из негодного железа добрый меч сковать нельзя,
И нечеловек не станет человеком, мудрецы…

Такова дождя природа, что поит он всех равно,
Но в саду растут тюльпаны, на солончаке – волчцы.

На солончаке не взрастим гиацинтов —
Лишь семя и труд даром тратить мы будем;

Коль делать добро будем людям лукавым —
Мы зло принесем добродетельным людям.

Рассказ 5

Я видел сына одного военачальника при дворе Угульмуша. Этот юноша был до такой степени умен, проницателен, сметлив, рассудителен и приветлив, что даже трудно описать все его совершенства. Еще с детства его облик был отмечен признаками величия:

Над головой видна была всегда
Величия и мудрости звезда.

Он, конечно, понравился султану, ибо отличался благородной осанкой и духовным совершенством. Мудрецы говорят: «Могущество человека есть следствие доблести, а не богатства; величие – следствие разума, а не возраста».

Люди его круга, позавидовав ему, обвинили его в предательстве, приписали ему сотни грязных дел, чтобы царь казнить его велел, – правда, все напрасно.

Что может сделать враг, коль ласков друг с тобой?

Государь задал ему вопрос:

– В чем причина вражды этих людей к тебе?

Он ответил:

– Под сенью покровительства государя, да продлится его царство, я угодил всем, за исключением завистников, которые до тех пор будут недовольны, пока не наступит конец моему благоденствию, – да продлится счастье царя!

Беззлобен я; завистник, мой хулитель,
Себе ж обиду завистью творит;

Умри, завистник! – так лишь ты спасешься
От нестерпимых зависти обид.

Лишить желают радости счастливцев
Несчастные, что знали сотни бед,

Глаза летучей мыши днем не видят,
Ужель виновно в этом солнце? Нет!

Мышей пусть лучше тысяча ослепнет,
Но солнца пусть вовек не меркнет свет.

Рассказ 6

Рассказывают, что один иранский шах несправедливо на имущество подданных руку налагал, насилию и притеснению их подвергал. Дошло до того, что народ из-за его разбоя разбрелся по всему свету, из-за мучений, не знавших предела, стал на чужбине лучшего искать удела. Подданных стало меньше, пришла в упадок вся страна, опустела царская казна, неприятель стал одолевать царское войско.

Ты хочешь помощи, когда придет несчастье?
В дни счастия верши добро. Уйдет к врагу

Твой раб с серьгой в ушах, когда не приласкаешь;
Коль ты добро вершил – всем в уши вдел серьгу.

Однажды на царском приеме читали главу из книги «Шахнаме» – о падении власти Заххака и о возвышении Фаридуна. Вазир спросил царя:

– Как это объяснить – вот Фаридуну ни сокровищ, ни владений, ни пышной свиты не досталось в удел – как же он царством овладел?

Царь отвечал:

– Тебе же известно, что вокруг Фаридуна объединился угнетенный люд; он-то и сверг Заххака, и власть досталась Фаридуну.

Вазир сказал:

– О царь! Если народное единение для власти источник возвышения, зачем ты разгоняешь народ, множа свое угнетение? Значит, твоя голова не создана для царствования.

Лелеять войско нужно непрестанно,
Господства корень – войско для султана.

Царь спросил:

– Каким же образом объединить вокруг себя войско и подданных?

Вазир ответил:

– Чтобы объединить народ, шах должен быть справедливым и щедрым, тогда люди будут безопасны под сенью его правления; у тебя же нет ни справедливости, ни щедрости.

Как может угнетатель быть царем,
А волк служить в отаре пастухом?

Царь, заложив основы угнетенья,
Сам подорвал устои управленья.

Благоразумные советы мудрого вазира пришлись не по вкусу царю, ибо вкус его был испорчен. Он нахмурился, разгневался и велел бросить вазира в темницу.

Через короткое время восстали родственники царя, возвратить владения отцов желанием горя. Подданные, выведенные из терпения гнетом и рассеявшиеся по чужбине, присоединились к мятежникам, умножив их силы, так что власть была вырвана из рук царя и утвердилось господство его врагов.

Коль подданных сердца их царь насильем ранит,
В ненастный день из них могучий враг восстанет.

Будь в дружбе с подданным – и войн не опасайся,
Тогда народ твоим могучим войском станет.

Рассказ 7

Некий царь сел на корабль с одним тюркским гуламом. Тот гулам моря никогда не видал, морской болезни не испытал. И когда корабль двинулся в путь, он начал плакать, рыдать, всем телом дрожать и путникам надоедать. Как его ни успокаивали, он не мог прийти в себя. Из-за этого ухудшилось настроение у царя, но никто ничего не мог поделать.

На том корабле был один мудрец. Он сказал царю:

– Если вы прикажете, я найду способ его успокоить.

– Это было бы очень хорошо и благородно с твоей стороны, – ответил царь.

Мудрец велел бросить юношу в море. Когда тот несколько раз окунулся с головой, матросы поймали его за волосы, подтащили к кораблю, и гулам поспешно влез на палубу по рулю. Потом он сел в уголок и успокоился.

– В чем суть этой мудрости? – удивленно спросил царь.

– Еще ни разу, – отвечал мудрец, – он не испытывал, насколько мучительно тонуть, и потому не знал, как ценна безопасность на корабле. Цену благополучия знает только тот, кто бедствия перенесет.

О сытый, ты хулишь ячменный хлеб,
А мне всегда его лишь подавай;

Чистилище для гурий рая – ад,
А кто страдал в аду, найдет там рай.

Не сравнить того, кто нежно милую свою лобзает,
С тем, кто взглядом беспокойным в ожиданье дверь пронзает.

Рассказ 8

Хурмуза спросили:

– Какой проступок заметил ты за вазирами своего отца, когда решил заковать их в цепи?

– Никакого проступка я у них не замечал, – так Хурмуз отвечал. – Однако я заметил, что они предо мной трепещут от страха и совершенно не доверяют моим обещаниям. Я испугался, как бы они, опасаясь насилия, не решили убить меня, и претворил в дело указание мудрецов, изрекших:

Бойся тех, о мудрец, что боязни полны пред тобой,
Даже если ты мог бы сразить сто подобных людей.

Так и тигр, если кошке уже от него не спастись,
Должен глаз свой беречь от ее разъяренных когтей.

И змея потому только жалит стопу пастуха,
Что страшится – вдруг камнем расплющит он голову ей.

Рассказ 9

Один из арабских царей заболел. Когда он уже был совсем без сил и недуг всякой надежды его лишил, в дверях его опочивальни появился вестник, сообщивший ему радостную новость:

– Благодаря счастью царя мы захватили такую- то крепость, врагов взяли в плен, а подданные края, на силу твою взирая, покорились твоей воле.

Царь, горько вздохнув, произнес: «Эта новость не меня порадует, а моих врагов – а именно, наследников трона».

– Вся жизнь моя прошла в одной надежде —
Увидеть явь моей мечты заветной…

Мечты исполнились – но что в том пользы,
Коль ждать возврата дней минувших – тщетно.

Смерть в барабан отъезда громко бьет.
Глаза мои, прощайтесь с головой.

Пора прощаться с пальцами, ладонь,
Пора прощаться, плечи, со спиной!

Друзья мои, на кладбище вас жду —
Меня одолевает ворог злой.

В невежестве я жизнь свою провел,
И в этом вы не следуйте за мной.

Рассказ 10

Однажды, когда в соборной мечети Дамаска пришлось мне молиться у изголовья гробницы пророка Яхьи, случайно пришел туда для поклонения один из арабских царей, известный несправедливостью своей.

Он совершил намаз и стал просить Бога удовлетворить его просьбы.

И нищий и богач – рабы у Бога,
И богачу нужна его подмога.

Затем он обратился ко мне со словами:

– По свойственному дервишам великодушию и близости их помыслов к Богу, напутствуй меня своей молитвой, ибо я страшусь некоего сильного врага.

– Будь милосерд к бедным подданным, – сказал я, – и тогда сильный враг, если даже он силы утроит, тебя никак не обеспокоит!

Преступно, если руку сломишь ты
У бедняка, что отвечать не может.

Тому, кто сам упавших не щадит,
Коль упадет он, вряд ли кто поможет.

Кто, зло посеяв, добрых всходов ждет,
Того пустая лишь мечта тревожит.

Будь справедлив, вынь вату из ушей,
Не то тебя день судный уничтожит.

Одно сынов Адама естество,
Ведь все они от корня одного.

Постигнет одного в делах расстройство,
Всех остальных охватит беспокойство.

Тебе, не сострадающий другим,
Мы человека имя не дадим.

Рассказ 11

В Багдаде появился один дервиш, молитвы которого хорошо доходили до Господа. Сообщили об этом Хадджаджу. Тот вызвал дервиша к себе и попросил:

– Подай мне твое благословение!

– Господи, на него взор устреми и душу у него отними! – молвил дервиш.

– Ради Бога, объясни, что это за молитва?! – воскликнул Хадджадж.

Дервиш ответил:

– Это благая молитва и для тебя, и для всех мусульман.

Властитель, подданным несущий гнет,
Когда ты кончишь притеснять народ?

Едва ль в твоей нуждается он власти —
Нет, жизнь твоя страшней, чем все напасти.

Рассказ 12

Один несправедливый царь спросил как-то раз у одного праведного мужа:

– Какая из дневных молитв лучше всех?

Тот отвечал:

– Лучше всего тебе спать во время полуденной молитвы, чтобы твой гнев людей не постиг хоть в этот короткий миг.

Увидевши, как в полдень спал насильник,
Я молвил: «Пусть бы вечно спал злодей».

Пусть те, чей сон бывает лучше бденья,
Умрут – к чему продленье злобных дней?

Рассказ 13

Я слышал, как некий царь всю ночь до утра кутил, а кончая пьянствовать, произнес:

– В нашей жизни мы этого мига не знаем блаженней,
Мы не знаем ни добрых, ни злых и не слышим их пеней.

Какой-то дервиш, спавший в холод нагишом на улице, воскликнул:

Да, верно, что мало на свете
Счастливцев таких же, как ты,

Но если ты сам беззаботен —
Довольно у нас маеты.

Царю понравились эти слова, и он решил бросить из окна на улицу кошелек с тысячей динаров. Он крикнул:

– Эй, дервиш, держи полу!

Дервиш молвил:

– Откуда я возьму полу, если у меня нет одежды?

Царь проникся еще большей жалостью к нищете дервиша, он к кошельку еще и платье добавил; слуга этот подарок дервишу доставил.

Скоро дервиш все эти деньги прокутил и опять своим посещением царя отяготил.

Сохранится ли богатство у свободных? Никогда —
Как терпенье у влюбленных или в решете вода.

Доложили о дервише, а царю как раз было не до него. Царь рассердился и хмуро взглянул на дервиша. Имея в виду именно такие случаи, и говорят люди проницательные и мудрые, что нужно избегать гнева царей, ибо их высокие помыслы преимущественно обращены на важные государственные дела, и они не переносят толчеи простого люда.

Коль не представился еще удобный случай,
Не жди, чтоб милостив к тебе был царь могучий.

Ты в неудобный миг прощенья не вручай,
Без пользы не болтай, себя не унижай.

Царь приказал:

– Пусть убирается этот дерзкий мот, который за такое короткое время прожил столько добра от моих щедрот. Ведь средства государственной казны – хлеб бедняков, а не пища для братьев сатаны.

Когда светильник днем зажжет глупец,
То к ночи масло выгорит вконец.

Один из вазиров – советников царя – заметил по этому поводу следующее:

– Владыка, по-моему, для таких людей будет хорошо установить выдачу определенных средств к жизни через определенные промежутки времени, чтобы они не могли промотать эти средства сразу; а если ты хочешь наказать его и не пускать к себе; то я должен тебе сказать: если человек с высокими помыслами кого-либо своей милостью обнадежит, то лишать надежды и огорчать его он уже не может.

Пред жадными людьми не отворяй дверей,
Но, раз открыв, нельзя за двери гнать людей.

В Хиджазе люди, жаждою томимы,
Не соберутся у солончаков.

Но там, где пресных вод источник свежий,
Найдешь людей, и птиц, и муравьев.

Рассказ 14

Некий падишах нерадив был в государственных делах, а войско держал в нищете. Естественно, что, когда против него выступил сильный враг, все его воины обратились в бегство.

Не хочешь денег воину ты дать?
Не схватит он меча за рукоять!

Один из ратников, отказавшихся от службы царю, был мой друг. Я его порицал, говоря:

– Низкий, неблагодарный и нечестивый негодяй – тот, кто при малейшей перемене счастья отворачивается от своего господина и свертывает ковер благодарности за его долголетние милости.

Он ответил:

– Ты должен великодушно простить меня – на моего коня перед тем сражением не досталось ячменя. Седло же я заложил. Если царь жалеет денег для воина, то невозможно жертвовать ради него жизнью.

Дашь денег воину – и он пойдет на смерть.
Не дашь – ища еды, обрыщет он всю твердь.

Только сытый воин полон силы боевой,
А с пустым желудком воин не идет на бой.

Рассказ 15

Некоему вазиру дали отставку. Он стал дервишем. На него оказало благотворное влияние общение с дервишами, и он достиг состояния душевной сосредоточенности. Тогда царь снова стал проявлять к нему внимание и предложил опять поступить к нему на службу. Но вазир отказался со словами:

– Отставка лучше, чем служба.

Тот, кто в углу спокойствия живет,
Псам затыкает пасть, а людям – рот,
Ломает клевету, доносы рвет,
Воздвигнув против сплетников оплот.

Государь возразил:

– Нам настоятельно необходим муж, тебе подобный, к государственным делам способный.

– Признак достойного ученого, – сказал бывший вазир, – заключается в том, чтобы не предаваться таким занятиям.

Затем слывет хума почтенней птиц других,
Что кости ест, существ не трогая живых.


Раз у рыси[9] спросили:

– Почему ты избрала общество льва?

– Потому, – ответила рысь, – что я питаюсь остатками его добычи, костями съеденной им дичи, и могу жить спокойно до старости, не боясь злобы врагов, под покровительством его ярости.

Тогда ей задали еще один вопрос:

– Если ты ходишь под сенью его покровительства и благодарна ему за его благодеяния, то почему бы тебе не подойти к нему поближе, чтобы он ввел тебя в число его близких, в свиту его преданных рабов?

– Но я сама, – молвила рысь, – опасаюсь ярости льва!

Пусть гебр хоть сотни лет огонь лелеет свой,
Но упадет в огонь – сгорит он с головой.


Бывает, что султан приближенного к своей особе златом одаряет, но случается и так, что любимец царя голову свою теряет, так что мудрецы учат:

– Нужно остерегаться перемены в настроении царей, ибо иногда они обижаются, когда несешь им почтения дань, а иногда награждают человека просто за брань.

Говорят также, что для царских приближенных вольные шутки – доблесть, а для мудрецов – грех.

Достойным будь, степенным будь,
А шутовство – придворных путь.

Рассказ 16

Один из моих друзей пришел ко мне жаловаться на несчастную свою судьбу.

– И средств к жизни, – говорил он, – у меня мало, и семья разрослась небывало, и трудно мне, понимаешь ты, тяжесть переносить нищеты. Не раз подумывал я о том, чтобы переехать в другую страну, – ведь там, как бы я ни жил, никто не ведал бы о моих удачах и неудачах.

Голод усыпляет многих – но не знаем мы про то.
Много душ рассталось с телом – не оплакал их никто.

И я боюсь врагов злорадных, которые надо мной издеваются, приписывая все трудности моей семьи отсутствию у меня благородства, и говорят:

Не увидит лика счастья
Тот бесстыжий никогда:

Для себя покоя ищет,
А детей гнетет нужда.

Тебе известно, что я кое-что смыслю в искусстве счетоводном, и если бы дали какую-нибудь работу мне из уважения к свойствам твоим благородным, я за остаток жизни сумел бы тебя отблагодарить.

– Служба у царей, – ответил я другу, – имеет две стороны: здесь и надежда на хлеб, и страх за жизнь; несовместимо с рассудком благоразумных людей ради этой надежды переносить такой страх.

Никто у дервиша не станет просить,
Чтоб подать вносил он скорее за сад.

Заботы и горе покорно неси:
Заносчивым вороны печень когтят.

Друг мой воскликнул:

– Все, что сказано тобой, не относится к моему изложению, ты не исполнил мою просьбу. Разве ты не слышал изречения: «Кто занимается плутнями, у того при счете руки трясутся»?

Служащих истине когда же Бог обидел?
На истинном пути погибших я не видел.

Мудрецы говорят: четверо боятся других четверых – разбойник – царя, вор – сторожа, мошенник – доносчика, блудница – мухтасиба, но у кого правильный счет, тот спокойно живет, не зная никаких забот.

Лишнего не трать на службе, и, когда пойдешь в отставку,
Враг не сможет подкопаться под строение твое;

Будь же чист и честен, братец, и не бойся никого ты:
Знаешь, прачка бьет о камень только грязное белье.

Я промолвил:

– Знаешь, к твоему положению очень подходит известная история с лисицей. Люди видели, как она бежит в ужасе, спотыкаясь, падая и вставая. Кто-то спросил ее:

– Что за бедствие приключилось с тобой? Что вызвало у тебя такой страх?

Лиса ответила:

– Я слышала, что ловят всех верблюдов, чтобы силой заставить их работать.

– Дура, – сказал тот человек, – какое отношение к тебе имеют верблюды, что между вами общего?

– Молчи, – возразила лиса. – Если завистники по злобе скажут, что я – верблюд, и таким образом меня заберут, то кто же позаботится о том, чтобы меня освободили, или о том, чтобы мое дело расследовали. Ведь пока привезут противоядие из Ирака, ужаленный змеей умрет.

– Точно так же, – продолжал я, – и с тобой. Хотя ты доблестен, честен, правдивостью и верностью известен, в засаде затаились злопыхатели, во всех углах сидят недоброжелатели. Если они донесут царю на тебя и скажут при этом, что ты обладаешь как раз противоположными качествами, а не теми, которые составляют твои добродетели, и ты предстанешь перед царем для ответа, то кто же сможет вымолвить за тебя хоть словечко? Поэтому я советую тебе беречь царство довольства малым и отказаться от стремления к высоким должностям.

На море много прибылей добудешь,
На берегу же безопасней будешь.

Выслушал друг мой эти слова, вспылил, нахмурился и стал осыпать меня оскорблениями:

– Ну и разум, ну и рассудительность! Вот так знание и проницательность! Действительно тут оправдываются слова мудреца: «Друзья познаются, когда ты в темнице, а за столом все враги кажутся друзьями».

Твой друг – не собутыльник на пиру,
Когда тебе сопутствует удача,

Но тот, кто руку помощи подаст
Среди беды, несчастия и плача.

Я увидел, что друг мой сердится и слова мои вызвали в нем только озлобление. Тогда я направился к сахибдивану и рассказал ему, как старому знакомому, о состоянии дел моего друга, рассказал о его способностях и достоинствах, так что, о нем проявив заботу, дали ему работу.

Через некоторое время заметили его прекрасные свойства, одобрили его рассудительность, его дела улучшились, и вот уже он был назначен на новую должность. Все выше поднималась звезда его счастья, все ярче горя, пока не достигла зенита милостей царя; стал он приближенным к особе султана, его советником и доверенным лицом. Я радовался его благоденствию и говорил:

# Примечания

1

Белинский В.Г. Собр. соч.: В 3-х т. М., 1948, т. II, стр. 62.

2

Там же, стр. 64.

3

Перевод К. Чайкина (Саади, Бустан, 1936, стр. 64).

4

Крымский А., История Персии, ее литературы и дервишеской теософии. М., 1914–1917. стр. 393.

5

Перевод прозы Саади везде наш. – Р. А.

6

Саади. Гулистан. Избранные рассказы, перевод Е. Бертельса, предисловие С.Ф. Ольденбурга. Берлин, 1922, стр. 10.

7

Е.Э. Бертельс. Навои. М.; Л., Изд-во АН СССР, 1948, стр. 47.

8

Джизия – налог, взимаемый в мусульманских странах с иноверцев. В данном контексте употреблено в переносном смысле.

9

По народному поверью, степная рысь питается остатками пищи льва.