Антонина Тяпкина
Неслучайное замужество

Глава 1

Я познакомился с этой незаурядной шестидесятипятилетней парочкой на Мальдивах три года назад во время своего первого в жизни дорогостоящего отдыха. Моя последняя книга имела головокружительный успех, была переведена в кратчайшие сроки на несколько языков и обрела славу даже за океаном, чего я вообще никак не мог ожидать. Тогда я решил, что в 35 лет могу, пожалуй, позволить себе наконец-то отлучиться от суетного мира сего на несколько недель, очистив ум и сознание в раю на земле за вполне приличную плату. Конечно, такое удовольствие может позволить себе не всякий, но в моем теперешнем положении, с гордостью могу сказать я, это было более чем доступно, без ущерба для будничного существования. Так, долго присматриваясь в интернете и туристических журналах к лакшери курортам (поскольку раньше мне не доводилось бывать ни на одном из них), я принял решение остановить свой выбор на самом банальном из всех имеющихся.

Отличный комфортабельный катер доставил меня вместе с немногочисленным багажом на столь же немногочисленный остров, состоящий всего из девяти бунгало и одного административного здания. Я был единственный прибывший в тот день гость. Оказанный мне прием заслуживал высшего балла.

Стояла глубокая южная ночь. Девушка администратор сообщила, что вещи швейцар отвезет в мой домик без меня, а я могу немедля взяться за свой ужин, который через 5-7 минут мне подадут здесь же, на небольшом гранатовом резном столике с приставленным к нему кажущимся невероятно удобным креслом из ротанга и огромными подушками цвета перечной мяты на нем. Перелет был длинным и сложным, я действительно изрядно проголодался и с удовольствием принял предложение.

Пройдясь по небольшому, но очень уютному холлу, я посетил уборную, затем беглым взглядом стал окидывать обстановку и зацепился за высокого розового жирафа, пытаясь сообразить, из какого материала он создан. Цвет не вызывал во мне когнитивного диссонанса: разумеется, розовый – каким же ему тут еще быть, на острове любви и благодати? Должно быть, невольное смятение отобразилась на моем лице, поэтому незаметно подкравшийся официант захотел угадать мои мысли:

– Здесь не обитают розовые жирафы. Здесь вообще нет никаких жирафов и других крупных зверей. Вам нечего бояться, сэр. Холодные закуски и сок на столе, горячее будет чуть позже. Если желаете чего-то покрепче, я принесу барную карту. И добро пожаловать в Сан Резорт Лав!

Он ненавязчиво учтиво улыбнулся и откланялся, ожидая моего решения.

– Виски. Можно, пожалуйста, местных виски?.. Шотландских, – добавил я после небольшой заминки со смехом, вспомнив, что тут в принципе нет ничего местного из всех возможных благ цивилизации.

– Да, конечно, – он снова улыбнулся и скрылся справа, между жирафом и пышной карликовой пальмой в горшке.

Я все еще стоял, размышляя. Только теперь не о жирафе, а о том, какая странная внешность у этого парня. На вид ему, кажется, не более двадцати пяти. Он среднего роста, со светлой кожей, однако при этом с чисто азиатскими чертами лица. По правде сказать, некрасивое лицо. Не потому что его нельзя причислить ни к азиатам, ни к европейцам в полной мере – он где-то посередине – но потому, что все как-то нескладно в его лице. Я был слишком уставшим, чтобы пытаться разобраться в этом непременно. Наверняка, позже у меня еще будет такая возможность – узнать о его корнях. А сейчас оно было просто не гармонично, на мой счет, вот и все.

Захотелось покурить перед ужином. Я стал глазами искать кого-то, у кого можно было бы проконсультироваться по данному вопросу. В помещении я был один, девочка за стойкой куда-то вышла. Но уже через несколько секунд она каким-то удивительным образом оказалась рядом со мной:

– Вам что-то угодно, сэр?

Где находилось она все это время, когда я думал, что в холле пусто? Наблюдала откуда-то исподтишка и, заметив, что я ищу помощи, сразу же, внезапно, как этот жираф, выросла перед глазами. Эту отличительную особенность тихо исчезать и в случае необходимости мгновенно появляться у всего персонала отеля я наблюдал потом постоянно. Сначала меня, как европейца и человека, не привыкшего к подобному сервису, это изрядно коробило. Мы все привыкли, что люди должны быть на своих местах и заниматься рутинной работой. Стоит нам только захотеть чего-то в ресторане или в холле наших отелей, как мы или зовем к себе работника или подходим к нему сами. А здесь мы захотели – а пусто, никого нет. Но это так только кажется. Стоит едва замешкаться или начать делать поспешные нецеленаправленные движения, как служащий сразу же к нашим услугам. И знаете, почему здесь это работает? Потому что здесь никто не мешкается. Здесь полный релакс повсюду. Это у нас бесконечные зоны турбулентности, и на вашу возню никто не обратит внимания, даже если вы будете пьяным уже скатываться под стол. Вам помогут только в том случае, если не оплачен счет, нет мест для трезвых посетителей или заведение закрывается. Здесь все иначе. Здесь прозрачно не только в море и в небе – здесь прозрачно всюду. Здесь на весь остров от силы пятьдесят человек, включая работников. Но и эта цифра верх предела: такого не бывает, должно быть, никогда. Тут к каждому бунгало приставлен свой человек. Однако оно не значит вовсе, что ваш бой (да простят мне читатели такое грубое сравнение) будет ходить за вами по пятам и ждать с полотенцем на берегу или с мочалкой в душе. Нет. Нет. Нет. Вы не увидите его ни за что на свете, пока не станете нуждаться в нем.

– Скажите, пожалуйста: где я могу закурить?

– Сейчас где угодно, сэр. Время пол третьего ночи. Все десять гостей уже давно поужинали и вряд ли имеют необходимость прийти сюда.

Боже мой, всего только десять человек на весь остров! – подумал я. Должно быть, 5 пар. Значит, половина бунгало свободных.

– Десять вместе со мной?

– Нет, Вы одиннадцатый. На данный момент занято только пять домиков. Утром, если сочтете свой не совсем подходящим Вам, то сможете выбрать из других четырех. Пепельницу поставить сюда?

– Да, спасибо.

Она ушла. Вернулся официант с некрасивым лицом, виски и пепельницей и поинтересовался, все ли в порядке, раз я не сажусь за стол.

– Привычка выпить перед едой, – объяснил я с улыбкой, с восхищением проваливаясь в мятных подушках на ротанговом кресле. – Как же удобно! Я, кажется, усну прежде, чем отведаю это чудесное творение рук вашего повара.

– Повар я. Все только начинается. Когда взойдет солнце, и Вы увидите здешний пейзаж, то поймете, что этот ужин совсем ничто в сравнении с природой. Позвоните в колокольчик, если что-то потребуется. Приятного аппетита.

Маленький начищенный до блеска золоченый звоночек был расположен в середине стола.

– У вас тут нет официантов?

– Сейчас очень поздно, в такое время не требуется много людей на службе, я могу справиться сам.

– Вы здесь единственный повар на острове?

– Нет, нас трое. Работаем посменно ночами, и двое в день всегда.

– А официантов много?

– У нас в расчете по одному официанту на двух-трех гостей, проживающих в одном бунгало. Но в любом случае по официанту на каждое бунгало всегда.

– Это прекрасно, я не люблю быть голодным больше всего на свете, – заключил я и приблизился к тарелке.

По центру большого белоснежного блюда с неброским морским орнаментом вдоль самой кромочки лежал осьминог. Вернее, он даже не лежал, а сидел. И был он прекрасен настолько, что, засмотревшись на него, я позабыл и про сигарету, и про виски.

Хорош, нечего сказать. Руккола со шпинатом и другими, неизвестными мне, красного отлива листьями служили ему флорой. Мелкие яйца наподобие перепелиных, помидорки черри и еще какие-то ягодки составляли угодливую компанию этому обреченному на мой сегодняшний ужин морскому обитателю. Композиция была красиво полита темным соусом типа терияки и припорошена аж тремя видами разноцветных семечек. Отличное начало отдыха!

Нежнейшее сладковатое мясо осьминога на редкость почти таяло во рту. Все остальное я лишь успел обнюхать, когда повар занес что-то шипящее на сковороде. Да! Это были обожаемые мной королевские креветки: свежайшие, огромнейшие, со стручками зеленой спаржи они никак не могли дождаться моего присеста на них – я чувствовал это нутром!

Попросив и сразу же осушив еще пол стакана виски, мне сделалось настолько хорошо, что блюдо с десертом я пожелал уже взять с собой.

– Разумеется. Вы можете отправиться в Ваш бунгало, шофер ждет снаружи. Десерт доставят следом.

– Нет, я повезу его в руках лично, – возражал я, цепко поднимая обеими руками тарелку со стола. Хмель ударил в голову, морской воздух заполнил легкие, усталость пошатнула корпус влево.

– Позвольте, я помогу Вам, сэр, – мягко предложил официант.

– Нет-нет. Я справлюсь сам. Где, говорите, шофер?.. А, впрочем, какой еще шофер? Здесь же от одного края острова до другого не более километра?

– 860 метров в самой широкой части, если быть точным, сэр. Однако удобство гостей для нас превыше всего. Пожалуйста, проследуйте за мной в кортеж.

Он более не претендовал на мой десерт, и я горделиво, стараясь ступать ровно, понес его сам, следуя за провожатым к другому выходу из холла. Мы шли по милейшей узко-деревянной дорожке, по обеим сторонам которой в неглубоких, но крупных подсвечниках горели толстые розовые свечи.

О Господи! Неужто здесь все розовое? Почему я не спросил у туроператора про интерьер?..

Теперь я ожидал увидеть свое бунгало и, в частности, спальную комнату, схожими с картинками из жизни маленьких фей.

Раскланявшись с поваром и поблагодарив за вкусный ужин, я поинтересовался, как могу в дальнейшем обращаться к нему.

– Заки, – сказал он. – Как я могу называть Вас?

– Виктор Грот. Можно просто Виктор. Так даже лучше, спасибо, – добродушно улыбнулся я. Как странно: сейчас уже этот малый ничуть не казался мне некрасивым. Как это я не прочувствовал его харизму сразу?..

Кортеж представлял собой четырехколесный открытый всем ветрам транспорт, рассчитанный на трех пассажиров и водителя. Гостевое сиденье спереди было темно-синего цвета, и я с облегчением присел на него. Торпедки или какого-либо другого горизонтального выступа «внутри салона» не оказалось, а посему поставить десерт мне было совершенно негде, и я всю дорогу ехал, как идиот, крепко держа на уровне груди заигрывавше-дребезжавший пудинг, боясь вот-вот упустить его на очередном резком повороте.

К счастью, все обошлось благополучно. Нас в целостности и сохранности доставили за пару минут и отворили перед размякшим и распаренным носом дверь, после чего последовал экскурс по отведенной на время отдыха примерно двухсот квадратной территории. Сказать, что я был ошеломлен, – не сказать ничего. Грамотная планировка, огромные от потолка до пола окна, ванна-джакузи, в которой бы поместилось трое таких как я (а во мне почти два метра росту) и кровать. Конечно же, с балдахином. Черт, розовым! Но все настолько впечатлило и одурманило меня своими масштабами и, как бы это вернее выразиться, предназначению к пребыванию в забытьи, что я готов был хоть сейчас плюхнуться в ложе и укрыться под горлышко таким чудесным воздушным розовым балдахином!

Около десяти минут длилось мое знакомство с жилищем, способами связи с персоналом, анкетами о предпочтениях в еде и времени ее потребления, и на протяжении всех вводных, можете себе представить, я не выпускал свою магическую тарелку из рук. Я про нее забыл. Ходил с ней по комнатам и слушал, что говорил шофер-швейцар, не осмеливавшийся предложить мне поставить ее на стол. Только когда он вышел из домика, а я остался посреди большой центральной комнаты один, то, подойдя к окну и намереваясь открыть его, я ощутил занятость рук.

«Что за голодный дурак» – наверное, подумали они. Я засмеялся над собой.

На часах было 4:15 по местному времени. Вокруг тишь да благодать. Еле уловимый шум воды послышался за окном, когда я распахнул его. Вода была повсюду. Дом стоял на сбруях. Непередаваемое ощущение, которое я, несомненно, еще успею прочувствовать более полно при свете жаркого экваториального солнца завтра днем.

Кстати, где мои чемоданы? Да куда они денутся отсюда! Разложусь утром. А сейчас спать. Я разрешаю розовым феям из сказочной страны сегодня осыпать меня лепестками роз, словно деву на выданье!

Глава 2

Яркое солнце разбудило меня. Пол седьмого утра. Я спал всего пару часов. Ночью забыл опустить жалюзи и теперь был принужден встать раньше запланированного.

С трудом поднявшись с постели, я подошел к окну.

Где я? За какие это заслуги мне были отпущены сверху все грехи и подарено столь великое счастье оказаться в раю теперь? Нежно голубого цвета прозрачная вода окружала дом со всех сторон, длинный узкий бревенчатый мостик вел к берегу. Густо поросший зеленью остров казался совсем мизерным толи оттого, что береговая линия закруглялась слишком резко в месте нахождения моего бунгало, толи оттого, что, как я мог предполагать, она была таковой повсюду. Я вышел на веранду, и страх овладел мной: ни души вокруг. Местность безлюдна и без каких-либо признаков цивилизации.

Где-то вдали, на радость, я заприметил другое бунгало, но находка не шибко воодушевила меня.

Хотелось пить. Я снова зашел внутрь. На кухне, плавно переходящей в гостиную, стоял холодильник. В нем я нашел швепс, разбавил джином и после пяти жадных глотков, недолго думая, оголившись полностью, вышел из коттеджа опять и спрыгнул со сбруй в воду.

К несчастью, я недооценил глубину. Выпрямившись во весь рост после прыжка, я оказался лишь по ляжки в воде. К еще большему несчастью, пока я оценивал обстановку и замерял уровень воды своим телом, подплыла маленькая моторная лодка.

– Прошу прощения, сэр, но здесь не разрешено купаться в обнаженном виде, – смуглый парень в легком белом льняном костюме, судя по взгляду, также замерял по мне глубину.

От неожиданности и смущения я резко присел в воду. Что за напасть. Второй раз менее чем за сутки я проявил себя с самой дурацкой стороны.

– Да, простите, я просто вышел, посмотрел, что никого рядом нет, и… и, в общем, да, извините.

Лодка удалилась так же быстро, как и появилась. А я остался сидеть на белом песчаном дне, и только тут до меня дошло, что до берега, навскидку, метров двести, и глубина по мере приближения к нему будет логично уменьшаться, а повсюду нет ни единой водоросли, которой, я мог бы прикрыться, пока буду выходить на сушу и идти по брусчатой дорожке к коттеджу.

Однако делать было нечего. Я стал гуськом пробираться вперед, к пляжу, опасаясь выйти из воды по неприличный уровень и привлечь еще чье-либо внимание своими белоснежными планктоно-офисными формами. Через переставлений тридцать я понял, что дальше придется ползти.

«Какое прекрасное утро!» – думал я, ощущая уже на своем теле первые признаки обгорания и видя конец воды в десяти метрах от себя. Еще раз оглянувшись, я удостоверился, что пусто. Мысленно проложив маршрут и готовясь быстро бежать, я возложил последнюю надежду на песок. Загреб обеими руками побольше его и резко встал, прижимая кучу к себе, но она, словно вода, проскользнула меж пальцев, оставив лишь несколько скудных песчинок на теле. Нагибаться и испытывать судьбу еще раз мне не хотелось. Я прикрылся руками и побежал к берегу.

– Охоу! – восторженно раздалось откуда-то слева, из пальм. Там висело 2 гамака. Я бросил испуганный взгляд на отдыхающих. То были мужчины. Слава богу, можно не волноваться.

Проглотив ночной, уже слегка заветренный, но не менее аппетитный от этого десерт, я вызвал боя. Прохладная вода и полученные яркие эмоции сняли ощущение недосыпа, как рукой.

– Скажите, пожалуйста: где и когда я смогу получить свой завтрак, а также какие увеселительные мероприятия предусмотрены на острове?

– Принимать пищу Вы можете как у себя в бунгало, так и в главном здании отеля – там имеется обеденное помещение. По поводу увеселительных мероприятий – брошюры на столе возле телевизора Вам в помощь. Пожалуйста, когда заполните анкеты, дайте знать – я передам необходимую информацию поварам.

– Я позавтракаю у себя, а на обед приду к вам. Во сколько там быть?

– В промежутке между часу и тремя дня. Предупредите за полчаса до прихода. Завтрак доставлю через 15 минут.

Я разобрал свои вещи, принял душ и стал заполнять анкеты. Там были вопросы о еде, предпочитаемом режиме дня, имеющихся проблемах со здоровьем и что-то еще, о не относящемся, на мой счет, к их сфере интересов. Единственное, что я с энтузиазмом заполнил, так это графу «иные пожелания», где попросил заменить розовый балдахин над моей головой на любой другой цветом или снять вовсе, потому что утром, увидев его снова, я выдвинул гипотезу о том, что к концу трехнедельного отдыха здесь это может негативно отразиться на моей психике.

Вкуснейший завтрак был съеден, анкеты отданы, а балдахин снят. Еще раз, уже более внимательно, я обошел свои хоромы и к отсроченной уже, к сожалению, радости обнаружил, что с дальней стороны бунгало, смотрящей в океан, есть небольшая лестница, ведущая прямо в воду. Конечно же, лодочник не без интереса наблюдал, как я сложным и долгим путем решил свою конфузную ситуацию вместо того, чтобы сделать все значительно проще. Наплававшись вдоволь, я к двум часам пошел на обед, где аж целых два столика были заняты. За одним сидела русская семья из четырех человек (муж, жена и мальчишки-близнецы лет шести), а за другим компания из трех скандинавских молодых людей немного младше меня. Двое из них как раз и были те, что лежали на гамаках в момент моего триумфа. Завидев меня, парни переглянулись и продолжили трапезу. С трудом я подавил смущение и выбрал самый дальний столик, с пепельницей.

Чарующий свежий ветер, несмотря на жаркое солнце, вид в открытый океан, чайки в небе вместо облаков и прекрасно сервированный стол. А еще еле уловимая тонкая музыка – кажется, джаз. Вытащив одну из припасенных на такие, особенно расслабляющие, случаи кубинских сигар, подаренных мне главным редактором, я глубоко затянулся.

Восхитительно. Я, непременно, запомню этот отдых на всю жизнь.

Дело в том, что я не случайно выбрал такой отшельнический способ провести отпуск. Со школьных лет я очень много времени отдавал учебе и спортивным секциям, в институте был на передовой, меня всегда завлекало огромное количество дел и движений, я крутился везде и всюду. У меня во все юношеские годы было очень много друзей, и практически никогда я не оставался один. Позже, выйдя в открытое плавание жизни, я устроился редактором в крупное уважаемое издательство, где работа в коллективе, по словам руководства, была превыше всего. И снова я общался с людьми без конца. Признаться, я так уставал от них на работе, что, придя домой, не мог даже включить телевизор. Я стал писать. Сам.

Первые мои работы не были восприняты всерьез. Я заведомо не показывал их начальству, а отсылал в другие места, скрываясь под псевдонимом. Четвертой стала книга, большая и основательная, принесшая мне известность, которой я уже скрыть от коллег не мог и не хотел. Продолжать работу на позиции редактора было теперь совершенно бессмысленно, и я отделился от конторы, начав сольную карьеру. Здесь, на Мальдивах, я хотел отлучиться от того бешеного мира и ритма, в котором существовал все предыдущие годы. Мне требовалась мозговая перезагрузка. Не обремененный семейными узами и имевший теперь достаточно денег на роскошь, я мог себе это позволить. И я действительно нуждался в этом. В этом перерыве, вдали от всех, в абсолютной тиши и полном одиночестве.

Сейчас, сидя на коралловом острове, среди чаек и пышной зелени пальм, не обязанный с кем-либо разговаривать и предоставленный исключительно саму себе, я понимал, что сделал правильный выбор. Меня не беспокоило ничто: ни горящие сроки сдачи материала, ни день рождения сестры подруги друга, ни белый воротничок моей рубашки, ни щедро отведенные начальством пол часа в день на обед. Ровным счетом ничего.

Сразу же по прибытии я отписался всем заинтересованным лицам, что нахожусь на седьмом небе от счастья, и в целях сохранения душевного равновесия отключил телефон до возвращения в Кельн.

Четыре дня я безропотно предавался наслаждениям неземной жизни, но на пятый волшебное однообразие стало тяготить меня и навевать тоску. Нарочно ходил я на обед и ужин в ресторан, чтобы хоть как-то сменять уже начавшую надоедать прозаическую обстановку, и, таким образом, знал теперь всех постояльцев нашей земли обетованной в лицо. То были: трое скандинавских ребят и русская семья, как я уже сказал ранее, пара новобрачных из Новой Зеландии (мне сообщил место их прибытия официант) и какая-то упругая пожилая итальянка. На счет последней я позже выяснил самостоятельно.

Спустя неделю заветного отпуска я начал уже всерьез подумывать, нельзя ли отсюда уехать пораньше, вернув хотя бы часть затраченных на путевку денег. Но очевидная невозможность этого еще только больше огорчала меня.

Прекрасные виды (по сути всего два: берег, да океан), чайки и цапли, разнообразие рыб на рифах, приятный комфортный климат – здесь не на что роптать. Однако счастье, любое счастье, не способно подогревать само себя – оно непременно гаснет, выгорая дотла, как костер, в который забыли вовремя подкинуть дров. И ни одна радость не способна жить вечно. Нельзя запереть эйфорию в сейфе, ведь даже при самом надежном замке она будет жить там лишь до тех пор, пока что-то извне напоминает о ней и навещает с новыми вливаниями: событиями, предметами, эмоциями. Я чувствовал крайнею необходимость оживить чем-то свою задремавшую птицу счастья, заставить встрепенуться и показать прекрасное оперение вновь.

Никаких новых событий за целую неделю. Дни тянулись бесконечно долго, и впереди ждали еще две недели точно такого же застоя. Я очень пожалел, что не взял с собой ни одной книги, а только все белые листы и ручки. Но о чем тут можно было писать, в этой томительной пустоте? Я вообще искренне пожалел, что не послушался девочек из турагентства, предупреждавших неоднократно об этом лишенном разнообразия месте. Мне следовало выбрать что-то другое или сократить время пребывания здесь как минимум вдвое. Никаких идей не приходило в голову. А, в прочем, не от них ли я бежал и так зачем ищу вновь?

Но я не мог находиться три целых недели без дела, сидя на белоснежном песчаном ковре и не занимаясь совершенно никакой работой. Я так не привык. И это времяпрепровождение стало в итоге обузой для меня. Да, что-то я такого не ожидал… Привычка быть постоянно среди людей, разделяя с ними чувства, мысли, заботы не отпускала и здесь. Я очень хотел поговорить с кем-то и поделиться радостью роскошного отпуска. Да просто перемолвиться хоть словом. Но с кем? Не с континентом точно. Я подойду к ребятам в следующий раз в ресторане, хотя здесь по негласному правилу и не принято беспокоить кого-то из гостей разговорами с ними.

Однако в последующие два дня мы не пересекались с молодыми людьми ни на берегу, ни за едой.

Глава 3

Я сидел в мягком, раннем здесь как всегда закате в бесформенных думах пред океанской гладью, когда заметил странную, плывущую вдоль берега справа конструкцию. Сначала подумал, что это моторная лодка (береговой патруль изредка прочесывал местность), но позже, когда очертания стали яснее, я разглядел в них эдакое надувное животное, на каких обычно прыгают дети в бассейне. Однако приближалось оно на удивление быстрее, чем можно было ожидать.

– Добрый вечер, мистер Грот, – обратилась пожилая дама.

Интересно, откуда ей известно мое имя. Мы не знакомы и виделись всего лишь раз за ужином, не перекинувшись ни единым словом. Не думаю, чтобы она читала мою книгу и узнала меня теперь – это было бы уже слишком.

– Здравствуйте, уважаемая, – не преминул отозваться я, – какой забавный у Вас тюлень, он моторный?

– Да, это что-то между детским надувным матрасиком и взрослой моторной лодкой, – она сняла свои кошачьи очки и улыбнулась идеально ровными белыми зубами.

Впечатляющая дамочка. Недооценил при беглом взгляде.

– Отличная альтернатива здешним увеселительным поездкам за баснословные деньги, – с радостью поддержал я разговор.

– Вы правы. Я посмотрела цены в брошюрах, надула своего малыша и совершенно не жалею о доплате в сорок евро за перевес.

На вид ей было лет пятьдесят, от силы пятьдесят пять. Смуглая в конопушках кожа, орлиный нос, быстрая звонкая речь и носовой протяжный акцент выдавали в ней чистопородную итальянку. Я был непомерно счастлив, что она скрасила мое одиночество.

– И теперь Вы решили отправиться на нем в путешествие вокруг сего славного острова? Или, быть может, даже побывали на соседних?

– Право, здесь чудесно. Мы с Робби каждый день меняем маршруты. Если хотите, одолжу на прокат. Управление элементарное, и он может набирать до четырнадцати узлов в час, а этой скорости тут более чем достаточно, я убедилась.

– Ваш Робби имеет неоспоримое преимущество хотя бы потому, что он не розовый, как все тут, – высказался о наболевшем я.

– Вы разве не любите розовый цвет? – ее красивая улыбка проложила очаровательные ямочки на щеках.

– Мне, слава Господу, посчастливилось любить женщин, а не себе подобных.

Она задорно засмеялась и взяла чуть ближе.

Отдать должное, выглядела госпожа весьма привлекательно для своих лет. Изящная зебровая шляпа с большими, спадающими на плечи полями и слитный купальник в тон, скрывающий имеющиеся уже в ее возрасте недостатки фигуры, говорили о хорошем вкусе и адекватном восприятии себя. Она имела лишний вес, но умела грамотно маскировать его. Несколько перстней на пальцах с внушительного размера камнями, браслет крупного золотом плетения и кулон на шее – все выглядело дорого и гармонично перекликалось между собой. У нее явно были деньги, и неплохие. А то, как легко она начала разговор, не посчитав неприличным обратиться по имени, не будучи знакомой лично, указывало на бесспорную уверенность в себе. Грациозная, хотя и расслабленная поза, полулежа, поставленные красивые, не наигранные и оттого казавшиеся непринужденными движения рук и головы выдавали положение в обществе. И всем своим нутром я воспылал жгучим желанием познакомиться с ней поближе.

– Я искренне рада, что не все так плохо в современном мире.

– Неужто? – изумился я. – Вам часто приходилось сталкиваться с людьми нетрадиционной ориентации? Простите, что разговор пошел этой стороной, – я чувствовал необходимость извиниться.

– Вы же писатель, Виктор, Вам следует быть более внимательным к людям. Вы разве не заметили, с каким вопиющим любопытством за Вами наблюдали за ужином трое ребят, когда Вы… м… затягивались Вашей сигарой?

Она по-девичьи засмущалась, закусила нижнюю губу и улыбнулась иначе, чем в начале разговора.

Я с несколько секунд соображал, пытаясь раскрыть тонкий намек, и вдруг осенило:

– Хотите сказать, что эти трое скандинавцев геи?! – зрачки расширились помимо воли.

– Иначе почему бы им не отдыхать с подругами, а одарять друг друга нежными похлопываниями по нескучным местам? – она говорила красиво, и мне как художнику доставляла удовольствие ее игра слов.

Я со стыда закрыл лицо левой рукой, потому что в правой держал трубочку из опустошенного стакана с мартини, вспомнив случай своего знакомства с водой и восторженное «охоу!» из пальм.

– Вы спасли меня от неминуемой очередной конфузной ситуации… Только два дня назад я решил, что мне определенно нужно прильнуть к ним, дабы не сойти с ума от одиночества в этом мире кокосовых грез.

– Разумеется, Вы и сейчас вправе это сделать… Только уже вооружены и будете аккуратнее со своими грезами в их обществе, – она засмеялась еще заливистее.

– Могу я знать, как Вас зовут? Мое имя Вам, вижу, известно, и это не может не льстить мне.

– Марчелла. Леди Марчелла Рочерстшир. Вы так же, как и я, будете удивлены, что накануне отъезда дочь тайком положила мне Вашу книгу в чемодан, хотя я очень не хотела ничего брать, дабы иметь возможность побольше занимать себя пейзажами, а не чтением.

– Но Вы все-таки принялись за нее?

– Да, начало неплохое, я прочла примерно одну шестую, дойдя до места знакомства г-на Ровье с его родным сыном.

Должен уточнить, что сзади, на обложке книги нового тиража, я в целях обеспечения себе большей известности решил разместить фото. Судя по всему, именно по нему Марчелла меня и узнала. Пожалуй, на месте случайного читателя, как это произошло в ее случае, я никогда бы не заострил внимания на фотографии автора. Выходит, что либо книга ей нравится очень, и она уже неоднократно посмотрела на оборотную сторону, либо у нее просто хорошая память на лица.

– Но Вы, я так понимаю, итальянка… Книга не была переведена на ваш язык.

– Я легко читаю по-английски, это не проблема.

Ну, конечно, как я не догадался сделать вывод об этом по фамилии. Однако она еще и присовокупила «леди», что, должно полагать, неспроста. Уверен, за этим стоит какая-нибудь интересная история. А более близкое знакомство сможет оказаться к тому же и весьма полезным для меня.

– Так Вы берете Робби? – прервала она сложившуюся небольшую паузу.

– В аренду, Вы говорите? Какова ставка?

– О, право прочтения первой Вашего нового произведения, мистер Грот, только и всего, – она сверкнула в меня живыми серо-зелеными глазами, которые были теперь отчетливо видны в связи с закрепленными на голове очками.

Выходит, версия номер раз: книга ей нравится очень. Я засветился изнутри.

– Как я могу противостоять Вашему обаянию, уважаемая Марчелла? И Робби так мужественен, что даже закат не смеет розовить его крепкие лоснящиеся бочка!

Мы оба засмеялись.

– Только я вынужден огорчить Вас: у меня нет еще совершенно никаких идей относительно новой книги. И здесь так пусто и грустно, что не то, чтобы свежие мысли не идут в голову, но и застоявшиеся улетают куда-то за горизонт с чайками.

Она с видимым усилием задумалась, казавшись довольной услышанным.

– Завтра мой официант доставит Вам тюленя, а на счет сюжета мы что-нибудь вместе сообразим, – Марчелла с хитрецой прищурила глаза и затем снова одела свои солнечные очки, – Теперь нам пора, да, Робби? Буду рада увидеться за ужином. Приятного вечера, мистер Грот.

Она уплыла, а до меня порывом ветра донесся тонкий шлейф ее терпких, но не тяжелых духов. Невероятно. Она отдыхает здесь одна. Но для кого же тогда надушилась и нацепила цацки? Может ли быть для меня?! Ну уж нет. Это мало лучше, чем компания геев.

Я стал торопливо собираться к ужину, впервые за все время пребывания на острове решив побриться и тоже взбрызнуться одеколоном. Эйфория от нежданной встречи окутывала меня, как этот чертов розовый балдахин над кроватью в первый день ночлега. Вот так да. В свои цветущие 35 мне остается только влюбиться в отцветающую итальянку за 50!

Но-но! Что за вздор! Конечно, я хотел выглядеть хорошо только для того, чтобы соответствовать образу писателя нашумевшего современного романа – и все тому объяснение. Ничего личного – успокаивал я себя. А, между тем, каким-то особым магнетизмом обладала эта женщина, и меня не на шутку потянуло к ней. Пришлось-таки набраться смелости и признаться себе, что я хотел понравиться ей не только на страницах книги, но и при личном контакте. Да и как можно не привести себя в порядок к ужину, когда она была столь прекрасна даже днем, на солнцепеке, верхом на незатейливом тюлене? Я, без сомнений, обязан был быть на высоте в тот вечер.

На принудительных полтора часа растянулся мой ужин, однако Марчелла так и не появилась. Зато теперь я не скучал, а осторожно украдкой наблюдал поведение нетрадиционных мальчиков, и, к своему большому огорчению и отвращению, даже словил несколько подмигиваний со стороны парня, что всегда сидел один напротив двух других. Сигару я брать не стал, но ее более чем заменил мой общий выхоленный внешний вид. Они не сомневались, что я нарядился для них.

Переживая, как бы долгое сидение за столиком вкупе с периодически направляемыми в их лагерь взглядами не стало расценено не в нужную для меня сторону, я решил больше не ждать, а все-таки встать и уйти. Однако, к несчастью, ребята сидели почти на проходе, и обойти их не представлялось возможным. Кто-то слегка дернул меня за штанину. Подумал, что зацепился за стул. Бросив взгляд вниз, я увидел того парня; он, как щенок, смотрел снизу вверх с надеждой в упор.

– Привет. Как ты? А ты ничего! – мерзко и по-бабски заискивающе улыбался он.

– Спасибо, – отрезал я в пустоту перед собой и ускорил шаг.

Три пары голубых глаз сверлили мне спину. Я залился краской от стыда и смущения, смешанных со злостью на свое молчаливое бегство. Только дойдя до бунгало, я понял, на что был направлен его комплимент. Так дело не пойдет, эта компашка рискует испортить мне остаток отпуска. Я либо передам им свое мировоззрение через служащих отеля, либо в случае повторных попыток сближения поясню ситуацию лично.

Ложка дегтя была закинута в мой наконец-то наполненный сегодня медом горшочек.

Глава 4

В семь часов утра следующего дня Робби уже загорал на пороге моего коттеджа. Значит, она, как и я, встает рано, с солнцем.

Приятно не то слово! Конечно же, малыш отдавал духами хозяйки! А на сидушке лежала записка красивым, с несильным наклоном острым почерком: «Простите, мистер Грот, что не пришла вчера на ужин в ресторан. Мне нездоровится, я полежу пару дней у себя. Робби составит Вам достойную компанию. Хорошего времяпрепровождения». Без подписи.

Что ж, просто Робби и просто нейтральная записка. С одной стороны, это разгрузило мою голову, а, с другой, – заставило бабочек в животе сложить крылышки и предаться дремоте.

Меня ожидали два дня путешествий на моторном надувном тюлене.

Робби представлял собой следующую конструкцию. Плотный клеенчатый, слегка бархатистый материал формировался в накаченный воздухом каркас в форме тюленя, застывшего в классической цирковой позе с поднятыми кверху головой и хвостом. Расцветка очень реалистичная: мокрый асфальт с коричневыми вкраплениями, и просто обворожительная мордочка с торчащими тонкими усиками из какого-то плотного материала типа гнущейся пластмассы. На носу был расположен соответствующий данной позе мяч в желто-красную полоску. Широкие плавники уверенно лежали на воде, так что могли, помимо основного места лежанки на его спине, служить дополнительной опорой для рук или ног в зависимости от принятого вами положения. Мотор находился под задратой хвостовой частью так, что не портил эстетического вида животного.

Полагаю, что даже в собранном виде Робби занимал достаточно много места, потому что надутым был примерно три метра в длину и полтора в высоту с учетом мяча. Лежать на нем было одно удовольствие – сделан он был действительно грамотно.

Полуусевшись–полуулегшись поудобнее, я просунул руку в небольшое, еле заметное отверстие в задней части туловища, сконструированное специально для подхода к мотору. Мы плавно стартовали с места. Но что это? На меня с самого верха хвоста полились три тонкие струйки воды. Ха! Здесь даже продуман фонтанчик! Я с легкостью перекрыл его там же, в моторном отсеке. Чудесный Робби! Ты мне уже очень-очень нравишься!

– Ну, сколько миль Вы намотали, мистер Грот, за время Вашего капитанства? Вас можно поздравить с дебютом покорения океанских просторов? – смеялась Марчелла, подсаживаясь к моему столику за обедом на третий день.

Я во второй раз подметил внутри себя ее оперирование морскими терминами.

– О, у меня тут сплошные дебюты, похоже, – был счастлив я снова встрече с ней. – Из меня, наверное, получился бы неплохой мореходец, но я нашел свое призвание в другом прежде, чем встретил Вашего Робби. А Вы прекрасно выглядите, – не мог сдержать своего восхищения этой женщиной.

– Спасибо, мой дорогой друг, – она аккуратно тронула меня за плечо, – Что нам сегодня предлагают?

Марчелла позвала мягким сверкающим взглядом официанта раньше, чем он успел сам сообразить подойти.

Я поражался легкости и быстроте ее движений. Игривые манеры вначале смущали меня – я видел в них намеки на заискивание. Но она двигалась настолько естественно и непринужденно, что вскоре я догадался: то было обычной манерой ее поведения.

Обедать закончили очень рано, и впереди ждали еще, как минимум, пять часов светового дня.

– Так что ж, мистер Грот, новые идеи так и не родились у Вас?

– Отнюдь. Даже во время плавания я не обнаружил ничего такого, чем можно было бы захватить внимание читателя.

– Тогда, если не возражаете, я помогу Вам, – она боковым взглядом попыталась уловить реакцию собеседника.

Мои молниеносно вспыхнувшие глаза и до неприличия растекшаяся по щекам улыбка сослужили ответом.

– Не буду спрашивать, обладаете ли Вы достаточным количеством свободного времени, чтобы выслушать историю жизни Вашей новой знакомой леди Марчеллы Рочерстшир – здесь этот вопрос кажется самым бессмысленным. Уточню лишь одно: может ли она быть Вам интересной?

Конечно, она знала ответ заранее.

Я предвкушал что-то поистине заманчивое и нетривиальное в этом рассказе.

– Я полностью к Вашим услугам!

И мы проследовали к двум мелко плетеным гамакам на противоположном от моего бунгало берегу острова, где она начала свой рассказ.

Глава 5

Начну с самого начала. Я родилась в небольшом поселении, к востоку от Неаполя, буквально в километре от него. Однако почти сразу же после моего появления на свет село присоединили к городу, поэтому можно считать, что я уроженка Неаполя. Впрочем, мой образ жизни и род занятий зависели куда более от семьи, в которой я воспитывалась, нежели от города, в котором родилась.

Отец с матерью познакомились в послевоенное время и еще до моего появления на свет жили радостями самых простых людей, уповая на погоду и Господа бога, наконец-то обретя счастье мирного неба над головой. На небольшом земельном участке, доставшемся матери от ее родителей, она выращивала апельсины, лимоны и виноград. Отец обустроил себе в доме обувную мастерскую. Близость к трассе обеспечивала их постоянными клиентами. Но когда поселение вошло в состав Неаполя, землю отобрал город, и родителям остался только дом, в котором отец смог продолжить свое дело, а мать была вынуждена искать другой источник заработка. Она пошла посудомойкой в небольшой трактир неподалеку.

А потом, через 3 года, на месте нашего дома и других, рядом стоявших, властями было решено организовать больницу для малоимущих (тогда Неаполь активно застраивался, ликвидируя последствия бомбардировок Второй мировой войны), и нас переселили в центральную часть города, предоставив жилье уже, разумеется, меньшей площади и в не самом, мягко говоря, благополучном районе. Однако после потери земли и перехода матери на другую работу заветшалый небольшой дом уже не представлял прежней ценности, как вспоминала она. Перебраться в центр значило потенциальную возможность для отца зарабатывать больше, а для нее найти лучше оплачиваемую работу. И так, за несколько лет образ жизни родителей стал кардинально иным. Но переезд в элитные трущобы (сейчас я не боюсь этого слова, тогда как раньше оно чуть ли не преследовалось законом) не озлобил их, а сделал еще более нежными и чуткими по отношению друг к другу.

В те годы наша страна переживала стремительный экономический подъем, так называемое итальянское экономическое чудо, между серединой 1950-х и серединой 1970-х годов. Подавляющее большинство населения было занято в индустрии автомобилестроения и машиностроения, уровень жизни страны и ее экономическое положение на мировой арене стремительно росли. Капиталовложения в данные отрасли оборачивались сумасшедшей прибылью, однако это вовсе не значило, что богател каждый второй человек в стране. Бедное население существовало во все времена, и будет существовать дальше. Эта прослойка, к сожалению, одна из самых живучих и стойких в обществе. Мы жили в центре Неаполя, ставшего тогда местом массового притяжения рабочей силы, и жили в простом районе, среди самых обычных, работающих на заводах людей.

Я не помню и не помнила дом, в котором родилась, поэтому мне сравнивать было не с чем. Меня как ребенка всегда радовали любовь и гармония в доме. Мне уделяли достаточно внимания, я была сыта, хорошо одета и даже в чем-то избалована. Помню, что мне никогда не было скучно. Такая плотность населения в том районе, куда нас направили, обеспечивала компанией всегда. За моим опрятным и аккуратным видом мама следила с особым трепетом. Жильцам доставляло удовольствие общаться с красивым и чистым ребенком. Знаете ли, тогда люди были намного добрее, и чужое благосостояние не вызывало злости и агрессии, как теперь. К нашей семье хорошо относились на районе, у нас часто бывали гости. Мать даже пекла хлеб по выходным и раздавала бедным. Поэтому и меня тоже любили соседи, и родители мало волновались, когда я играла с другими детьми в их домах. В то время была совсем другая жизнь. Мы воспитывались всей улицей, двери в дома и квартиры были открыты. Все помогали друг другу, чем могли. Не наша одна семья тогда оказались в таком положении, и это совместное горе утраты домов и земель сближало простых хозяйственников, какими и были родители всего несколько лет тому назад.

Когда мне исполнилось 5 лет, на свет появилась София. Мать успела за два года после переезда поработать в нескольких трактирах, но, к сожалению, больше официантки у нее продвинуться нигде не получалось. Отцу удалось заключить контракт с какой-то обувной фабрикой, и он вытачивал для нее колодки на дому. Папа был очень хорошим мастером, брал также заказы от частных лиц, его по сарафанному радио знали многие в городе. Он был молчаливым трудягой, отдававшим любую свободную минуту нам, детям.

Еще через два года семейство пополнилась двойней мальчишек. А спустя три года после этого мы расширились до восьмерых. На этом, слава Богу, родители решили остановиться. Еды и игрушек хватало на всех, мы умели делиться и не ссориться. Но ограничения в жилой площади доставляли дискомфорт.

Мы всегда жили скромно, но я никогда не помню, чтобы бедно.

Когда я пошла в школу, как и все дети, то училась успешно, по-прежнему любила домочадцев и хорошо ладила с одноклассниками. Уроки помогал делать отец. Поскольку его работа была в стенах дома, то он располагал большей возможностью заниматься детьми. Иногда к нам приходили еще и соседские девочки, и отец также помогал им с уроками.

Мать в свободное от беременностей время работала то уборщицей в богатых семьях, то официанткой в небольших заведениях. По понятным причинам она не могла устроиться на постоянную работу на фабрику. Однако она всегда была очень бойкой и шустрой женщиной. Пожалуй, в другом случае, ее бы просто не хватило на нас всех.

И о моем предназначении в этом доме Вы уже, конечно же, догадались.

Марчелла тяжело выдохнула и сделала паузу.

– Марча, – говорила мне всегда мама, – Ты моя права рука, старшая среди всех, и должна помогать в присмотре за младшими братьями и сестрами.

Но, можете себе представить, их было пятеро. И порой все на одну мою шею. По мере взросления ответственных задач на меня возлагалось все больше. Нужно было успевать не только делать свои уроки, но и кормить всех детей, каждого в свое время, своей едой, подмывать, переодевать и развлекать играми и занятиями, пока матери не было дома, и отец занимался работой. А работы у него только прибавлялось. Какое это счастье, что бог наградил меня быстрым умом! – я справлялась со школьными заданиями очень быстро. Может быть, даже и потому, что тратить на них много времени у меня просто не было возможности.

Разве могла идти речь о каких-то там девичьих переживаниях, влюбленностях и прочем? Я была безостановочным механизмом, автоматической рабочей машиной, выполнявшей добрую половину всех домашних дел. Бывало, школьные подруги помогали со всей этой детворой, но чаще заходили ветхие соседки-старушки, слабо успевавшие хотя бы догнать кого-либо из отпрысков. Случалось, правда, что если дел было совсем невпроворот, то одна бездетная дама брала близнецов к себе на несколько часов. И это было великое счастье, потому что больших монстров, чем они, я за всю свою жизнь так и не встречала! Они были гипер активные дети.

Сложное и непростое время. Но, скажу я Вам, ко всякому привыкаешь. И все, что ни делается, делается действительно к лучшему. Спустя прожитые годы я не жалею о том, что почти десять лет моей детской и подростковой жизни были отданы на воспитание сиблингов. Все выросли порядочными людьми, и каждый из них в свое время отплатил мне двойной монетой, помог чем-то в жизни и выручил там, где ситуация казалась безвыходной.

Трудно представить, как родители выдерживали этот бесконечный шум и гам. У нас было только 4 комнаты на всех членов семьи, но каждый имел свой угол, где его не мог тронуть никто, где он мог спрятаться, обидеться, погрустить или помечтать о чем-то своем. Наши родители были прекрасными родителями. Я больше чем уверена, что если бы у меня сейчас, при всех моих теперешних возможностях, было бы столько же детей, я не смогла бы дать им всего того, что дали нам наши родители тогда. Как они умели организовать нас, сдружить, обучить, воспитать, приучить к труду и даже просто прокормить! Отец с матерью оставались непоколебимыми авторитетами до самых последних дней жизни.

Глава 6

Обижалась ли я на них тогда, будучи ребенком, спросите Вы? Да, обижалась. Мне хотелось свободы, личного пространства и следования своим интересам, а не общественным (семейным, в данном случае). Я несколько раз убегала из дома, но совесть возвращала меня обратно. Вы не забудьте, что Италия в то время стояла на пороге своих свинцовых семидесятых: начиналась гражданская война за свободу народа. Из-за моей бесконечной занятости домашними делами и учебой, мне некогда было, да, в общем-то, и не хотелось вступать ни в какие политические объединения, но… в каком районе мы жили! Даже будучи отстраненным от социально-политической ситуации в стране, нельзя было не чувствовать тех общественных волнений, что разворачивались под окнами почти ежедневно. Молодые люди уже с моего возраста вступали в бандитские группировки, и наша улица стала чуть ли не центром разгула, уличного насилия и ультралевого терроризма. Я, как только что сказала, не стремилась особенно присоединяться к ним, но мое положение в семье было уж слишком обще с их идейными воззрениями (как я могла понимать их тогда, с высоты своих лет), и я убегала три раза из дома к ним, но происходящее внутри банды сильно пугало меня, а данное родителями воспитание и привитое годами чувство долга не давали бросить семью.

Знаете, мистер Грот, сейчас так смешно вспоминать, как я воспринимала тогда все происходящее, с какими смелыми речевками выступала перед родителями в свои 13-14 лет, требуя равенства в распределении семейных обязанностей между собой и этими только недавно начавшими говорить отпрысками. Я чувствовала, что нарушались мои личные права – права на свободу слова и действия. Эх, было время!

Итак, я возвращалась домой, сама.

К тому времени, когда мне исполнилось 15, Софии, второй по старшинству, было уже 10, и она в полной мере помогала нам с матерью в уходе за остальными, оказывая непереоцененную поддержку. Тогда я скопила денег (я умудрялась по часу в день перед школой разносить прессу и все до единой монетки складывала в копилку) и сообщила родителям, что хочу поехать на одну летнюю смену в так называемый молодежный лагерь (в Италии, как Вы знаете, не было никогда скаутских движений, каковые почти повсеместно охватывали Европу, но что-то наподобие этого все равно существовало), под Изернией, куда ежегодно организовывались от нашей школы льготные поездки. Родители, посовещавшись, решили, что я вполне заслужила такой отдых, добавили денег и отправили с миром.

Не думаю, чтобы отец мыслил тогда так же далеко, как мать, которая усмотрела в этой поездке возможность как-то устроить мне свою жизнь, познакомиться с новыми людьми и противоположным полом в том числе. Конечно, она, как и любая мать, переживала за меня, но понимала, что ей скоро сложно станет кормить нас всех, и было бы очень хорошо, чтоб я поскорее начала взрослую жизнь.

В те годы у нас рано женились молодые люди. В связи со сложной политической ситуацией в стране заботливые родители старались по возможности сами пристраивать своих детей. И моя мама не стала исключением. Она всегда была яркой, харизматичной и общительной женщиной. В отличие от отца умела быстро и легко обрастать полезными связями, поэтому даже несмотря на незначительное расхождение в заработной плате, но гораздо более сложную работу, стала официанткой, дабы иметь доступ к залу и больше бывать на людях. Мама присматривала мне хорошую партию, но ничего не подворачивалось ей. И потому она решила, что раз уж я захотела проявить в этом плане самостоятельность, не стоит держать меня на поводке. Насколько я сейчас помню, она даже не давала мне особенно никаких наставлений. Я просто отнесла деньги в школьный комитет, собрала вещи и в конце июня уехала с группой.

Должна уточнить для Вас, что это был последний год обязательной учебы. Дальше встал выбор мне либо продолжить школу еще на три года, либо устраиваться на работу. Поскольку школу я окончила на отлично (да, можете себе представить, несмотря на весь этот чертополох!), то могла бесплатно учиться дальше. Мать с отцом не возражали, но я головой понимала необходимость выхода на работу, потому что родители не молодели, а у подрастающих детей нашего семейства появлялось все больше новых потребностей. У меня было лето на «подумать». И вот после поездки как раз-таки и предстояло принимать решение.

Глава 7

То, что мы разумеем под детским и юношеским лагерем сейчас, имеет мало общего с тем, что он представлял собой пятьдесят лет назад. Удобства по три-четыре человека в комнате? Про это можете и не думать. Душ с туалетом в номере или хотя бы на этаже? О таком мы даже не мечтали. Дискотеки до полуночи и ночные гуляния с мальчиками? О чем вы!

Все было куда строже и ограниченнее. Но ведь детей из поколения в поколение привлекает в таких местах, как известно, не пятизвездочный комфорт, а отсутствие родительского контроля, поэтому даже самые прихотливые легко смиряются с возникающими неудобствами и уже в какие-нибудь несколько дней забывают, как высказывали недовольство у себя дома невкусной кашей на завтрак или слишком ранним отбоем вечером. Здесь их устраивает все. После двух дней голодания они понимают, что не дождутся бутербродов с ветчиной и горячего душа на полчаса в удобное для них время. Здесь день расписан поминутно, свободного времени еле хватает на сон, а надзирательство вожатых подчас кажется строже родительского.

Однако наше место заточительства, как называли мы его со смехом между собой, несколько отличалось от имевших обыкновение быть тогда в большинстве своем.

То был лагерь для бедных, детей из малоимущих семей. Все знали данное обстоятельство, но никто не принимался где-либо открыто обсуждать это.

Туда получали путевки от государства дети рабочих-фабрикантов и отправлялись также те, кому их покупали родители, не имевшие возможности получить таковые по долгу службы бесплатно. Это были дешевые путевки и не удивительно почему.

Старый лагерь занимал территорию некогда еще более старого поместья, отошедшего в государственное владение по причине не объявления кого-либо из наследников, преобразованного сначала в парк для местного населения, но позже на скорую руку перестроенного в бюджетное учреждение, ставшее местом проведения юношеских окружных соревнований. Однако из-за редкой организации оных властями было решено перепрофилировать его в детский лагерь за пятнадцать лет до того, как я отправилась туда.

Ничего впечатляющего там не было. Половина основного здания находилась в аварийном состоянии, половина в более-менее приемлемом, где и располагались жилые комнаты. Когда-то былая конюшня стала душем на открытом воздухе, а место арены в соседнем корпусе заняла столовая. Двадцать уличных туалетных кабинок имели одну общую стену с душевой.

Территория, по детским меркам, была большой. Тем более она казалась таковой оттого, что в наши каждодневные обязанности входило обрезать и подвязывать на ней виноградники. Мы также по установленному графику дежурств убирались в спальных комнатах и столовой. Пожалуй, это были единственные обязанности, за выполнением которых строго следили старшие.

Нас занимали различными спортивными и интеллектуальными играми и соревнованиями и не давали сходить с ума от безделья. Но я не помню тотального контроля. Если кому-то не хотелось принимать участие в чем-то, он мог спокойно остаться в комнате с книжкой или пойти погулять по территории. К слову, она была надежно огорожена высокой добротной каменной стеной. Два раза в день – утром и вечером – мы делали перекличку и в целом были предоставлены сами себе.

По 16 человек в комнате, по 32 в группе. У каждого своя кровать, тумбочка и шкафчик. Про гигиенические моменты я уже сказала.

Не очень-то комфортно жить почти месяц в одной комнате с еще 15 незнакомыми тебе девочками, и я видела, как ссоры то и дело возникали на пустом месте. Режим одинаков для всех, но ведь непременно найдется кто-то, кому хочется его нарушать! А когда людей так много, то, само собой разумеется, что образуются конфронтующие стороны.

Кому действительно было легко пребывать в таких условиях, так это мне! Для меня казалось раем уже хотя бы то, что не нужно убирать ни за кем, кроме себя. В течение восьми лет я принимала участие в воспитании пятерых отпрысков, которые без конца галдели, бегали по дому, портили и рушили все на своем пути. Я убирала за ними, простите, последствия жизнедеятельности, готовила еду, гладила, стирала. Можете себе представить, с какой скоростью я выполняла любую работу и как быстро засыпала, еще не успев коснуться головой подушки!

Марчелла смеялась, и видно было по глазам, какой теплотой отдавали в груди эти воспоминания.

Мне было совершенно все равно, кто во сколько ложился спать и когда подходила моя очередь идти в душ или туалет. Такие условия ничуть не тяготили меня, а мой нейтралитет между враждующими сторонами в итоге обратил на себя внимание. И вот к чему это привело.

Однажды, спустя шесть дней после нашего пребывания в заточении, на внутригрупповом собрании, которое каждый день организовывали девочки-главари двух различных группировок, было принято решение во избежание стычек с вожатыми, строго пресекавшими любые разборки между подопечными, выбрать так называемую судейскую группу, в которую входили бы по два представителя от каждой группировки и один верховный судья. И да – ею назначили меня!

В знак подчеркивания особого положения в обществе все 4 судьи носили синие повязки на шее, и только я одна – ярко-желтую. Но не только она могла свидетельствовать о моем суверенитете. Ведь это психологический момент, Вы понимаете. Когда Вам одевают корону на голову, Вы априори не можете позволить себе лечь в лужу с грязью или одеть фартук на кухне, пусть даже Вы очень нуждаетесь в том. Вот я и задрала нос под стать занимаемому посту и всем своим видом выказывала превосходство над окружающими. Но я никогда не была высокомерной, поэтому и отношение ко мне всегда было добрым и доверительным. По правде сказать, я отлично подходила на роль главной судьи, обладая материнским бойким и жестким характером, смекалистым умом и умея отлично сглаживать углы. И я здорово разруливала возникающие конфликты. Мне очень нравилось вершить правосудие и вместе с тем ощущать действительную потребность людей в себе.

Что касательно противоположного пола, то на весь лагерь у нас было только 2 группы мальчишек, и это тоже было предметом бесконечных ссор, разумеется. В одном отряде они были возрастом от 9 до 12 лет, а в другом наши ровесники – 14-16 лет, и пройти мимо обычного места сбора последних без должной выправки было совершенно немыслимо. У них внутри тоже были свои порядки, и мы в те дела (равно как и они в наши) не вникали, а только замечали по некоторым разбитым лицам, что кулаки там частенько шли в ход.

Нравилась ли я кому-то из них – об этом я не задумывалась, потому что не имела привычки рассуждать на этот счет. В школе на уроках я не отвлекалась никогда на личное, а на переменах играла в куклы. Я чуть ли не до 12 лет играла в куклы, тогда как мои одноклассницы уже тайком встречались и целовались с мальчиками. Сейчас я понимаю, что это было обусловлено не только переносом такой, как бы понятнее выразиться, глубокой семейности на мои детские занятия и деятельность, но и элементарно тем, что мне некогда было чувствовать себя ребенком дома, мне хотелось играть. Я не наигралась в отведенное для этого природой время. Последний же школьный год, когда я и делала эти побеги из дома, что-то сексуальное, бесспорно играло во мне, какие-то сцены я даже наблюдала в уличных сборищах, но они были такие грязные и мерзкие, что вызывали скорее отвращение, нежели пробуждали желание.

Здесь же, в пансионате, впервые за много лет, стала снова раскрываться моя женственность, которая последний раз давала о себе знать, когда мне было лет 5-7. Нет, Вы не думайте, что я была такой вот прямо-таки пацанкой все последующие годы. Я всегда одевала платья, заплетала волосы, но само по себе мое поведение не вызывало интереса у мальчиков. Да я ведь и не гуляла ни с кем после школы, все мое социальное общение заканчивалось со звонком последнего урока.

Теперь же я с головой окунулась в другую жизнь. Куклы остались позади, прилежное ученическое поведение не приветствовалось и не котировалось в этом ином мире, оно лишь где-то издалека и только отчасти могло быть полезно в судейских вопросах. В остальном же все школьные установки доброты, отзывчивости и взаимопомощи были пропагандированы в точности да наоборот. Сегодняшний друг мог запросто оказаться завтрашним врагом, и все потому, что каждый сам за себя, все учатся выживать и неосознанно тренируются перед предстоящей самостоятельной жизнью в большом мире. И это касается не только бытовых вещей, но и личных, интимных также. Здесь события протекают быстрее, как бы наверстывая все то, чего ты не касался в обычной жизни. В подобных местах всегда узнаешь больше, чем следовало бы. И процентов девяносто полученной информации, разумеется, воспринимается совершенно не подобающим образом. Получается так: дома тебя учат любви, ласке, заботе в отношении с близкими и осторожности в общении с незнакомыми людьми… и здесь ты по идее должен бы претворить полученные знания в жизнь, но вместо этого получаешь новые, другие, знания, которые в итоге и жаждешь воплотить с куда большим нетерпением, нежели те, полученные ранее.

Вы уже понимаете, Виктор, к чему я подвожу свой рассказ. О, боже, сейчас мне уже за шестьдесят пять, а я по-прежнему испытываю неловкость, вспоминая про это!

– Вам 65? Вы шутите? – не мог сдержать я своего удивления, невольно сделал резкое движение в сторону рассказчицы и перевернулся с гамака.

– А Вы думали сколько?

Она смеялась, глядя, как я пытался встать с карачек, при этом не спуская с нее своего прожигающего взгляда.

– Я пытался посчитать, но все время событийная цепочка Вашего рассказа увлекала меня за собой. Как видите, я больше художник, нежели математик.

– Раз уж Вы встали, попросите, пожалуйста, официанта принести виски. Вы пьете виски?

– Да, конечно.

– Мне тройных, пожалуйста, и побольше льда.

«Ого» – подумал я. Даже я не способен осилить тройных на такой жаре. Она, определенно, крепкая женщина во всех смыслах этого слова.

Официант принес нам выпить, и она продолжила.

Глава 8

Так вот в Изернии, в этом юношеском лагере, положил на меня глаз один юноша. С этого места Вам станет интереснее, я полагаю.

Мы обрезали сухие виноградные лозы, когда Гайя, подруга, толкнула меня в бок со словами:

– Ну, скажи ты наконец что-нибудь этому парню, который не сводит с тебя глаз! Снизойди к нему своим расположением, осчастливь скромнягу!

– Какого? О ком ты? – в действительности, я даже не поняла, в чем дело.

– Да вон того, высокого и худого, как кишка, с рыжей копной на голове. Антонио, кажется, его зовут. Он уже дней десять как следит за тобой повсюду. Ты разве не заметила?

– Нет, даже и не предполагала, – мое удивление было самым искренним.

– Эх, Марчелла, тебе хоть одевай подиумное платье, а ты все равно что сельская баба, ничего не замечаешь кроме работы, никакого мужского внимания. Так и останешься одна. Всех самых симпатичных уже и так расхватали, бери хоть этого, пока свободен.

– Да ну тебя! – обиделась я, а в глубине души мне было приятно, что стала объектом чьего-то мужского интереса.

Не выдавая ничем своего любопытства и не заговаривая больше на эту тему ни с Гайей, ни с кем-либо из девочек, я стала исподтишка наблюдать за этим Антонио, которого раньше вообще не замечала, даже не смотря на огромный рост.

Мы пересекались на танцах, спортивных площадках и уличных работах. Удивительное дело: он каким-то странным образом форменно всегда оказывался недалеко от меня. Поначалу меня забавляло это, но потом стало изрядно раздражать. Он словно тень отца Гамлета всюду следовал за мной и не подавал признаков реального существования.

Я опишу Вам этого Антонио. Хотя нет… особенно описывать тут нечего. Он был просто какой-то придурок. Бьюсь об заклад, что там явно было что-то не в порядке с головой. Он был толи недоразвит, толи немного гений. Как известно, крайности часто имеют много общего.

Должно полагать, Антонио был выше меня на две головы. Он был самый высокий среди всех нас, и единственным, где он безропотно принимал участие, был баскетбол. Однако его слишком высокий рост был ему, по всей видимости, некомфортен, из-за чего он постоянно сутулился, и в купе с болезненной худобой это придавало ему вид неполноценности. Такие дети всегда привлекают много внимания других и становятся посмешищем из-за своей несуразности. Пожалуй, Антонио данная участь также не миновала бы, если б не сила одного-единственного обстоятельства в его внешности. В тот самый момент, когда вы были бы уже готовы отпустить какую-нибудь издевку в его адрес, то непременно встретили бы взгляд огромных круглых зеленых глаз. В них было столько детской чистоты и глубины, и даже не детской, знаете ли, а животной. Я не побоюсь этого слова, потому что только оно, наверное, способно описать такой взгляд, робкий, но при этом проникновенный и обладающий невероятной внутренней жизненной силой. Если вам случалось когда-нибудь охотиться на лося или оленя и ранить, но не убить или застигнуть их еще живыми в расставленных вами капканах, то вам должен быть очень хорошо знаком этот взгляд. На скотобойне коровы смотрят иначе. Они изначально там смотрят по-другому, и они как будто бы знают, зачем живут. Коровы понимают, когда их ведут на бойню, и они идут туда с грустными, опустошенными и покорными своей участи глазами. Но неожиданно застигнутое врасплох дикое животное смотрит совершенно иначе: оно чувствует, что ранено, и видит превалирующую силу человека, но в нем все еще теплится надежда на спасение, оно верит в то, что сможет выжить. И несмотря на угасающую энергию, оно смотрит на вас прыгающими в бешенстве, полными жажды жизни глазами. А в эти самые секунды, когда жизнь постепенно покидает его, в голове проносится целая кипа мыслей «бежать, как, куда, напасть, атаковать, укрыться…» и целая его жизнь, этого животного, проходит перед его глазами. Вся тонна мыслей, ощущений и переживаний, неистовый выброс адреналина давят на вас как свои собственные, предсмертные муки. И только заядлый ледяной охотник, с омертвевшим бесчувственным сердцем способен застрелить такое животное, глядя ему в глаза. Поэтому подавляющее большинство охотников добивают свою добычу издалека, не приближаясь к ней, а вовсе не потому, что, как утверждают они, существует риск, будто животное при виде человека сделает последнее отчаянное движение и вырвется из западни.

Вот такой взгляд был у этого Антонио, пронизывающий до мозга костей. И это было его оружием. Несомненным оружием против несправедливого к нему мира: издалека не ударишь, а с близи не станешь. И только одному богу известно, почему этот малый смотрел как загнанный зверек и чего ждал от окружавшей действительности, пытаясь из последних сил противостоять ей.

Антонио никогда не окружала толпа мальчишек. Один Рикардо, его, по всей видимости, очень хороший друг, был всегда рядом.

Довольно скоро я узнала, что живут они не как все остальные, в больших помещениях по 16 человек, а вдвоем, в отдельной небольшой комнатке. Объяснение тому было более чем понятным: им не хватило места. Только в последний день они решили ехать, и потому оказались в пришвартованной к общему кораблю шлюпке.

Ни тот ни другой не избегали мальчишеских сборищ, но и не претендовали на особую роль в них. И, в общем-то, они были заурядными обитателями нашего пансионата.

Хочу здесь дополнительно обратить Ваше внимание, что итальянцы, мистер Грот, очень шумный и эмоциональный народ. Они слабо умеют сдерживать эмоции, да и не стремятся к тому. И для меня было удивительным, почему Антонио столько времени ходит за мной по пятам и не пытается даже заговорить. Он выглядел на фоне всех остальных детей нескладно, как мальчик-переросток, но он не казался глупым. У него был хоть и своеобразный, но довольно умный взгляд, который, в моменты, когда я ловила его на себе, заставлял меня испытывать неловкость. Ведь даже когда наши глаза сталкивались, он не отводил своих, а продолжал долго смотреть на меня, не моргая, словно напряженно обдумывая что-то. Он будто зависал в пространстве. Однако эти маниакальные наблюдательность и преследование не испугали меня, что, по идее, было бы самой верной рефлекторной реакцией. Наоборот же, интерес возрос, и я продолжала свои наблюдения за этим большим чучелом, венцом которого была густая копна кудрявых рыжих волос.

А после, лежа в кровати в послеобеденный перерыв или уже перед ночным отбоем, я воспроизводила в памяти все те взгляды, которыми он одарил меня за день. И мне казалось… нет, я была совершенно уверена, что он влюблен в меня настолько, что боится подойти из страха получить отказ. Тогда, я помню, впервые открыла чувство влюбленности в себе. И оно не имеет ничего общего с тем, что мы подразумеваем под этим прекрасным состоянием потом, спустя многие годы. Но это замечательный опыт, уникальный и неповторимый, и его стоит запечатлеть в памяти на всю жизнь.

Однако и я не могла сделать первый шаг сама, поэтому продумывала тактику заигрывания и еще большего привлечения его внимания к себе, опираясь на опыт подруг, которые были в делах любовных куда более сведущи, нежели я.

Но вот ведь какой любопытный момент: нравился ли мне этот Антонио сам по себе или же его всеобъемлющий интерес мной был настолько многозначителен, что увлек меня в игру помимо воли? Тогда я не могла ответить на этот вопрос и не хотела. Впервые в жизни существо противоположного пола проявило неподдельное неравнодушие ко мне. И это было так приятно, что сопротивляться не было и в мыслях. Я позволяла ему увлекаться собой, любоваться, о чем-то там мечтать или размышлять, глядя на меня, и не заметила, как мало-помалу втянулась в его увлеченность с головой и сама разожгла в себе такой огонь страсти, от которого в его существе, быть может, не было и единого полена. Ох уж эта молодость! Ох уж эти первые чувства, незрелые фантазии и томительные ожидания новых завитков судьбы!

Множество мелких морщинок побежало от уголков глаз к вискам Марчеллы. Память вернула ее туда, и можно было без труда заметить, как трогательно-волнительны были для нее эти воспоминания прекрасных моментов далекой молодости.

Недаром ведь говорят, что любовь украшает женщину. Я чувствовала себя такой привлекательной тогда! Мне казалось, будто я распускаюсь, как цветок навстречу весеннему солнцу, с каждым новым лучом-взглядом насыщая свои лепестки глубоким ярким цветом. Вы, может быть, никогда, будучи мужчиной, не задумывались о том, как женщина старается выглядеть хорошо, зная, что нравится кому-то, пусть даже этот кто-то совсем не интересен ей. Ее окрыляет само по себе ощущение власти над мужским трепетом и восторженностью ею. Ведь женщине недостаточно видеть мужчину восхищенным ее красотой, чувством вкуса и грациозной манерой держаться, ей совершенно необходимо, чтобы он в полной мере потерял голову от этих чакр, пав на колени в итоге и требуя вершить его судьбу быть с ней или не быть вообще. Тогда вот и наступает тот самый, жгучий, волнительный момент, переломный в сознании женщины, что, упоенная своей победой, она не хочет уже вспоминать, с чего все начиналось, и думать: а нужен ли он был изначально и нравился ли вообще когда-нибудь? Теперь она уже хочет позволять ему любить себя, растворяясь в нежных ласках, мягких объятиях и горячих поцелуях.

Как это прекрасно, знаете ли, быть женщиной и иметь возможность переживать все это так тонко и полно! Но, к сожалению, мой дорогой друг, природа подарила нам и обратную сторону медали – переносить боль утраты и разбитого сердца с не меньшей остротой. И такой опыт в моей жизни тоже был и не заставил себя долго ждать после первого, восторженного и чарующего.

И вот как все произошло.

Взаимный мой интерес к Антонио не ускользнул от его всевидящего ока, придав смелости и решительности в действиях.

Случилось чудо. В один из последних вечеров, когда я уже почти ни на что не надеялась, он пригласил меня на медленный танец на дискотеке, впервые сократив дистанцию до минимально допустимой. Это была красивая песня известной в то время итальянской певицы. И какие бы усилия я над собой не принимала, дрожь била по мне, как крупный и тяжелый экваториальный дождь по банановым листьям. Я обняла его где-то на уровне талии, потому что выше дотянуться было неудобно, а он пристроил свои огромные лапища мне на шею и немного на спину. Ни единого слова Антонио не проронил за время танца, а только аккуратно и постепенно все ниже наклонялся ко мне. Зачем? Он начал целовать меня! Так просто, легко и беспардонно! Вы можете себе представить? Сначала волосы, голову, затем шею, щеки, а после и губы. Была ли я шокирована? Да я была в оцепенении! Как можно ожидать такого поступка от скромного и забитого парня и уж тем более быть готовой к этому? Куда девались все три недели его неуверенности в себе и осторожности в движениях? Сейчас он казался волком в овечьей шкуре, который почти месяц мирно щипал со мной рядом травку, а нынче набросился с аппетитом, свойственным лишь голодным хищникам. Должно быть, желудочный сок стал изрядно прожигать стенки.

Если б на тот момент у меня имелся хотя бы какой-то опыт в отношениях с мужчинами, то я понимала бы, что эдакое внезапное проявление чувственной страсти не может являться показателем серьезности намерений, и, несомненно, сразу же отпрянула бы как черт от ладана. Но что я знала тогда о серьезных намерениях и понимала в маниакальном стремлении мужчины к женщине? Наверное, так выглядит настоящая любовь – думала я.

Поэтому происходящее не напугало меня, и в голове отщелкнулся предохранитель. Авто прицел был наведен, а найденная мишень ждала спуска мною курка.

– Прогуляемся? – спросил Антонио после танца.

– Да, – я согласилась сразу.

И если можно считать прогулкой следование от танцплощадки до его комнаты, то это была она.

Глава 9

Я до сих пор задаю себе вопрос, почему в тот вечер шла за ним туда, словно телок на привязи. Неужто мне думалось, что в этих переглядках, в этой безмолвной игре, длящейся между нами всего пару недель, мы успели признаться друг другу во всем, хорошенько присмотреться, притереться, проникнуться истинными чувствами и симпатиями? И я удивляюсь, как мне самой хватило такого незначительного срока, чтобы влюбиться в человека, изначально вообще раздражавшего меня. Я была достаточно дальновидной всегда, и в этот раз также не без понимания последствий делала то, что делала. Я опущу, простите, мистер Грот, подробности нашей с Антонио близости – они не имеют в сущности никакого значения для моего рассказа. Отмечу лишь одно: мы были первыми друг у друга.

Но так ли я представляла себе интимное таинство отношений между мужчиной и женщиной, того ли ждала от произошедшего?.. Мне кажется, что я вообще ничего не ждала, я просто хотела открыть для себя мир взрослых людей, тот, о котором безустанно шли разговоры между девочками-лидерами из нашей группы.

Как это ни странно, но никто ничего не заметил, и я сохранила случившееся втайне.

Антонио проводил меня обратно до танцевальной площадки, где играла уже предпоследняя песня, и мы так же безмолвно как встретились, так и разошлись по своим компаниям.

Что за мучительная и томительная последовала за этим ночь! Я без конца плакала в одеяло, стараясь изо всех сил скрыть сопли, слезы и всхлипывания от других. Я плакала о слишком раннем, торопливом конце своей детской жизни, неоправданных чувственных ощущениях и о глупом выборе такого неадекватного и странного партнера. Никак не могла я дать себе отчет, почему им стал именно этот чудоковатый и придурковатый тип. Ведь мне не хотелось того, что между нами произошло, настолько, чтобы отдаться первому встречному, кем он отчасти и явился. И я очень сильно жалела о не возможности повернуть время вспять. Я не хотела интима (такого интима) ни до, ни после случившегося. Но дело сделано, и ничего изменить нельзя. А самое страшное, что мне открылось тогда, – это была уверенность во всего лишь ежеминутном порыве для него. Хотя и мне самой он не был интересен ни как друг, ни как парень, но то, что я не нужна была ему ни в какой ипостаси, выворачивало меня от душевной боли наизнанку. Я понимала, что он не любит меня и не захочет продолжать общение. Да разве это не было очевидным изначально? За час, что мы провели в общей сложности вместе, он не спросил даже моего имени! Какая я дура, что позволила ему сделать это с собой! Он грубо использовал меня, не позаботившись ни коим образом даже о создании видимой влюбленности. Мои воздушные замки рухнули той ночью. Я допустила непоправимую ошибку, за которую предстояло нести тяжелое наказание в виде недоверия к мужчинам впредь.

Марчелла замолчала. Какие-то глубокие думы заволокли ее разум, и я не хотел вторгаться туда. Я ждал, пока она продолжит сама.

С тяжелым сердцем ждала я наступления утра, поскольку при свете дня, как мне казалось, я не смогла бы уже выглядеть такой, как прежде. Я полагала, что все заметят изменение во мне и обязательно потребуют объяснений, и отвертеться будет нереально. Но только Гайя, самая близкая мне и очень чуткая по натуре, уже в полдень, отведя меня в сторону, спросила:

– У вас вчера что-то было с Антонио? Я видела, как вы ушли куда-то во время дискотеки. Он чем-то обидел тебя? Почему ты проплакала всю ночь? Скажи, как есть! Я проучу этого ублюдка!

– Нет-нет, что ты! Не говори ни в коем случае никому, меня же просто засмеют! Посмотри, какой он некрасивый и странный. И вообще…

Я разревелась снова и рассказала все начистоту, как было. Она обещала сохранить услышанное в строжайшей тайне и справедливо предложила не паниковать и не отчаиваться раньше времени, а подождать немного, как наш герой-любовник себя поведет в дальнейшем.

На выходе из столовой после обеда кто-то с силой дернул меня за рукав блузы, увлекая спрятаться вместе за высокой деревянной дверью. В испуге и неожиданности я поддалась. То был Рикардо. Он казался очень взволнованным и поспешно, почти шепотом заговорил:

– Марча, тут такое дело… Антонио хочет пригласить тебя сегодня во время тихого часа прокатиться по городу с ним, но стесняется предложить сам. Поверь, ты ему очень нравишься, но он такой скромный, что не решается сказать тебе этого лично. Если ты переживаешь, то можешь взять с собой Гайю. Я тоже могу поехать с вами. Мы договорились с охранниками, они по-тихому выпустят нас, когда все разойдутся по комнатам.

Я находилась в полнейшем замешательстве, но отказываться было глупо.

– Ну, хорошо, поехали. Только вернемся рано, чтобы никто не узнал.

– Разумеется! Тогда в четверть второго встречаемся за душем, со стороны апельсиновых деревьев.

Гайя ждала меня на улице, с восторгом приняла предложение, и мы побежали в комнату собираться. Одели свои самые нарядные платья и туфли и помогли друг другу сделать красивые прически. За пять минут до назначенной встречи пошли якобы в туалет, а дальше – по плану.

Глава 10

Ребята ждали в назначенном месте. Охранник с безучастным видом быстро откатил ворота и тут же снова закатил, делая все настолько отрешенно и машинально, не замечая никого, будто это не он до настоящего времени ежедневно приветливо улыбался нам и спрашивал, как дела.

За воротами нас ждал новенький Фиат 128! Можете себе представить! В то время, передовое достижение итальянской автоиндустрии, модель, признанная Европейским автомобилем года в 1970 году! Фиат, прекрасный, блестящий на солнце, еще пахнущий заводом и свежей краской!

Одним движением руки Рикардо подал жест, чтоб все немедленно загрузились в машину. И через несколько секунд шофер уже мчал куда-то, прочь от лагерной территории…

Я никогда раньше не ездила на машине, и мне казались пределом всех мечтаний эти дорогие «игрушки» для богатых, так стремительно заполонявшие улицы города. Теперь же я сидела в одной из них сама! С личным шофером! И ощущение детского восторга и трепета завладело мной настолько, что я напрочь позабыла все переживания прошедшей ночи, и бессонные тяжелые мутные глаза уже отражали яркие и прозрачные солнечные лучи, преломленные в боковых зеркалах нашего чудесного черного как смоль Фиата!

Однако куда мы ехали? Стремительно проносились мимо деревья и дома. Из-за шума ветра, прилетавшего из открытых окон, мы с трудом могли слышать друг друга. Я сидела у окна, Гайя посередине, Рикардо справа от нее, а Антонио на переднем сиденье, рядом с водителем. И прежде, чем я стала переживать, куда нас везут эти почти незнакомые нам люди, машина стала сбавлять ход – она въезжала в какую-то облагороженную парковую зону, похожую на частную территорию.

У высокого белокаменного особняка шофер остановился, и Рикардо первым открыл дверь, уверенно вышел, потянулся, широко раскинув руки, и пригласил всех последовать его примеру. Антонио вышел последним, что-то говоря водителю, который остался нас ждать.

– Куда мы приехали? – спросила Гайя. – Вы местные? Хорошо знаете эти места?

– Вполне, – чуть усмехнулся Рикардо, – пойдем, прогуляемся по парку, пусть пообщаются наши молодые. – Он подмигнул нахмуренному Антонио и одарил всех присутствующих своей очаровательной открытой улыбкой, затем сделал па и жестом руки указал Гайе на сторону лимонной аллеи.

Все выглядело более чем прозрачно, не навевало тревоги и не внушало недоверия к молодым людям.

– Через полчаса мы вернемся, – заверила меня Гайя, уловив на себе встревоженный и умоляющий взгляд.

Они ушли.

И тут Антонио, словно державший до этого все время полный рот воды, обратился ко мне:

– Это мой дом, я тут живу. Если не возражаешь, пройдем внутрь, я угощу тебя соком и мороженым.

Чтооо?! И этот не от мира сего мой новый знакомый и вчерашний смелый любовник живет в таком доме?! В таком огромном богатом доме с целой парковой зоной, прилегающей к нему?! Вот это да! Я вытаращила на Антонио совершенно дикие и ошалевшие глаза, не боясь выронить их из орбит и не тревожась также на предмет того, что лицо приняло уродливое и полу дебильное от слишком большого изумления выражение.

Мы поднялись на десять ступенек вверх, Антонио открыл передо мной высокую стеклянную дверь в деревянной резной оправе, и я оказалось в светлом просторном помещении с целыми каскадами живых цветов в горшках и хрустальной большой люстрой над головой.

Тут же к нам выбежала женщина лет сорока в чепчике и фартуке. Так обычно выглядят служанки в знатных домах. Она удивленно вспорхнула ресницами в сторону моего друга:

– Антонио! Вот так новость! Ты же должен еще быть в пансионате? Что-то случилось? Почему ты приехал раньше времени и не предупредил?

– Здравствуй, Мари. Все хорошо. Отец дома?

– Будет через 20 минут, звонил из конторы, просил цыпленка табака к обеду и лимонного сока с сахаром.

– А мать?

– Уехала на три дня к сеньоре Талисии в Верону.

Она со слабо скрываемым любопытством взглянула на меня, немного замялась и продолжила:

– Но Вы проходите, пожалуйста, не стойте в дверях.

– Да, Марчелла, проходи, пожалуйста, сюда, в гостиную, не разувайся. Чего бы ты хотела выпить?

– Воды или соку, если можно.

– Хорошо, одну минуту, Мари тебе принесет, а я скоро буду.

Эх, если бы я знала тогда, что ждет меня через какие-нибудь двадцать минут, то непременно попросила бы тройных виски, как и сейчас.

Марчелла засмеялась, редко и надрывисто, как будто с усилием, а затем разом осушила добрую половину своего стакана.

Антонио снова вышел на улицу и через минуту вернулся с черной сумкой в руке, пронеся ее в соседнюю комнату мимо гостиной.

В это время послышался шум колес у парадного входа, откуда мы и зашли сами незадолго перед тем. Это приехал его отец, как можно было предполагать. Мне сделалось неловко, и я встала ближе к стене, на которую открывалась дверь, к камину, так, чтобы с холла не было видно меня. Странный, необоснованный страх встречи с этим человеком налетел как энергетический сгусток, который не видишь глазами, но ощущаешь нутром, и я с замиранием ждала, когда в гостиную зайдет Антонио, первым, чтобы спасти меня из нелепой ситуации, и, как положено в таких семьях, представить отцу. Если только он собирался, разумеется, это сделать…

Затаив дыхание, я ожидала.

Дверь распахнулась, и резкий баритон пронзил воздух.

– Мари, почему мой цыпленок еще не пахнет готовым блюдом?

– Потому что Вы вернулись домой на 15 минут раньше обещанного, сеньор. Он будет готов ровно через это время, можете не сомневаться в моей пунктуальности.

– Гляжу, ты научилась отвечать на мои придирчивые вопросы за десять лет службы, – его голос тут же смягчился, и он чистосердечно посмеялся.

Судя по звуку, хозяин снял уличную обувь, одел домашние тапочки и направился в противоположную от гостиной комнату, ничего не заподозрив о присутствии постороннего человека в доме.

Почти сразу из соседней комнаты вышел Антонио и заглянул ко мне со словами: «Пожалуйста, подожди еще немного тут». После чего он прикрыл дверь и быстрым шагом стал нагонять отца.

Мари вскоре молча принесла апельсинового сока и воды, вышла и совсем плотно закрыла за собой дверь. Я осталась стоять в том углу, у камина, не слыша ничего, что происходит снаружи.

Какое-то непонятное поведение у этих богатых – думала я. Что за таинства, что собирается делать Антонио, раз просит меня ждать в этой комнате за закрытой дверью?.. Интересно, долго ли мне придется тут стоять, и как отреагирует на меня его отец. Похоже, он достаточно строгий человек… Но ведь они не заперли дверь с той стороны? Нет, я не слышала щелчка. Тут есть окно, первый этаж, это невысоко, если что…

Так размышляла я, стоя одна в незнакомом помещении 5…10…15 минут. Неотступное чувство тревоги набирало силу внутри и поднималось мощной волной от низа живота к самому горлу. Почему Антонио так долго не возвращается? Я быстро перебирала в голове все события прошедших суток и не находила оправдания своим необдуманным поступкам. Два противоположных ожидания боролись во мне. Одно вселяло надежду и придавало смелости верить в благополучной исход дел (вспомнить это небрежно кинутое Рикардо «молодые»), другое, словно маленький чертик, перепрыгивало перед глазами с ноги на ногу, дразня и приговаривая, что я в западне, и сказке не быть.

Но вот послышался шум за стеной, в той комнате, куда занес Антонио черную сумку. Что это была за комната? Я не знаю. Шум нарастал и начал оформляться в некий дьявольский смех с криком, словно из преисподней. Я стала прислушиваться, но ничего не успела разобрать, потому что почти сразу же за дверью гостиной раздалось:

– Нет, я должен посмотреть на эту порно-звезду сейчас же! Сгораю от любопытства! – кричал отец Антонио, не скрывая эмоций и не пытаясь держать свои злорадостные приступы в узде.

За ним, как было слышно, бежал Антонио, в исступлении крича:

– Не трогай ее и не смей говорить ничего подобного! Ты не можешь так поступить! Ты обязан держать слово! Слово отца и мужчины, как ты сам меня учил всегда!

Дверь подпрыгнула на петлях. Я в ужасе вздрогнула.

На пороге вырос высокий широкоплечий мужчина лет 40-45, и первое, что бросилось мне в глаза из его внешности, был рот. Словно огромная порванная кривая рана, он казался растянутым на пол лица. Там не было губ вообще. Наверное, так выглядит удав, когда целиком заглатывает свою добычу, в два раза большей толщины, чем сам.

Хозяин замер в дверях, вонзившись в меня таким же зеленым, как у Антонию, живым взглядом. Но не взглядом жертвы, каким обладал его сын, а взглядом того хладнокровного охотника, что выпускает в свою добычу последнюю пулю, прямо в сердце, пристально смотря в глаза. Суровое каменное лицо, как у Клода Фролло, смотревшего на танцующую цыганку, становилось все мрачнее за считанные секунды, глядя на меня. Он стоял будто огромное чудище, широко расставив ноги на ширине плеч и с силой упершись раскинутыми руками в косяк, словно проход казался узким ему, и он хотел расширить дверное пространство. Дыхание его стало все чаще прерываться, ноздри враждебно раздувались, брови нахлобучивались на переносицу, и видно было по всему, что совсем скоро порыв ярого гнева, словно подошедшая к поверхности земной коры вулканическая лава, затопит собой все живое. Рот несколько раз уже изменил свои очертания, но не сделался ни на миллиметр уже от этого. Черные вены стали взбухать на висках, а в глазах отражались все девять кругов ада, сходившиеся воронками в зрачках. То было страшное зрелище для любого, тем более девочки пятнадцати лет.

Съежившись, я по-прежнему стояла у камина, прикованная к полу, – как загнанный в ловушку зверек, не понимая, что происходит, и чем могла так разозлить этого человека, который первые несколько секунд прожигал своим энергетическим огнивом мои зрачки, а затем стал с не скрываемыми пренебрежением и отвращением осматривать с головы до ног. Его высокомерие не знало границ. Стоявший сзади перепуганный Антонио был серее и прозрачнее тени. Я видела, как он весь дрожал и не мог сделать ни шагу вперед, чтобы встать между своим отцом и мной.

На 6-7 секунд в комнате воцарилась полная тишина, и за это время вся суть трагедии и моего ничтожного, убийственно-унизительного положения дошла до меня.

Из все той же, соседней комнаты моего слуха достигли звуки… звуки того, что произошло между нами с Антонио прошедшей ночью. Я узнала свой голос… то, что невнятно мямлила тогда во время… ну, Вы понимаете, нашей близости… что он отвечал мне…

И новая, еще более высокая волна, захлестнула меня с головой. Только она несла в себе уже не силу тяжести воды, а ил и водоросли – грязь, которой обычно избегают все.

Да это ужас! Немыслимо! Безумие! Он умышленно опозорил меня перед отцом и ждал теперь какой реакции от него?

Тысяча, нет, десять… сто тысяч маленьких молоточков застучали у меня под черепной коробкой. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног и как дыхание остановилось, как сердце судорожно бьется в груди. Мне стало не хватать воздуха. Я хотела сделать вдох. Раз, два, три… пыталась я, как утопающий, наполнить легкие кислородом, но какие-то огромные раскаленные тески плотно сжимали все тело, не давая возможности пошевелиться и расширить грудную клетку, чтобы вдохнуть хотя бы малость заветного спасения. В висках отдавался только частый сердечный стук, который стал постепенно затихать и замедляться, и я уже могла сосчитать его, предчувствуя скорое окончание счета.

Пронзительный мужской крик, срывающийся на фальцет, вернул меня в сознание.

– Да я всегда говорил, что ты болваном родился, болваном и умрешь! Ничто не способно изменить моего решения! Как мог ты поверить, что я всерьез заключу такое глупое пари со своим собственным сыном! Единственным сыном и наследником! Вскочив на эту сельскую квадратную кобылу, ты воображал, будто можешь с гордостью считаться ковбоем американских вестернов?! – он уже отвернулся от меня в сторону Антонио. Его лихорадило как в сорокоградусном бреду. – Она даже не разулась, переступив порог моего особняка! Или ты сказал ей, что она может уже чувствовать себя здесь как дома? – он кинул на мои туфли такой взгляд, будто они были полностью, извините, вымазаны в говне.

– Я сказал ей не разуваться! Ты сам снимаешь обувь только тогда, когда собираешься полностью переодеться!

– Здесь не имеет значения то, что делаю я! Это мой дом и мои правила! Ты тупорылый желторотый идиот, если думаешь, что можешь что-то делать как я или способен как-то влиять на мои решения!

– Но ты обещал! Мы заключили сделку! Ты дал мне честное мужское слово! Ты должен отвечать за него! – голос Антонио дрожал, он захлебывался от своей слабости перед отцом и предвкушения неизбежного провала.

Безжалостную махину скрючило от очередного порыва злости, он сжал кулаки так, что вены поползли по тыльным сторонам ладоней, как длинные тонкие черви, и начал истерически смеяться, как смеются люди, должно быть, в последний раз в своей жизни, стоя под расстрелом и умирая за преданность своим идеям и принципам.

– Ты хочешь сказать, что этот поступок способен раскрыть в тебе для меня мужчину?! Да ты никогда никакой поступок в своей жизни не сможешь сделать как настоящий мужчина! Потому что ты ограниченный кретин, обреченный вечно плясать под чужую дудку! У тебя никогда не было и не будет своего личного мнения, потому что нет ни своей головы, ни мозгов в ней! Засунь себе в задницу свою creepie-peepie (репортажная телевизионная камера) и убирайся прочь с моих глаз вместе со своей беспородной клячей!

– Марчелла! – вырвался чей-то чужой крик из груди Антонио. Он оттолкнул своего отца, который в изумлении посторонился, – Умоляю тебя, выходи за меня замуж! – Антонио уже стоял передо мной на коленях, почти плача и весь красный, как рак.

И это было то, что я ожидала здесь и сейчас меньше всего.

Не в силах больше совладать с собой и видя дверное пространство свободным, я кинулась со всех ног бежать. Будто бы множество тонких и острых игл в одночасье пронзило мой доселе непроницаемый саркофаг, сковывавший любые, самые незначительные движения, ранее. Сквозь беспрерывный поток слез я не видела ничего. По инерции я выбежала в холл, затем с легкостью распахнула тяжелую стеклянную дверь, слетела со ступенек вниз и уже хотела было нестись, словно подгоняемая штурмовым ветром, дальше, куда глаза глядят, но на предпоследней ступени подвернула ногу и упала. Ко мне подбежала ожидавшая уже внизу Гайя. Она сразу же поняла, что случилось что-то страшное.

– Уходим отсюда! Уходим! Прочь! Прочь! Бежим! – кричала я в неистовстве.

А в это время в ушах продолжал звенеть дьявольский, истеричный смех, который сопровождал мой побег из проклятого дома.

Тут подоспел Рикардо. Он помог Гайе поднять меня на ноги, открыл двери машины и громко скомандовал водителю везти нас обратно в лагерь.

Глава 11

Последние два дня пребывания в пансионате длились для меня как два года. Я выплакала все слезы своей глупой девичьей юности, своего неудачного первого интимного опыта, своих несбывшихся надежд на счастье быть по-настоящему любимой кем-то.

Как мог он так поступить со мной?! Ведь он отлично знал, что был первым в моей жизни мужчиной, и понимал, как важно было для меня случившееся! Но почему же предал тогда, предал нашу тайну, сразу же, на следующий день? Все потому, что для него это не было чем-то поистине важным и серьезным. Произошедшее не значило для него столько, сколько для меня, – теперь уже отсроченное озарение пришло ко мне. Какой корыстный и подлый обман! До чего низкий и бездушный поступок! Он просто-напросто использовал меня: так поборол свой первый страх и удовлетворил кипучее плотское желание. А я наивно поверила в его скромность, искреннюю заинтересованность собой как девушкой, а не просто сексуальным объектом, и обманулась в своих иллюзиях. Хотя если трезво рассудить: на что я надеялась и долго ли раздумывала, прежде чем пойти на такой шаг?.. Да и скажите: как можно было ожидать, что этот молчаливый удав Антонио способен на столь дикий и маниакальный поступок – на запись своей же первой интимной близости на видео? Такого поступка никак невозможно ожидать ни от кого в принципе! И ежели я изначально наблюдала неадекватное поведение, заторможенность в движениях и отчужденность его от коллектива, то почему все это не насторожило меня? Зачем пошла в комнату с ним, самым странным, некрасивым и с тараканами в голове пареньком? Быть может, я допустила близость как раз-таки потому, что замкнутость Антонио вселяла в меня надежду на сохранение связи в тайне? Все, к горькому моему сожалению, вышло наоборот. Этот чудак оказался куда более бесчеловечным идиотом и маньяком, чем все громкоголосые придурки-выскочки, бьющие себя кулаками в грудь и кичащиеся знаниями в отношениях между мужчиной и женщиной.

Однако здесь вообще, во всей этой ситуации, все как-то запутано. Привыкшая анализировать поступки свои и чужие, сводить в логические цепочки действия и события, я все никак не могла понять: как и зачем в детском лагере для бедных мог оказаться юноша из богатейшей семьи? И о каком таком пари они говорили с отцом? Но разве можно в принципе делать ставки на столь сакральные вещи?.. А все же ничтожный вид Антонио и его красные, залитые кровью и слезами безысходности глаза, когда я убегала из их дома, не могли отпустить мое сжатое в комок сердце. И где-то далеко, в самой глубине души, мне стало жаль его, потому что по всему было видно, как чрезвычайно правдоподобно он был опечален и уничтожен действиями своего отца. Но ведь он сам показал ему видео? В таком случае, должно полагать, Антонио действительно тупой кретин, если рассчитывал на иную реакцию родителя.

И, кстати, что это за последняя отчаянная издевка была, когда он предложил мне выйти за него замуж?.. А коли и не издевка, то как следует расценить?..

Все эти мозаичные крупицы, что были рассыпаны по столу моего восприятия, упорно не хотели складываться в голове ни в какую, хотя бы более-менее, понятную картинку.

Очевидным здесь было только одно: какие бы веские и уважительные причины не могли породить идею столь странного и аморального поступка, только обладатель самого извращенного ума способен фактически воплотить его в жизнь. К тому же, каким недалеким и глупым человеком нужно быть, чтобы додуматься показать кому-либо свое псевдо геройство в комнате, соседней с той, куда приглашена ничего не подозревающая и обреченная на неизбежный позор несчастная девушка!

Мой первый взрослый опыт потерпел крах от вопиющего предательства и последовавшего за ним горького разочарования и душевного опустошения.

Но предположим даже, что были у Антонио какие-то личные, весьма существенные на его взгляд основания пойти на столь немыслимое для адекватного человека действо, то каковы же тогда были основания и, в особенности, права у его отца на то, чтоб так жестоко и безжалостно унижать меня, чужого ребенка? Он ясно дал понять, что я простолюдинка в его глазах, а, значит, не достойна даже находиться в его доме. Но ежели Антонио знал, как изуверски поддерживает отец правых, зачем притащил меня в дом? И почему вообще выбрал меня, девушку не своего уровня? Они решили поиграть мной, словно мячиком, в свои идейные игры, так что ли? Выходит, справедлива революция, и небезосновательны демонстрации левых, выступающих против порабощения простого народа. Кто дал ему право в таком тоне выражать свое недовольство мной? Ему следовало бы посмотреть со стороны на своего сына, который совершенно точно выглядит куда более убого и пришибленно, чем я. Что могут дать стране такие граждане, как эти оба? Как могут они вообще считаться итальянцами, имея подобное отношение к людям? Они трясутся над своими деньгами и не считают за людей тех, кто не имеет хотя бы половины того, что есть у них, и полагают, будто можно так просто использовать человека в своих интересах, а после еще и облить грязью с головы до ног и, словно случайно забредшего к ним уличного щенка, выбросить за шкирку за порог дома. Прежде я никогда не сталкивалась так близко с различием в социальных статусах, и это открытие для меня в 15 лет стало гораздо более ярким, нежели то, что случилось предшествовавшей ночью. Меня должно было, по логике вещей, задеть куда ощутимее предательство Антонио, раскрывшего нашу с ним интимную, самую сокровенную тайну, постороннему, никакого отношения не имевшего к ней человека. Но вместо этого, из-за того, что я всегда была человеком больше социально, нежели личностно ориентированным, на меня больший отпечаток наложило именно то, что я услышала потом в свой адрес от его отца. Он понукал Антонио не за интимную связь как таковую, а за то, что объектом его выбора стала такая «беспородная кляча» как я. И эта четкая грань между рабочим классом и буржуазией, острием лезвия прошедшая по моему слуху, занесла на кончике ножа своего гной черствости и человеческой алчности в мое особенно чуткое, оттого что детское, мироощущение. Все сказанное касалась меня лично. Я на своей шкуре испытала, что значит унижение простолюдина и презрение к нему, и оставшаяся от этих слов душевная рана оказалась куда глубже, чем та, полученная от личного предательства близкого (на тот момент) человека.

Я чувствовала, как она начинает нарывать, эта рана, и как все живые клетки моего сознательного взбунтовались, чтобы противостоять занесенной заразе, вытолкать вовне и проводить ответным залпом.

Да, это было непростое десятилетие для Италии, все понимали причину массовых восстаний и террора. И мне суждено было также, слишком рано, но уже окунуться в эту пучину с головой.

К слову сказать, Рикардо после того, как сопроводил нас обратно до пансионата, сам туда не вернулся. И мы не видели там больше и Антонио также.

С трудом пережила я этот двухдневный остаток смены в проклинаемом мной лагере и уже предвкушала тяжелое возвращение домой, где мне предстояло всеми силами скрывать свое несчастье от родных. Но мама была слишком проницательна. Я не смогла бы утаить от нее случившегося и теперь только размышляла, как по возможности кратко и без деталей просветить ее в суть дела. Я знала, что не без стыда и чувства собственной ничтожности смогу смотреть ей в глаза, однако предвидела, что рано или поздно не смогу скрыть от нее эту тайну, и мне будет легче выговориться ей сейчас же, сразу по возвращении домой.

Глава 12

Но, как ни странно, под конец второго дня я поняла, что успокоилась. Подавила, насколько мне это тогда казалось, чувство обиды внутри себя и приняла твердое решение ни под каким предлогом не рассказывать никому ничего. Обо всем случившемся знала только Гайя, и она преданно хранила эту тайну всю жизнь.

А все-таки как бы я ни старалась, не ускользнуло от материнского сердца чувствие трагедии с родным ребенком. Мать видела, как изменилось мое поведение, и как я держалась, какой нарочито дружелюбной и веселой хотела казаться. Ее несколько попыток разузнать о произошедшем имели крах. И она не стала давить, она ждала, что придет час, когда я буду готова сама признаться во всем.

Но время шло, я молчала, и тайна как будто растворялась в воздухе и казалась оставленной уже достаточно далеко для того, чтобы теребить ее и поднимать на поверхность снова.

Возросший резко с 68-го года поток студентов в высшие учебные заведения привел в начале 70-х к огромному количеству дипломированных специалистов, половина из которых по понятным причинам не могла устроиться на работу. И тем меньше было шансов найти ее мне, имея неполное школьное образование. Поэтому мы с родителями приняли решение, что мне следует продолжить учебу в школе, дабы пережить этот искусственно созданный социально-экономический бум и получить все же еще не лишних три класса школьного образования.

Однако волнения в стране, понимаете ли, мистер Грот, были настолько масштабны, что даже затрагивали школы. И тот глубокий, первый, личный жизненный провал, пережитый мной в пансионате, наглядно показавший презрение буржуазии к рабочему классу, в купе с моей энергичностью, острым умом и неравнодушием к происходящему в родной стране не оставили меня от революционных движений в стороне.

Я уже не убегала из дома, а открыто заявляла о своих настроениях как родителям, так и однопартийцам. Родителям, а в особенности матери, очень не нравилось это все, хотя она и знала, что я не была никогда инициатором массовых мировоззренческих столкновений. Она хотела своим детям счастливой и спокойной семейной жизни, вдали от государственных переворотов и рисков для жизни, разумеется. И хотя правительство не наказывало строго за бунты несовершеннолетних участников, ей непременно хотелось оградить меня от всех возможных неприятностей.

Единственным беспроигрышным вариантом было отправить меня из страны. Но за отсутствием у нас где-либо за пределами Италии родственников и знакомых, а у меня какого-либо профильного образования одним лишь спасением могла стать должность гувернантки с постоянным проживанием где-то на окраине Италии в каком-нибудь богатом доме, на что, конечно же, она знала, я никогда бы не согласилась.

Но мама не отчаивалась. Продолжая по-прежнему работать официанткой в ресторане, она не теряла надежды устроить меня в хорошие руки, и, по возможности, подальше от тогдашнего эпицентра событий. И вот посреди учебного школьного года такая возможность подвернулась.

Двое молодых людей зашли к ним на обед. Из разговора она уловила, что они не местные и приехали в Неаполь по каким-то рабочим вопросам. Людей в дневное время в заведении почти не было, и ей удалось подслушать разговор гостей.

– В общем-то, я думаю, что через месяц-другой он все-таки пойдет на наши условия, уж больно сладкие они для него.

– Да, он вскоре сам поймет, что это лучшее в его нынешнем положении. А что твой отец? Как его здоровье?

– Держится еще неплохо. Стал читать Гете и чаще выходить в сад. Даже играет в гольф с Джозефом. Это хорошо, ему полезно на свежем воздухе. Пусть живет спокойно, подальше от тех дел, что я решаю теперь вместо него.

– Жениться не думает?

– Да нет, какой там! Оно ему уже совсем не надо. Ему бы только служанку хорошую найти, молодую и адекватную, а то этот древний Маркос скоро рассыплется в руину посреди гостиной, – молодой человек самодовольно засмеялся.

– И лучше бы не из местных. Откуда-нибудь издалека привезти бы ее, – поддержал второй.

– Это точно. Но не оформить же мне подписку на резюме девушек из Средней Азии, – первый снова залился смехом.

И больше мама слушать не стала, а, собрав в кулак все свое обаяние и харизматичность, направилась к ним, боясь упустить такой исключительный шанс.

– Простите меня, пожалуйста, уважаемые господа, – начала она, робко обратившись к ним, – но я случайно услышала ваш разговор… про то, что вам необходима служанка…

Две пары холодных глаз в недоумении уставились на нее.

– И Вы хотите предложить свою кандидатуру? – почти с иронией встретил ее речь один из них, с размахом откинувшись на спинку своего стула и упершись левой рукой в подлокотник. Это был хорошо сложенный молодой мужчина не старше 30 лет на вид, сын того, кому требовалась прислуга.

– Я… нет. Я бы хотела Вам предложить свою дочь.

Он с чопорным английским высокомерием посмотрел на мать снизу вверх, некоторое время помолчал, а затем отчеканил:

– Да будет Вам известно, сеньора, что прислуга требуется для Уэльского графа сэра Харольда Рочерстшира, рыцаря Большого Креста ордена Бани. Считаете ли свою дочь обладающей всеми должными навыками и способной услужить такому человеку?

Не нужно описывать Вам реакцию моей матери, моментально понявшей, что крючок закинутой ею удочки случайно зацепился за слишком стоящий экземпляр, вытащить ей из воды который было совершенно не под силу. Но Вы не знали мою маму, мой дорогой друг! Это была великолепная женщина, способная своей добротой и простотой расположить к себе любого! Она не растерялась и не дала заднюю. Первый шаг был уже сделан, и не попробовать ступить второго было не в ее правилах.

– О, это великая честь, сэр! Пожалуй, даже я не справилась бы с такой задачей. Но моя Марчелла очень способная девочка во всех отношениях. И если бы Вы были так любезны дать ей шанс попробовать, я думаю, она смогла бы оправдать Ваши ожидания.

Мама в молодости читала много книг, и хотя война не коснулась ее лично, она хорошо знала историю и многие наградные ордена в том числе. Орден Бани – это один из древнейших и почтеннейших наград Великобритании, и во время Второй Мировой войны им были награждены великие люди за проявленный ими особый героизм во имя своей страны. Сам по себе факт столкнуться в жизни с таким человеком уже вызывал уважение и трепет, которые и проявила мать вкупе с должной манерой обращения, которая ей также была известна.

Молодой человек задумался. Он, кажется, был тронут смелостью и красивым слогом речи этой простой официантки в случайно выбранном им для обеда заведении.

– Я должен подумать и обговорить Ваше предложение с отцом. Сколько лет опыта имеется у Вашей дочери в гувернерстве?

Это был самый ожидаемо-провальный для матери вопрос. И она вспомнила простое правило, которому ее с детства учил ее отец: в любой, даже самой сложной и запутанной ситуации, всегда говори правду; и даже если она тебя не спасет, то тебе будет не стыдно потом поднять голову и посмотреть в глаза тому, кому ты ее сказала.

– У нее, к сожалению, совсем нет опыта… Но у меня их шестеро, детей. Марчелла самая старшая, и воспитала всех остальных, пока мы с мужем зарабатывали деньги, чтобы прокормить их…

Мама поняла всю неловкость и глупость своего положения, опустила голову и отвела глаза, ожидая уже очевидного отказа и, быть может, даже саркастического смеха в свой адрес. Однако молодой мужчина лишь слегка и, как ей показалось, совершенно не злобно усмехнулся и после небольшого мешканья достал что-то из заднего кармана брюк.

– Завтра мы отбываем, но через месяц вернемся снова. Этого времени будет достаточно для меня, чтобы уладить все со своей стороны, и для Вас, чтобы оповестить дочь и собрать необходимые вещи. Вот моя визитная карточка. Пожалуйста, наберите меня через 20 дней, и я сообщу Вам наше решение. – И затем, немного помолчав, заключил: «Вы смелая женщина, и только поэтому я сделаю для Вас все возможное».

На визитке, протянутой им ей, были указаны полный адрес, телефон и имя: сэр Эдвард Рочерстшир.

Должно быть, молитвы моей матери были услышаны небесами, потому что в назначенный день, когда она позвонила уважаемому господину, он с радостью встретил ее голос в трубке:

– Здравствуйте, Марта. Разумеется, я помню Вас. К сожалению, мы не поедем в Италию по делам, связанным с бизнесом, в ближайшее время, но вопрос Вашей дочери Марчеллы решен в ее пользу. Пожалуйста, определяйтесь по срокам вашей готовности приехать и позвоните мне, – я помогу со всеми организационными моментами по поводу перелета. Контракт мы заключать на первые полгода не будем. Оплата будет хорошей, можете не сомневаться. Все детали Марчелла узнает по прибытии. Спасибо.

Так я и отправилась в Англию, где мне суждено было задержаться надолго…

– Скажите, мистер Грот: когда Вы уезжаете с острова?

Я не сразу сообразил, что вопрос адресован мне, и Марчелла его повторила, поняв мою увлеченность ее рассказом.

– Мое отбывание в раю будет длиться еще две недели, к сожалению. Я уже сто раз пожалел о том, что поехал сюда на так долго.

– Боюсь, тогда Вам придется неплохо поработать над грехами в будущем, чтобы не принуждать себя к вечному томлению в раю позже, раз оно так удручает Вас уже сейчас, – она смеялась своим чистым заливистым смехом.

– Полагаю, этот момент я уже отработал сполна, – не замедлил я подыграть.

– Не возражаете, если я окончу свою историю завтра? Иначе мы рискуем пропустить еще как минимум три пайка, а я очень люблю вкусно поесть, и здесь прекрасная кухня.

Люди с хорошим аппетитом и небезразличные ко вкусу еды в большинстве своем такие же и в жизни, и этот интерес к существованию здесь и сейчас на фоне сильного энергетического поля я подметил в ней сразу же, в самом начале нашего знакомства, а теперь еще больше убедился в верности своих домыслов – она умеет брать от жизни все.

– Да, я сам уже проголодался.

Я был даже рад, что она сделала перерыв, потому что это давало мне возможность быстро законспектировать для себя услышанное. Я уже понимал, что очень хочу написать историю жизни этой необыкновенной женщины. И дальнейший ход событий обязан был стоить того, чтобы ждать его целую ночь и еще, по меньшей мере, пол дня.

За ужином мы говорили на нейтральные темы, а после него я ушел к себе писать, благо чистых листов и ручек у меня было предостаточно. И только на следующий день за завтраком она продолжила.

Глава 13

Конечно, я не готова была стать служанкой в 16 лет, в самом начале своего многообещающего и интересного жизненного пути, однако фатум решил этот вопрос за меня. Я и сейчас уверена, что мать плакала тогда искренне, уговаривая меня ехать в Англию. Они с отцом приводили множество доводов и весьма аргументированных, надо признаться. Они были правы, что если я загремлю под статью, как революционер, то подвергну также опасности и всю семью. Никто не знал, когда и чем кончатся восстания, в небезопасности находились все. А упустить шанс пережить это волнительное время в уединенном мирном графстве в другой стране было бы непростительной глупостью. Тем более что там я могла обрести также важные связи, которыми никак не могли обеспечить меня мои родители. В конце концов, никто не смеет держать меня насильно, и я всегда смогу вернуться обратно, если что-то пойдет не так.

Однако меня воодушевляло на поездку не то, что говорили отец с матерью в ключе необходимости побега от революции. Меня как ребенка, уважавшего великую победу великих людей, привлекало в этой ситуации только одного: иметь возможность заслужить хоть чем-нибудь их внимание, сделать что-то важное и нужное для них, быть замеченной и похваленной ими. Я была уверена, что граф не станет обращаться со мной так же, как отец Антонио, потому что он не коммерсант, порабощающий других. Граф рисовался в моем воображении отважным воином, сильным и храбрым в прошлом, но человеком преклонных лет уже и потому спокойным и выдержанным. Он не мог бы ни унизить меня, ни обидеть чем-либо, поскольку сам воевал за таких как я, простых людей, доверивших ему отстаивать честь своей родины. И только поэтому мне захотелось поехать в Уэльс.

Сэр Эдвард помог с переездом, и в оговоренный день я оказалась у высоких кованых ворот в лесопарковую зону. Шофер, забравший меня с любезного распоряжения своего начальства с аэропорта, проехал по широкой ровно асфальтированной дороге вглубь и через метров шестьсот остановился у небольшого крыльца двухэтажного белокаменного дома. Я сама вынесла свои вещи, прошла внутрь, как мне было сказано, и осталась ждать управляющего.

Через десять минут появился пожилой мужчина с лысиной на макушке, представился Рональдом и провел меня на второй этаж по длинному темному и пустому коридору в мою комнату. Через час он обещал ждать внизу, чтобы ознакомить с предстоящими обязанностями, представить остальному персоналу и предложить ужин.

Когда управляющий вышел, я села на кровать и осмотрелась. Холодок дрожью пробежал по коже, и молниеносно в мозг вонзилось: «Бежать! Бежать немедленно!» из этого сырого и мрачного места, так непохожего на то, что я привыкла видеть на протяжении всей своей прежней жизни. И меня совершенно не прельщали сейчас ни воплощенные в действительность мечтания о комфорте и собственной комнате со всеми удобствами, ни тишина и спокойствие и предстоящая хорошая оплата, ни торжественная встреча с отважным героем по имени Харольд. Такой звенящей в ушах тишины и такого безлюдия, как здесь, я не видела в Италии, честно сказать, даже на кладбище. Мне стало страшно от масштабов пустоты, иначе я не могу выразить своих ощущений. Казалось, что я одна во всем доме, брошена на произвол судьбы, что первый же, кого я встречу тут, может убить меня без страха понести возмездие за содеянное. Здесь не к кому бежать за помощью, и ни родители, ни школьные друзья не смогут найти меня при всем желании. Это какой-то совершенно замкнутый мир, изолированный плотной черной водо- и свето- и даже воздухонепроницаемой тканью от всего внешнего, живущий в своем времени и по своим законам. И недоброе предчувствие западни стало наползать меня, как тень от старой башни за окном, медленно растущая в мою сторону.

Через час я спустилась в холл, где Рональд ожидал меня, глядя на часы. Оказалось, что минутная стрелка уже подергивалась в сторону первой минуты следующего часа. Мы стали спускаться еще этажом ниже по довольно крутой лестнице, и тут до моего уха начали наконец-то доноситься звуки голосов живых людей. То было истинное облегчение. Идя за Роландом и находясь теперь почти вровень с ним, я с любопытством разглядывала странную лысину, казавшуюся искусственно выбритой по краям. Управляющий открыл дверь во вторую комнату справа, и огромное кухонное помещение представилось взгляду. Так вот откуда был этот сильный запах еды на улице возле дома.

– Дорогие коллеги, – прервал Рональд своим обращением к рабочим стоящее нескладное жужжание, – Я хочу представить вам нашу новую служащую, ее зовут Марчелла. Она будет помогать вам по кухне. Тайлер, пожалуйста, обеспечьте ее работой и зайдите ко мне после ужина, – он обратился с этими словами к свежему мужчине средних лет, – Марчелла, все дальнейшие вопросы решайте, пожалуйста, через Тайлера. Он шеф-повар усадьбы и Ваш непосредственный начальник. В крайних случаях Вы можете связаться со мной по внутреннему телефону – он есть у Вас в комнате.

Рональд хотел было уже развернуться на одних каблуках и выйти из помещения, но я издала невольный звук, и он остановился.

– Но… я прибыла по приглашению мистера Эдварда. Когда я смогу увидеть его или мистера Харольда? – мне жуть как не хотелось оставаться работать в этом душном и жарком подвальном кухонном помещении. Тем более что мама несколько раз уточнила мне, что я еду прислуживать самому графу. Вероятно, произошла какая-то ошибка, и я хотела сразу же ее устранить.

– Не мистер, а сэр, Марчелла. Сэр Эдвард сейчас отсутствует, он вернется через четыре дня, и тогда Вы сможете его увидеть. К сэру Харольду Вы не назначены лично, поэтому Вам нет необходимости с ним встречаться. – С трудом сдерживал он надменную улыбку. – Тайлер, я рассчитываю на Вас, – он снова обратился к повару и сразу же вышел.

Я стояла в растерянности, понимая раскрывшийся обман. Меня заманили в ловушку, и теперь будут насильно эксплуатировать здесь, пользуясь моим несовершеннолетием и невозможностью заявить о своих правах в чужой стране.

Тайлер предложил отойти в сторону, и мы присели за чистый небольшой столик возле огромного духового шкафа.

Он с минуту молча смотрел на меня, а затем начал:

– Моя дорогая, я понимаю Ваше состояние сейчас. Вы не на то рассчитывали, я понял это сразу, – он помолчал. – Попасть сюда мечтают многие, но жесткий отбор предоставляет такую возможность далеко не всем. Я не знаю, какие обстоятельства привели именно Вас сюда, но смею заверить, что, несмотря на все первоначально кажущиеся сложности и несправедливости, жизнь здесь намного лучше той, чем может быть сейчас у подавляющего большинства граждан в вашей стране. Мне сообщили о Вашем прибытии только два дня назад, и я почти сразу же подумал, что Вас занесло сюда по чьей-то сильной покровительствующей руке, но теперь совершенно разубедился в этом.

Я открыла рот, чтобы рассказать, как все было, но он продолжал:

– Я итальянец по матери, а мой отец погиб в сражении на руках у сэра Рочерстшира старшего, закрыв его своей спиной и спасши жизнь тем самым. И я попал сюда совсем мальчишкой, еще младше Вас. Почти пять лет я подметал дорожки, потом стриг газоны, а позже стал официантом благодаря своей шустрости и в итоге дорос до шеф-повара усадьбы его величества. И вот что я хочу сказать: за все 27 лет, что я верой и правдой служил этому великому человеку, я только трижды видел его. Впервые, когда у него случился инфаркт в машине, а я по случайности оказался рядом, затем на 50-летний юбилей, когда он велел, чтобы испекший для него торт повар вынес его лично, а после… А после, когда я просил его позволения жениться на нашей садовнице Луизе, и он не отказал. Знаете, с ним не встречалось лично почти 80% персонала. И это не потому, что он высокомерный тип, считающий нас грязными людьми низшего сорта и не достойными его внимания, а просто-напросто потому, что он не способен физически уделить внимание всем. По этой простой причине во избежание ссор и сплетней между нами он исключил общение с прислугой в принципе.

Должна уточнить для Вас, Виктор, что я хотя и изучала английский язык в школе, но не способна была, конечно же, понимать абсолютно все, что слышала, а теперь уже со знанием дела пересказываю произошедшее тогда Вам.

И вот Тайлер дошел до кульминации в своей речи:

– При всем моем уважении к Вам и к Вашему юному амбициозному возрасту, я не могу поставить Вас на ту работу, которую Вы не способны делать. Лучшее, что я могу дать Вам, – это мытье посуды и переборка круп. Вероятно, со временем, Вы осилите большее, но пока только это, извините. – Он наклонил голову набок и несколько откинулся на стуле, давая понять тем самым, что кончил.

Теперь слово предстояло держать мне. Но у меня было так много, что сказать, что я растерялась, с чего начать.

– То есть… я не буду помогать сэру Харольду лично и даже, скорее всего, никогда не увижу его с глазу на глаз? – мой голос срывался от обиды и разочарования. Плохой английский волновал в тот момент меньше всего.

– Более чем уверен в этом. Он вполне самостоятельный крепкий мужчина, и его гувернер хорошо справляется с возложенными на него обязанностями.

– А что сэр Эдвард? Он также не общается с прислугой? Но ведь это он обещал моей маме совсем другую работу для меня. Кто же тогда исправит возникшую ошибку?

– О нет, он наоборот довольно часто заходит сюда, и его Вы будете видеть постоянно. Его на самом деле сейчас нет в стране.

– А если я не хочу стоять тут и мыть посуду и ехала вообще не для того? – и откуда вдруг во мне нашлось столько смелости, чтобы заявить о себе и своем недовольстве? Это было мое взбунтовавшееся побитое эго, которое я не смогла заглушить внутри. Неужели и здесь меня ожидают все те же обман и уничижение перед власть имущими?..

– Сожалею, но до возвращения сэра Эдварда ничего изменить невозможно. Вам придется дождаться его в любом случае. Марчелла, – он сделал паузу и снова приблизился ко мне, – Вы, конечно, можете запереться в Вашей комнате и не выполнять никакой работы, но это будет худшее, что Вы можете предпринять в данной ситуации, поверьте. Заметьте, я не ставлю Вас чистить и филировать рыбу или сортировать ошметки и объедки со стола, но я бы с большой радостью принял Вашу помощь в тарелках, мне честно не хватает рук.

– Я поняла, хорошо, – мягкость его речи и вежливость обращения склонили меня уступить.

В конце концов, что я могла сделать здесь и сейчас одна, против них всех, в чужой стране и под непробиваемым куполом этой усадьбы?

Отказ от работы мог значить лишь по истечении 4-ех суток мое поспешное отправление обратно восвояси, тогда как согласие потерпеть эту низкую работу всего несколько дней давало шанс проявить себя с лучшей, исполнительной, стороны и заняться потом сразу же другим, достойным большего уважения делом. Ведь я наивно не теряла надежды, что в действительности допущена ошибка, и меня обязательно переведут в лучшие условия труда.

– Тогда завтра в половине восьмого жду Вас здесь. Кушать Вы можете когда хотите и что хотите вон из того холодильника, – он указал пальцем на высокую холодильную камеру в противоположном конце от нас, – Однако по правилу этикета мы принимаем пищу в установленные для этого часы, они указаны в расписании. Я Вам сейчас его выдам. Там же есть и про распорядок в целом.

Тайлер встал, достал из шкафа над нами памятку и протянул мне.

– Горничная принесет для Вас рабочую одежду после ужина. Так, – он посмотрел на часы, – Сейчас 18:20. В 19:00 приходите к ужину. Горячее будет в это время на плите там же, у холодильника. А пока можете быть свободны и разложить Ваши вещи.

Вот так и рухнули мои воздушные замки в самый первый день. А чего, впрочем, я ожидала? Что граф встретит меня на пороге дома лично? Или что станет рассказывать про боевые сражения, отвагу и храбрость свою и других бойцов и тяжесть перенесенных ими мук и лишений? Да, именно этого я хотела и ждала. Но точно не мыть целыми днями грязную посуду в душной кухне с несколькими узкими подпотолочными окошками в отдельно стоящем доме для прислуги. Однако делать было нечего, и предстоящие четыре дня я должна была заниматься именно этим.

Глава 14

Тайлер оказался хорошим и вовсе не высокомерным человеком, в отличие от Рональда. Он по-доброму и даже в какой-то мере по-отечески относился ко мне: спокойно указывал на ошибки, не загружал лишней работой и каждую свободную минуту старался заговорить о чем-либо, наблюдая мои одиночество и отчужденность в окружении незнакомых людей противоположного моему темперамента. И я была очень признательна ему за эти человечность и дружественность, которых мне на самом деле так не хватало.

На третий день я позвонила матери и сказала, что все хорошо. На ее вопрос, какую мне дали работу, я ответила честно и объяснила, что приезд сэра Эдварда должен разрешить это недоразумение, а пока что поработаю так. Мама была и спокойна и взволнованна одновременно. С одной стороны, она понимала, что нет ничего удивительного в том, какие обязанности на меня возложили. А, с другой, – ей, конечно же, хотелось чего-то лучшего для меня. Мы говорили всего пару минут, и обе держались приподнятого тона, каждая в душе затаив тревогу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.