# Стоик

Теодор Драйзер

Вышедший после смерти Теодора Драйзера заключительный роман «Трилогии желания» – «Стоик».

Финансист-миллионер пенсионного возраста Фрэнк Каупервуд после краха в Чикаго переносит бизнес в Лондон – и по-прежнему добивается успеха, однако у смерти свои планы…

Theodore Dreiser

The Stoic

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


© Крылов Г., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

## Глава 1

Когда Фрэнк Каупервуд после столь долгой борьбы потерпел столь унизительное поражение в Чикаго, не сумев продлить срок действия концессии на пятьдесят лет, перед ним встали две самые мучительные проблемы.

Первой его проблемой был возраст. Он подошел к порогу шестидесятилетия и, хотя внешне казался, как всегда, энергичным, в душе понимал, как нелегко ему будет умножить свое и без того немалое состояние (которое он непременно умножил бы, если бы сумел продлить концессию) с приходом в бизнес более молодых и не менее предприимчивых, чем он, финансистов. А это состояние могло бы составить ни много ни мало пятьдесят миллионов долларов[1].

Вторая проблема по его реалистическому суждению была еще более критической и состояла в том, что он к этому времени так и не обзавелся более или менее ценными социальными связями, иными словами, не занял подобающего ему места в обществе. Конечно, свою роль сыграло его филадельфийское тюремное заключение в молодости, вкупе с его природной любвеобильностью, и его несчастливый брак с Эйлин, которая ничуть не помогла ему подняться по социальной лестнице, и его неколебимый и чуть ли не звериный индивидуализм – все это отпугнуло многих, кто мог бы завязать с ним дружеские отношения.

А Каупервуд был не из тех, кто заводит друзей среди менее сильных, менее изощренных или деятельных, чем он сам. Это слишком сильно попахивало бессмысленным самоунижением и было в лучшем случае, по его мнению, бесполезной тратой времени. С другой стороны, он обнаружил, что сильные, коварные или по-настоящему важные персоны не слишком-то охотно идут в друзья. В особенности здесь, в Чикаго, где со многими из них он соперничал в борьбе за место под солнцем и влияние, они имели склонность объединяться против него, и не потому, что его моральные устои и методы отличались от тех, что они были готовы принять и использовать, а скорее потому, что он, чужак и выскочка, отважился пастись на финансовой поляне, которую они считали своей, добившись большего богатства и влиятельности, нежели они, за более короткий промежуток времени. Вдобавок к этому он снискал благосклонность жен и дочерей некоторых из тех самых мужчин, что более других завидовали его финансовым успехам, а потому они задались целью подвергнуть его социальному остракизму и немало в этом продвинулись.

В том, что касалось секса, он всегда жаждал личной свободы и ни перед чем не останавливался, чтобы ее получить. В то же время он всю жизнь лелеял мысль о том, что в какой-то момент вполне может встретить на своем пути женщину, настолько превосходящую всех, что он против своей воли будет приведен если не к полной верности – такой вариант для себя он никогда не брал в расчет, – то к искреннему союзу, основанному на взаимопонимании и любви. Он уже восемь лет чувствовал, что такой идеальной девушкой для него была Бернис Флеминг. Она явно не исполнялась благоговейного трепета перед его персоной или его славой, и его обычные уловки не производили на нее впечатления. И поэтому, а также из-за того, что она очаровала его как эстетически, так и чувственно, у него возникло убеждение в том, что она с ее юностью, красотой, осведомленностью и уверенностью в собственной ценности может добиться положения в обществе и служить естественным социальным фоном для его силы и богатства, разумеется, при условии, что он обретет свободу для женитьбы.

К несчастью, несмотря на всю его решимость в отношении Эйлин, он так и не смог расстаться с ней. С одной стороны, она ни за что не желала отпускать его. А добавление к его нелегкому сражению за рельсовые дороги в Чикаго еще и битвы за свободу превратило бы его жизнь в каторгу. Более того, глядя на Бернис, он не видел в ней необходимой благосклонности. Она не только заглядывалась на мужчин, что были моложе его, чем он, но вдобавок те имели устоявшиеся социальные преимущества, коим никак не способствовала его биография. Осознав это, он впервые ощутил горький вкус любовного поражения и порой долгими часами сидел в одиночестве в своих комнатах, исполнившись убежденности в том, что он безнадежно проиграл в этой борьбе за увеличение своего состояния и за любовь Бернис.

И вдруг она пришла к нему и самым удивительным и неожиданным образом сдалась на его милость, отчего он снова почувствовал себя молодым, а с этим мгновенно вернулось его прежнее деятельное настроение. Он наконец-то уверовал, что заручился любовью женщины, которая действительно может поддержать его в поисках влияния, славы, репутации.

С другой стороны, какими бы откровенными и прямыми ни были ее объяснения – «я подумала, что я вам теперь, вероятно, очень нужна… Я приняла решение», – все же с ее стороны чувствовалась некая обида на жизнь и общество, которые вынудили ее искать отмщения в той или иной его форме за те жестокости, что, как казалось ей, она претерпела в своей ранней молодости. На самом же деле ее мысль, не понятая Каупервудом потому, что ее неожиданное согласие погрузило его в состояние эйфории, состояла вот в чем: «Ты изгой, и я изгой. Мир изо всех сил старался досадить тебе. В моем случае мир пытался исключить меня из того круга, к которому, как мне кажется, я принадлежу и по своему характеру, и по иным причинам. Ты раздосадован, и я тоже. А потому заключим союз – союз красоты, силы, ума и мужества с обеих сторон, но без какого-либо преобладания одного из нас. Потому что если мы не будем играть по справедливости, то нет ни малейшей надежды, что этот крамольный союз продержится сколь-нибудь долго». Таковы были соображения, двигавшие ею в то время.

И все же как бы тонко Каупервуд ни чувствовал ее силу и хитрость, куда как в меньшей мере он сознавал, какая цепочка умозаключений привела к нему Бернис. К примеру, глядя на нее в тот зимний вечер (такую идеальную и источающую запах цветов, хотя она и пришла к нему с ледяного ветра) он ни за что бы не догадался, что и в интеллектуальном плане она проявила тщание и решительность. Ожидать такого от женщины столь молодой, улыбчивой, веселой и абсолютно обаятельной во всех женских смыслах было просто невозможно. И тем не менее именно такой она и явилась к нему. Она стояла перед ним дерзкая, но в то же время не без скрытой боязни. Увидеть в ней хотя бы малейшие зачатки злого умысла по отношению к нему было невозможно; скорее уж она всем своим видом воплощала любовь, если желание быть с ним и быть частью его на этих условиях до конца его дней можно было назвать любовью. С ним и с его помощью она придет к такой победе, какая только возможна при их чистосердечном и благожелательном сотрудничестве.

И вот в этот первый вечер Каупервуд посмотрел на нее и сказал:

– Но, Беви, мне было бы любопытно узнать, чем вызвано твое такое неожиданное решение. Никак не предполагал, что ты придешь ко мне как раз после того, как я потерпел вторую и очень серьезную неудачу.

Ее спокойные голубые глаза обволокли его, словно теплое пальто или растворяющий эфир.

– Понимаете, я много лет думала и читала о вас. Вот только в прошлое воскресенье в Нью-Йорке я прочла о вас в «Сан» две полных страницы. И благодаря этим страницам я, кажется, поняла вас чуточку лучше.

– Газеты! Правда благодаря газетам?

– И да, и нет. Я не говорю об их критике в ваш адрес, я говорю о тех фактах, – если только они факты, – которые собраны ими воедино. Ведь вы никогда толком не любили свою первую жену, верно?

– Понимаешь, мне казалось, что поначалу я любил ее. Но, конечно же, я был очень молод, когда мы поженились.

– А нынешнюю миссис Каупервуд?

– Ах, Эйлин, да. Было время, я ее очень любил, – признался он. – Она многое сделала для меня когда-то, а я человек благодарный, Беви. К тому же она была очень, очень привлекательна для меня в то время. Но я все еще был молод и не так искушен в умственном плане, как теперь. Но Эйлин ни в чем не виновата. Я совершил ошибку, которая объясняется неопытностью.

– Когда вы так говорите, я чувствую себя лучше, – сказала она. – Вы не так безжалостны, как о вас говорят. И все равно, я намного моложе Эйлин, и я чувствую, что если бы не моя внешность, то мои мысли, вероятно, были бы для вас не слишком важны.

Каупервуд улыбнулся.

– Верно. Я не стану придумывать для себя никаких оправданий – я такой, какой я есть, – сказал он. – Сознательно или бессознательно я пытаюсь следовать моим корыстным интересам, потому что, по моему разумению, других пастырей у нас нет. Может быть, я ошибаюсь. Но я думаю, большинство из нас ведет себя подобным образом. Возможно, существуют и другие интересы, более важные, чем интересы личности, но личность, благоприятствуя себе, на самом деле, как правило, благоприятствует другим.

– По существу я, в общем-то, согласна с такой точкой зрения, – сказала Бернис.

– Главное, что я пытаюсь донести до тебя, – продолжал Каупервуд, ласково улыбаясь ей, – состоит в том, что я не собираюсь преуменьшать или недооценивать те обиды, что я кому-то, возможно, нанес. Боль, кажется мне, непременная спутница жизни и перемен. Я просто хочу, чтобы ты видела меня таким, каким я кажусь себе самому, чтобы ты могла понять меня.

– Спасибо. – Бернис весело рассмеялась. – Но вам не обязательно чувствовать себя так, будто вы даете свидетельские показания в суде.

– Но почти так я себя и чувствую. Но позволь мне объяснить тебе кое-что про Эйлин. Она по природе создана для любви и чувств, но ее интеллект недостаточен – и никогда не был достаточен – для моих нужд. Я ее понимаю досконально, и я ей благодарен за все, что она сделала для меня в Филадельфии. Она меня поддерживала во вред собственному положению в обществе. Поэтому и я поддерживал ее, хотя теперь уже не могу ее любить так, как любил прежде. Она носит мое имя, живет в моем доме. Он считает, что и то и другое принадлежит ей по праву. – Он помолчал, засомневавшись немного в том, что может сказать на это Бернис. – Ты меня, конечно, понимаешь?

– Да, да, – воскликнула Бернис. – Конечно, я вас понимаю. И, пожалуйста, я никоим образом не хочу доставлять ей беспокойств. Я пришла к вам, вовсе не это имея в виду.

– Ты очень щедра, Беви, но несправедлива к себе, – сказал Каупервуд. – Но я хочу, чтобы ты знала, какое огромное значение ты имеешь для всего моего будущего. Может быть, ты этого не понимаешь, но я здесь и теперь признаю это. Не просто же так я добивался тебя в течение восьми лет. Это означает, что ты мне нужна. Очень нужна.

– Я знаю, – тихо сказала она – на нее эти слова произвели сильное впечатление.

– Целых восемь лет, – продолжал он, – у меня был идеал. И этот идеал – ты.

Он помолчал, обуреваемый желанием обнять ее, но, чувствуя, что момент для этого неподходящий, засунул руку в карман жилетки и вытащил оттуда тоненький золотой медальон размером с серебряный доллар, раскрыл его, протянул ей. В медальон была вставлена фотография двенадцатилетней Бернис – худенькой, изящной, высокомерной, сдержанной, холодной – какой она оставалась и по сей день.

Она посмотрела на фотографию и сразу же узнала ее: снимок сделали, когда она с матерью все еще жила в Луисвилле, и та занимала высокое положение в обществе и владела немалыми средствами. Насколько же все изменилось, и как эти перемены отразились на ней! Она смотрела на фотографию, предаваясь приятным воспоминаниям.

– Откуда она у вас? – спросила она наконец.

– Я взял ее из бюро твоей матери в Луисвилле. Как только увидел, так и взял. Она была тогда в другой рамочке – медальон я заказал потом.

Он нежно защелкнул крышечку и вернул медальон в карман.

– С тех пор она всегда со мной, – сказал он.

Бернис улыбнулась.

– Надеюсь, никто об это не знает. Но я же здесь совсем ребенок.

– И все равно, для меня это – идеал. А теперь больше, чем когда бы то ни было. Я, конечно, знал многих женщин. Я имел дело с ними, руководствуясь своими сиюминутными интересами и желаниями. Но при этом у меня всегда имелось определенное представление о том, чего мне хочется на самом деле. Я всегда мечтал о сильной, чувственной, поэтической девочке вроде тебя. Можешь думать обо мне что хочешь, но суди теперь обо мне по моим делам, а не словам. Ты сказала, что пришла, решив, что нужна мне. Да, нужна.

Она коснулась его руки.

– Я решила, – спокойно сказала она. – Лучшее, что я могу сделать со своей жизнью, – это помочь вам. Но мы… я… никто из нас не в силах делать то, что нам нравится. И вы это знаете.

– Абсолютно. Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной, а я был счастлив с тобой. И конечно, я не смогу быть счастливым, если что-то будет тебя беспокоить. Здесь, в Чикаго, в особенности сейчас, я должен проявлять крайнюю осторожность. И ты тоже. Поэтому ты должна поскорее вернуться в свой отель. Но завтра наступит новый день, и я надеюсь, ты позвонишь мне часов в одиннадцать. И тогда мы решим, как нам быть. Но подожди минутку. – Он взял ее под руку и повел в свою спальню. Закрыв дверь, он поспешил к красивому кованому сундуку немалого размера, стоящему в углу комнаты. Отперев замок, он поднял крышку и вытащил изнутри три ящичка с коллекцией древнегреческих и финикийских колец. Положив ящики перед ней, он сказал:

– Какое из этих колец ты хочешь носить на пальце, когда я буду приносить тебе обет верности?

Снисходительно и с некоторым свойственным ей безразличием – все обеты приносились ей, она же не приносила обетов никому – Бернис разглядывала кольца, играла с ними, иногда отпускала какое-нибудь восхищенное словечко при виде понравившегося ей кольца. Наконец она сказала:

– Цирцея, возможно, выбрала бы эту серебряную крученую змею. А Елена, вероятно, это зеленой бронзы колечко с цветами. Афродите, вероятно, понравилась бы эта изогнутая рука и пальцы, держащие камень. Но я не хочу выбирать, руководствуясь только красотой. Себе я возьму это тусклое серебряное кольцо. В нем чувствуется и сила, и красота.

– Как неожиданно и как оригинально! – воскликнул Каупервуд. – Беви, ты неподражаема!

Он нежно поцеловал ее, надевая колечко ей на палец.

## Глава 2

Возрождение веры Каупервуда в неожиданное, а еще лучше – в удачу, – вот самое главное, что сделала для него Бернис, придя к нему во время его поражения. Потому что, по его разумению, она была личностью, своекорыстной, хладнокровной, ироничной, но менее жестокой и более поэтичной, чем он сам. Если ему деньги требовались для того, чтобы высвободить скрытую в них власть и пользоваться ею в свое удовольствие, то Бернис, по всей видимости, требовала себе права проявлять свой решительно изменчивый характер таким образом, чтобы ублажить свою красоту и через это удовлетворить свои идеалы, причем главным образом эстетические. Она желала не столько проявить себя в том или ином виде искусства, сколько жить таким образом, чтобы ее жизнь и ее личность сами по себе стали видом искусства. Она не раз думала: если бы у нее только было большое состояние, огромная власть – как творчески могла бы она ими воспользоваться! Она не стала бы тратить деньги на великолепные дома, на покупку земли, на пускание пыли в глаза – нет, она бы окружила себя атмосферой, которая непременно должна быть изысканной и, конечно, вдохновляющей.

Но об этом она не говорила никому. Скорее уж это подспудно жило в ее характере, который по большей своей части был для Каупервуда тайной за семью печатями. Он понимал, что она изысканная, чувственная, уклончивая, скрытная, таинственная. И по этим причинам он никогда не уставал наблюдать за ней, как не уставал наблюдать за самой природой: новый день, необычный ветер, меняющийся пейзаж. Каким все это будет завтра? Какой будет Бернис, когда он увидит ее в следующий раз? Откуда он мог знать это? И Бернис, осознававшая в себе эту странность, не могла просветить на этот счет ни его, ни кого-то другого. Она была такой, какой была. Пусть Каупервуд или кто-то другой принимают ее такой, какая она есть.

Ко всему этому он видел в ней и аристократизм. На свой тихий и самоуверенный манер она умела вызывать у всех, кто общался с ней, уважение и внимание. Избежать этого никто не мог. И на Каупервуда, видевшего в этой ее царственной способности то самое качество, которым он всегда, пусть и почти неосознанно, восхищался, которого жаждал в женщине, это производило сильное и приятное впечатление. Она была юна, прекрасна, мудра, уравновешенна – настоящая леди. Он почувствовал это даже на фотографии двенадцатилетней девочки в Луисвилле восемь лет назад.

Но теперь, когда Бернис наконец пришла к нему, одно обстоятельство не давало Каупервуду покоя: его восторженное и в данный момент совершенно искреннее ощущение абсолютной преданности ей, и одной только ей. Неужели он и в самом деле хотел этого? В первом браке, в особенности вкусив прелести появления детей и весьма трезвую обыденность семейной жизни, он понял, что обычные узы любви и брака его не устраивают. Это было подтверждено и его интрижкой с молодой и красивой Эйлин, жертвенность и преданность которой он потом вознаградил, женившись на ней. Но эта его женитьба была в равной мере актом справедливости и любви. Но после венчания он стал считать себя абсолютно свободным как в плотской, так и в чувственной сфере.

У него не было ни малейшего желания ни пытаться, ни тем более достичь некоего постоянства. И тем не менее он восемь лет преследовал Бернис. А теперь думал над тем, как честно подать ей себя. Он знал, что она наделена исключительным умом и интуицией. Ложь, способная утешить – пусть даже и не обмануть – среднюю женщину, с Бернис будет совершенно бесполезна.

Хуже того, в настоящее время в германском Дрездене жила некая Арлетт Уэйн. Всего год назад он завязал с ней роман. Арлетт, которая прежде была заточена в каком-то захудалом городишке в Айове и жаждала избавиться от судьбы, грозившей задушить ее талант, написала Каупервуду письмо и вложила в конверт свою соблазнительную фотографию. Однако, не получив ответа, она взяла в долг денег и собственной персоной появилась перед ним в его чикагском офисе. То, чего не смогла сделать фотография, вполне удалось самой Арлетт во плоти, потому что она была не только дерзкой и самоуверенной, но имела характер из тех, что вызывали симпатию у Каупервуда. К тому же преследовала она не чисто коммерческие цели. Ее искренне интересовала музыка, и к тому же она обладала прекрасным голосом. Убедившись в этом, он загорелся желанием помочь ей. Она привезла с собой убедительное свидетельство своего происхождения: фотографию маленького домика, в котором жили она и ее вдовствующая мать, работающая продавщицей в магазине. Кроме того, она рассказала довольно трогательную историю борьбы ее матери за то, чтобы добывать им средства на жизнь и поддерживать амбиции дочери.

Естественно, те несколько сотен долларов, что требовали ее амбиции, были для Каупервуда сущей мелочью. Честолюбивые планы всегда вызывали у него сочувствие, а теперь, когда и сама девочка тронула его душу, он принялся планировать ее будущее. Пока она должна была получить наилучшее обучение, какое может дать ей Чикаго. А позднее, если она достойно проявит себя, он отправит ее заграницу. Однако, чтобы не компрометировать себя и не связывать какими-либо особыми обязательствами, он выделил ей некоторые средства и спланировал ежемесячные выплаты, на которые она должна будет жить, и эти выплаты не прекращались и по сей день. Еще он посоветовал ей перевезти сюда мать, чтобы та жила с ней. Поэтому она сняла небольшой домик, вызвала мать и обосновалась в Чикаго, а Каупервуд со временем стал ее частым гостем.

Она была умна и искренна в своих амбициях, а потому их отношения основывались не только на взаимном расчете, но и на расположении. Она не имела ни малейшего желания каким-либо образом скомпрометировать его, и только незадолго до приезда Бернис в Чикаго он убедил Арлетт отправиться в Дрезден, потому что понял, что Чикаго ему, видимо, вскоре придется покинуть. И если бы не Бернис, то он бы сейчас посетил Арлетт в Германии.

Но теперь, сравнивая Арлетт с Бернис, он не испытывал к своей прежней любовнице чувственного притяжения, потому что в этом смысле, как и во всех других, Бернис обещала в полной мере удовлетворить его потребности. Однако в нем не пропал интерес к Арлетт как к артистическому таланту, и ему хотелось, чтобы ее обучение продолжалось, а потому он по-прежнему намеревался помогать ей. Но теперь он чувствовал, что будет лучше, если он полностью исключит ее из своей жизни. Для него это не станет потерей. Она свое получила. Лучше начать все с чистой страницы. Если Бернис потребует от него полной верности, грозя в противном случае разрывом, то он сделает все возможное, чтобы подчинить себя ее желаниям. Она определенно стоила по-настоящему серьезных жертв с его стороны. Приняв это окончательное решение, он почувствовал в себе бóльшую склонность к мечтам и обещаниям, чем когда-либо со времен юности.

## Глава 3

На следующее утро в начале одиннадцатого Бернис позвонила Каупервуду, и он сказал, что ждет ее.

Она приехала, поднялась по приватной лестнице Каупервуда в его квартиру, где он с нетерпением ждал ее. В гостиной и спальне она увидела букеты цветов. Но сомнения Каупервуда в реальности его победы были столь велики, что пока она, глядя на него и улыбаясь, неторопливо поднималась по ступеням, он взволнованно всматривался в ее лицо – не появились ли на нем признаки того, что она передумала. Когда же она вошла в квартиру и позволила ему обнять ее, крепко прижать к груди, у него словно гора упала с плеч.

– Значит, ты все-таки пришла! – сказал он тепло и радостно, одновременно разглядывая ее.

– А вы думали, что я не приду? – спросила она, смеясь над выражением его лица.

– Как я мог быть уверен? – спросил он. – Ты никогда прежде не делала того, о чем я тебя просил.

– Верно, но вы знаете почему. Сейчас другое дело.

Она сдалась, ее губы раскрылись под натиском его губ.

– Если бы ты только знала, как твой приход подействовал на меня, – взволнованно продолжил он. – Я ночью глаз не сомкнул. И у меня такое чувство, что мне больше не понадобится спать… Жемчужные зубы… Серо-голубые глаза… Розовые губы… – восхищенно проговорил он и поцеловал ее глаза. – И эти пряди волос, как солнечные лучи. – Он восхищенно коснулся их.

– У мальчика новая игрушка!

Очарованный ее проницательной, но благосклонной улыбкой, он наклонился и поднял ее на руки.

– Фрэнк! Пожалуйста! Мои волосы – ты их все растреплешь! – шутливо протестовала она, пока он нес ее в спальню, которая, казалось подмигивает им пламенем камина, и поскольку он настаивал, она, приятно удивленная его нетерпением, позволила себя раздеть.

Время уже перевалило за полдень, когда он насытился настолько, что вновь обрел «здравомыслие и способность говорить», как выразилась Бернис. Они сели за чайный столик у огня. Она была настроена оставаться в Чикаго, чтобы быть с ним так часто и долго, как позволят обстоятельства, но они должны все так устроить, чтобы не привлекать внимания. С последним он согласился. Его печальная слава в то время достигла своего пика, и следовательно, его появление с такой привлекательной особой, как Бернис, могло породить целый поток сплетен, так как всем было известно, что Эйлин уехала в Нью-Йорк. Им придется не появляться вместе на публике.

В настоящий момент, добавил он, вопрос продления концессии, а точнее, ее отсутствия, не означает прекращения работ, тем более что прекращение неминуемо привело бы к потере его права собственности на городскую рельсовую дорогу. А в эту собственность вложены годы трудов, акции на нее проданы тысячам инвесторов, и ни у него, ни у инвесторов невозможно отобрать эти акции иначе как через суд.

– И вот что на самом деле надо сделать, Беви, – доверительно сказал он. – Необходимо найти финансиста или группу финансистов, или какую-нибудь корпорацию, которая приобрела бы эту собственность за справедливую для всех сторон цену. И это, конечно, невозможно осуществить за одну минуту. На это могут уйти годы. Да что говорить, я знаю, что, если не проявлю инициативу и лично не выступлю с просьбой сделать мне такое одолжение, никто, скорее всего, не придет сюда и не предложит своей помощи. Они знают, как трудно извлечь прибыль из городских рельсовых линий. А потом, есть еще и суды, которые должны будут вынести соответственные решения, даже если завладеть и управлять этими дорогами попытаются мои враги или какие-либо внешние концерны.

Он сидел рядом с ней, говорил так, словно она принадлежала к цеху его коллег-инвесторов или его ровне из финансистов. И хотя ее не особо интересовали подробности, которыми жил его мир финансов, она почувствовала, насколько пылок был его интеллектуальный и практический интерес к таким делам.

– Что ж, одно я знаю наверняка, – перебила она, – победить тебя на этом поприще по-настоящему не сможет никто. Ты слишком мудр и слишком хитроумен.

– Может быть, – сказал он, польщенный ее похвалой. – Как бы то ни было, на все это требуется время. Годы уйдут, прежде чем у меня сумеют забрать эти дороги. И в то же время длительная задержка такого рода может в некотором смысле повредить мне. Предположим, если я захочу заняться чем-то другим, то окажусь в заведомо проигрышном положении из-за своих обязательств.

Несколько мгновений его большие серые глаза смотрели в никуда.

– Что бы я предпочел теперь, когда у меня есть ты, – задумчиво проговорил он, – так это побездельничать и попутешествовать с тобой некоторое время. Хватит, погнул я спину. Ты значишь для меня гораздо больше, чем деньги, несравнимо больше. Это странно, но я вдруг почувствовал, что я всю мою жизнь трудился не покладая рук.

Он улыбнулся и погладил ее по голове.

И Бернис, услышав это, исполнилась гордости и ощущения собственной силы, но и неподдельной нежности.

– Это чистая правда, дорогой. Ты работал, как какой-нибудь огромный паровоз или какая-то махина, которая разогналась на всю катушку, вот только не знает, куда мчится. – Она потрепала его волосы, погладила его по щеке, не переставая говорить. – Я думала о твоей жизни и обо всем, чего ты добился на сегодня. Я думаю, тебе на какое-то время надо съездить за границу, посмотреть, как живут в Европе. Я не понимаю, что еще ты можешь здесь делать, если только ты не хочешь заработать еще кучу денег. А в Чикаго явно заняться нечем. Я думаю, этот город просто ужасен.

– Ну, я бы так не сказал, – возразил Каупервуд в защиту Чикаго. – У него есть свои достоинства. Изначально я приехал сюда, чтобы зарабатывать деньги, и мне в этом смысле жаловаться не на что.

– Да-да, я знаю, – сказала Бернис, которую удивила подобная преданность, несмотря на горечь и трудности, пережитые им здесь. – Но, Фрэнк… – и тут она задумалась, стала тщательнее взвешивать каждое слово, – понимаешь, я считаю, что Чикаго слишком мал для тебя ты способен на нечто большее. Я всегда так считала. Ты не думаешь, что тебе нужно отдохнуть, оглядеться, посмотреть на мир не только глазами бизнесмена? Ты можешь найти себе какое-нибудь занятие, какой-нибудь крупный публичный проект, которым ты заслужись себе похвалу и славу, а не только деньги. Может быть, ты сможешь предпринять что-то в Англии или Франции. Я бы хотела пожить с тобой во Франции. Почему не поехать туда и не показать им что-нибудь новенькое? Например, какая сейчас ситуация с дорожным движением в Лондоне? Что-нибудь в этом роде. В любом случае тебе нужно уехать из Америки.

Он одобрительно улыбнулся ей.

– Ну, что ж, Беви, – сказал он, – мне представляется неестественным вести деловой разговор вроде этого, видя перед собой пару прекрасных голубых глаз и пожар волос. Но в твоих словах есть отзвук мудрости. В середине следующего месяца, а может быть, и раньше, мы отправляемся за границу, ты и я. А там, я думаю, смогу найти что-нибудь, чтобы порадовать тебя, потому что еще и года не прошло, как ко мне обратились с предложением, касающимся предполагаемого строительства лондонского метро. В то время я был слишком занят здесь, и у меня не оставалось времени ни на что другое. Но теперь… – и он похлопал ее по руке.

Бернис довольно улыбнулась.

Она и уезжала с улыбкой, когда наступила темнота, осторожная и сдержанная, села она в экипаж, вызванный Каупервудом.

Минуту-другую спустя уже совсем другой, уверенный в себе и гораздо более энергичный Каупервуд принялся за дело – начал строить планы на завтра: первым делом связаться со своим адвокатом, чтобы тот организовал встречу с мэром и некоторыми городскими чиновниками для решения вопроса о том, каким образом и какими средствами он может избавиться от своих многочисленных и громадных активов. А после этого… после этого… что ж, у него есть Бернис, та самая мечта его жизни, которая наконец-то сбылась. А поражение? Да не было никакого поражения! Не богатством единым жив человек, но и любовью.

## Глава 4

Предложение, об английских корнях которого говорил Каупервуд, поступило к нему месяцев двенадцать назад от двух рисковых англичан – мистера Филипа Хеншоу и мистера Монтэгью Гривса, которые принесли с собой письма от нескольких широко известных лондонских и нью-йоркских банкиров и маклеров; в письмах они рекомендовались как подрядчики, у которых есть опыт строительства железнодорожных путей, уличных рельсовых путей и промышленных предприятий в Англии и других местах.

Некоторое время назад они лично вместе с Транспортной электрической компанией (английской компанией, организованной с целью продвижения проектов железнодорожной отрасли) вложили десять тысяч фунтов стерлингов в предприятие, имевшее целью сооружение подземной дороги от вокзала Чаринг в центре Лондона до растущего жилого района Хэмпстед в четырех или пяти милях. Целью того проекта было напрямую связать вокзал Чаринг-Кросс (конечный пункт Юго-восточной железной дороги, которая обслуживала южное и юго-восточное побережье Англии и была одной из главных артерий связи с Европейским континентом) и вокзал Юстон, конечный пункт Лондонской и Северо-западной железной дороги, обслуживающей северо-запад и выходящей в Шотландию.

Как они сообщили Каупервуду, Транспортная электрическая компания имела оплаченный капитал в тридцать тысяч фунтов стерлингов. Ей удалось провести через обе палаты Парламента акт, позволяющий им построить эту подземную рельсовую дорогу, или линию, и владеть, а также управлять ею, однако при реализации этих замыслов, вопреки бытующим у англичан представлениям об английском Парламенте, пришлось израсходовать существенную сумму, но не непосредственно на подкуп какой-либо из влиятельных групп, а, как намекнули мистер Гривс и мистер Хеншоу и как прекрасно понял Каупервуд (да и кто, если не он, знал толк в таких делах), человеку приходится прибегать к многочисленным способам и средствам, чтобы подольститься к тем, кто находится в более предпочтительном положении, чтобы влиять на умы членов комитета, чем люди посторонние, обращающиеся с прямой просьбой предоставить им ценную государственную привилегию, а тем более в Англии, где такие привилегии даются практически в вечное пользование. С этой целью они обратились в солиситорскую[2] компанию «Райдер, Буллок, Джонсон и Чанс», как к умному, имеющему хорошую репутацию и искусному союзнику, прекрасно информированному и ко всему прочему наделенному одним из самых выдающихся юридических талантов, какими может похвастаться столица великой империи. Эта достойная фирма имела неисчислимые связи среди частных держателей акций и президентов различных предприятий. И потому сумела найти лиц, чье влияние не только убедило комитет Парламента выпустить акт для Чаринг-Кросса и Хэмпстеда, но и еще, когда этот акт был утвержден, а первоначальные тридцать тысяч фунтов практически израсходованы, предложила поручить реализацию проекта Гривсу и Хеншоу, которые около года назад заплатили десять тысяч фунтов за двухгодичную лицензию на проведение работ по прокладке подземной рельсовой дороги.

Акт номинально содержал довольно жесткие положения. Согласно ему Транспортная электрическая компания должна была вложить консолями, или бессрочными облигациями, ровно шестьдесят тысяч фунтов в качестве обеспечения того, что запланированные работы будут выполнены в соответствии с положениями, требующими частичного или полного завершения, к определенным названным датам или раньше. Но, как два этих учредителя объяснили Каупервуду, любой банк или финансовая группа согласится за обычные маклерские проценты держать требуемое количество консолей в любом из названных депозитариев, а парламентский комитет в случае нового корректного обращения несомненно увеличит временной предел завершения работ.

И тем не менее после полутора лет их неустанных трудов, при том, что сорок тысяч фунтов были благополучно внесены, а шестьдесят тысяч бессрочных облигаций положены в депозитарий, деньги на строительство подземки (по оценке, они должны были составлять один миллион шестьсот тысяч фунтов) так и не были собраны. Причиной тому стал тот факт, что, хотя одна современная линия подземки «Сити – Южный Лондон» довольно успешно функционировала, английский капитал не имел никаких доказательств того, что новая, а к тому же и более длинная (а значит, и более дорогая) линия подземки будет окупаться. Двумя другими линиями были полуподземные, или на паровозной тяге, и проходили они по открытым разрезам и туннелям – рельсовые линии «Дистрикт» и «Метрополитен» протяженностью первая около пяти с половиной, а вторая – не более двух миль, и обе по соглашению могли перевозить пассажиров по любой из этих двух линий. Но при паровозной тяге туннели и разрезы были грязными и нередко задымленными, и ни одна из этих линий не стала прибыльной. А английский капитал не выказывал интереса, если не имел прецедента, показывающего ему, что линия стоимостью в миллионы фунтов может приносить доходы. Этим и объяснялись поиски денег в других частях света, приведшие мистера Хеншоу и мистера Гривса – через Берлин, Париж, Вену и Нью-Йорк – к Каупервуду.

Каупервуд же, как он сам объяснил Бернис, был в то время с головой занят своими чикагскими проблемами и лишь вполуха слушал, что ему говорили мистер Хеншоу и мистер Гривс. Но теперь, поскольку он проиграл битву за концессию, а в особенности после того, как Бернис предложила ему отправиться в заграничное путешествие, он вспомнил о том проекте. Этот проект тонул под грузом побочных расходов, и ни один бизнесмен его полета даже и не подумал бы вкладывать в него деньги, но тем не менее почему бы ему не приглядеться попристальней к этой ситуации с лондонской подземкой глазами человека, готового к вложению в крупные проекты, в данном случае, возможно, свободные от всяких махинаций, которых требовала его деятельность в Чикаго, а также без незаконного извлечения выгоды. Он уже и без того был мультимиллионером, так зачем ему грести деньги до последнего издыхания?

К тому же теперь, когда его прошлое, каким бы оно ни было, и его нынешняя деятельность были так преувеличенно и варварски искажены прессой и его врагами, как замечательно было бы заслужить честные аплодисменты в Лондоне, где предположительно преобладают такие коммерческие стандарты, что к ним и не подкопаешься. Этим он заработал бы себе такую репутацию, добиться какой в Америке у него не было ни малейшей надежды.

Это видение очаровывало его. И оно пришло к нему благодаря Бернис, благодаря этой бойкой девочке. Потому что она обладала природным даром знания и понимания, что и позволило ей увидеть такую возможность. Удивительно, если задуматься, размышлял он: эта лондонская идея, все, что еще сможет произойти от его связи с ней в будущем, произрастает из чисто авантюристической поездки девятилетней давности в компании с полковником Натаниэлем Джиллисом из Кентукки, когда он оказался в доме «падшей» тогда Хетти Старр, матери Бернис, ставшей ярким опровержением пословицы, согласно которой яблоко от яблони далеко не упадет.

## Глава 5

Бернис же тем временем, когда первые восторги ее союза с Каупервудом прошли, стала задумываться о том, насколько преодолимы препятствия и опасности, которые ее подстерегают. Она их ясно осознавала, когда приняла наконец решение соединиться с Каупервудом, тем не менее теперь она чувствовала, что должна встретить их открыто и никак не проявляя страх, а еще важнее – не откладывая их на будущее.

Первым из этих препятствий была Эйлин, ревнивая, эмоциональная жена, которая наверняка использует все средства, имеющиеся в ее распоряжении, чтобы уничтожить Бернис, если только почувствует, что Каупервуд влюблен в нее. Затем газеты. Они определенно известят публику о ее, Бернис, связи с ним, если их увидят вместе в компрометирующей ситуации. Была еще и ее мать, которой Бернис предстояло объяснить этот ее последний шаг. Был еще и ее брат Рольф, будущее которого она предполагала обеспечить с помощью Каупервуда.

Все это означало, что ей необходимо безустанно и твердо проявлять осторожность, хитроумие, дипломатичность, отвагу и готовность идти на определенные жертвы и компромиссы.

В то же время Каупервуда одолевали похожие мысли. Поскольку с этого момента Бернис становилась главной движущей силой в его жизни, его очень беспокоило ее благополучие и ее ожидаемые действия в связи с ним. К тому же лондонская идея продолжала расти в его мозгу. И потому, когда они встретились на следующий день, он сразу же перешел к всестороннему серьезному обсуждению стоящих перед ними проблем.

– Понимаешь, Беви, – сказал он, – я тут размышлял над твоей лондонской идеей, и она нравится мне все больше и больше. Она предоставляет интересные возможности.

После этого вступления он пересказал ей то, что обдумывал, изложив ей историю двух человек, которые заявились к нему.

– И теперь я собираюсь, – продолжил он после объяснения, – послать кого-нибудь в Лондон, чтобы выяснить действительно ли еще их предложение. Если да, то оно может открыть дверь к тому, что у тебя на уме. – Он нежно улыбнулся Бернис – зачинательнице всего этого. – С другой стороны, теперь я вижу, что нам препятствует проблема публичности и тех мер, которые, скорее всего, предпримет Эйлин. Она очень романтична и эмоциональна, ее действия основаны на чувствах, а не на разуме. Я много лет пытался объяснить ей, как это происходит со мной, как человек может измениться, на самом деле не желая этого. Но понять это не в ее силах. Она считает, что люди меняются намеренно. – Он помолчал, улыбнулся. – Она из тех женщин, для которых абсолютная верность – часть их природы, она – женщина одного мужчины.

– А тебя это возмущает? – спросила Бернис.

– Напротив, я думаю, это прекрасно. Единственная проблема в том, что до сих пор я был устроен совершенно по-другому.

– И таким и останешься, как я думаю, – поддела его Бернис.

– Помолчи! – взмолился он. – Никаких возражений. Дай мне закончить, дорогая. Она не поможет понять, почему, если я когда-то очень ее любил, я не могу продолжать любить и дальше. На самом деле ее грусть сейчас перешла, боюсь, в некое подобие ненависти. Или же она пытается заставить себя думать, что перешла. Хуже всего в этом то, что она гордится браком со мной, и к этому привязаны все ее эмоциональные всплески. Она хотела блистать в обществе, и мне поначалу тоже хотелось этого, потому что мне казалось, это послужит на благо нам обоим. Но вскоре я понял, что Эйлин недостаточно умна. Я отказался от идеи что-то предпринимать в Чикаго. Мне думалось, Нью-Йорк в этом смысле куда важнее, настоящий город для мужчины с состоянием. И потому я решил попробовать там. Я начал думать, что, возможно, не хочу всю жизнь прожить с Эйлин, и ты не поверишь, но это случилось после того, как я увидел твою фотографию в Луисвилле – ту, которую ношу в кармане. Только после этого я решил построить дом в Нью-Йорке, превратить его в художественную галерею и место для жилья. И когда-нибудь, если я только заинтересую тебя…

– Значит, я никогда не смогу занять тот великолепный дом, который ты строил для меня, – задумчиво сказала Бернис. – Как странно!

– Так уж устроена жизнь, – сказал Каупервуд. – Но мы можем быть счастливы.

– Я это знаю, – сказала она. – Я просто подумала о странностях жизни. И я бы ни за что не хотела тревожить Эйлин.

– Я знаю, вы обе – женщины либеральных взглядов и мудрые. Похоже, ты будешь справляться с проблемами лучше, чем я.

– Думаю, что справлюсь, – спокойно ответила Бернис.

– Но кроме Эйлин есть еще и газеты. Они преследуют меня повсюду. И как только они узнают о лондонской задумке, начнется такой шум! А если когда-нибудь твое имя свяжут с моим, они начнут преследовать тебя, как коршуны цыпленка. Одним из вариантов решения этой проблемы могло бы стать удочерение. А может быть, нам удастся выставить меня в Англии твоим опекуном. Это даст мне основания находиться рядом с тобой и делать вид, что я блюду твои интересы собственника. Что скажешь?

– Да, пожалуй, – неторопливо проговорила она. – Другого способа я не вижу. Но этот лондонский план нужно продумать очень тщательно. И я думаю не только о себе.

– Не сомневаюсь, – ответил Каупервуд, – но с толикой везения пробьемся как-нибудь. Я считаю, что в качестве одной из мер предосторожности нам следует как можно реже показываться на публике вдвоем. Но прежде всего мы должны придумать, как нам отвлечь внимание Эйлин. Потому что она, конечно, все о тебе знает. Она давно подозревала, что между нами есть какая-то связь – с тех пор как я стал наведываться к тебе и твоей матери в Нью-Йорке. Прежде я не считал возможным говорить тебе об этом – мне казалось, я тебя ничуть не интересую.

– Просто я тебяне\\\знала по-настоящему, – поправила его Бернис. – Ты был для меня слишком трудной загадкой.

– А теперь?..

– А теперь, боюсь, знаю тебя еще меньше.

– Сомневаюсь. Но что касается Эйлин, то у меня нет решения. Она такая подозрительная. Пока я здесь, в этой стране, и наездами бываю в Нью-Йорке, она, похоже, не возражает. Но если я уеду, и ей покажется, что я обосновался в Лондоне, и об этом заговорят газеты… – он замолчал, задумался.

– Ты боишься, что она начнет говорить или приедет и закатит тебе сцену – что-то в таком роде?

– Трудно сказать, что она может сделать или чего не может. Если ее немного отвлечь, она, вероятно, ничего и не сделает. Несколько лет назад у нее случился очередной приступ депрессии, она начала пить и попыталась покончить с собой. – (Бернис нахмурилась.) – Я предотвратил это, вошел к ней, взломав дверь в ее комнату, и поговорил с ней по душам.

Он описал ей эту сцену, но не стал изображать себя таким бескомпромиссным, каким был тогда.

Бернис слушала, она теперь прониклась убежденностью в неумирающей любви Эйлин и почувствовала, что втыкает еще одно терние в неминуемый венок этой женщины. Вот только, возражала она самой себе, не в ее силах изменить Каупервуда. Что же касается ее самой и ее желания тем или иным образом отомстить обществу… то ведь и она любила Каупервуда. По-настоящему любила. Он был для нее как сильнодействующее средство. Его умственное и физическое обаяние были огромны, практически неотразимы. Она считала важным для себя добиться конструктивных отношений с ним, не нанося дополнительных огорчений Эйлин.

Она замолчала, задумалась, потом сказала:

– Это серьезная проблема, правда? Но у нас нет времени на ее рассмотрение. Оставим ее на день-другой. Я, можешь не сомневаться, все время думаю об Эйлин… – Она посмотрела на Каупервуда, широко раскрыв глаза, задумчиво и любяще, ее губы растянулись в слабой, но все же одобрительной улыбке. – Вдвоем мы справимся, я это знаю.

Она поднялась с кресла у огня, подошла к нему, села на его колени, принялась ерошить его волосы.

– В этом мире не все проблемы носят финансовый характер? – загадочно сказала она, прикасаясь к его лбу губами.

– Далеко не все, – весело ответил он, воодушевленный ее ласковым сочувствием и поддержкой.

А потом, чтобы немного развлечься, он предложил ей после вчерашнего обильного снегопада прокатиться на санях – прекрасный способ закончить день. Он знал одну очаровательную гостиничку рядом с озером на Северном берегу, где они смогут поужинать под зимней луной.

Вернувшись этим вечером поздно домой, Бернис села в своей комнате перед огнем, думая и планируя. Она уже телеграфировала матери, прося ее немедленно приехать в Чикаго. Она отправит мать в один отель в Норт-Сайде и зарегистрирует там их обеих. Когда ее мать поселится там, Бернис сможет набросать план действий, о котором они говорили с Каупервудом.

Но больше всего ее беспокоила Эйлин, живущая в одиночестве в огромном доме в Нью-Йорке. Молодость Эйлин, не говоря уже о красоте, безвозвратно прошла, а с недавнего времени, как заметила Бернис, Эйлин страдала еще и от избыточного веса, причем явно не собиралась предпринимать в связи с этим каких-либо мер. Ее одежды тоже говорили больше не о вкусе, а о богатстве. Годы, внешность, отсутствие интеллектуального дара – все это делало невозможным для Эйлин соревнование с кем-либо, подобным Бернис. Но Бернис поклялась себе, что никогда не будет жестокой, какая бы мстительность ни обуяла Эйлин. Напротив, она собиралась быть как можно более щедрой, а еще она не допустит ни малейшей жестокости или даже пренебрежительности по отношению к Эйлин со стороны Каупервуда, если вовремя заметит в нем проявление этих настроений. По правде говоря, она переживала за Эйлин, очень переживала, понимая, что должно твориться в ее разбитом и выброшенном сердце, потому что и она, несмотря на свою молодость, успела хлебнуть страданий, как и ее мать. Их раны так до сих пор еще и не зажили.

А потому она решила, что с этого дня будет играть в жизни Каупервуда как можно менее заметную и более скрытую роль, да, она будет иногда появляться с ним на людях, поскольку больше всего он жаждал и желал именно этого, но оставаться при этом в тени, не вполне опознанной. Если бы только существовал какой-то способ отвлечь мысли Эйлин от ее насущных болячек, чтобы унять ее ненависть к Каупервуду, а когда она обо всем узнает, то и от ненависти к самой Бернис.

Поначалу она подумала о религии, вернее, о том, найдется ли такой священник, протестантский или католический, чей религиозный совет может пойти на пользу Эйлин. Всегда можно было найти такую благорасположенную душу, если не сказать дипломатичную, которая за наследство или его обещание в случае ее смерти стала бы с радостью о ней заботиться. Она вспомнила, что в Нью-Йорке есть такой человек: преподобный Уиллис Стил, ректор церкви Святого Свитуна нью-йоркского епископата. Она время от времени бывала в его церкви в большей степени для того, чтобы насладиться простой архитектурой и послушать утешительную для души службу, чем обратиться с молитвой к господу. Преподобный Уиллис был человеком средних лет, веселым, вежливым, привлекательным, но без особых финансовых средств, хотя умением подать себя в обществе он владел безукоризненно. Она вспомнила, что он как-то раз попытался обаять ее, но чем больше она о нем думала, тем шире становилась улыбка на ее губах, и она в конечном счете отказалась от этой идеи. Однако так или иначе, но Эйлин был необходим человек, который присматривал бы за ней.

Но вдруг в какой-то момент она вспомнила, что в нью-йоркском обществе немало таких обходительных светских неудачников, которые за достаточное денежное вознаграждение или ради развлечения вполне могли бы создать вокруг Эйлин весьма благодушную, пусть и не вполне традиционную социальную атмосферу и таким образом отвлечь ее, ну хотя бы временно. Но как найти подход к такой персоне и уговорить ее согласиться на это?

Бернис решила, что ее мысль слишком уж ухищренная, слишком коварная, чтобы исходить от нее – она не может прийти с ней к Каупервуду. Но в то же время она не сомневалась в ценности своего плана и необходимости проведения его в жизнь. А пусть-ка ее мать наведет его на такую мысль. А как только он оценит эту идею, а он ее обязательно оценит, можно не сомневаться, что он возьмется за ее практическое воплощение.

## Глава 6

Когда Каупервуд задумался о том, кого ему послать в Лондон с заданием выяснить фактические стороны и финансовые возможности лондонской подземки, первым, кто пришел ему в голову, был Генри де Сота Сиппенс.

Он отыскал Сиппенса много лет назад – тот оказался незаменимым в переговорах о получении контракта на чикагский газ. И на деньги, вырученные на этом предприятии, Каупервуд предпринял вторжение на еще одну территорию – строительство чикагской уличной рельсовой сети – и привлек к работе Сиппенса, потому что, как стало известно Каупервуду, тот обладал природным даром находить участки коммунального комплекса, на развитии которых можно было заработать. Он нередко срывался, нервничал или излишне раздражался, легко вступал в ссоры, бывал склочен и ворчлив, а потому не очень дипломатичен, но у него имелись и свои плюсы: он был абсолютно предан Каупервуду, хотя и одержим бескомпромиссным среднезападным «американизмом», который часто вызывал раздражение, но не реже оказывался и весьма ценным.

По мнению Сиппенса, Каупервуду сейчас в борьбе за местные концессии был нанесен чуть ли не фатальный удар. Сиппенс не видел возможности для Каупервуда восстановить свою репутацию в глазах местных финансистов, которые инвестировали в него, а теперь, скорее всего, теряли часть своих денег. Со дня того поражения Сиппенс опасался встречаться с ним. Что он мог сказать Каупервуду? Что он весьма сочувствует человеку, который всего неделю назад был одним из мировых финансовых гигантов и казался непобедимым?

Но сегодня, всего на третий день после поражения, Сиппенс получил телеграмму от одного из секретарей Каупервуда с просьбой явиться к его бывшему работодателю. Сиппенс почти не поверил своим глазам, когда обнаружил, что Каупервуд весел, энергичен и в добром расположении духа.

– Как дела, шеф? Рад вас видеть в прекрасном настроении.

– Никогда не чувствовал себя лучше, Де Сота. А ты как? Готов к любой судьбе?

– Кому, как не вам, знать это, шеф. Я сражался до последнего патрона. А теперь – как вы распорядитесь.

– Я знаю, Де Сота, – с улыбкой ответил Каупервуд. Потому что все его неудачи с лихвой возместил его успех с Бернис, и он чувствовал, что сейчас должны открыться и быть заполнены главнейшие страницы истории его жизни, и он теперь смотрел на всех не только с надеждой, но и с добротой. – У меня есть для тебя одно поручение, Де Сота. Я послал за тобой, потому что мне нужен надежный и умеющий хранить тайну человек. А я знаю, что ты именно такой!

И на мгновение на его лице появилось жесткое выражение, а в глазах тот металлический, непроницаемый блеск, который ненавидели те, кто не доверял ему и кто его боялся. Сиппенс расправил плечи, выставил вперед подбородок и встал по стойке «смирно». Он был невысокого роста – не более пяти футов и четырех дюймов, а потому носил туфли на высоком каблуке и цилиндр, который не снимал ни перед кем, кроме Каупервуда. На нем было длинное двубортное пальто, расширенное книзу, что, как казалось Сиппенсу, придавало ему роста и достоинства.

– Спасибо, шеф, – сказал он, – вы же знаете, я в любой момент за вас хоть в ад.

Его губы чуть ли не дрожали – так его разволновало не только сочетание лести и веры в словах Каупервуда, но и все, что ему довелось вынести за последние несколько месяцев, а также многих лет их союза.

– Но теперь речь ни в коей мере не идет об аде, Де Сота, – сказал Каупервуд, теперь он расслабился и улыбнулся. – С тем, чем мы занимались здесь, в Чикаго, покончено, мы к этому не вернемся. И я объясню тебе почему. А теперь я хочу поговорить с тобой о Лондоне, о его системе подземного транспорта и возможности моего участия в каких-то из их проектов.

На этом он сделал паузу и жестом, вежливым и легким, пригласил Сиппенса сесть на ближайший к нему стул, а Сиппенс, бесконечно взволнованный невероятными возможностями чего-то нового и интересного, чуть не охнул.

– Лондон! Неужели взаправду, шеф? Здорово! Я знал, вы что-нибудь придумаете, шеф. Знал. Даже передать вам не могу, что я чувствую, шеф! – Он говорил, и его лицо прояснялось, словно от включившегося источника света внутри, его пальцы дрожали. Он чуть приподнялся, потом снова сел – явный признак охватившего его волнения. Он дернул себя за свои густые, лихо нависающие над верхней губой усы, глядя на Каупервуда с накопленным за долгие годы и абсолютно убежденным восхищением.

– Спасибо, Де Сота, – сказал Каупервуд, выбрав момент. – Я так и думал, что тебя это заинтересует.

– Конечно, заинтересует, шеф! – возбужденно ответил Сиппенс. – Послушайте, шеф, вы – одно из чудес света. Да вы только прикиньте – вот вы едва отбились от этих чикагских ублюдков, а уже готовы взяться за такое вот дело! Это великолепно! Я всегда знал: никто не сможет уложить вас на лопатки, но после этого последнего дела, признаюсь, я был готов к тому, что увижу вас чуток выбитым из колеи. Но не тут-то было, шеф! Не в вашем характере падать духом. Вы слишком велики, точка. Я бы от такого удара сломался. Точно знаю. Вышел бы из игры, признаю. Но вы – нет! Я хочу знать только одно, шеф. Что я должен сделать для вас. Вы только скажите – все сделаю, шеф. И никто ничего не будет знать, если вы так хотите, шеф.

– Это одно из условий, Де Сота, – сказал Каупервуд. – Соблюдение тайны и эта твоя старая добрая хладнокровная разборчивость в таких делах! Они очень пригодятся в связи с этой моей идеей, если я стану ее воплощать в жизнь. И к тому же ни один из нас в убытке не останется.

– Ой, не говорите об этом, шеф, не говорите, – проговорил Де Сота, напрягшись чуть не до состояния излома. – Я уже столько от вас получил, мне уже ни цента до самой гробовой доски от вас не надо. Вы мне скажите, что вам требуется, и я сделаю для вас все в лучшем виде. Или же вернусь и скажу вам, что это не в моих силах.

– Ты мне никогда не говорил такого, Де Сота, и я уверен, что никогда не скажешь. Но вот тебе вкратце эта история. Около года назад, когда мы все были заняты расширением здесь бизнеса, ко мне из Лондона приехали два англичанина, представлявшие один лондонский синдикат. Подробности я тебе опишу позднее, но примерный план таков…

И он рассказал все, что сообщили ему Гривс и Хеншоу, завершив рассказ мыслью, которая родилась в его голове в то время.

– В это дело и без того уже вбухано немало денег, как сам видишь, Де Сота. Почти пятьсот тысяч долларов, а результатов пока никаких, кроме акта, или концессии, на линию длиной в четыре или пять миль. И, прежде чем вообще можно будет о чем-то говорить, мы законным путем должны связать ее с двумя другими. Они сами об этом сказали. Но меня сейчас более всего интересует, Де Сота, не только выведать все о лондонской системе подземного транспорта в ее нынешнем виде, но и понять пределы возможностей ее развития. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду – прокладка линий, которые будут приносить доход, если их, скажем, провести на территории, где нет еще никого другого. Ты меня понял?

– Абсолютно, шеф.

– Кроме того, – продолжал он, – мне нужны карты общего плана и характера города, его транспортных путей, подземных и наземных, где они начинаются, где заканчиваются, а также геологические сведения, если их можно добыть. А также сведения о районах или кварталах, соединенных этими путями, какого рода люди проживают в них или кто там будет проживать с большей вероятностью. Ты меня понимаешь?

– Абсолютно, шеф, абсолютно!

– Кроме того, мне нужны сведения о концессиях на эти две линии в их сегодняшнем виде – акты, так это, кажется, у них называется, продолжительность их действия, протяженность линий, сведения о владельцах, о крупнейших держателях акций, как они действуют, какой доход приносят их акции – все, что тебе удастся узнать, не привлекая к себе слишком много внимания. И, уж конечно, ко мне. Ты это, конечно, понимаешь, как понимаешь и причины этих моих требований?

– Абсолютно, шеф, абсолютно!

– Кроме того, Де Сота, я бы хотел знать все о расходах на действующих линиях – сколько уходит на выплату жалованья служащим, сколько составляют эксплуатационные расходы.

– Понял, шеф, – отозвался Сиппенс, который уже принялся составлять в уме план действий.

– Потом возникает вопрос о стоимости оборудования и прокладки туннелей, о потерях и новых затратах на реконструкцию линий, которые в настоящее время, как я понимаю, действуют на паровозной тяге, на перевод их на электрическую тягу, на осуществление этой новой идеи – прокладки третьего рельса[3], об использовании которой при строительстве новой подземки сейчас ведутся разговоры в Нью-Йорке. Знаешь, англичане в этих делах разбираются и ведут себя иначе, чем мы, и я хочу, чтобы ты все об этом разузнал. И, наконец, может быть, тебе удастся узнать что-нибудь о стоимости земли, которая возрастет после прокладки этих путей, не стоит ли заранее приобрести там участки в каких-либо направлениях, как мы делали это здесь в Лейквью и других местах. Ты помнишь?

– Конечно, помню, шеф, конечно, помню, – ответил Сиппенс. – Я все понимаю и добуду вам все, что вы хотите, а может, и больше. Слушайте, это же замечательный план! И я вам передать не могу, как я горд и счастлив, что вы мне поручаете сделать это. Когда вы хотите, чтобы я отправился туда?

– Немедленно, – ответил Каупервуд, – иными словами, как только ты закончишь свои дела на твоем нынешнем пригородном проекте. – Он говорил о его загородной Объединенной транспортной системе, президентом которой в настоящий момент был Сиппенс. – Лучше передай дела Киттереджу и скажи ему, что хочешь отдохнуть зимой где-нибудь в другом месте – в Англии или в Европе. Если тебе удастся не допустить упоминания о своей персоне в газетах, так это только к лучшему. Если не удастся, сделай вид, что тебя интересуют другие вещи, но никак не пути сообщения. Если познакомишься там с какими-нибудь специалистами по путям сообщения и они покажутся тебе энергичными и достаточно деловыми, чтобы принять на себя руководство теми линиями, с которыми они связаны, дай мне знать о них. Потому что, конечно, это будет английское, а не американское предприятие от начала и до конца, если мы возьмемся за это дело. Ты сам понимаешь. Эти англичане не любят американцев, а мне не нужны никакие антиамериканские войны.

– Верно, шеф, понимаю. Я только об одном прошу: если я смогу быть вам там полезен впоследствии, я надеюсь, вы меня не забудете. Я столько работал с вами, шеф, и так тесно, что мне будет тяжело пережить, если после стольких лет… – Он замолчал, уставившись на Каупервуда чуть ли не умоляющими глазами, и Каупервуд в ответ посмотрел на него любезным, но в то же время непроницаемым взглядом.

– Ты прав, прав, Де Сота. Я знаю и понимаю. Придет время, сделаю все, что будет в моих силах. Я тебя не забуду.

## Глава 7

После того как он подробно изложил Сиппенсу его обязанности, а также принял меры к тому, чтобы в Чикаго стало известно о его отъезде на восток для консультаций с некоторыми финансистами о возможности безотлагательного изъятия средств из его холдингов, мысли Каупервуда естественным образом вернулись к Бернис и вопросу о том, как им путешествовать и жить так, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Конечно, он гораздо яснее, чем Бернис, видел длинную цепочку фактов и ассоциаций, которые такими тесными узами привязывали его к Эйлин и ни к кому другому. Бернис была не в состоянии в полной мере оценить это, в особенности еще и потому, что он столько лет и с такой настойчивостью преследовал ее. Но сам он был склонен сомневаться в разумности каких-либо действий в отношении Эйлин, если эти действия не носят абсолютно дипломатического и умиротворительного характера. Риск был слишком велик, в особенности с учетом его предполагаемого вторжения в Лондон и не столь давнего скандала вокруг его корпораций и его образа жизни в Чикаго. Его обвиняли в подкупах и вообще в антисоциальных методах. И спровоцировать теперь общественное недовольство, а также, возможно, какие-либо публичные действия со стороны Эйлин – намеки в газетах относительно его отношений с Бернис – это было бы слишком.

А потом была еще одна проблема, которая вполне могла посеять рознь между Каупервудом и Бернис. И эта проблема – его связи с другими женщинами. Некоторые из его романов так до сих пор и не были закрыты. От Арлетт Уэйн он временно избавился, но были еще другие, связь с которыми ограничивалась не более чем случайными встречами. Правда, оставалась еще Кэролайн Хэнд, жена Хосмера Хэнда, держателя солидного пакета акций чикагских железных дорог и пакгаузов. Когда Каупервуд познакомился с ней, она была совсем молода. Теперь Хэнд развелся с ней из-за ее связи с Каупервудом, но при этом оставил ей хорошее обеспечение. И она все еще была верна Каупервуду. Он купил ей дом в Чикаго и за время своей чикагской битвы довольно много времени проводил в ее обществе, потому что решил, что Бернис никогда не придет к нему.

А теперь Кэролайн собиралась в Нью-Йорк, чтобы быть рядом с ним, когда он окончательно решит покинуть Чикаго. Она была умной женщиной, не ревнивой – а если и ревновала, то никак этого не демонстрировала, – красивой, хотя и одевалась несколько необычно, и остроумной до такой степени, что ей неизменно удавалось забавлять его. Теперь ей было тридцать, но выглядела она на двадцать пять и при этом в полной мере сохранила живость двадцатилетней. До самой минуты прихода к нему Бернис и с тех пор – хотя Бернис и не знала об этом – Кэролайн ради Каупервуда держала дверь своего дома открытой для всех и приглашала тех, кого он хотел принять у нее. Именно ее дом в Норт-Сайде имели в виду чикагские газеты в своих самых жестоких нападках на него. Она всегда настаивала на том, чтобы он, когда перестанет любить ее, так и сказал ей об этом – она не будет его удерживать.

Размышляя о своем романе с Кэролайн, он прикидывал, не поймать ли ему ее на слове, объясниться, как она предлагала, а потом уйти. И все же, как ни дорога ему была Бернис, такой план казался ему слегка чрезмерным. Он мог бы объясниться с ними обеими. Как бы то ни было, ничто не должно расстроить его отношений с Бернис, которой он обещал быть настолько верным, насколько это для него возможно.

Но его мысли постоянно возвращались к проблеме Эйлин. Он никак не мог выкинуть из головы различные события, которые соединили их. Ту первую страстную и драматическую лихорадочную любовь, которая связала их в Филадельфии и внесла немалый вклад (если не стала единственной причиной) в его первое финансовое поражение! Веселая, безрассудная, эмоциональная Эйлин тех дней отдавала всю себя с настоящим неистовством и ожидала в ответ ту абсолютную защищенность, какую любовь за всю свою разрушительную историю не давала никогда и никому! И даже теперь, по прошествии стольких лет, после всех тех связей, что были в его, а потому и в ее жизни, она не изменилась, она продолжала его любить.

– Знаешь, дорогая, – сказал он Бернис, – я очень сочувствую Эйлин. Живет она там одна, в этом огромном доме в Нью-Йорке, безо всяких хоть чего-то стоящих связей, ее домогается множество прохиндеев, которые только и делают, что убеждают ее пьянствовать да кутить, а потом пытаются выкачать из нее деньги, чтобы оплачивать счета. Я знаю это от слуг, которые все еще хранят мне верность.

– Все это очень глупо, – сказала Бернис, – но и понять ее тоже можно.

– Я не хочу обходиться с ней слишком сурово, – продолжил Каупервуд. – Напротив, я всю вину беру на себя. Что бы мне хотелось сделать, так это отыскать какую-нибудь привлекательную личность в нью-йоркском обществе или на его границе, которая взяла бы на себя труд за условленную сумму исполнять роль ее светского спутника, проводника в обществе, скрашивала бы ее одиночество. Я, конечно, говорю в буквальном смысле.

При этих словах он горестно улыбнулся Бернис.

Но она сделала вид, что не заметила его улыбки, чтобы пустой мимолетный взгляд в сочетании с легким подергиванием уголков ее губ не выдал ее чувства удовлетворенности, с которым она восприняла известие о том, что они мыслят одинаково.

– Вот чего я не знаю, – осторожно сказала она. – Может, и есть такие люди.

– Их наверняка пруд пруди, – практично сказал Каупервуд. – Это, конечно, должен быть американец. Эйлин не любит иностранцев, я имею в виду иностранцев-мужчин. Но одно у меня не вызывает сомнений: эта проблема должна быть решена как можно скорее, если мы хотим спокойно жить и свободно путешествовать.

– Слушай, кажется, я знаю человека, который мог бы взять это на себя, – сказала вдруг задумчиво Бернис. – Его зовут Брюс Толлифер. Он из виргинских и южно-каролинских Толлиферов. Может, ты его знаешь.

– Он похож на того типа, о котором я думаю?

– Он молод и очень хорош собой, если ты об этом спрашиваешь, – продолжила Бернис. – Я его лично не знаю. Видела его единственный раз в доме Дании Мур в Нью-Джерси, они там устраивали теннисные матчи. В тот день Эдгар Бонсилл сказал мне, что этот парень настоящий приживальщик, что он живет за счет богатых женщин, и миссис Дания Мур – одна из них. – Тут она рассмеялась и добавила: – Я думаю, Эдгар немного побаивался, что я могу заинтересоваться Брюсом, а мне его внешность и вправду понравилась.

Она улыбнулась двусмысленной улыбкой, словно почти ничего не знала о нем.

– Может быть, он нам и нужен, – сказал Каупервуд. – Он наверняка хорошо известен в Нью-Йорке.

– Да, я помню, Эдгар говорил, что он часто бывает на Уолл-стрит. На самом деле никакой он не биржевой игрок, просто ходит туда, чтобы произвести впечатление на людей.

– Отлично! – сказал Каупервуд с довольным видом. – Я бы сказал, что без труда смогу его найти, хотя таких, как он, там хватает. Я в свое время пересекался с некоторыми из них.

– Мне немного стыдно говорить обо всем этом, – задумчиво сказала Бернис. – Жаль, что нам приходится. И я думаю, ты должен сделать так, чтобы Эйлин не попала в некрасивую историю из-за какого-нибудь типа, которого ты выберешь для этого.

– Я ей желаю только всего лучшего во всех смыслах, Беви. Ты должна это знать. Я просто хочу найти кого-нибудь, кто смог бы сделать для нее кое-что, что не можем сделать ни я, ни она, вместе или каждый сам по себе. – Здесь он замолчал, задумчиво разглядывая Бернис, пока она тоже разглядывала его немного загадочным, немного сочувственным взглядом. – Мне нужен человек, который был бы полезен ей в смысле скрашивания ее одиночества, и я готов платить за это. И платить хорошие деньги.

– Ну, что ж, мы посмотрим, – сказала Бернис, а потом, словно с мыслью сменить неприятную тему: – Я жду завтра около часа дня маму. Я забронировала ей номер в «Брэндингеме». А теперь я хочу с тобой поговорить о Рольфе.

– А что с ним такое?

– Ой, он такой непрактичный. Никогда ничему не учился. Мне бы хотелось найти для него какое-нибудь занятие.

– Можешь об этом не беспокоиться. Я поручу одному из моих людей здесь позаботиться о парне. Он может поработать у кого-то из них секретарем. Я попрошу Киттериджа написать ему.

Бернис посмотрела на него, немало потрясенная тем, с какой скоростью он решает все вопросы, и его щедростью по отношению к ней.

– Я хочу, чтобы ты знал, Фрэнк, я умею быть благодарной. Ты так добр ко мне.

## Глава 8

В то самое время, когда Бернис говорила о нем с Каупервудом, Брюс Толлифер, этот красивый шалопай, давал отдохнуть своему значительно изношенному телу, а также своему изменчивому и не лишенному воображения разуму в одной из малых спален меблированных комнат миссис Сельмы Холл в доме на Восточной Пятьдесят третьей улице, когда-то отчасти модной, а теперь впавшей в упадок в этом нью-йоркском районе фасадов, облицованных красно-коричневым камнем[4]. Вкус у него во рту обосновался отвратительный – следствие вчерашнего загульного вечера; однако рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки на поеденном временем табурете все равно стояли бутылка виски, сифон с сельтерской и лежала пачка сигарет. А бок о бок с ним на подъемной кровати лежала безоговорочно красивая молодая актриса, с которой он разделял ее жалованье, комнату и другую ее собственность.

Было почти одиннадцать, а они еще не вышли из полусонного состояния. Но еще через несколько минут Розали Хэрриган открыла глаза и оглядела не слишком привлекательную комнату с ее когда-то кремового цвета обоями, теперь выцветшими, низеньким трельяжем и комодом; она решила, что должна встать и убрать неприглядно разбросанную по комнате одежду. К комнате примыкали импровизированная кухня и ванная, а справа от табурета расположился письменный стол, на котором Розали подавала еду, когда они обедали дома.

Даже дезабилье Розали выглядела весьма соблазнительно. Волнистые растрепанные черные волосы, маленькое белое лицо с маленькими взыскующими черными глазами, красные губы, слегка вздернутый носик, фигура с изящными и чувственными округлостями в совокупности позволяли ей каким-то образом удерживать, пусть и временно, бесшабашного, неспокойного красавца Толлифера. Еще она подумала о том, что ей стоит разбавить сельтерской виски для Толлифера и дать ему сигарету. Потом, если его это интересует, она сварит кофе и пару яиц. А если же он предпочтет не шевелиться и не замечать ее, то она оденется и уйдет на репетицию, которую назначили на двенадцать часов, а потом вернется к нему и будет ждать, когда он проснется. Ведь Розали была в него влюблена.

Будучи по природе трутнем, Толлифер не испытывал ни малейшей благодарности, получая от женщин все эти услуги. Да и с какой стати? Он был Толлифером, одним из виргинских и южно-каролинских Толлиферов! Он по праву рождения был повсюду вхож в общество лучших людей! Единственная неприятность состояла в том, что без Розали или любой другой девушки ее типа денег в его карманах совсем не водилось, хуже того, он постоянно был пьян и в долгах. Тем не менее и несмотря ни на что для женщин он оставался настоящим магнитом. Однако при всем при этом он за двадцать с небольшим лет проматывания жизни так и не нашел ни одну, к кому мог бы прилепиться для безбедного существования, а потому теперь предпочитал не затягивать надолго свои романы, был саркастичен и проявлял диктаторские замашки в отношении тех, кого он осчастливливал своей благосклонностью.

Толлифер принадлежал к хорошей южной семье из тех, что когда-то была богата и занимала высокое положение в обществе. В Чарльстоне в это самое время все еще стоял старинный и очаровательный особняк, в котором обитало то, что осталось от одной из семейных ветвей, выжившей после Гражданской войны. Они владели облигациями Конфедерации на многие тысячи долларов, но те в один миг превратились в прах, когда Юг проиграл войну. А сегодня в армии служил один из братьев Брюса, капитан Уэксфорд Толлифер, который считал Брюса прожигателем жизни и тунеядцем.

В Сан-Антонио жил другой его брат, успешный фермер, который ушел на запад, женился, обзавелся детьми и крепко там обосновался, а амбиции Брюса, его попытки занять высокое положение в нью-йоркском обществе считал теперь непроходимой глупостью. Потому что если Брюс и собирался добиться чего-нибудь – например, влюбить в себя богатую наследницу, – то почему он уже не сделал этого? Да, его имя время от времени появлялось в газетах, а один раз прошел слух, что он вот-вот женится на богатой нью-йоркской дебютантке. Но тем слухам уже исполнилось десять лет, ему тогда было двадцать восемь, а он ни на йоту не продвинулся в своих амбициях. Теперь ни у одного из его братьев или других родственников не осталось ни малейшей веры в него. Он был конченый человек. Большинство из его прежних нью-йоркских светских друзей склонны были согласиться с этим. Он слишком потакал своим желаниям, а потому пал их жертвой. Он ничуть не заботился о своей репутации, о своем месте в обществе. А потому и то и другое пали так низко, что уже не могли принести ему никаких благ.

Но еще оставались люди, мужчины и женщины, молодые и старые, которые, встречаясь с ним время от времени, когда он был трезв и в лучшем своем виде, не могли не выказывать сожаления, что он не женился на деньгах и не вернул себя в общество, которое мог бы так превосходно украсить. Его дружелюбный южный акцент, когда он решал прибегнуть к нему, был таким душевным, а его улыбка – такой обаятельной.

Ему нынешнему роману с Розали Харриган исполнилось всего восемь недель, и тем не менее их отношения уже приближались к концу. Она была всего лишь хористкой с жалованьем в тридцать пять долларов в неделю, веселой, милой и любящей, но, как говорил ему его внутренний голос, недостаточно амбициозной, чтобы чего-нибудь добиться. Его просто привязали к себе на короткое время ее тело, ее страсть и любовь.

И сегодня, в это конкретное утро, Розали посмотрела на его встрепанные волосы, его тонко очерченные рот и подбородок, она смотрела на него с восторгом, причем абсолютно безнадежным восторгом, уже отравленным совершенно отчаянным страхом перед тем, что какая-нибудь другая женщина отберет у нее эту радость. Она прекрасно знала, что он может в любой момент проснуться с грозным рыком, грубыми проклятиями и распоряжениями. И все равно ей хотелось проводить с ним многие часы хотя бы только для того, чтобы гладить его волосы.

А разум Толлифера в это же время, пребывая то ли в полусне, то ли в полупробуждении, созерцал беды, которыми была насыщена его повседневная жизнь. Потому что в этот момент, кроме денег, которые он взял у Розали, он не имел ничего. А еще он практически потерял к ней всякий интерес. Если бы только ему удалось найти женщину со средствами, женщину, с которой он мог бы пожить на широкую ногу, он даже был бы готов жениться на ней и таким образом показать куче этих местных выскочек, свысока смотревших на него, что такое быть Толлифером, а к тому же богатым Толлифером.

Вскоре после своего приезда в Нью-Йорк он предпринял как-то раз попытку умыкнуть одну безумно влюбившуюся в него богатую наследницу, но ее родители успели тайно отослать ее за границу. После того случая пресса объявила его искателем состояния, человеком, которому должны указать на дверь все уважаемые и богатые семьи, если они хотят счастья своим дочерям. И эта его неудача или ошибка вместе со склонностью к пьянству, распутству, азартным играм закрыли для него на все эти годы двери, в которые ему хотелось войти.

Полностью проснувшись наконец, он стал одеваться и ругать Розали за то, что она вчера вечером затащила его на вечеринку, где он напился и принялся оскорблять и высмеивать людей вокруг него с таким ражем, что они вздохнули с облегчением, когда он ушел.

– Такой народ! Такие невежи! – кричал он. – Ты почему мне не сказала, что эти газетчики там будут? Актеров одних уже вполне хватает, а тут еще и эти газетные твари, сующие нос в чужие дела, эти искатели славы, пришедшие с твоими подружками-актрисками! Черт!

– Но я же не знала, что они придут, Брюс, – взмолилась Розали, бледная и живописная, она старалась, как могла, пытаясь поджарить тост на газовой горелке. – Я думала, там будут только звезды этого шоу.

– Звезды! Ты называешь этих людишек звездами! Если они звезды, то я целая звездная система! – (Это сравнение целиком и полностью прошло мимо Розали, которая понятия не имела, что он имеет в виду.) – Ох уж эта чернь! Да вы звезды от керосиновой лампы не можете отличить!

# Примечания

1

Покупательная способность доллара на рубеже XIX–XX веков была приблизительно в тридцать раз выше нынешней.

2

Солиситоры – адвокаты в английской судебной системе, предоставляющие юридические услуги клиентам, кроме представления их в суде.

3

Третий, или контактный, рельс – проводник тока для скользящего контакта с токоприемником подвижного состава, изобретенный американским инженером Гранвиллом Вудсом.

4

Дома, облицованные красно-коричневым песчаником, в XIX веке ассоциировались с достатком и были в моде.