Игорь Филатов
Самые обычные люди?

Основано на реальных и нереальных событиях

© Филатов И.А., текст, 2023

© Королёва Т.Я., рисунки, 2023

© «Пробел-2000», 2023

От автора

Ну что же… Спасибо, что держите эту книгу в руках. Можно смахнуть с неё пыль, если у кого-то уже накопилась.

Тамара Яковлевна – огромное вам спасибо за рисунки. Если кто-то не знает, иллюстрации к книге сделала Королёва Тамара Яковлевна, замечательный художник и эксперт по культуре народов Севера, из Поронайска Сахалинской области. Сделала она их огромное количество – можно печатать отдельное приложение к книге. Мне они все очень нравятся, но я выбрал только четыре. Решил, что рисунки замечательные, но возможно повлияют на восприятие читателей. А я хочу, чтобы каждый сам видел свои образы, когда читал книгу. Так что, да – картинок в книге мало, а букв много.

Ещё в ней много людей – самый обычных, таких, которые встречаются на жизненном пути каждого человека. У каждого из них своя роль – маленькая или большая, но она есть и поэтому… Поэтому в книге много людей.

Оля, спасибо за отвагу. А! Это я редактору книги, Крыловой Ольге, которая всё же согласилась мне помочь, хотя думала, что ей придётся работать с куском… Ну, в общем, с «так себе материалом». Говорит, что понравилось. Но это вы уже сами для себя решите, когда прочитаете. А Оле ещё раз спасибо!

Спасибо моей дочке – Насте. Справилась с моими запросами и сделала замечательную обложку – такую, как я хотел, полностью отражающую… хм… идею.

Что ещё… Есть такая фраза для начинающих писателей: «Если можешь не писать – не пиши». Ну, вы поняли. А я не смог. По сути книга – это результат пандемии. Было свободное время, и мозг сформировал сверхзадачу. Мы с ним её выполнили – и это тот «профит», который я уже получил. Потому что, поскольку она «сверх», для её выполнения нужно больше, чем есть. Нужно стать… Ну пусть здесь будет олимпийский девиз: «Citius, Altius, Fortius».

Снова всем спасибо, за отсутствие пыли на книге.

P.S. Ну, чего вы ждете? Переворачивайте страницу. Пора уже читать.

«Не воспитывайте детей – всё равно они будут похожи на вас. Воспитывайте себя…»

Английская пословица

Часть первая

Глава первая

Жарко и солнечно. Москва саркастически улыбается своим жителям в спину – тем, кто, вопреки здравому смыслу, толкаясь в аэропортах и на вокзалах, ломится на заливаемые ливнями отечественные курорты. Не для, а вопреки. Потому что уже привычка, потому что зависимость. Работал, не работал, но надо «отдохнуть». Поэтому – «Ну, в этом году я точно доберусь до моря». Поэтому «море по колено». За неадекватные деньги? Да запросто! В кредит? Ещё лучше! С сомнительным сервисом? Как-нибудь устроимся – мне тут посоветовали… Пандемия? Да пофиг! Достал этот коронавирус – меня-то уж точно не возьмёт! К морю, к морю, к солнцу… А Москва продолжает издевательски смеяться им в спину: «Хорошо там, где вас нет».

Иван сидел в прохладном зале практически пустого кафе. Лица официантов привычно скрыты за масками. Грустные? Да, скорее грустные глаза. Новое время, новые привычки. Пандемия меняет всё. Все эти допотопные шутки про красивые глаза… Дошутились – теперь видно только глаза. Но воображение научило дополнять картину – маска уже практически не мешает «видеть» всё лицо.

Она пришла почти вовремя. Чуть задержалась на входе, пока проверяли её QR-код о вакцинации. Повернула голову и, встретив взгляд Ивана, безошибочно направилась в его сторону. Очень красивая. Лет, наверное, чуть больше тридцати. Туфли, юбка, пиджак. Стильно. Может, не по погоде, но очень стильно – явно не на метро приехала. Мысли привычно заполняли «базу данных» Ивана. Он встал, встречая её.

– Елена, – представилась дама. – Иван?

– Да, Иван, добрый день.

– Добрый день.

Она села за столик, попутно снимая медицинскую маску. Да, очень красивая. Её глаза немного неуверенно начали перебирать предметы на столе, откладывая очередную встречу взглядов.

– Американо, чёрный, без сахара, – сразу заказала Елена, прервав попытку официантки предложить ей меню. – Мне дали по вам превосходные рекомендации, – продолжила она, выдержав паузу, уже обращаясь к Ивану. – Мой вопрос, я думаю, покажется вам весьма стандартным, но и необычным одновременно.

– Да, я слушаю.

В своих рекомендациях Иван нисколько не сомневался. Встречу предложил проверенный человек – Макс умеет отрекламировать его «безграничные» возможности, получая процент, если дело принесёт какие-то деньги. Хотя большинство подобных встреч, как правило, заканчивались ничем и фразами: «Отлично, я подумаю и позвоню».

Неуверенность собеседницы уже улетучилась. Её серые глаза потеряли интерес к солонкам и салфеткам. Руки спокойно лежали на столе.

– Мне нужно собрать информацию по одному человеку. Всю информацию.

– Согласен, просьба не отличается оригинальностью.

Елена улыбнулась, согласившись с шуткой лёгким кивком головы.

– Однако, я уверена, что не все ваши клиенты именно так, как я, трактуют слово «всю».

– Часто мои клиенты сами не представляют, что хотят, когда говорят «всю», – теперь уже улыбнулся Иван.

– Я понимаю, – на её губах промелькнула ответная улыбка. – Мне нужна история его жизни, с момента рождения. С максимально возможными подробностями. В идеале, как он провёл каждый день, каждый час и минуту. Я хочу знать всё, подразумевая именно ВСЁ. Мне нужен письменный отчёт, который я сама смогу изучить и найти в нём информацию, которая меня интересует. Да. Я не скажу вам, для чего мне это нужно.

Она спокойно смотрела в глаза Ивана. Уверенная в том, что говорит и что делает. Желания шутить у него уже не возникало.

Иван задумчиво отпил свой чай. Официантка принесла кофе. Елена поднесла ко рту чашку, прикрыв глаза, вдохнула его аромат и вернула на стол, не отпив ни глотка.

– Конечно, в определённом смысле, я выразилась фигурально, – продолжила она. – Но я описала тот уровень детализации, к которому нужно стремиться. Я адекватный человек и понимаю сложность сбора информации о событиях полувековой давности. У вас репутация специалиста с нестандартным мышлением – не ограничивайте себя в своём… творчестве. А я постараюсь обеспечить вам финансовую свободу действий.

– Я… в целом не вижу причин вам отказать, – прервал своё молчание Иван. – Это будет небыстро и да, обойдётся в приличные деньги. Какие данные на человека у вас есть?

Елена достала из сумочки и протянула ему лист бумаги. «Довганик Владимир Викторович, родился в 1969 году, в Москве».

Иван достал из кармана пиджака ручку и написал на обратной стороне листа несколько цифр.

– Еженедельная оплата моего времени, предоплата текущих расходов и итоговый гонорар, – пояснил он. – Как потрачу деньги на расходы, отчитываюсь о них и получаю от вас следующую сумму. Всё только наличными.

Иван подвинул лист к собеседнице, продолжая наблюдать за её реакцией. Елена молча протянула руку, взяла у Ивана ручку и, написав под цифрами короткое «Да», отодвинула лист обратно.

– Будем считать, договор подписали, – невозмутимо добавила она и достала из сумочки пухлый конверт. – Это сумма на расходы и ваша оплата за первый месяц. Звоните, когда закончатся деньги.

Елена надела маску и встала из-за столика.

– Здесь… хороший кофе, – произнесла она и вышла из кафе, оставив Ивана наблюдать за нетронутой чашкой бодрящего напитка.

Да, задача, конечно, необычная, но невыполнимой она не выглядит. Иван машинально забил данные в смартфон – поисковики растерянно развели руками: «Кто, Довганик? Первый раз слышим». Персона не публичная, жаль. Обычный человек. Значит, сначала по учебнику – архивы, знакомые, соседи. Ножками, ножками. Хорошие деньги за большую работу. Очень хорошие деньги.

Владимир Викторович, давайте знакомиться.

Глава вторая

Июль 1969-го года. Начало одного из самых загадочных, спорных и засекреченных событий в истории человечества. Нил Армстронг, Базз Олдрин и Майкл Коллинз отправились покорять Луну. В то время, когда весь мир следил за полётом «Аполлона-11», в роддоме на Лесной улице в Москве 29-летняя Екатерина радовалась рождению сына. Очень сложные роды позади, и вся пережитая боль растворилась в счастье держать на руках долгожданного ребёнка.

Она была из крайне интеллигентной семьи. Её мать, бабушка новорожденного Вовочки – педагог, заведующая детским садом в районе Маяковки. Его прабабушка, практически легендарная личность – тоже педагог, была награждена орденом Ленина и медалью Золотая звезда.

Дед у Вовы был не родной. Родился в Марьиной Роще. В Великую отечественную ушёл на фронт по ускоренным курсам, лётчиком. Был сбит, попал в плен, затем – в концлагерь. Бежал, а когда добрался до частей Красной армии, никаких документов, подтверждающих, что он офицер-лётчик, не нашли, и всю войну дальше он прошёл обычным пехотинцем в мотострелковой части. По окончании войны всплыла история с пленом, и дед восемь лет отсидел на Беломорканале. Нередкая история.

Это были люди, повидавшие войну, лишения, голод, жизнь в эвакуации. Они все курили и даже иногда выпивали, но были крайне интеллигентными людьми.

Отец Владимира – настоящий хохол. Родился в 1926-м на Украине в селе Корбониколаевка Кировоградской области. В семье, помимо него, было ещё два брата – он был средним. В 43-м тоже попал на фронт. Выжил он, в том числе, благодаря своей деревенской смекалке. Ставил петли на зайцев – единственный в части, кто умел это делать. Ловил этих зайцев и выпивал заячью кровь. Таким образом избежал цинги и многих других болезней. Мясо и шкуру отдавал в часть. В 45-м году закончил войну где-то в районе Варшавы.

После окончания Великой Отечественной его отправили на войну с Японией. А затем он сам остался в армии, закончив военную службу в 51-м, в Монголии. Перебрался жить на Дальний восток, там женился.

Вот такая у Вовы была семья. Мама – в корне интеллигентная женщина, не ругающаяся матом, любящая театр. И папа – настоящий деревенский мужик, добытчик. Два совершенно противоположных человека.

Глава третья

Белый потолок. Светло-зелёные крашеные стены – одинаково далеко и справа, и слева. Всё это медленно вращается по часовой стрелке. Лёгкое ощущение падения. Голова как чугунная. Тело как будто прибито гвоздями. Не пошевелиться. Попытался приподнять голову – мир вокруг закружился быстрее, добавилась тошнота. Похоже, недоброе утро.

Он лежал в абсолютно пустой комнате, три на четыре метра, привязанный к белой металлической кровати. Судя по звукам, где-то сзади было окно – деревья, птицы. Совсем не слышно машин. Совершенно непонятно, где и почему. Да и вопрос «Кто я?» тоже не вызывал очевидного ответа. «Не, не, не. Это очень сложно», – выдал команду мозг и отключил сознание. Действительно, было раннее утро.

Через несколько часов мужчину разбудили щелчки замка и входящие люди в белых халатах. Два классических амбала. Лица скрыты медицинскими масками. Один из них прикатил кресло-коляску. Амбалы молча и деловито отстегнули пациента и помогли переместиться в кресло. Он не сопротивлялся. Вертикальное положение усилило каждый из выбранных организмом неприятных сюрпризов этого дня, и получать бонусные от амбалов желания не было. Ноги пристегнули к креслу, руки остались свободны. Поехали. Путешествие оказалось очень коротким – просто пересекли коридор, и коляска вкатилась в дверь напротив.

Небольшой кабинет. Все те же светло-зелёные стены. Стеллажи с книгами. Портрет президента и какого-то недоброго старика с аккуратной седой бородой. Коляску остановили перед пустым письменным столом. Справа, у окна, стоял ещё один стол, за которым заседал какой-то мужик в маске и белом халате: он неотрывно пялился в планшет.

Головокружение и падение не исчезли. Чугун в голове сформировался в колокол приличных размеров и методично бился об мозг. Рука потянулась к затылку и непроизвольно отдернулась, нащупав крупную гематому. Судя по всему, на ногах, спереди, выше коленей, разместились её подружки.

Возня за спиной преобразовалась в одного из амбалов, который поставил рядом с коляской небольшой пластиковый столик и одноразовый стакан с водой на него. Затем звук двух погружающихся в дерматиновые кресла крупных тел – и тишина. Наверное, тишина. Звонарь в голове мужчины без устали раскачивал тяжёлый колокол.

Спустя пару минут сзади послышались звуки открывающейся и закрывающейся двери, шаги, и за столом перед пациентом появился пожилой доктор – да, настоящий классический доктор: белый халат, очки, маска, уложенные седые волосы, внимательный взгляд поверх очков. Он некоторое время раскладывал перед собой какие-то бумаги, доставая их из принесённой с собой папки, и наконец спросил:

– Владимир Викторович, как себя чувствуете?

– А, блин, точно! – пронеслось в голове Довганика. Проблема самоидентификации резко исчезла, освободив место для мысленного вопроса: «Какого хрена со мной происходит?».

– Меня зовут Авдеев Николай Сергеевич, – продолжил доктор, – Мне поручено провести судебно-психиатрическую экспертизу обвиняемого – это, соответственно, вы, – по факту причинения вреда здоровью гражданки Довганик.

Володя молча выпучил на Авдеева глаза, недоуменно пытаясь собрать мысли в кучу.

– Могу предположить, что у вас может присутствовать частичная амнезия из-за травмы головы, – Николай Сергеевич сделал паузу, наблюдая за реакцией пациента и добавил: – Вас машина сбила, не сильно, но вы при падении ударились головой об асфальт.

– Я… не помню этого, – выдавил из себя Владимир.

– Я не уполномочен вдаваться в детали инкриминируемого вам преступления – дождитесь визита следователя. Однако кратко, простым языком, чтобы вам и нам было немного проще: предполагается, что вы, по мнению очевидцев, в неадекватном состоянии на улице избили свою жену, а затем выбежали на проезжую часть, где и попали под машину.

Володя застыл, лихорадочно пытаясь сфокусироваться и взять себя в руки. Он машинально среагировал на предложение доктора выпить воды, залпом опустошив стакан. Сзади зашевелился кто-то из амбалов и вновь наполнил стакан водой.

– Владимир Викторович, – вновь продолжил Авдеев, – У меня такое предложение. Мы с вами спокойно, аккуратно занимаемся проведением экспертизы и анализом состояния вашей памяти. От вас не требуется ничего подписывать, в чём-то сознаваться – это меня не касается, потом решите всё со следователем. Просто расскажете мне о себе, ну не знаю, хоть с момента рождения. Мы будем двигаться шаг за шагом, увидим, где у вас пробелы, потренируем память повышенной нагрузкой, глядишь, и вернём её в исходное состояние. Я попутно соберу сведения для ответов на вопросы, поставленные передо мной следствием.

Вова обдумывал услышанное. Он абсолютно ничего не мог вспомнить ни про избиение жены, ни про попадание под машину. Проблема была в том, что произойти такое реально могло. Приступы ярости охватывали его регулярно, правда, как правило, дома – пробитые двери, стены и шрамы на кулаках остались тому свидетельствами. Навязчивое чувство даже пока не страха, скорее – тревожности, внутренней неконтролируемой вибрации, наполнило всё тело. Беззащитность… Такая детская беззащитность перед опасностью. Нет воспоминаний, значит, нет и возможности сформировать какую-то свою версию событий. Весь накопленный опыт мирно лежит в мусорном ведре. Да, сейчас именно так.

Однако пока никакой угрозы Владимир в предложении доктора не увидел. – Посижу, порассказываю ему свои истории, потяну время, а там видно будет, – размышлял он. – Да, надо тянуть время. Надо вспомнить.

– Хорошо, давайте попробуем. С чего начать?

– Ну, у нас же тренировка памяти. Давайте как можно дальше. Детство, родители – первое, что придет в голову. Может, какой-то случай запоминающийся. В первую очередь, конечно, всё, что касается непосредственно вас и происходило именно с вами.

– Родители… Насколько я помню и сейчас понимаю, это были два совершенно разных человека. Например, характеризующий такой случай. Мама как-то затащила папу в театр и потом все всю жизнь со смехом это вспоминали. Потому что сначала он сожрал билеты на нервной почве. Вернее, как? Сидел в зале, делать ему было нечего, и он потихоньку кусал билеты. И в конце концов их полностью съел. Потом, когда билеты он съел, он стал бегать в буфет. Понятно, что там что-то наливали тогда, в свободной продаже. В конце концов, когда он угомонился, и мама усадила его на место, он уснул.

Вова рассказывал, погружаясь в воспоминания, и неожиданно почувствовал, что под звук его собственного голоса как будто исчезает уже привычное чувство падения, замедляется вращение стен, столов и докторов. Даже колокол замедлил раскачивание. Постепенно затихал его тяжёлый низкий гул – звонарь присел на деревянную скамейку и, подперев подбородок рукой, внимательно слушал историю.

– Вот таким человеком был отец. С тяжёлым характером. С ним очень тяжело было сойтись кому-то постороннему. И свои даже незначительные поступки он превращал в такое… подобие подвигов. Хотя на самом деле человек непростую жизнь прожил. Далеко не простую. Тяжёлую. В семье с мамой у них не очень ладилось, особенно в последнее время. Но что я помню – именно меня обожали все. Обожали – «от слова совсем». Мама своей интеллигентной любовью и опекой, прям с малых лет. И отец, как мог, выражал всяческую ласку и заботу. И поэтому я рос достаточно избалованным ребёнком. Какого-то сверхдостатка у нас в семье не было, но ребенок я был избалованный, потому что меня всегда ограждали, как говорится, от всякого геморроя[1]. Все со мной носились, как с писаной торбой – и, кстати, это продолжалось вплоть до начала моего пубертатного периода[2]. Жили мы сначала на Маяковке, с бабушкой, дедушкой и прабабушкой, а потом переехали в Тушино, на бульвар Яна Райниса.

Глава четвертая

Пятилетний Вовочка играл на балконе десятого этажа их двенадцатиэтажного блочного дома. Точнее, как играл? Скорее пытался чем-то себя занять. Рядом, в комнате, спал отец, и активность сына осуществлялась по принципу «не разбуди». Внизу, вдоль проезжей части бульвара Яна Райниса, рабочие монтировали провода для семидесятого троллейбуса, который с 1976-го года, в течение сорока четырёх лет, будет возить пассажиров из Братцево до Белорусского вокзала. На соседнем балконе – по сути общем на две квартиры, разделенным тонкой перегородкой – появился соседский пацан, ровесник Вовочки. Высунув головы, они принялись тихонько болтать, наблюдая за рабочими внизу. Скука и творческая активность мальчишек подсказали им увлекательное занятие. Требовалось плюнуть на внешнюю сторону балкона и, пока плевок сползает, достать его. В очередной раз Вова плюнул и перевесился через балконное ограждение…

Падение. Полёт. Воздух плотный, липкий, полупрозрачный, как кисель. Тело медленно погружается в него. Время застыло. Дорога, редкие машины, деревья, столбы и рабочие на них, провода – всё медленно растворялось в желе, обволакивающем растопыренные пальцы, кисти, предплечья, локти. Вот оно дошло до рта, до носа – дыхание остановилось. Лёгкие вспыхнули обжигающим холодом и словно в один момент покрылись ледяной коркой. Заполнило уши. Абсолютную тишину, оказывается, слышно? Затем глаза. Земли уже не видно. Какая-то серая движущаяся масса. Она медленно, очень медленно ползёт мальчишке навстречу. Будто тысячи переливающихся, извивающихся шёлковых лент. Какой красивый бывает серый цвет… Ленты осторожно коснулись пальцев – ткань прохладная, мягкая – поползли дальше, обвивая запястья, предплечья, плечи, чуть пружиня, практически останавливая падение. Они аккуратно обвились вокруг шеи и груди.

Глаза – очень красивые. Взгляд невозможно оторвать. Трепет, восхищение. Любовь? Сердце разрывается от восторга и желания смотреть в эти глаза вечно! Она протянула навстречу руки. Вова их не видел, но понимал, что протянула. Он потянулся к её рукам тоже. Опять это желе. Руки упираются в воздух словно в стену. Нет! Все мышцы будто взорвались от неимоверного напряжения, в попытке сдвинуть преграду. Вот, вроде поддаётся, не двигается, но прогибается! Пальцы почти коснулись её пальцев. Вот же она, совсем рядом! Что происходит?! Какая-то неимоверная сила выбросила его обратно, словно камень из туго натянутой рогатки. Кровь ударила в голову, а воздух в легких стал тяжёлым как свинец. Её взгляд моментально наполнился разочарованием и яростью. И он узнал, что такое страх…

Володя очнулся на руках у отца.

Довганик застыл от воспоминаний того дня. Затянувшуюся тишину прервал Авдеев:

– Владимир? Вы сказали, что полезли за плевком, голова перевесила, и? Вы упали с балкона?

– Что? А, нет, простите. Фактически я уже находился в состоянии полёта, но каким-то чудом, просто каким-то чудом, в этот момент проснулся отец, вышел на балкон и поймал меня за ногу. И после этого… Хотя в детстве все понимают, что… Вернее, как? Наоборот. Дети – они же думают, что никогда не умрут. Есть такое ощущение в детстве, ну, что ты будешь жить вечно и вообще не понимаешь, как это так, можно умереть. Даже не понимаешь этого! Даже если кому-то приходит в голову подумать на эту тему. А я в тот момент понял, что могу умереть. Мне стало страшно. И потом как-то всю жизнь этот случай… Ну я не могу сказать, что он как-то на меня действует, но этот страх, я его запомнил на всю жизнь, и впоследствии ещё много страхов на него наклеилось, налепилось, по разным всяким причинам. Все-таки пятьдесят два года мне и много… много всего было.

Володя сделал паузу, отпив воды из стакана. Посмотрел на молчуна за вторым столом, который продолжал заниматься своими делами в планшете. Авдеев внимательно слушал, делая пометки в тетради. Где-то за спиной время от времени скрипели креслами амбалы.

– Вот… Жили мы некоторое время в Тушино. А мама работала в каком-то НИИ, связанным с космосом. Я не знаю даже, как эта организация называлась. Знаю, что всегда все говорили «почтовый ящик» – это означало, что организация закрытая и относится к оборонной промышленности. Мама была ведущим инженером по технологии сварки. А отец тоже был сварщиком, но у него была гражданская профессия – он был просто сварщик. И вот, когда мне исполнилось шесть лет, мы переехали во вновь построенный этим «почтовым ящиком» кооперативный дом на Приютском переулке. Шикарный кирпичный дом брежневского периода – ну действительно шикарный. Родители вступили в этот кооператив и купили там отличную по тем временам двушку, с десятиметровой кухней, двумя лоджиями. Моя комната – метров одиннадцать, и метров восемнадцать комната родителей. Расположение такое, удобное – от Белорусского вокзала буквально пять минут пешком. Ну и всю жизнь они платили за этот кооператив, сколько я себя помню… Лет двадцать, наверное, платили. И там я уже пошёл в школу. Но я был слаб здоровьем – ну реально слаб здоровьем. Как рассказывала мама, это не то, что бы наследственность, а у неё были очень тяжёлые роды, очень тяжёлые, и возможно как-то это отразилось на мне. А лет с пяти я одиннадцать раз переболел воспалением лёгких. Одиннадцать! Я даже сам помню, как меня постоянно таскали в Морозовскую больницу, ещё в какую-то, ещё, ещё. В общем, такой вот рос болезненный мальчик, окруженный от геморроев всей родней. По сути, такой болезненный ботан. И как-то кто-то из докторов сказал маме: «Слушайте, ну у ребёнка проблемы с лёгкими, он столько раз болел и болеет, и он слабый». И посоветовали ей отдать меня в так называемую Лесную школу. Тогда такие заведения были. Никто ничего не знал про эту Лесную школу – тогда не было интернета, никто ничего не писал – ну и мама, конечно же, из благих побуждений, говорит: «Ну да, конечно. Да, он будет расти на свежем воздухе, за ним будут приглядывать воспитатели»… Никто не понимал, что, по большому счету, это некое подобие колонии для малолетних негодяев. Лесная школа располагалась километрах в семидесяти от Москвы, в поселке Полевшина Истринского района Московской области.

Глава пятая

Зима. Вечер. Холодно и темно. За воротами, из вертикальных металлических прутьев, начиналась длинная узкая дорога. Где-то справа, за деревьями, виднелся силуэт заброшенной церкви. Какая же длинная дорога – засасывает ноги, как бесконечная снежная топь. Вот рядом показались две небольшие, полуразвалившиеся квадратные кирпичные постройки. Часовня и сторожка – именно в ней жила чеховская «ведьма», дьячиха Раиса Ниловна[3]. И словно продолжала она творить непогоду, прорвавшись сквозь время и границы книжных страниц, заметая снегом, кружа колючую вьюгу, заполняя всё вокруг своей бессильной яростью. Как-будто слышен был её плач в завывании ветра, разносящего безысходность по всей округе.

Очень длинная дорога – из прошлого в будущее. Там, позади, за воротами, осталось детство. Остался привычный, тёплый, комфортный мир. Хотя нет, не остался – он разрушался с каждым шагом, удаляющим от ворот.

Дорога упиралась в двухэтажное зелёное здание школы, похожее на особняк каких-то помещиков. Родители передали Вовочку воспитателям на улице – было время вечерней общей прогулки. Обитатели школы гуляли среди качелей, беседок и каких-то хозяйственных построек. Попрощавшись, он подошёл к гуляющим ученикам и попытался просто стоять, робко осматриваясь по сторонам…

– Ну и вот стою я, вокруг сами себя развлекают дети, кто во что горазд, и тут ко мне подходят два совершенно одинаковых типа, таких коренастых, и говорят: «Новенький?». Я говорю «да», и получаю сразу в бубен[4]. Потому что, оказывается, новеньких по какой-то причине нигде не любят. А это были два брата-близнеца, которые, как говорится, «держали там масть»[5]. Получаю в бубен, меня забивают, заталкивают в беседку, разбивают лицо до крови, и начинается моя прекрасная жизнь в этом заведении под названием Лесная школа.

Владимир машинально провел рукой, будто утирая кровь с носа. Авдеев продолжал делать пометки. Молчун оторвался от планшета и тоже следил за ходом повествования. Звонарь слегка покачивал сокрушенно головой из стороны в сторону.

– В Лесной школе всё было достаточно просто. Был распорядок дня, который никак нельзя нарушать, и был воспитатель. Высокий, тощий, с крючковатым носом, с залысинами и зачёсанными назад волосами. Всегда ходил в одном и том же. Коричневые ботинки, серые брюки, свитер на пуговицах в коричнево-серый ромб и рубашка, застегнутая на все пуговицы до горла. Методы у него были очень простые. Если ты, к примеру, не спишь на тихом часе, он просто брал палку – от сломанной швабры черенок – и бил тебя по голове, ну или ещё куда попадёт. Порядки, соответственно, тоже были такие – ходили строем, на приём пищи, на занятия – из развлечений это, наверное, всё. Хотя присутствовали некие походы на лыжах иногда. Суть, в общем, в чём? Конечно, я постепенно адаптировался. Во-первых, я понял, что если забиваться в угол, то в нём и проживёшь всё время – никто тебя из этого угла не вытащит. Понял, что есть разные способы избегать наказания. Лесная школа – а я там пробыл два года, второй и третий класс – научила меня всему: врать, курить, драться, хулиганить, обманывать. Всему тому, о чём мои сверстники, учась в московских школах, в то время даже не задумывались. Там просто были такие вот звериные законы. Постепенно я забыл обо всех своих болезнях. Потому что это был режим, свежий воздух, постоянные какие-то потасовки…

Владимир рассказывал очень увлекательно. Чётко, неторопливо, подробно. Воспоминания о тяготах того периода сопровождал улыбками и смешками. Слушателям было понятно, что ему нравится быть в центре внимания, вспоминая о своих «подвигах» и приключениях.

– Один раз я оттуда убежал, – продолжался рассказ. – Я не помню, по какой причине – кто-то меня достал. Бежать оттуда было достаточно сложно, но я где-то нашёл дырку в заборе и помню, что… Я не знал куда идти, я просто знал, что по дороге асфальтовой если идти, то придёшь в Истру – а до неё километров двадцать-то точно топать. По этой дороге ходил автобус. Я это запомнил, потому что очень редко, но были родительские дни. Приезжали родители, и, как правило, когда приезжал папа, мы с ним садились в этот автобус – по-моему, номер 28, доезжали до Истры, папа находил первый попавшийся универсам с винным отделом и желающего скинуться на бутылку. Они покупали бутылку какого-либо портвейна, выпивали её быстренько, потом мы садились на автобус в обратную сторону и ехали в Лесную школу. Он меня целовал в щёчку, и я шёл к себе в казарму. Это были такие его посещения. Ну блин… Он очень сильно меня любил, но, как говорится, вырвавшись из-под опеки мамы, имея возможность раздавить пузырь с кем-то, он… Причём он… Ну как человека обвинять? Он поехал к сыну? Поехал. Он сына увидел? Увидел. Он даже покупал мне какую-то шоколадку или ещё что-то. Да, мы просто катались с ним на автобусе, туда-обратно, и при этом он выпивал бутылку с кем-то на двоих.

– А у вас появлялись мысли, почему бы не перебраться обратно? Вам хотелось домой? Были попытки уговорить родителей вас оттуда забрать? – неожиданно прервал свое молчание мужик с планшетом.

– Вы знаете, они, скорее всего, эти попытки, были первое время, но по каким-то причинам это не получалось. Со временем я уже там неплохо адаптировался. У меня даже были детские романы с местными девчонками – девочки там тоже присутствовали. Я привык уже к этой жизни… А чего мне проситься домой? Мне уже казалось, что я здесь всегда живу. Я знал, что у меня есть дом, есть родители – они, правда, очень редко приезжали, потому что нечасто разрешалось посещение. И не всегда это было связано с портвейном папиным – привозили какие-то конфеты, печенюшки… А так я уже просто понимал, что живу здесь. Я же не понимал, что та жизнь, которая была в Москве, проходила мимо меня. Там моих ровесников водили за ручку в школу, они обучались и, собственно, всё. А мы росли в жёстких условиях, огребая палкой по голове, пытались скрыть следы курения, выясняли отношения как мужики, дрались. Это было в общем-то достаточно похоже, насколько я сейчас понимаю, на то, как живут дети в детских домах. Разница была в том, что в детском доме у ребёнка нет семьи, нет другого дома, ему придётся доучиться до конца, и только потом он выйдет во взрослую жизнь. А я знал, что через пару лет это закончится. Но я об этом не думал, у меня были совершенно другие интересы. Но в силу того, что я туда попал не зверёнышем, а, на самом деле, добрым мальчиком, не во всех злодейских выходках я участвовал. Я вот нашёл в лесу маленький грибочек и ходил каждый день его поливать и смотреть, как он растёт. Я почему-то думал, что это белый гриб, и никакая скотина его не сорвёт. Скотина никакая не сорвала, но оказалось, что это свинушка. Я был уже с некой склонностью к сентиментальности, даже живя вот в тех условиях, достаточно жёстких. Кстати, там я заработал своё первое сотрясение мозга. Был какой-то праздник, был родительский день, мы все ждали родителей, зачем-то я зашёл в туалет, а там был мальчишка из четвёртого класса – абсолютно отмороженный. И я уже не помню совершенно, из-за чего был конфликт, но он был, во-первых, старше, во-вторых, гораздо сильнее физически. Я ему ничего не успел сделать, а он взял меня за плечи и раз пять со всей дури ударил затылком о стену, после чего у меня всё закружилось, и я, видимо, потерял сознание. Открыл глаза я уже на полу, вокруг меня стояли воспитатели и мама. Видимо, я пролежал в этом сортире, на этом кафеле достаточно долго без сознания. Меня понесли в палату, потом повезли в больницу, и мама находилась со мной. Поставили диагноз – сотрясение мозга средней тяжести. Я выздоровел, никак это на мне не отразилось. Я просто стал ещё более аккуратным, ещё более злым. Несмотря на сентиментальность, жизнь заставляла приобретать такие черты характера, и эти две противоположности как-то уживались во мне.

– А чем закончился побег? – снова заговорил Молчун.

– Побег? В конце концов меня поймали, конечно. Я просто шёл, шёл, шёл по обочине – не знаю, сколько я прошёл. Меня догнали – то ли завуч, то ли училка – на УАЗе-«буханке». Естественно, вернули – получил я крепких люлей за этот проступок. Больше ничем мне это не аукнулось.

Владимир снова сделал паузу, попил воды и на пару минут задумался.

– Вот ещё был случай из интересных, – продолжил он, усмехнувшись. – Там была девочка. Девочка весьма симпатичная, но какой-то у неё был дефект. То ли она хромала, то ли у неё на лице какое-то пятно было. В общем, мы с ещё такими же двумя или тремя негодяями стали её обзывать – ну как-то обидно очень обзывать. Но не рассчитали, точнее, совершенно не знали, что должен приехать к ней брат с родителями. Они приехали, и девочка тут же пошла пожаловалась. И от брата я выхватил такого пендаля – «пыром», что называется – меня чуть не разорвало на две части. Я убежал от него в картофельное поле. И когда увидел, что он больше не гонится за мной, просто лежал и ждал, пока это «прекрасное» ощущение в заднице немножечко уйдёт.

– Вы говорите, что с такими же негодяями. Не все были негодяями? – Авдеев просто слушал, беседу дальше вёл только Молчун.

– Ну, я почему-то попал именно в число отрицательных учеников этой школы. У которых побеги, обзывания, ну и всякое такое прочее. То есть был полноценный класс, человек тридцать, и среди них я был отпетым негодяем, потому что всё время делал то, что нельзя делать. Ну понятно, что были ещё двое-трое таких же, как я, ну и, естественно, среди нас всё время как-то шла борьба за лидерство: кто больше насолит педагогам, сделает то, что нельзя делать, украдёт что-нибудь в столовой, и так далее.

– И были обычные дети?

– И были обычные дети, да.

– Которые никак не участвовали, просто жили там и учились?

– Да. А я был таким сентиментальным негодяем. Так в общем-то и прошло моё детство. Мы развлекались тем, что – ещё раз говорю – дрались, убегали, воровали, курили, лазили по заброшенной церкви, что тоже почему-то категорически запрещалось. Кстати, если идти от ворот, справа была какая-то группа кирпичных хозяйственных построек. И в одной из них был гараж, в котором директор школы хранил свой чёрный довоенный Опель Кадетт, с такими типичными, для машин того времени, круглыми колесными арками, круглыми крыльями, круглыми фарами. Очень-очень редко директор на нём выезжал ненадолго. Естественно, при любой возможности мы пытались через какие-то дырки пролезть в этот гараж и в Опель. Но попасть внутрь машины и как-то нагадить нам так и не удалось, хотя почему-то очень хотелось. А мозгов на то, чтобы нацарапать на нём что-нибудь гвоздём, тогда ещё не хватало. При этом сам директор-то нам ничего плохого не сделал. За всё время я его практически и не видел. Очень редко он на людях появлялся. Про него вообще никто ничего не говорил, он никогда не выступал на мероприятиях. Просто знали, что это какой-то мужик. И всё. Выглядел он на мой взгляд весьма зловеще, что, видимо, и вызывало подсознательную агрессию и страх. Такой старый, невысокий, худой, весь седой. Ходил в длинном коричневом плаще и сером костюме. А вместо одной руки у него был протез… В общем, прожил я в Лесной школе второй, третий класс, лето перед четвёртым, и меня забрали домой. В четвёртый класс я пошёл в обычную школу.

– Ну что же, – вновь заговорил Авдеев, – Пока я вижу, что наш эксперимент проходит вполне удачно. Двигаясь таким образом, постепенно выкладывая, один за другим, части пазла ваших воспоминаний, вы будете цеплять их друг за друга, дополнять, и, вполне вероятно, сложится общая картина, с тем недостающим фрагментом, из-за которого произошла наша с вами встреча, – Авдеев даже улыбнулся, заканчивая эту фразу. – До того момента не вижу смысла вашей аудиенции со следователем. Вы согласны?

– Да о чём мне с ним разговаривать, если я ничего не помню… – согласился Владимир. Всё пока совпадало с его собственным планом.

– Тогда, пожалуй, на сегодня закончим, отдыхайте. А нам ещё работать с другими пациентами. Всего доброго.

– И вам, – машинально ответил Володя.

К нему уже подходили амбалы. Они развернули каталку и перевезли его обратно в ту же палату, которая, однако, несколько преобразилась за время его отсутствия. Кровать передвинули к правой стене. Слева появились пластиковые стол и стул. На столе стояли суп, пюре с котлетой и, видимо, компот. Всё в картонной одноразовой посуде.

Амбалы расстегнули ремни, фиксировавшие ноги в каталке, легко, как пушинку, подняли Владимира с кресла и пересадили на кровать. Затем молча удалились вместе с каталкой. Сидя на кровати, Вова повернул голову налево и обнаружил ещё один, ранее не замеченный, дверной проём в боковой стене. Он поднялся на ватных ногах, затекших от длительного сидения, и, покачиваясь, подошёл к нему. Двери не было. За проёмом обнаружился небольшой санузел – унитаз и раковина. «Какая-то ВИП-психушка», – пронеслось у него в голове. Развернувшись, он заметил в противоположном углу под потолком глазок камеры наблюдения, которая явно контролировала всё помещение, включая большую часть санузла. «Какая-то ВИП-психушка», – закрепил Володя свою мысль и отправился поглощать содержимое тарелок и компот. Ел он, таращась на окно, полностью закрашенное снаружи белой краской, а закончив, добрался до кровати и лёг разглядывать потолок. Тут всё было без изменений. Всё тот же белый цвет. Он по-прежнему медленно вращался по часовой стрелке. Лёгкое ощущение падения – на месте. Звонарь, гад, тоже без дела не сидит.

Остаток дня ничем примечательным не запомнился. Довганик мог свободно распоряжаться своими апартаментами, но перемещение давалось с большим трудом. Предположение подтвердилось – на бедрах красовались огромные синяки, видимо, от удара бампером. В санузле обнаружилось полное отсутствие туалетной бумаги, однако душевая лейка на стене рядом с унитазом однозначно намекала на необходимость привыкать к китайскому формату оптимизации гигиенических процедур.

На ужин подали разогретые пюре с котлетой, видимо, оставшиеся с обеда, и чай. Владимир с трудом добрёл до стола и отрешённо поел. В окне продолжали показывать белый прямоугольник. Полная информационная изоляция. Ни смартфона с бесконечными уведомлениями мессенджеров о поступлении «типа прикольных» видео и картинок, ни навязчивого музыкально-рекламно-новостного фона из радио в машине, с экранов в поезде метро, из телевизора дома, из компьютера на работе, из хрен знает откуда в супермаркете. Просто ноль поступающей информации. Пустота! И… как будто что-то изменилось. Несмотря на долбаный колокол, падение и головокружение – как будто настало неосознаваемое, но долгожданное расслабление. Сон.

Утро ожидаемо началось овсянкой, бутербродом с маслом и чаем. Ну и непривычным душем сидя на унитазе. Амбалы вновь перекатили Довганика в кабинет напротив. Ноги опять пристёгнуты к коляске. Вода и столик снова рядом. Молчун с планшетом на месте. Авдеева нет. Президент и Фрейд продолжают украшать стену. О, действительно, это же Зигмунд!

А вот и Николай Сергеевич появился за своим столом.

– Владимир Викторович, доброе утро. Вчера мы остановились… – Он погрузился в изучение своих записей.

– Доброе утро. Да, я помню. На переходе в обычную школу.

– Замечательно. Давайте продолжим.

– Ну что, как говорится, срок мой в Лесной школе закончился, пошёл я в обычную, а там детки все приличные. Не то что курить – они и что такое мат не знали. Но всему плохому я их научил очень быстро. И, соответственно, я и в обычной нормальной школе сразу же попал в разряд хулиганов, непослушных, отрицательных детей. И это меня сопровождало всю учёбу во всех школах. Но успеваемость была на твёрдую четвёрку. То есть учился я неплохо. Мог бы и на пятёрки, если бы просто учился. Потому что как сказать? Я всё хватал на лету, мог ответить на любую тему. У меня всегда были сделаны домашние задания. Даже был такой случай, по-моему, сразу после того, как я попал в школу. У нас возле дома строили спортивную площадку, и там рос огромный-огромный дуб или какое-то очень толстое дерево. И чтобы его выкорчевать, рабочие сначала обкопали корневую систему. И было очень интересно, потому что это походило на траншею. Соответственно, мы, выйдя гулять, эту яму накрыли какими-то досками, и у нас получилось что-то типа военного окопа с блиндажом. Но тут появились мальчишки из соседнего двора, которые стали оспаривать эту территорию. И был там большой – именно большой – достаточно упитанный чувак, как сейчас помню, почти наголо или очень коротко стриженый. И я, недолго думая, заехал ему ногой промеж ног. Он упал, а я, изображая из себя каратиста – уже тогда я откуда-то это знал – я ему ребром ладони треснул по черепу. Причём треснул очень сильно! После этого наши противники ретировались, поняли, что ничем хорошим дело не закончится. А я как ни в чём не бывало пришёл домой. Рука, правда, сильно болела, но я сел делать уроки и написал целую тетрадку, тонкую, правда, но целую тетрадку. Мама говорила впоследствии, что утром у меня рука была вся чёрно-синяя. Она меня повезла в поликлинику, а у меня перелом пятой лучевой кости. Я, как оказалось, со сломанной рукой исписал целую тетрадь с домашним заданием. Я к чему всё это рассказываю? Что я учился неплохо. И я, допустим, мог выучить стихотворение, от которого плакала учительница.

Владимир рассказывал и снова чувствовал облегчение. Не было головокружения и гула. Он уже сам хотел говорить и говорить, чтобы не возвращалась эта тошнота. Чтобы не столько Авдеев, сколько ненавистный звонарь продолжал его слушать. Хотя быть центром внимания этих посторонних, да и, в принципе, недружественных людей… Да, Довганику это нравилось.

– Было это к двадцать третьему февраля. Нам разрешили выбрать самим стихотворение на военную тему. Где-то я выкопал стихотворение такое, задушевное. Я не помню его полностью, я помню последние строчки. Там смысл был, что вот война, мы солдаты, и последняя строчка звучала так: «Приходит грозная расплата, мы долго ждали, хватит ждать!» – То есть это был такой девиз. Поднимаемся и идём, несмотря ни на что. И оно было мной рассказано так, что даже учительница заплакала! Но, блин, по поведению у меня всегда была двойка. Всегда! Поэтому оценки были занижены. Я всегда сам себе гадил. И я уже привык, на самом деле, к такой ситуации. Я её не понимал – это сейчас я уже, прожив жизнь, понимаю. А тогда мне было всё равно. Я вёл себя так, как мне было удобно. Были в моём окружении, конечно, и ещё более отмороженные товарищи. Например…

Довганик неожиданно застыл, приоткрыв рот. На его лице появилось растерянное выражение.

– Доктор… Я понимаю, мы договорились, что я про себя вот тут сижу рассказываю – но это про себя, а как мне быть со всякими своими знакомыми? Я же знаю и какие-то нелицеприятные вещи про них, и в чём-то интимные, секреты всякие. Я бы не хотел… Не привык я как-то всем подряд такие вещи про кого бы то ни было, пусть даже и про совсем старых знакомых, рассказывать. Ну… Вы, конечно, доктор, но всё-таки по уголовному делу. Чего я буду вам «сливать» кого-то…

Авдеев и Молчун переглянулись.

– Владимир, послушайте, – Николай Сергеевич несколько торопливо попытался переубедить Довганика, – ну вы же не можете себя от других людей отделить. Вся ваша жизнь – это как раз история ваших с ними отношений. Вы, рассказывая об этих отношениях, рассказываете в первую очередь о себе. Поверьте, нет у нас задачи собирать какую-то гадость о ваших знакомых. Да и времени на это нет – так распыляться.

– Ну не знаю, – с сомнением протянул Володя, – всё равно я бы не хотел… Ощущение, что я на них донос собрался писать.

– А вы поменяйте их имена, фамилии, всё, что потребуется, – вмешался Молчун, – мы суть поймём, а как, так сказать, показания на них вы уже свой рассказ воспринимать не будете. Да и чисто юридически, я так думаю, никак ваши истории не привязать к реальным событиям. Всё перейдёт в область догадок, а догадки – это просто фантазии, материя, юриспруденцией не предусмотренная.

– Ну… может быть, – Володя задумчиво изучал свою обувь. – Можно попробовать, но я, блин, боюсь запутаюсь в псевдонимах.

– Отличная тренировка для мозга, для памяти. Мы как раз для этого всё и затеяли, – вмешался Авдеев. В его голосе звучали уже более довольные интонации.

– Ладно, сейчас попробую! – Довганик поправился в кресле, оперевшись руками в подлокотники, и уверенно продолжил. – Был такой… хм… Иван Совков. На пересечении Новослободской улицы и Лесной дом угловой стоит, который закрывает Бутырскую тюрьму своим фасадом. И вот в нём жил этот Иван. Он был со стеклянным глазом и всё время ходил с ножом, которым даже умудрялся периодически кого-то тыкать. Как его не сажали за это дело, я не понимаю. Он был чуть постарше, но это была гроза района. И иногда по сарафанному радио передавали: «О, Совок идёт, Совок идёт». А я как бы бздел[6], но мне было очень интересно. И представляете, в конце концов я с ним сдружился. Мы, правда, не стали какими-то там друзьями – не разлей вода, но так получилось, что Совок мог кого-то ножиком тыкнуть, а со мной за руку здоровался. В общем, в школе я хулиганил. Это была 142-я школа. Самое моё большое хулиганство, например, было такое. Один раз, когда учительница музыки вышла, на потеху всему классу я открыл верхнюю крышку пианино, где находятся молоточки, и просто ногой – а они же деревянные – сломал столько, сколько смог сломать этих молоточков. А часть из них, дебил, выбросил в окно – что и стало уликой, потому что кто-то их нашёл. Но было очень смешно – а я и рассчитывал на этот эффект. Приходит училка, садится за это пианино, нажимает, а оттуда ни звука. Но она была не дура, она сразу открыла крышку и увидела. Ну и: «Кто это сделал?» – Я не собирался признавать, но пальцев десять на меня точно сразу показало. Ну и ни у кого, естественно, не было сомнений, поэтому меня пытались исключить из этой школы. Пытались, но родителей заставили выплатить ущерб. А ущерб был существенный – насчитали 175 рублей. Потому что это фактически ремонт всего инструмента. И, в общем, потихонечку я перевелся в другую школу. Получилось вот как – я сейчас расскажу.

Володя попил воды и поспешил продолжить.

– У меня мама познакомилась с женщиной по имени Тамара. Эта Тамара, она состояла в… Ну это не секта – в церкви евангельских христиан-баптистов. Мама не очень понимала, что в общем-то это не наша вера, потому что ориентации на православную веру не было вообще никакой. У нас в семье все были атеисты в то время. А тут маму завлекло что-то. Ну, во-первых, литература, которую эта Тамара распространяла. Потом они стали ходить на собрания. Это Малый Вузовский переулок – там был дом христиан-баптистов, и у них стоял орган. А маму орган вообще потряс, эта органная музыка, причём бесплатно, и все поют… Ну и что, что это баптисты? Какая разница, они же евангельские христиане. На самом деле я и сейчас не очень понимаю, в чём заключалась их подрывная деятельность, потому что ничего кроме молитв, песнопений и Библий на русском языке, но изданных в Штатах, я и не видел. Эта Тамара была без мужа. У неё была старшая дочь и младший сын. Сына звали Эдик, и мы с ним сдружились. Они жили в том же доме, где и Совок, поэтому я совершенно бесстрашно ходил к нему в гости. И чем он мне был интересен? У Тамары были знакомые из Америки, которые привозили литературу. Один, я помню, был негр. Он подарил Эдику портативный магнитофон «Сони», кассетный. Круче только горы! Я ходил к ним, и мы с Эдиком сдружились. А он учился в музыкальной школе и играл на фортепиано. Причём он учился в семилетке, в Гнесинской школе. Он по 4–5 часов в день ежедневно занимался фортепиано и, честно сказать, играл как бог. Он играл Гайдна – а Гайдн один из самых сложных композиторов. Те, кто в теме, поймут. А в остальное время мы с ним общались и слушали на этом магнитофоне «Машину времени» и «Воскресение». Это, наверное, уже был где-то шестой класс. Истории с пианино и всего остального хватило, чтобы из 142-й школы меня мягко попросили. И когда всё это случилось, Тамара маме говорит: «Слушай, ну чего твоему сыну мучиться? Раз у него такая репутация – а мальчик-то хороший – давай его переведем в школу, где Эдик учится». Ну и меня перевели в 228-ю школу, которая находилась дальше от нашего дома, на Новослободской. Соответственно, новый класс. Перевели меня в другую школу и началось всё по новой. Надо было опять место под солнцем отвоёвывать. А там были чуваки, которые, собственно говоря, уже это место занимали. Соответственно, его надо было реально отвоёвывать. Один из них был Миша Гутник. Он был из чистокровной еврейской семьи. Весьма интересной, потому что его отец был очень-очень популярным и известным доктором, но я не помню, по какой специализации. Ещё у Миши был старший брат – его потом посадили за убийство. Он отсидел, вышел и его самого убили. Не знаю, что да как, но вот такая семейка была интересная. А Гутник-младший учился в нашей школе. Это противник номер один, с которым мне пришлось воевать. И номер два – это Хайдаров Рифкат, который играл за основной состав детской хоккейной команды «Динамо». Он был защитник… Мы ходили к нему на тренировки. Прославился он тем, что все говорили: «Хайдаров, блин, убьёт, но не пропустит». Вот он реально был как настоящий спортсмен – тупой и очень сильный. И что на льду, что в жизни – он убивал, фигурально выражаясь, конечно, но не пропускал. Вот с ними мне и пришлось доказывать, что я круче. И ещё я взял, по собственной инициативе, шефство над Эдиком, потому что он был ботан, который играл на фортепиано, и не имел такого опыта выживания. Его все били, а мне как-то было неудобно, потому что он вроде как мой друг, и я за него заступался. В общем, в этой школе тоже было весело. И тоже репутация превратилась в полное говно – учится парень неплохо, но ведёт себя отвратительно. Иерархию мы выстроили физической силой. Гутник – он был от природы жилистый, но никогда не занимался спортом. А я к тому моменту уже занимался дзюдо, а потом и боксом, в «Трудовых резервах». В конце концов, как сейчас помню, на четвёртом этаже после английского языка мы с Гутником и сцепились. Я провёл бросок, такой, на иппон[7] вообще. Треснул его головой об паркет и на этом всё прекратилось. Причём этот Гутник после удара об паркет из отстающих учеников стал отличником. Он пересел на первую парту, стал общаться с ботанами… А с Рифом, естественно, у меня так получиться не могло, потому что тот здоровый. И у нас с ним как всё происходило? Драк открытых не было. Мы просто уходили в туалет, и он говорил: «Дай я тебе вмочу!», а я говорил: «А потом я тебе». И мы обменивались ударами… С синяками, с разбитыми носами, но мы дружили. И эта дружба потом продолжалась, она была крепкой, настоящей и ещё долгие годы после школы. Собственно, так мы и поделили с ним первое место. Потом в нашей школе начался ремонт, нас полностью перевели в 182-ю школу. Как бы своим классом, но опять-таки, блин, новая школа, новый коллектив. А там у меня, не знаю, по какой причине, появился защитник – его звали Илья. Он, правда, умер молодым, по-моему, лет в двадцать – что-то у него было с сердцем. Хотя он был очень здоровым от природы – вот Илья Муромец. А! Я вспомнил, почему он решил меня защищать – мы с ним в садике были в одной группе. Так вот, эта новая школа располагалась ближе к Маяковке, напротив киностудии «Союзмультфильм». А Илья там и жил. И мы встретились и вспомнили друг друга. И он стал меня защищать, хотя я ему всё время говорил: «Илюх, ну как бы я сам в состоянии». И на самом деле оно так и получалось, что меня особо никто не трогал, потому что знали, что по репе получишь точно, а то и ещё чего хуже. А Илья, несмотря на то что здоровый, был не спортивным. То есть он за меня заступался, но всё время получал люлей, и фактически потом мне приходилось вывозить эту тему самому. Мы там год учились, и особо вспомнить нечего, кроме каких-то драк и потасовок. Потом вернулись в своё здание, где благополучно восемь классов я и закончил. Единственное, что было весело – где-то классе в седьмом к нам пришёл Качалов Витя – фанат «Динамо». Футбольный, настоящий фанат. Он был всегда грязный, неопрятный, в рваных шмотках. Но он, несмотря на всю свою, казалось бы, крутость – был ЧМО. Его в школе никто не воспринимал. А он и не претендовал. Он только рассказывал, как они поехали в Питер, как они поехали ещё куда-то. Как мочились с «конями» или с «мясом[8]», или ещё с кем-то. В школу он носил одну тетрадку, ручку и бутылку водки. И он умудрялся эту бутылку водки на большой перемене выпивать. Он всегда всё делал на задней парте. То есть после большой перемены он обычно там спал, так как был пьян. Ну вот, такая весёлая школа.

– И вам всё это нравилось, такое отношение к жизни, к людям, к себе? – опять включился Молчун.

– Ну… Понимаете, начиная с Лесной школы, мне приходилось всегда биться за место под солнцем, и это для меня уже вошло в определенную привычку и стало чертой характера. Но, конечно же, я не знал и не предполагал, что потом это сослужит мне не очень хорошую службу. Я так считаю. Потому что это на самом деле, как я сейчас думаю – просто желание быть на виду, заслужить аплодисменты, сорвать внимание и определённое восхищение. И других вариантов как это сделать, кроме как кулаками и какими-то выходками, я не знал. Потому что всё это действительно было заложено в Лесной школе. Я попал туда маленьким болезненным мальчиком, наивным, поливающим грибочек, а вышел можно сказать, закоренелым малолетним преступником. И конечно же, эта показушность, она впоследствии… Где-то и пригодилась, где-то не пригодилась, но это какой-то такой симбиоз – не очень правильный. То есть, псевдохарактера, отчаянности… Ну, как сложилось, так сложилось…

– И это были весь вы? Хулиганящий, дерущийся. А мальчик, выращивающий грибок, он исчез полностью?

– Да нет, не исчез. Всегда были и есть во мне и сентиментальность, и романтичность, но как будто… Как будто это все существует во мне под чутким надзором хулигана. Мне кажется, я всю жизнь пытаюсь вырастить этот чёртов белый гриб, а вырастает постоянно свинушка…

Володя замолчал. Его лицо помрачнело, лоб нахмурился.

– Есть мнение, что обида – это подавленный гнев, – подключился к разговору Авдеев. – Вы часто обижаетесь? Жалеете самого себя? – он выдержал короткую паузу и продолжил, – Владимир Викторович, давайте вы об этом просто подумаете. Не надо отвечать мне сейчас на эти вопросы. Попробуйте ответить на них себе, и потом мы, может быть, к ним вернёмся.

– Да… Хорошо, я подумаю.

– Отлично. Давайте попробуем продолжить. Немного сменим тему. Наверняка кроме разрушения школьного имущества и драк в вашей жизни присутствовали и какие-то другие интересы. Какое-то другое общение, кроме выяснения, кто круче. Например, вы с девочками в школе общались?

– Конечно, в школе были всякие амурные вещи. Куда же без них, да? – вернулся Володя к разговору, сглотнув ком в горле. – Например в 142-й школе была такая Андреева Лера. Не знаю, почему она казалась всем красавицей – это была такая дылда с косой. Просто у неё было некое опережение. У неё уже была задница, ляжки, и, видимо, из-за этого все расценивали её как предмет вожделения в пятом классе. Но она, несмотря на опережение развития, мне кажется, была не готова к любви, потому что была круглой отличницей и при этом достаточно странной. Всегда ходила, почему-то опустив голову. Не знаю, как у неё что дальше сложилось, но я тоже, в том числе, за ней бегал… Ну а в чём ухаживание выражалось? Портфелем по голове ударить, подножку поставить, ещё чего-нибудь. Вот такая странная любовь…

Владимир постепенно возвращался в более расслабленное состояние. Снова сопровождал свою историю задумчивыми улыбками, погружаясь в воспоминания детства.

– А потом появилась Оксана. Ох, Оксана! Она тут же заметила, что я с Андреевой Леры переключился на неё. Она, в общем-то, была страшная провокаторша. Но тут уже ей портфелем по голове я не бил. Мы с ней часами разговаривали по телефону, домой я её провожал, ещё что-то было. Конечно, дело не доходило ни до какого секса, ни до чего, но вот некая такая пародия на любовь… Не помню, как у нас с ней всё закончилось. А жила она в доме Торговой палаты СССР рядом с моим домом – там жили сотрудники этой палаты, то есть весьма обеспеченные и состоятельные люди. Двор у нас был очень интересный. Приютский переулок состоял из одного единственного дома, нашего, но почему-то он был с номером три. Куда дели первый и последующие дома я до сих пор не знаю. Хотя в нашем доме в то время уже были иномарки, но были они у людей, которые, видимо, попали в этот кооператив не как мои родители. Жил, допустим, у нас какой-то мужик, по слухам, с Гостелерадио. У него был Ситроен, красный – и это было очень круто! А у работников Торговой палаты СССР у всех были одни только Жигули и Волги. Видимо они… шифровались и не выставляли напоказ своё истинное богатство… Вот стал рассказывать про дома и вспомнил! Мы жили на втором этаже с родителями. А над нами жила семейная такая чета – дядя Антон и тётя Аня. Детей у них не было. Тётя Аня, видимо, фактически нигде не работала и в основном всё время находилась дома. А дядя Антон был переводчиком с испанского. И они были семьёй очень, можно сказать, крутой по тем временам. Потому что дядя Антон путешествовал по всяким испаноязычным странам, и у него в друзьях – то есть он приезжал в гости, он к нам приходил, я его лично видел – был… – Довганик многозначительно посмотрел на собеседников, – очень, очень известный испанский певец. Понимаете?

– Я думаю, понимаем, – рассмеялся Молчун, – вы вообще всех отказываетесь называть своими именами?

– Ну да, буду следовать этому правилу полностью, – Володя улыбнулся в ответ. – Так вот, испанец приходил бухать к дяде Антону и тёте Ане. У них квартира была очень модная. Коридор был отделан красной искусственной кожей, через метр пробит лакированной рейкой, в барном стиле. На кухне кухонный гарнитур, в котором им кто-то очень интересно расписал фасады, или кухня привезённая откуда-то была. То есть сама кухня была чёрная, и по фасадам шла такая вензелеобразная роспись по периметру. Ну то есть квартира была – вау! А ещё дядя Антон, помимо того, что бухал сильно, сильно курил, и отовсюду, где был, привозил сигареты, и коллекционировал пачки, полные сигарет. У него в прихожей полки по периметру были забиты разными сигаретами со всего мира. Ещё у них в друзьях был очень известный академик – его именем сейчас улица названа. Он тоже у них бухал и тоже приходил к нам домой. Потому что им становилось скучно, когда они набухивались, а тогда было принято идти к соседям. И испанец приходил.

– Пел? – улыбнувшись, спросил Авдеев.

– Нет, не пел – пил. Я просто это помню. И у дяди Антона была особенность, которая нам доставляла много неудобств – из-за неё, собственно, моя семья и дружила с ними, можно сказать, вынужденно. Он, когда напивался в муку, приходил, открывал воду и ложился в ванну – в одежде, в часах, в ботинках, в пальто, в шарфе, в шапке, и, естественно, засыпал. Он как-то умудрялся не тонуть, видимо, потому что был в одежде. Но вода переливалась через край, и они нас всё время заливали. Всё время заливали! И потом мы уже перестали делать ремонт. А на тот момент потолок был какой? Обычно его белили. А мы его покрасили масляной краской, которая не так сильно пропускала воду. Потому что дядя Антон этим занимался регулярно. И обычно происходило это так – звонок, открываем дверь, стоит в мясо пьяная тётя Аня и говорит: «Помогите Антона вытащить, он опять в ванной». Мы тут же бежим в свою ванную, смотрим, капает или нет, потом бежим на третий этаж вытаскивать дядю Антона. Такая вот весёлая была жизнь.

Увидев, что Володя сделал паузу, Авдеев посмотрел на часы и сказал, глядя на Молчуна:

– Владимир Викторович, смотрите, в целом, на сегодня можно закончить, но если есть желание и силы, можем продолжить.

Молчун при этом чуть кивнул головой, соглашаясь.

– Да, есть, – ответил Довганик и продолжил. – Вот ещё интересная амурная история была – и она имеет продолжение. Не сама история, а действующие лица. Это уже было в школе 228-ой, которая на Новослободской. Там появилась девочка старше меня. По-моему, я учился в седьмом, а она в девятом – Храмушина Оля. Сначала мы с Гутником Мишей затусили с Олей, но Гутник отвалил. Было какое-то соперничество, но он отвалил по каким-то своим причинам. Но зато подвалил десятиклассник, блин, Федька Петров. И мы с ним параллельно за Олей ухаживали… В общем, в конце концов она стала моей первой женщиной. Мы с ней дружились, любились и тут уже, как говорится, всё было по-взрослому. А поскольку было это уже в седьмом или восьмом классе, я мог закрыть дверь к себе в комнату, и даже при родителях мы с Олей там уединялись. Ольга же, ко всему прочему, ещё и встречалась с Федей. Что было у них, я не знаю. И ещё у неё был любимый парень – прям она так и говорила – который жил с ней в одном дворе. Как его звали, не помню. Но Оля жила очень далеко – в Свиблово. В общем, она умудрялась с нами тремя встречаться. Но меня в конце концов Федя-старшеклассник победил – в том смысле, что я был вынужден от Ольги отстать, и жалел об этом, конечно. Я сейчас могу сказать, что не жалею, да? А тогда для меня это трагедия была. Потому что это же как? Любовь! Это же чувства! Я же всё-таки был хулиган-то такой, картонный. А в душе-то я по-прежнему оставался любителем поливать грибочек. И поэтому я сильно расстраивался. А Федька – он ездил в Свиблово, выяснял отношения с тем третьим. Причём я помню, что он перед выездом всегда вооружался. У него папа был охотник. Федя с антресоли вытаскивал охотничий нож, засовывал его за пояс и ехал в Свиблово. Чем там всё закончилось, я не знаю. Но есть причина, почему я ему уступил. Потому что Фёдор был по жизни моим защитником. Вот по жизни! Вот как только я попал в 228-ю школу… А это произошло следующим образом. Я как-то раз занял три рубля…

– Это же были тогда достаточно большие деньги для школьника? – уточнил Молчун.

– Да, большие. Занял у Комарова Ивана. Он был из богатой семьи – тоже, кстати, умер в раннем возрасте, от цирроза печени. Ванька Комаров – он не так чтобы был гроза района, но, в общем-то, был, что называется, в авторитете определённом. Я не смог эти три рубля вовремя отдать, и буквально на второй или третий день просрочки он меня встречает во дворе и бьет мне в глаз. Ну, я с синяком иду в школу. Прихожу, и тут совершенно не знакомый мне парень, которым оказался Фёдор Петров, подходит и говорит: «Эй, малыш, кто тебя избил?» Я говорю: «Да тебе какое дело?» – что-то типа того. Он: «Нет, так нехорошо, маленьких обижать». Он же не знал, что я-то говно то ещё. Ну я ему говорю: «Да это во дворе, Ваня Комаров». Ну и Федя значит… А он жил на Угловом переулке. У нас была такая делёжка территориальная: «лесные», к которым я относился, «угловые», «марьинские» и так далее. «Лесные» с «угловыми» очень сильно конфликтовали. А получалось так, что Комаров был «лесной», а Петров – «угловой». И Федя собрался, пошёл ко мне во двор, я ему показал Ваню, ну и Федя Ване навалял принародно. Не помню уж, как был замят вопрос с деньгами… Но с тех пор Фёдор стал моим защитником по жизни. Впоследствии он каким-то образом попал в армию санинструктором, после армии поступил в медицинский институт и сейчас это достаточно известный и уважаемый всеми хирург – у него золотые руки. И мы практически всю жизнь поддерживаем с ним отношения. Он действительно хирург с большой буквы. А дружба выросла из такой истории…

– Не устали? – среагировал Авдеев на затянувшуюся паузу.

– Да нет, давайте ещё чуть-чуть.

Владимир немного поёрзал в кресле и продолжил.

– А в 228-й школе у меня ещё был, как я его считал, лучший друг – Дима Матвеев. Он учился в параллельном классе, жил в трёшке на улице Тихвинская, которая ни к каким группировкам особо не относилась. У него очень интересная была семья: мама, отчим и сводный брат, который учился в институте и фарцевал[9] шмотками. Отчим был практически копией нашего великого актера Басова. Причём с таким же голосом, с таким же тембром. Мама – такой милый колобок – высокая, в очках с большими диоптриями, толстенькая, в отличие от отчима. Я с Димой сначала подружился, а потом в нашей компании появился Риф, ещё ребята – Серёжа Козлов и Никита Козлов. Это у нас была такая банда в седьмом и восьмом классе, и потом уже дальше мы достаточно долго шли по жизни вместе. И хочу сказать, что Дима, я и Риф были, в общем-то, отъявленные хулиганы, которые в школе были на плохом счету. Остальные были чуть-чуть получше, но тоже примерно этой же масти[10]. И нас это ещё больше скрепляло и сплачивало. А больше всего нас сплотил интерес к мототехнике. У Димы в доме жил пацан – Виталик, который был гораздо старше нас. Самое прикольное что он умел делать – он умел любой спиртной напиток заливать прямо в горло, это когда запрокидывают бутылку и она туда выливается. Он всегда показывал этот трюк, если кто-то башлял[11] за спиртное. А ещё у него был гараж – не под машину, а именно под мотоцикл. И в этом гараже стоял старый, разобранный в болты мотоцикл «Ковровец». И мы с Димой, потихоньку занимая денег у родителей, таская, экономя на завтраках, этот «Ковровец» собирали. Ездили на станцию «Сортировочная», потому что там был единственный магазин, где продавались запчасти для мотоциклов. Выяснили, что «Ковровец» – это предок «Восхода», соответственно, многие запчасти именно от «Восхода» подходили. Где-то раздобыли литературу, читали, и в конце концов его собрали. А денег на тормозную систему не хватило – ни на ручной, ни на ножной тормоз, ни на колодки. То есть на этом мотоцикле тормозов не было в принципе, вообще! От слова «совсем»! И мы этот «Ковровец» собранный, без тормозов, перевезли к Диме на дачу. Дача у него была в Поварово – точнее, это была дача отчима. Поскольку мы считались лучшими друзьями, Дима оставался у меня ночевать – родители об этом знали, я оставался у Димы ночевать – родители мои тоже об этом знали. И, соответственно, родители решили, что пускай дети отдыхают на даче всё лето. Мы туда отвезли этот «Ковровец» и завели его там в первый раз… В общем, в конце концов мы на нём поехали!

– Без тормозов? – удивлённо переспросил Молчун.

– Ага, сейчас расскажу как. Ездили по очереди. То я за рулём, то он за рулём. По одной асфальтированной дороге, я не помню уж, по-моему, которая в Солнечногорск вела. Самым главным было – по команде опустить ноги. То есть, мы когда ехали… Допустим, Дима за рулём, я сзади. Мы разогнались до четвёртой передачи, едем с приличной скоростью, и тут надо тормозить, и Димон орёт: «Тормозим!» – а мы ходили всегда в кирзачах – это была наша самая любимая обувь. Я и в Лесной школе в кирзовых сапогах ходил – где их нашли такого размера, я не знаю. Кирзовые сапоги – это была самая популярная обувь, по крайней мере, у нас в районе – а может, и во всей Москве. Вообще я когда жил там, на Лесной, одежда моя состояла из телогрейки, поясного ремня какого-то – солдатского, скорее всего, и кирзовых сапог. И вот Дима орал: «Тормозим!», и мы опускали свои четыре конечности на асфальт и сапогами тормозили. Иногда это не удавалось и приходилось, чтобы не вылететь на перекрёсток, сворачивать в лес. Там уже, хочешь не хочешь, тормозили всем остальным. Это нам дико нравилось, придавало крутости, потому что все парни и девчонки, которые там проживали, знали, что есть два таких отмороженных идиота, которые гоняют на зелёном «Ковровце» без тормозов. Но мы были не одни такие идиоты. Ещё там был участковый, которого звали Лёша Задов. А Задов, потому что один раз он у своей тёщи напился – у него были красные Жигули – и ехал к себе домой почему-то задом. После этого его стали звать Лёша Задов. Ну то есть было весело, было замечательно. Конечно же, и курево, и алкоголь присутствовали уже в нашей жизни. Присутствовали «Ковровец», телогрейки, кирзачи. Но в душевном смысле это было прекрасное время, потому что я ничего не должен был доказывать Диме, а Дима – мне. Мы просто искренне дружили. Когда удавалось слямзить какие-то деньги у родителей или ещё у кого-то, мы покупали спиртное. Кстати, с этим ещё очень забавная история тоже связана. Мы как-то напились… Ну а чего нам надо-то было? Купили какого-то вонючего портвейна – «Степной аромат», по-моему, назывался. Выпили и решили поехать в Москву. Сели пьяные в электричку. И по дороге из Поварово до Москвы нам захотелось в туалет. Скорее всего, по-большому, потому что иначе мы бы всё сделали в тамбуре. Тогда это было в порядке вещей, а уж нам-то пьяным точно никакой преградой не являлось. Мы вышли и нашли туалет пристанционный. А это две или три дырки в полу, всё вокруг загажено, и яма, которая тоже под завязку заполнена продуктами жизнедеятельности, так сказать. Всё воняет! А меня настолько развезло… В общем, я провалился в эту дырку. Благо она была не очень глубокая, но нырнул я с головой! Димка меня вытащил. Ему-то руки помыть, да? А я-то весь! Ну вот весь! Все шмотки, волосы! Всё что мог помыть – руки, лицо – я помыл, но всё остальное было в чужом дерьме. И в таком виде мне пришлось на следующей электричке продолжить путь в Москву. Люди, конечно, шарахались. Я уж, честно говоря, не помню, стыдно мне было или смешно. Приезжали на Ленинградский вокзал, и от него на метро ещё надо было доехать до Новослободской. Вот такой комичный случай…

Довганик опять затих и, задумавшись, на несколько секунд, продолжил:

– Ещё я хотел, опять-таки, вернуться к своему душевному состоянию… Я просто очень хочу это сказать, и я скажу… Когда умер Леонид Ильич Брежнев… В 82-м году, в ноябре месяце – я ходил в шестой класс. И, как сейчас помню, об этом объявляли по радио. В школе, соответственно, были громкоговорители, траурная музыка, заявление диктора, что на таком-то году, после продолжительной болезни, трали-вали, ну и так далее. Я искренне, искренне рыдал… Вот прям искренне рыдал! Я не понимал, почему! Ну кто он мне? Родственник или вообще кто, да? Какой-то Брежнев, которого я… Я понимал, что это вождь, начальник и так далее, но я искренне рыдал. И как оказалось, эти мои детские слезы, в общем-то, были обоснованы. Потому что с уходом Брежнева и с уходом этой эпохи началось всё то, что впоследствии очень сильно повлияло на мою судьбу. И я не могу сказать, что в положительном смысле. Хотя, может, у любого человека есть какие-то… Хотя нет, есть люди, которые просто живут ровно – родился, учился, работает. А у меня всё время эти американские горки, всё время сентиментальность, смешанная с хулиганством. По жизни всегда присутствует алкоголь и вот… Наверное, где-то в подсознании я человек, честно сказать – где-то и суеверный, где-то верующий, а где-то верящий в экстрасенсов, но суть в том, что я рыдал. Рыдал, когда умер Брежнев.

Глава шестая

На следующее утро Володя уже начал ощущать некую раздражённость и нетерпеливость. Постоянные проблемы с вестибулярным аппаратом и этот невыносимый колокольный гул в голове терпеть было сложнее и сложнее. Он не мог дождаться очередного сеанса, когда звук собственного голоса вернёт относительно комфортное состояние, а главное, заставит звонаря прекратить долбить по мозгам.

Наконец-то появились амбалы и завезли Довганика в кабинет Авдеева, который уже сидел за столом. Молчун тоже был на месте и, что удивительно, даже без своего любимого планшета. Он внимательно смотрел на заезжающего пациента – как будто тоже с нетерпением ждал продолжения.

Владимира упрашивать не пришлось, он вернулся к своим рассказам, ощущая долгожданное облегчение в голове:

– Вот такой у меня был школьный период… Что я хотел подчеркнуть? Во мне всегда уживались два человека. Я никогда, конечно, не считал это раздвоением личности. Не разговаривал сам с собой. Но внутри… То есть вроде как бы положительная семья, мама глубоко интеллигентный человек, из интеллигентной семьи, пережившая голод и эвакуацию. Легендарная прабабушка, бабушка, дедушка. Папа, который, хоть и был человек с очень непростым характером, но не был подлецом. Даже пускай он иногда, может, чаще чем нужно, выпивал, но негодяем он не был. У меня нет таких воспоминаний по поводу своей семьи. Поэтому уже с 2011-го и 2012-го года… До сих пор мне очень сложно думать о том, что их нет… А почему уживались эти два человека? Потому что, по идее, я мог быть как Эдик, о котором я выше говорил. Тоже интеллигентная семья – мама, старшая сестра, у сестры жених, трали-вали. Вот он был настоящий интеллигент. А я, практически из такой же семьи, умудрялся практически всё время попадать в какие-то истории, дружить с хулиганами, сам всегда был на плохом счету. В душе, как говорится, грибочек поливал, а вот на людях… И ко мне не сразу это осознание пришло, что для того, чтобы тебя хоть как-то замечали, как-то с тобой считались, ты должен быть сильным, ты должен своими поступками, пускай отчасти безумными, которых было много… выделяться… Я рассказывал, что рыдал, когда услышал о смерти Брежнева, но со мной, то есть с тем же самым человеком, была и такая история… Это было в 228-й школе. Тогда же школьная форма у всех была. Пиджак или куртка форменного образца и брюки. Всё тёмно-синее. Должна быть рубашка и галстук пионерский. И в пионеры меня, кстати, приняли не когда всех, а позже. Тоже по этим же причинам, за поведение и так далее. Всех принимали на торжественной линейке, а мне было так обидно, что все стоят – тридцать учеников – и всем галстук повязали, а мне шиш. Меня потом тоже приняли, но одного и без всяких торжеств. Ну и протест, конечно, в душе вскипел, и долгое время обида не затухала. И тут директриса школы решила проверить дресс-код. А я ходил мало того, что в брюках цвета хаки – из формы у меня была только куртка. Вместо рубашки – свитер с высоким воротом, и никакого галстука. Это был пятый класс, максимум шестой. Расцвет брежневской эпохи. Может, и закат, но, тем не менее, ещё никакого слова «перестройка»[12] никто даже не слышал и не думал об этом, и вообще все советские люди жили хорошо. Она меня отловила при входе в школу, офигела от моего вида, где-то нашла пионерский галстук и насильно мне его повязала. И меня это так взбесило, это насилие над собой, что я прямо перед ней… А галстук – он делался из тонкого шёлка, или это не шёлк был – но такая похожая материя. Я прямо при ней его сорвал, и она, вытаращив глаза, заорала: «Стой, ты что?!» – Я от неё – дёру. Галстук – в руке, и первое, куда я забежал, был туалет. Бросил галстук в унитаз и спустил. У неё на глазах. Ну, соответственно, как всегда, родители в школу, трали-вали.

Довганик перевёл дыхание. Авдеев и Молчун, казалось, увлечённо слушали, не отвлекаясь на вопросы. Он солировал в этом спектакле:

– Было много всего – и не упомнишь. Допустим, мы угнали машину родителей Никиты Козлова из параллельного класса. Он умел водить – ну, наверное, он так думал, вот и поехали кататься. Это было ночью, родители были на даче. Разогнались, а впереди стоял мусорный контейнер. А они раньше почему-то стояли не на асфальте, а на таких ножках металлических, с человеческий рост. Для чего это было сделано?.. Замечаем мы его в самый последний момент, и, как в смешном фильме, машине полностью срезает крышу! Хорошо, что никого не задело, все успели пригнуться. Машина въехала с одной стороны с крышей, а выехала с другой стороны без крыши. Жигули «тринадцатая», белая. Был полный атас! А мы неспроста туда поехали: мы сначала были у него в гостях. А папа у него в больших тридцатилитровых бутылях ставил вино из черноплодки. И оно нам очень нравилось и казалось, что это не столько опьянение, сколько такой дурман. Может, так оно и было. В общем, чем дело закончилось, я не помню. Никиту в бараний рог скрутили родители за это, видимо. Мы его месяца через два только увидели, с подживающими синяками на лице. Много было всего такого. Много. С Димой Матвеевым мы ходили вместе заниматься в секцию бокса. Соответственно, к нам подтянулись наша компания – Рифкат Хайдаров и Серёжа Козлов. И мы уже вчетвером начали чудить. Это был конец седьмого класса, начало восьмого. Чудили по-страшному – помимо этой оторванной крыши машины. Ходили во всякие байдарочные походы. Причём я даже сейчас, во взрослом возрасте, вряд ли бы на такое решился. Потому что это надо было на первой электричке с Савеловского вокзала, с байдаркой, с собой – тридцатилитровая бутыль пива, которого мы набрали в пивной под названием «Яма» в районе Марьиной рощи. При этом детям же не наливали, а мы явно на взрослых не тянули, но как-то мы это пиво всё-таки добывали. Вышли мы тогда на станции Вербилки. И был с нами этот Качалов Витя, фанат «Динамо». И эта тварь взяла с собой водку. И он сказал: «Ха, щенки, вы не знаете, что такое ёрш». Мы сделали привал, кое-как поставили палатку, Витя приготовил ёрш. Ёрш пьется изумительно, а последствий мы действительно не знали! Проснулись мы все на этой полянке ближе к вечеру. Лес. Холодно. Темно. Идёт дождь. В этой полупоставленной палатке кто-то лежит. Причём лежат так, как если бы автоматной очередью всех положили – вот так примерно люди лежали. Я поднялся, естественно, изрыгнул из себя остатки ерша. Кто-то ещё встал. Наступили в какой-то майонез – в общем, жуть полная. Просто картина полного ужаса! А идти до станции прилично было – километр, может, даже два. Причём идти через железнодорожный мост, через насыпь, через реку Дубна. Как дошли? Меня не отпускало до того момента, пока меня более крепкие (или менее выпившие) друзья не поставили просто к двери, нажали на звонок и убежали. Открыла дверь мама, я упал. Она ничего не сказала. У нас была собака, московская сторожевая. У этой собачки, доброй, был строгий ошейник, в котором во внутренней части были зубья. Мама вывернула этот ошейник зубьями наверх и отфигачила меня по всем местам, куда попадала. Но протрезветь мне это не помогло. Вот такое было приключение…

– И этим воспитательная работа ограничилась? Ошейником? – Авдеев укоризненно посмотрел на Довганика, как будто обращаясь даже не к нему, а к его родителям. – А положительный эффект какой-то был от этой процедуры?

– Только ошейником. Больше ничего… А эффект? Да не было никакого эффекта. Ну и, в общем-то, продолжалось всё такого плана. И всегда во мне, опять-таки повторяюсь, боролись два человека. В принципе, учился неплохо, не обижал девочек, но во всяких таких проделках участвовал постоянно. За компанию ходил в ДК ГУВД[13] на дискотеки. А дискотеки там посещали только с одной целью – нужно было кому-нибудь обязательно набить морду. И ходили туда только за этим. Потом все окончили восьмой класс. Тогда была десятилетка, но ни о каком девятом для меня речь, конечно, не шла. Хотя по успеваемости я в общем-то мог бы. И опять-таки, все друзья-товарищи решили поступать в ПТУ № 40 на металлообработчиков. Откуда они взяли эту идею? Почему именно на металлообработчиков? По-моему, их туда, дураков, водили на экскурсию, а меня не водили, и они просто больше другого адреса не знали. Тем более, это было относительно неблизко от нас. Не другой конец Москвы, но тем не менее. Хотя я-то собирался в техникум, потому что занимался боксом в «Трудовых резервах». Я тогда побывал на дне открытых дверей в Нагатино – там техникум и рядом 101-е ПТУ – речников готовили. Только в техникуме готовили лоцманов и капитанов, или каких-то механиков, а в ПТУ – матросов. И вот на этом дне открытых дверей все пошли в спортзал. Я с собой взял форму, подошёл к тренеру и сказал, что я тоже занимаюсь. Он говорит: «А где?» – Я говорю, там-то, там-то. Он: «А у кого?» – Я: «У этого, этого». Он: «О! Всё, парень, считай, ты зачислен». И я фактически – ну да, ездить в Нагатино далеко было – но я уже одной ногой там был, из-за того, что занимался боксом в «Трудовых резервах». Я уже мог быть в техникуме. То есть на ступень выше по образованию. Но мозгов же не было напрочь! Нет, все идем в 40-е – «Вован, а ты с нами?» – «Конечно, я с вами!» – Приходим, естественно, всех туда зачисляют. А это фрезеровщики и токари какие-то, слесари. Девочек не было, потому что они не шли на эти специальности. А потом мы ещё узнали, что в это училище брали детей из коррекционных школ – ну, у кого плохо с головой. То есть контингент подобрался ещё круче, чем можно было себе представить. Соответственно, мы были из нормальной школы, но плохо с головой у нас тоже было. И, несмотря на это всё, всех моих друзей к концу первого курса умудрились выгнать оттуда. За что, я не помню. А меня не выгнали. То ли я прогулял какое-то мероприятие, из-за которого выгнали, то ли ещё что-то, в общем, случайно я остался. А раз друзей выгнали, а мне что там делать? И тут мама или кто-то еще узнал, что, оказывается, есть такая форма обучения: один год учишься профессии, а потом все остальные, сколько нужно, доучиваешься в шараге[14]. Работаешь и доучиваешься. Я быстренько забрал документы из этого 40-го ПТУ и отвез их в 12-е, в котором не было среднего образования. Учебный год уже закончился. Я прихожу, сидит мастер: «Чего пришел?» – Я говорю: «Я с 40-го училища, хотел бы пойти работать, ситуация такая, нужны деньги», трали-вали. Он: «Так. По условиям экзамена ты должен мне сдать практику». Я говорю: «Хорошо». Он меня подводит к станку, даёт чертёж, даёт какую-то болванку: «Ты должен её выточить». Он отдал и ушёл. Ну… Я как умел, так и выточил. Наверное, как в анекдоте, в котором чего ни делай, всё равно получается танк. Полтора часа я с этим фрезерным станком возился – а это достаточно опасное производство. Я сам с ним мучился, какие-то фрезы искал, менял их, ставил, вымерял – я старался! В тот момент во мне второй я рулил, который грибочек поливает. Я хотел! Но получился, сука, танк! Потому что я не умел! Меня никто не учил! Мастер повертел эту болванку, кинул её в угол и говорит: «Через неделю за документами придёшь». Я говорю: «В смысле?» – Он говорит: «Что – в смысле? За дипломом об окончании». Я говорю: «А дальше что?» – Он: «А дальше – завод «Рассвет», в отдел кадров, с документами». Я через неделю пришёл, получил диплом об окончании этого ПТУ и пошёл на Московский машиностроительный завод «Рассвет», проходная которого находилась около Краснопресненских бань. В отделе кадров, видимо, я был не один такой, меня как-то совершенно автоматом зачислили в слесарный цех, где работали такие же фрезеровщики и токари. На работу надо было к шести тридцати утра, что меня жутко бесило. Надо было ехать с Лесной улицы на 18-м троллейбусе, до станции метро «Улица 1905 года», ну и пешком к этой проходной. В шесть тридцать нужно было нажать на кнопочку со своей циферкой, и с обратной стороны вылетал твой пропуск. Этот пропуск брал ВОХРовец[15], сверял фотографию и тебя пропускал. Если ты опаздывал, это заносилось в книгу и чего-то тебя лишали. А поскольку мне даже ещё не было шестнадцати лет, я должен был работать сокращённый рабочий день, до обеда, который начинался часов в одиннадцать. И на этом заводе я бил баклуши… Расскажу, почему я обязан был бить баклуши на заводе. С работы я приходил в двенадцать часов. Остальные тоже кто откуда сползался, и мы старались вечера проводить вместе. И однажды кто-то сказал: «Поехали к Диме Матвееву в гости». А в тот момент они разъехались с отчимом, и мать с Димой выменяли себе однушку в Кузьминках. И мы туда очень любили ездить, потому что мама либо просто не обращала на нас внимание, либо тихо спала в кресле-качалке, либо её не было дома. И тут мы поехали весёлой компанией, и откуда-то было два новых парня и какие-то две новые девчонки. Как обычно, запершись в комнате, мы вылакали какого-то портвейна. А возраст – пятнадцать лет, гормоны играют, и тут одна из девушек, наиболее симпатичная, не помню, как звали – и слава богу, наверное, говорит: «А чего вы, без машины, что ли?» – Мы: «В смысле?» – Она: «Ну не знаю, у некоторых в таком возрасте уже есть машины». В общем, как-то она задела нас с этими машинами. И я в первых рядах, ещё с каким-то отмороженным таким же, вышли и начали вскрывать машины.

– То есть фактически «на слабо» она вас взяла? – иронично прокомментировал Молчун.

– Наверное, да… Зацепила. Мы же себя нереально крутыми считали. А в то время уже ставили сигнализации какие-то примитивные на открывание. То есть одна машина заорала, вторая машина заорала. Вскрывали мы достаточно просто. Откуда-то отвёртка взялась у кого-то – просто личинку сворачивали и дверь открывалась. В нескольких машинах так получилось, но они были под сигнализацией. А одна машина открылась, и никаких медвежьих капканов, никакой сигнализации. Но мы же не знали, что у машины, когда крутишь руль, а замок зажигания не повернут родным ключом, срабатывает стопор. А мы же пьяные! Нам же море по колено! Мы же не обращаем внимание, что зажигаются окна ночью, люди выглядывают, видят, что на освещённом пятачке во дворе происходит такое! Соответственно, кто-то вызвал милицию. А мы продолжали своё тёмное дело. И вот мы эту машину завели, как сейчас помню, красная «трёшка». Все в неё натолкались. Один тип сел за руль, говорит: «Я умею водить». А машина стояла так, что он только пол-оборота сделал и стопор не защёлкнулся. Потом он включил первую и мы поехали. А ехать по прямой – это Волжский бульвар. И тут мы видим – сзади летит УАЗик с мигалкой. Мы понимаем, что это за нами, орём ему: «Жми!», и он жмёт! Волжский бульвар заканчивается – а он в этом месте раздваивается. То есть дорога идёт налево и направо, а прямо – автобусная остановка, а за ней стоит каток-асфальтоукладчик. Асфальт укладывали, и рабочие его на ночь оставили. И этот товарищ начинает поворачивать влево или вправо – я уж не знаю, куда, срабатывает этот замок на руле, и мы прямиком, пробив остановку, в этот асфальтоукладчик врезаемся! А скорость была километров 60–70! Он вылетает через стекло… А за ним остальные… Ну никто не погиб – естественно, кто-то поцарапался осколками, кто-то что-то порвал – и разбегаемся в разные стороны. Меня, ещё одного парня и одну девчонку ловят, остальные разбегаются. Сажают в этот УАЗик, привозят в милицию. И, соответственно, начинается опрос-допрос… А мы, пока ехали, договорились – мол, мы стояли, ловили машину, остановилась эта, там ребята: «Ой, давайте мы вас подвезём до метро». Сели к ним, и такая история. И мы в полной надежде, конечно, что никто ничего не докажет. Но тут в кабинет заводят того чувака, который сидел за рулём. Он был в одном ботинке – потом выяснилось, почему. Он убежал и скрылся в каком-то подъезде. Когда милиция разъехалась, он увидел, что на нём один ботинок, и пошёл к машине за вторым. Холодно ему было. Ну, тут его и приняли. И он весь расклад на меня – и я вскрывал, и чуть ли ни я был за рулём. Я говорю: «Слушай, ну ты же сказал, у тебя права». Он: «Я не помню, я головой ударился», трали-вали. В общем, нас, как малолеток, помурыжили-помурыжили, взяли показания, распустили. А это уже преступление: 212-я, часть первая, 211-я, часть вторая[16]. И через какое-то время…

– Все несовершеннолетние? – уточнил Молчун.

– Все несовершеннолетние… В общем, почему-то меня уговорили родители того парня, который был за рулём – а мои, я уж не знаю, как согласились – взять основную вину на себя… Основная вина заключалась в чём? Не то, что я руль крутил, а то, что это была моя идея, и я машину вскрывал. Судили нас в Кузьминском суде. На суд я поехал, естественно, не в телогрейке и не в сапогах, а в приличных брючках, в розовой рубашечке, застёгнутой на последнюю пуговицу, в тоненькой коричневой курточке. Ну и сидел, носом хлюпал… И судья всё слушала, весь этот анекдот, потом встала и говорит: «Я первый раз в своей практике выношу приговор меньше меньшего». Мне дали год исправительных работ по месту работы с отчислением пятнадцати процентов в пользу государства. А работал я к этому моменту на ММЗ «Рассвет». И поэтому сдристнуть[17] оттуда я уже никак не мог. То есть этот год я должен был там пахать. Второму, этому, дали… Просто какой-то условный срок, причём тоже небольшой, в районе года. Исправработы считались наказанием менее тяжким, а ему условно. Ну и я стал прикован к ММЗ «Рассвет». Там ничего интересного не происходило, кроме одного – вместо того, чтобы точить заготовки, я периодически с товарищем… Мы нашли лаз на крышу – курили там и загорали. Никто не знал про этот лаз и мастер никогда меня не мог найти, а я всё время придумывал какие-то отмазки. Мне было совершенно плевать, потому что пятнадцать процентов у меня всё равно отбирали. Потом вечером мне нужно было ходить в шарагу. Она находилась где-то на Краснопресненской. Один раз я туда зашёл. Я понял, что это заведение примерно похоже на туалет после дискотеки в ДК ГУВД… Это вам не фильм «Большая перемена», это просто… Пьяные люди, курящие в коридорах, ругающиеся матом, целующиеся, дерущиеся – это школьники. Лет по тридцать – чуть больше, чуть меньше. Я подумал, что знаний здесь всё равно не получу, пошептался со старшеклассниками, они говорят: «А! За пузырь всё решим». В общем, в шарагу я не ходил. Как такового, образования за девятый и десятый класс у меня нет. Я даже не знаю, что проходят в этих классах и какие там есть предметы.

Володя сделал очередную паузу, попив воды, и с новыми силами продолжил:

– Тут же ещё надо рассказать романтическую историю. Историю моей первой любви, потому как она шла параллельно всему этому, но родилась она гораздо раньше. Мой папа работал в «Минмонтажспецстрое» – это, кстати, организация, которая занималась пуско-наладкой точек для запуска баллистических ракет. А папа уже сварщиком не работал. Его по причине травмы перевели со сварных работ на административно-хозяйственные должности. Он был… Что-то типа снабженца. И тут на лето ему предложили поехать директором пансионата. А пансионат находился в Крыму, в Казантипском заливе. И вот, представляете? Казантип, поселок Мысовое, а в нём пансионат. Я до сих пор не знаю, чем отличается пансионат от санатория. Прямо на берегу моря такие деревянные домики, в которых проживают люди, получившие путёвки. Их кормят три раза в день в общей столовой, они ни фига не делают, видимо, пьют, играют в карты и купаются в море – в общем, отдыхают.

– А в санатории их ещё и лечат от всего этого, – пошутил Авдеев.

– Поэтому папу только на пансионат могли поставить, – тоже отшутился Довганик. – И папа говорит: «Поехали», а мы, естественно, согласны. Мы – это я с моим другом Димой. Покупают нам билеты, и мы едем на Казантип. Это Азовское море. Это песчаная коса – Стрелка… или Ленинская Стрелка… Посёлок Мысовое, потому что он находился прям на мысу этой Стрелки. Дальше был небольшой порт, какие-то кораблики рыболовецкие швартовались, а ещё дальше начинались такие скалы, скалы, скалы, поросшие лишайниками. Если уйти в скалы далеко, то можно было найти красивые такие бухты. И я, как натура, любившая поливать грибочки, был заворожён этим видом. Но там тоже ничего особо интересного не происходило. Единственное, меня местные научили… А! Я научился плавать. Причём плавать с маской и с ластами. Без трубки, под водой с задержкой дыхания очень надолго, чем гордился. Даже и сейчас, если килограмм 5–6 лишних сбросить, тоже, наверное, проплыву… Потом местные меня научили ловить на донку, на ракушечник, и один раз мы очень хороших люлей отхватили от них. А так… Вот – это же история-то, любви! Когда мы ехали на Казантип, с нами в вагоне ехала семья. Мама Люда, отчим Вадим и их девочка, как мне показалось, неписанной красоты, которую звали Таня, и её младший брат Валера. И мы с Таней как-то перемигивались, переглядывались, трали-вали. Мы ехали в разных концах вагона и просто в коридоре сталкивались, улыбались. И выходим – вот эта станция Ленино – стоит папа с автобусом пансионатским, там водитель. Кого-то привезли. А он встречает, конечно же, и нас, и тех, кто едет в пансионат. И в этот пансионат едет эта семья! А мы уехали на всё лето – с конца мая по конец августа, чтобы не болтались нигде… Наверное, это был уже мой седьмой класс – между седьмым и восьмым. С Димой мы ловили бычков, купались в море, собирали бутылки, сдавали и покупали портвейн и сигареты. А жили мы не в пансионате. Отцу, как директору, удалось для нас какой-то шалаш выбить. Благо, что шалаш был отдельный… Я не знаю для чего – может, у папы свои дела какие-то были, может, ещё что-то. В общем, мы его не видели, и он нас не видел. То есть, мы знали, где он, если что, я всегда мог пойти спросить, если он нужен. Если я ему был нужен, то он нас всегда мог в шалаше этом найти. Это именно вот шалаш был, это даже не мазанка… Что-то типа мазанки, укрытой хворостом. Там стояло две кровати, стол и тумбочка. И вот, в один прекрасный день… Мы не знали, что такое сиеста. Мы просто знали, что опупительно жарко после обеда. Забрались мы в этот свой шалаш с Димой и спим. Вдруг отец меня за ногу трясет: «Эй, вставай. Я вам девчонку знакомиться привёл». Я открываю глаза, стоит Таня. Трали-вали, шуры-муры. А она у меня из башки не выходила! А тут я не понимаю, сплю я или не сплю. Ну, в общем закрутилось, завертелось. Стали мы с ней гулять в эти скалы, спускаться в эти прекрасные живописнейшие бухты, купаться в этом море, и даже один раз – то ли я её, то ли она меня – поцеловал кто-то кого-то в щёку. В общем, это было… пипец! Это было пипец! Это… ну это пипец! То есть в тот момент эта моя вторая натура, которая пыталась выпендриваться и выпячиваться – она напрочь забыла о том, что она существует. А остался только мальчик, который любил грибочек поливать. Потому что, если честно, мне эта вторая натура, которая меня заставляла завоёвывать место под солнцем, она мне всегда не нравилась. Ну это не я! Это надо, это необходимо, вот обязательно, без этого никак, да? Даже до сих пор я дома так себя веду авторитарно и не понимаю, зачем… Уже как бы деформация… фи-фю, – Вова покрутил пальцем у своего виска, – личности… А в тот момент это… Первая любовь! Мы ровесники. Она живёт на Соколе, я живу на Белорусской – одна ветка метро. Мы обменялись телефонами, и отношения наши продолжились в Москве. Ну естественно, уж не помню, мы стали созваниваться, ещё что-то. У меня романтики в голове всё больше и больше. Причём не здоровой романтики. Потому что… Я, честно говоря, не знаю, как происходит у других людей – у меня Таня заняла всю голову. Тем более она действительно красивая девочка была. Тогда она была черноволосая, с очень хорошей фигурой, юная, с зелёными глазами. И, как потом оказалось, мой папа когда-то ухлёстывал за её мамой. Но Таня – не его дочь. Она родом с Украины, из города Первомайска, а отец работал в Первомайске. Но в тот раз победил не мой папа. И ещё одно совпадение – надо их все перечислить, чтобы понять, что это какая-то магическая история.

– А есть ещё? – удивлённо поднял брови Авдеев.

– И ещё какое! В 80-м году я был в лагере в пионерском, в Анапе. И мы просто играли в салки – мальчики, девочки. Мне одна девочка очень нравилась, и я старался всё время её осалить. И я бегу за этой девочкой, понимаю, что ещё шаг, и я её осалю. Вдруг она вскрикивает, падает, фонтан крови из ноги. Ёкарный бабай! Медсестру или там кого, врача. В общем, суть в чём? Она бежала через такую аллейку, где розы высажены, между кустами был проход, а там из земли торчал кран, к которому садовник приворачивает шланг. А у этого крана есть такая фигня, на которую вентиль одевается. Садовник, конечно же, вентиль снимал, чтобы его не украли – торчала только эта штука. И девочка ногой, серединой бедра, напарывается на этот кран. И как-то раз, когда мы были в этой живописной бухте в Мысовом, я говорю: «Таня, а что это у тебя за шрам на бедре?» – Она говорит: «Да ты знаешь, в восьмидесятом году я была в Анапе, в пионерском лагере. Мы играли в салки, и один мальчишка за мной гнался, а я наткнулась на кран». Ну то есть так как-то я её пометил. Я ей, конечно, сказал, что это был я. Она тоже офигела! Мы были в том возрасте, когда душа ещё совсем юная, когда ты влюблён и девочка в тебя влюблена, и вокруг синее море, чайки, и ты сидишь на берегу этой бухты. И ты понимаешь, что вас свела судьба! Просто свела судьба – и всё! Ничего другого и никого другого ты в этой жизни желать не будешь. То есть всё! Свинушка выросла! Это я сейчас пошутил… Нет, я же думал, что это белый гриб. Но потом закончилось лето, закончился «романтик», и мы стали встречаться в Москве…

– А в итоге выросла «свинушка»? Из ваших отношений? – переспросил Авдеев.

– А, да… И кстати, я хочу сказать, что у меня в жизни почему-то всегда так – поливаешь, поливаешь, а в результате – «свинушка»… Ну в Москве что? Мы продолжали встречаться. Я в то время увлёкся мототехникой более серьёзно. У меня уже был свой мотоцикл, который я выклянчил на деньги родителей – ИЖ «Планета-Спорт» – это вообще что-то с чем-то! И один раз я на этом мотоцикле заехал за Таней в школу. А за ней ухаживал парень из её класса, Славик. Интеллигентный парень, который, по-моему, потом стал адвокатом успешным и уехал в Америку… А тут я, на мотоцикле, со шлемом со вторым: «Танька, прыгай!» – Ну как? Девушка, за ней приезжают на мотоцикле – то есть Славик остался… ни с чем. И в этот момент я и поставил жирную точку в отношениях – привез её к себе домой. И потихонечку, потихонечку всё шло к близости. И эта близость случилась, и привела она к беременности. Нам было по 16 лет. И… Ну, как сказать? Во-первых, когда все узнали, что Таня беременна, это, конечно, был для всех шок. И родители собрались, и стали думать – что делать? Танькиного отчима не было. В результате решили, что мы будем жить у них на Соколе, потому что у них трёшка и так далее. Хотя и до беременности Танькиной я у них жил… А у них огромная квартира была на улице Георгиу-Дежа. Это такие старые сталинские дома с высоченными потолками. У Тани была своя комната, мы там жили…

– Интересно, а потом все удивились, да? – включился в разговор Молчун.

– Да… Ну, потому что, наверное, никто не предполагал, что мы такое можем учудить. А я старался, я же не знал… Точнее, как? В моём представлении муж, хозяин дома, он что должен? Он должен носить тяжеленные сумки с перцами, которые тёща, зараза, заготавливает сотнями банок. Носить по три арбуза в каждой руке. Капусту, которую тёща, блин, тоже заготавливает сотнями банок. Всё с рынка… Я принимал участие во всём. Гвоздь забить – я. Ну не знаю, ну всё!

– До беременности это всё?

– Это до беременности. Я уже таскал, мы там жили.

– В одной комнате, жили?

– Ну естественно. Потому что тёща – она со своим этим мужем Вадимом не жила. Он от неё ушел к тому времени и сына их общего забрал. Я был единственный мужчина. Тёща, бабка – мать тёщи, Таня и я. Женщинам надо помогать. Так я думал.

– О чём думала тёща, непонятно. – Молчун с соответствующим выражением лица в недоумении развёл руками.

– Тёща, царствие ей небесное, была очень странным человеком. Она была помешана, вот реально помешана на богатстве! Причём у неё богатство выражалось только в трёх позициях: ковры, золото, хрусталь. У неё просто было… «несметное богатство» – везде ковры, везде хрусталь, и куча золота где-то спрятана – она показывала… Мы там жили, готовились к свадьбе – документы надо было собрать. Потому что тогда заключить брак между несовершеннолетними можно было только по особому распоряжению Мосгорисполкома, на веских основаниях, которыми являлась беременность. Пока жили, случилась забавная история с оливье. Таня захотела… Им в школе сказали, или где-то она вычитала, или мать сказала, что надо научиться готовить оливье, потому что все мужики его любят. И она нафигачила оливье целый тазик. И то ли она туда что-то положила не то, то ли… ну не знаю. И заставила меня съесть. А так как я её очень сильно любил – я съел весь тазик, и потом всю ночь обнимал унитаз. И с тех пор я оливье – даже до сих пор – не очень люблю. Сколько лет прошло… А когда стало известно, что Таня беременна, почему-то включился отчим. И получилось как? Я в один прекрасный день узнал, что по Варшавскому шоссе, в районе Подольска, есть клубничные поля. Если собираешь десять ящиков – один ящик тебе. Мы поехали с товарищем, на моём мотоцикле с коляской. Реально весь день горбатились под пялящим солнцем, и целую коляску набрали клубники. И я такой счастливый приезжаю, привожу эту клубнику, раздеваюсь, прохожу в комнату, где мы с Таней жили. Таня лежит на кровати, плачет под одеялом. Я ей: «Милая, любимая, что случилось?» – Она, сквозь рыдания: «Меня… к врачу возили…» Я говорю: «И что?» – А она говорит: «Сделали аборт». Я-то не понимаю, на каком месяце можно аборт делать, да? И она мне объяснила, что утром приехал отчим, её насильно запихнули в машину, она ничего не смогла сделать, привезли к врачу, и дальше ничего не помнит. Когда очнулась, сказали: «Всё, ребенка у тебя больше нет, живи, девочка, как жила раньше». Ну и я захожу на кухню, а там эта рожа ухмыляющаяся. Встаёт, идёт мне навстречу, а у меня в руках шлем «интеграл»[18]. Он: «Ну что, щенок, взрослой жизни захотел?» – Ну тут я ему и зарядил шлемом. Он упал, ногами дрыгает, кровь хлещет – я ему прямо в переносицу попал. Ну и я, конечно, в слезах, в соплях, надел ботинки, куртку, шлем и домой. Позвонил Тане, она сказала: «Не звони мне больше» и бросила трубку. Я, соответственно… Уже не помню… Сейчас бы я, наверное, в запой ушёл, а тогда как бы… Всё плохо у меня было в жизни. Ну и всё, и как бы… Пару месяцев мы не виделись, не слышались, не перезванивались и ничего. Ну и вдруг звонок телефонный. Я поднимаю трубку, там Таня:

– Привет.

– Привет.

– Что делаешь?

– Ничего не делаю.

– Давай увидимся, надо поговорить.

– Ну тебе надо, ты и приезжай.

– Я сейчас приеду.

И она приехала.

– Ты знаешь, – говорит, – я тебя обманула.

– Как – обманула? – Я-то в шоке, естественно!

– Ничего не было. Да, меня затолкали в машину, да, меня привезли к доктору. Доктор посмотрел и сказал, что ничего уже сделать нельзя, уже поздно.

Ну и… Моему счастью не было предела. Но жить мы уже решили у меня. Хотя нет, мы туда-сюда ездили. Какое-то время жили у тёщи, но там я не очень хотел появляться, потому что как-то было морально… Ну, в общем, всё уже улеглось, уже все точки над «и» расставлены, всем всё понятно – женимся. Я счастлив – я скоро буду молодым отцом! Ну и что, что скоро в армию! Работа и шарага так же и продолжались… В конце концов мы получили эту заветную бумажку, где было написано, что нам разрешается вступить в брак. А расписывались мы во Дворце бракосочетаний, который находится на Ленинградском проспекте. Уж не знаю, почему именно там. И тут накануне Таня по каким-то причинам осталась у мамы, а у меня по каким-то причинам не было дома родителей, и ко мне приехал товарищ. Когда я учился в школе, там был класс спортсменов-дзюдоистов. И в нём был парень, Илья Зотов, а у него был брат Витя Зотов. И вот мы с этим Витей через его младшего брата каким-то образом сдружились. Но эта дружба приводила только к фарцовке. Потому что на заводе я ни фига не работал толком, не зарабатывал. Мне в зарплату могли выдать три рубля, пять рублей, семь рублей… А у Вити был какой-то портной подпольный, который «под фирму»[19] шил шмотки. Причём крутые и классные. И я нашёл передовиков производства, которым очень хотелось выглядеть круто, денег было до фига, а ходить по магазинам некогда. И я им впаривал[20] джинсы, костюмы, куртки – чего только не впаривал. И заработок у меня был побольше, чем у мастера. И как раз накануне свадьбы приехал Витя. Мы с ним что-то дзынь. – Володя щёлкнул пальцами под подбородком. – Я говорю: «Витька, я завтра женюсь». Он говорит: «И чего?» – Я говорю: «У меня ни костюма нет, ни рубашки, ни галстука». Одни ботинки только были, купленные на эти талоны, которые давали в магазины для новобрачных. Он говорит: «Ладно, не ссы, давай сейчас выпьем». А он старше меня, гораздо старше. Уж не знаю, ему за двадцать, а мне семнадцать. Говорит: «Ничего, завтра поедем ко мне и у младшего найдём чего-нибудь. У него до фига шмотья». Ну мы утром встали, поехали к нему. Он жил на Преображенке. Приезжаем – только не взяли в расчёт, что младший размером, как два меня! Стали подбирать, а куда деваться? До времени бракосочетания часы-то тикают. Допустим, у нас в семь, а время три-четыре. Он: «Так, давай брейся сначала». Он дал бритву, одеколон – я побрился. А одеколон оказался какой-то французский – вонял так, что просто мухи падали, пролетая мимо! Помню, что галстук он такой нашёл – но это единственное, что подходило – такой тонкий, красно-бордовый, однотонный. Рубашка – не помню, какая. Мы почему решили, что этот галстук подходит? Потому что нашли костюм, а в костюме были строчки красно-бордовые – модные такие, как капельки. И всё бы ничего, но рукава вот такие.

Володя, смеясь, показал на двадцать сантиметров ниже кисти и продолжил:

– Рукава закатали, подкололи… Ну и почти до колена пиджак, и в плечах вот такой, – развел он руками, – в два раза шире. Брюки, естественно, то же самое. Брюки решили исправить каким образом? Пиджак я должен был застегнуть на все пуговицы, а под него надели подтяжки. И подтяжки натянули так, что у меня под мышками были эти штаны. Я шёл, всё время из задницы вытаскивал эти брюки, которые всё равно, блин, волочились по земле! В этом пиджаке… И слава богу, мы нашли какое-то детское пальто младшего, и всю эту красоту я прикрыл пальто. Пальто было лохматое и серое. И тут… Ну всё уже, трындец! Потом он меня опять-таки надушил одеколоном этим вонючим. Мы же привыкли Шипром – пшик, и он выветрился. А тут он два пшика сделал, и всё – дышать, рядом стоять невозможно. Из глаз слёзы капают! Ну я звоню Тане, говорю: «Выходи на Бутырский вал, я сейчас тачку поймаю. Я тебя подхватываю, и мы как раз успеваем к семи». А с Преображенки, сколько там – двадцать минут ехать, тогда же пробок не было, можно было посчитать. Она в шоке! Я ловлю тачку, останавливается таксёр. Но скорее всего он был не таксёр, а механик, который то ли перегонял эту машину, то ли ещё что-то… Потому что у него был разобран этот тоннель, где коробка передач. Ну просто разобран – земля была видна. Он с «хррр, хррр», с огромным хрипом переключал эти передачи. Было разобрано всё! Он что-то дергал, что-то ногой пинал, но она ехала. Всё-таки она ехала! Я говорю: «Брат, умоляю, просто умоляю!» – Я ему заплатил – обычно я трёшник платил от Бутырского до Сокола, а это от Преображенки – там пять рублей. А я ему, по-моему, десять дал! Я ему говорю: «Вот чирик[21], там стоит беременная невеста, мы должны быть через полчаса на Ленинградке, я женюсь». Он: «Садись». Переднего сидения не было! Я сажусь на заднее, держусь за что можно, смотрю, как бы у меня чего туда не попало, ни нога, ни какая другая часть тела! И вот, скрипя, мы подъезжаем. Я смотрю – Таня стоит на Бутырском. Дверь открываю, а она так – раз: «А куда садиться?» – Говорю: «Садись назад». Она через переднюю дверь назад, хлоп. Всё это видит: «Что это?!» – Я говорю: «Да всё нормально, слава богу, успеваем». Но это не шок был. Шок был тогда, когда они увидели меня! Я приехал… Ну, уже темно. В такси темно. Это ноябрь месяц, почти семь вечера. Никто ни на кого не смотрел. Единственное, Таня сказала: «Чем от тебя воняет?» – А когда мы подъехали ко Дворцу бракосочетания, который весь освещен был, как Кремлевский дворец, из машины выходит Таня и выхожу я! И все просто выпали! И фотографы, которые приехали снимать другие свадьбы, стали снимать меня.

– Таня-то хоть в платье была? – сквозь смех спросил Молчун.

– Таня была в платье. Она была в приличном зелёном трикотажном платье с тёмно-зелёными розами, в котором почти не было видно живота. В сапожках, в салатовой куртке. Ну, в общем, приличная девушка. С таким чёрным каре, уложенным, как у Мирей Матье. Ну а когда меня увидела тёща… А она такая была – очень крупная. И она: «Дааа, зятёк…», постукивая букетом по другой руке. Ну а чего делать? Она: «Ну ладно, стой». И я смотрю – она всё время то за портьеру меня затолкнёт, то сама загородит, чтоб никто не видел. Потом зашли, а там уже быстро – мы без церемониала. Регистраторша тоже удивилась, ничего не сказала, улыбнулась, мы поставили подписи, вышли… А! А таксист заглох. А когда мы выходили, он завёлся. И он говорит: «Ну что, обратно?!» – Тёща сначала сделала шаг, и тут ей Таня вцепляется куда-то: «Мама, нет! Только не это!» – И вот так я женился. Женился, мы у тёщи попили чая и поехали жить к нам. Через три месяца совершенно обычной жизни… Хотя Таня впоследствии говорила, что ей… Что её моя мама притесняла, унижала и так далее и тому подобное, но я думаю, что это всё вранье, потому что… Ну ей просто было неловко жить у незнакомых людей. И любые женщины, конечно, как-то притираются друг к другу… В общем, через три месяца она родила дочь, Лену. У меня как раз заканчивался срок этих исправработ. Я благополучно его отбыл, потому что фарцевал шмотками и даже умудрился перебраться в свободное от работы время на Рижский рынок. И заработки были – сами понимаете…

– А чего вы там делали? – опять спросил Молчун.

– Тоже шмотками фарцевал. И тут у меня наступает конец срока. Я прихожу в 11-е, по-моему, отделение милиции, которое рядом с пожарной частью на Улице 1905-го. Почему-то я там находился под надзором. Мне инспектор говорит: «Ну чего, всё что ли, думаешь? Да нет, не всё! Ты вот тогда прогулял, тогда прогулял, тогда прогулял». А я думаю: «Когда прогулял?» – У меня и так поджилки трясутся. Он: «Не, так не пойдет. Поедешь ты у меня отбывать срок». Я: «Дяденька, у меня ребёнок родился, я вот женился». Он: «Так. Несёшь три поллитры, тогда вопрос решим». Он думал, что я в магазине достану… Я бегом к своему школьному товарищу, Серёже Козлову, падаю в ноги – знаю, что у него отец гонит самогон, причём офигительный. Я говорю: «Серёга, пусть тебя растерзают, но мне надо!» – ну и объясняю. Он мне даёт банку – трёхлитровую – самогона, завернутую в газету. Я её в авоську, бегу туда и говорю: «Вот, водки нет, но вот». Он понюхал: «Ну ладно. Иди».

– А что, водку не продавали?

– А уже был «сухой закон». В общем, было не достать. И в этот момент, как раз то ли до этого, то ли сразу после, я во дворе своём знакомлюсь с мужиком по имени Санёк – маленьким таким, но с усами. Он был водителем троллейбуса, поэтому у него была своя комната на первом этаже в коммуналке в доме напротив. А это ж свободная хата!

Довганик многозначительно улыбнулся, отпил воды и продолжил.

– И несмотря на то, что у меня жена дома… Но она же дома! Она что должна? Она должна пелёнки гладить, стирать. А я чего? Нельзя же всё время дома сидеть – я с дружками к Саньку. А ему хорошо, потому что мы же при бабках. И, соответственно – алкоголь, троллейбусные шлюхи, прям троллейбусные такие. Как бы их описать? С яркими губами, с пышными формами, в рваных колготках. Жуткие! Я, правда, к ним не имел никакого отношения, но тем не менее. В общем, была блатхата![22] В одной комнате живёт Санёк, в другой – Вадик Озанянц, с которым я сошёлся и который оказался – и как потом он сказал, и как до меня слухи дошли – то ли «вором в законе»[23], то ли «смотрящим»[24] – в общем, высокой иерархии чувак. А в третьей комнате жил Костик – такая детина двухметровая с усами, похож на почтальона Печкина. И мы у Санька каждый вечер, потому что у него есть магнитофон, можно выпить и устроить танцы. Ну и как-то раз чего-то мы с Костиком туда-сюда, он: «А ты где работаешь?» – Я говорю: «А я нигде не работаю. Вот у меня срок сейчас закончился». Он: «О! Ты чего? Иди ко мне в бригаду». Я говорю: «А в какую бригаду?» – Он: «Да ты что, вот знаешь здание напротив? Что это такое?» – Я: «Не знаю». Он: «Это строительное управление, а я там бригадир. Я получаю 600 рублей». Представляете?! Восемьдесят седьмой год – 600 рублей! Он: «Ну тебе таких денег, конечно, не получить, но рублей 270–280 обещаю». Я думаю: «Во поперло»! Я говорю: «Всё, беру трудовую книжку с этого ММЗ «Рассвет», бегу к тебе!» – Приезжаем на объект, в Кунцево. Я, естественно, никакой квалификации не имею строительной – я подсобный рабочий. Я же не понимаю – разнарядки, часы, то-сё. Меня сначала поставили просто раствор нагружать, потом сгружать, кирпичи носить, переносить. Потом смотрю – время к обеду. Мужики такие:

– Ну чего, как обычно?

– Давай.

– А кто в магазин-то?

– Ну, сёдня Петруха пойдет.

Все чего-то скидываются. А сухой закон, водку нельзя же купить. И он уходит, приходит – десять шкаликов одеколона! То ли «Север», то ли «Мишка на севере», то ли «Тройной», но чего-то такое. И вот эта шатия-братия – ну а я как? Я ж с братвой – нажираемся этого одеколона в хлам! И в этой бытовке начинается месилово![25] Просто месилово! И не потому, что… Это традиция такая, как я потом понял! Потому что это повторялось каждый день! Костику выбивают зуб, подбивают глаз, потом он оказывается никаким не бригадиром… И в общем я со своей зарплатой в 60 рублей максимум, работая на этой… Ну обычная стройка, как сейчас гастеры работают зимой. Поднимаешься, ветрила, где-нибудь на девятом этаже, никаких ограждений, ничего! Но деваться было уже некуда. Одеколона было выпито немало… В драках я не участвовал – старался разнимать. Ну представляете? В бытовке 10–12 потных, пьяных – одеколон же дурманит – дебилов, натуральных дебилов! Которые не просто бьют друг друга, а пытаются ломом проткнуть кому-то глаз, кто-то кому-то руку отрубить лопатой! А действие кратковременное. Проходит минут пятнадцать, а никто… Понимаете, никто никому увечий не наносил, потому что тупо не мог попасть. Вот этот угар, он выветривался и все садились: «Фууу, хорошо сегодня».

– И долго вы там, в таких условиях, проработали? – уточнил Авдеев, что-то записывая и рисуя какие-то схемы.

– Почти год. А потом ушёл в армию. Проводы тоже были весёлые. Как тётка говорит, я подрался со своим, ныне покойным, двоюродным братом, хотя я этого не помню. Но у меня всю жизнь болит один зуб. Она говорит: «Он тебе его выбил». А он у меня болит, шатается – всю жизнь. Я помню, двенадцатого ноября вроде уходил. Я отогнал мотоцикл свой в гараж к товарищу. Мотоцикл вместе с гаражом благополучно исчез – на этом месте высотка сейчас у Сокола стоит.

Володя сделал паузу, немного подумал и продолжил:

– Хочу всё-таки ещё вернуться к допризывному периоду, когда в этой коммунальной квартире, где жил Вадик Озанянц… Почему я хотел бы вернуться? Потому что это некая ситуация, которая в моей жизни сыграла в дальнейшем роль. То есть в этой коммунальной квартире, в одной комнате у Санька мы пьянствовали и веселились, потому что… Ну… других развлечений мы не знали. То есть у нас это было дополнительным развлечением… Мы могли кататься на мотоциклах, если это был период мотоциклетный. Правда, мотоциклы у нас появились совсем поздно. А так у нас были мотороллеры. С этим, кстати, тоже очень смешной случай связан. Все себе купили по мотороллеру Вятка «Электрон» – Риф, Дима, а я опять решил выпендриться и купил мотороллер «Чезет». Отличительной его особенностью было то, что, во-первых, к нему не было никаких запчастей – и в принципе быть не могло, а во-вторых, у него бак находился в переднем крыле. То есть это такая штука с системой самоподрыва, если что. Ну и мой «Чезет» с горем пополам ездил. А мы стали ездить в походы на мотороллерах в шестнадцать лет, не имея прав, конечно же. А сначала были байдарки. Про первый опыт с байдарками я рассказывал, потом был более приличный. Вдвоём с другим парнем мы поехали по тому же маршруту, но взяли с собой просто тридцать литров пива и никакой водки. Нам удалось спустить байдарку на воду и было очень интересно. Потому что по реке Дубне, которая начинается у станции Вербилки, мы дошли до Большой Дубны, то есть до слияния Дубны и Волги. Дошли за три дня или за четыре. Причём, когда мы выхлебали половину пива, оно прокисло. Мы прокисшее пиво поменяли каким-то пионервожатым на кастрюлю гречки с тушёнкой. И они были очень рады прокисшему пиву, и нам жрать хотелось. Ну, в общем, это было приключение со знаком плюс. Потому что уже на тот момент у меня в характере… Я ещё не очень отдавал себе отчёт, но у меня вырабатывались такие вещи, как… Вот некая ситуация – она со знаком плюс. То есть она приносит радость, не вызывает во мне негативных эмоций. Это как поливать грибочек. А есть ситуации, которые, блин, со знаком минус. Это всё, что касается любого насилия, какого-то воровства, плохих поступков… ну не знаю. Я не понимал – просто в душе это откладывалось. Как две чаши весов – сюда плюсики, сюда минус. И никогда не было перевеса никакого, ни в какую сторону. То есть всегда я как-то метался между плюсом и минусом. Либо стать совсем положительным героем – но я не знал, как. Стать отъявленным негодяем? Я не знал, как.

– И вы реально об этом задумывались тогда? – поинтересовался Авдеев.

– Тогда? Тогда – нет… Если бы задумывался, может, было бы по-другому. Тогда в этой квартире, где мы у Санька бухали и пьяные плясали… Этот Вадик Озанянц – это такая отдельная история, и действительно, тогда надо было бы подумать. Он долго-долго присматривался ко мне, а потом мы как-то на кухне с ним оказались вдвоём. То ли курили, то ли ещё что-то. Ну и он начал постепенно – чего, как? В общем, смысл в том, что он мне предложил подрабатывать. Подработка, для начала, заключалась в том, что, по его словам, его хорошие друзья шили очень хорошую обувь в Армении и он мог бы её привозить, а моё дело – её продавать. Оказалось, что это женские туфли, но сделанные из полиуретана целиком и полностью – отлитые. Они были с открытым носом в виде сандалий. Он мне их отдавал по шесть рублей, а я продавал по восемь – и они разлетались как горячие пирожки. Потом пошла какая-то кожаная обувь. Потом он стал мне говорить: «Слушай, а вот ты работаешь, может, с кем-то общаешься, может, кто-то продаёт иконы или какую-то церковную утварь?» – И он мне всё время намекал на то, что он не очень простой человек, что у него большие связи – ну, как многие армяне любят делать. Действительно, я был в гостях вместе с ним в таких квартирах, которые я до тех пор не видел. Огромные квартиры в сталинских домах, в хрустале и в мебели, и к нему там всегда очень уважительно относились. Я не видел на нём ни одной татуировки, кроме двух звёзд на плечах. Я не понимал, что это такое. Потом мне кто-то шепнул, что это «вор в законе» Вадик «Бакинский». Хотя я уже гораздо позже перерыл весь интернет – такого вора не нашёл. А потом я совершил грех, то есть поступок со знаком минус. Мне совершенно случайно попались иконы, причём иконы, видимо, очень ценные, потому что они были в серебряных окладах. И Вадик, как только их увидел – у него глаза загорелись, и он мне выдал мою долю за эти две небольшие иконы – сто пятьдесят рублей. То есть это месячная зарплата инженера советского. Видимо, он их продал гораздо дороже. Ну и в конце концов Вадик… Я узнал, что он наркоман, и мне как-то даже удалось по его просьбе достать ему ампулы с морфином – три ампулы я ему притащил. И он был безумно рад. После этого я его неделю не видел. Но он внёс в мою жизнь ещё некоторое направление. Мы очень много разговаривали о жизни, о правилах. Но я так сейчас понимаю, что он меня пытался подтолкнуть в блатной мир. И как люди живут по понятиям[26], и почему это – правильно, а это – неправильно… И в мою детскую голову, которой и восемнадцати лет не было, очень засела эта тема, которая потом получила продолжение в девяностые. То есть мой характер складывался из таких составляющих… Приличная семья, приличный мальчик с неглупой головой, но с повадками павиана и хулигана. Который со второго класса живёт… Вроде он хочет поливать белый грибочек, а вырастает поганка. Но нужно же всем доказать, что это белый гриб-то, понимаете?! Наверное, это характер и закалило, да! Впоследствии было ещё хуже, ещё веселее и так далее… Вот как-то так – неспокойно, несвободно. Не ходил просто в музыкальную школу, а, блин, ходил на бокс и в музыкальную школу. Почему-то это так происходило. Но это всё были шуточки и прибауточки, всякое это пьянство…

Довганик, задумавшись, затих. Авдеев и Молчун просто ждали, когда он вернётся из охвативших его мыслей. Звонарь сидел, взявшись за голову руками. Спустя пару минут Володя продолжил:

– Всё бы хорошо, если бы не сломанная в сторону блатной жизни голова. Потому что я к тому моменту, когда уходил в армию, уже хорошо разбирался в блатном жаргоне, достаточно хорошо понимал, что западло[27], а что нет, и, грубо говоря, мне осталось только сесть в тюрьму, чтобы пойти по этому пути. Но я в тюрьму не сел, а попал в стройбат. Что, в принципе, было практически равнозначно. Потому что у нас в стройбате во времена, в которые я служил, 87–89 год – по крайней мере, в моей роте – было процентов 85–90 судимых, реально отсидевших. И я туда попал тоже из-за своей судимости. А сами по себе проводы – ничего необычного. Пожрали салата, выпили вина, подрались, разбежались. В советское время это было принято. Это даже в художественных фильмах показано, как в деревнях собираются. У меня было всё то же самое, были друзья на проводах, родители. Ну и с утра грустная история. В том плане, что я проснулся и понимаю, что вот, настал тот день и час, когда мне нужно брать рюкзак – папа выделил старый рюкзак, с которым он за грибами ходил. У меня был военный бушлат, тоже он откуда-то притащил. И он сказал мне: «Ты, сынок, когда у вас вещи все заберут», – ну, он знал эту процедуру, – «Когда вас оденут в форму, у вас будет возможность вещи отослать обратно домой, кто захочет – ты этой ерундой не занимайся. Скажи, «мне ничего не надо», пускай порубят и сожгут, что хотят делают. Потому что всё равно эти вещи растаскивают, они, как правило, приходят в непотребном виде, и нам это не нужно». Ну, это было просто небольшое напутствие. И пошли в военкомат – я, папа, мама и Таня. Ну и единственное воспоминание – нас всех посадили в автобус, я сел у окна, он медленно тронулся, и все провожающие пошли параллельно двигающемуся автобусу. Машут руками, кто-то улыбается, кто-то плачет. Мамину и папину реакцию я не помню. Я помню Таню – она смотрит, и я понимаю, что этого, как я считал, родного для меня человека я вижу в этом качестве в последний раз. У неё были очень грустные глаза. Она не плакала, но у меня даже сейчас слёзы наворачиваются… Я просто вижу эти глаза, которые… Они были полные безнадёги и тоски, просто вот полные безнадёги и тоски.

Глава седьмая

Владимир лежал на кровати, глядя в потолок. После третьей встречи с Авдеевым прошло, наверное, уже пару часов. Он успел пообедать и теперь в полной мере ощущал хаос в голове. С головокружением, тошнотой и чувством падения Довганик уже более-менее свыкся, но терпеть звонаря, старательно долбившего колоколом по мозгам, сил уже не было.

– Когда ж ты, тварь, прекратишь! – в полный голос прокричал Володя.

– Все мы твари Божьи, – внезапно раздался слегка дребезжащий, скорее высокий, ироничный мужской голос, – помнишь, как у Бунина?

Все под небом ходим:
Застекляем лоджии,
Ищем и находим,
Спим, едим, работаем,
На гитаре брякаем,
И «по фене ботаем»,
Писаем и какаем.
Любим, судим, лечимся,
Пиво пьём, мечтая —
Мы по жизни мечемся
Грязью обрастая.
Но наступит время
(Раньше или позже)
Жизни скинем бремя —
Смерть натянет вожжи…
Тело сбросив тесное,
В Небо поднимаясь,
Станут бестелесными
Души
Изливаясь…

Вова пружиной подлетел вверх и мгновенно сел, свесив с кровати ноги. Мозги как будто несколько раз подпрыгнули внутри черепной коробки и вернулись на место, сопровождая свою активность жуткой головной болью. В глазах потемнело, и картинка больничной палаты резко пропала. Вместо этого очень отчетливо перед ним появилась скамеечка из нестроганых досок возле древней, заросшей мхом белой кирпичной кладки. На ней сидел какой-то худощавый мужик лет сорока, с русыми взъерошенными волосами и с короткой, неаккуратной бородёнкой. В чёрном грубом монашеском облачении, подвязанном простой верёвкой, он сидел, облокотившись локтями на колени и внимательно смотря Довганику в глаза.

– Давай знакомиться, что ли, – продолжил мужик. – Я Звонарь. Так ты вроде меня называешь.

– Это что за хрень, глюки?

– Ну вообще, всё что ты когда-либо видел и слышал, и трогал, и нюхал, и ел, и пил – это всё, в некотором роде, как ты говоришь, глюки. Всё создает твой мозг, интерпретируя информацию с твоих органов чувств, рецепторов. А у некоторых там такая интерпретация бывает – диву даёшься. Чудеса, одним словом.

– А… этот стишок твой… Ты там что имел в виду? Я что… умер?

– А мне-то откуда знать? Умер ты, или ты живой, или ты в компьютерной игре. Я же по твоей версии глюк. Давай-ка ты сам с этим разбирайся. Реальность такая вещь – непростая.

Володя огляделся. Он тоже сидел на деревянной скамейке, только не в палате, а как будто внутри какой-то древней башни. Справа обнаружилась хлипкая деревянная лесенка, ведущая в дыру в деревянном потолке.

– В колокольне мы, – пояснил Звонарь. – Вот, спустился я отдохнуть. Думаю, вдруг ты поговорить захочешь, а коли нет, так я обратно за работу.

– Не-не, давай поговорим! – Испуганно почти крикнул Вова. Он даже вскочил со скамейки, потянувшись к Звонарю, но взял себя в руки и сел обратно. – Давай лучше поговорим. Очень уж твой колокол меня достаёт.

– Неведомо нам, как за дела наши земные кому воздастся… Э-хе-хе, – задумчиво пробормотал Звонарь, опустив глаза. – У тебя-то, я слышал, всякое в жизни было.

– Это ты, считай, и не слышал ещё ничего…

Лицо Владимира побледнело. На шее выступили бордовые пятна. Он сидел, опустив глаза в пол. Отстранённый взгляд застыл на разбросанной под ногами соломе.

– А доктор-то был прав, похоже. Жалко себя? – Володя вздрогнул, подняв глаза на Звонаря. – Да вижу, жалко. Так жалко, что аж в гробу себя лежащим представляешь? – Голос Звонаря стал жёстче, глаза чуть прищурились и неотрывно следили за лицом собеседника. – Стоят вокруг все, плачут? Жена, дети, начальник, друзья-товарищи. Говорят, какой ты хороший, зачем ушёл так рано?

Довганик всем телом подался назад, словно пытаясь отодвинуться от Звонаря, вжимаясь спиной в холодную влажную стену.

– Да ты куда пополз-то? – заулыбался тот, вернув свою прежнюю ироничную интонацию. – Не ты первый такой, и после тебя таких будет столько, что не сосчитать.

Звонарь немного помолчал, словно уйдя в себя и собираясь с мыслями, а затем продолжил:

– Жалость, брат, это такая штука… Общественная мораль категорична – если кому-то плохо, его полагается пожалеть. Такой… шаблон хорошего поведения. Если кто-то умер – его полагается жалеть тем более. А тому, кто умер, зачем жалость? Плохо тем, кто жив – его близким. И вот они рыдают, но жалеют-то они сами себя. Ну, может быть, ещё друг друга… Такой вот круг взаимной жалости. Но жалость – это не просто боль. Это наркотик, спрятавшийся за маской морали. А в шприце как будто нежность, якобы забота и вроде как тепло. На упаковке жирными буквами написано «любовь», но нет – это уловка производителя. Там вообще весь состав – сплошная уловка. Вот кому-то плохо – вроде же как-то надо среагировать? Как бы по-быстренькому, не вникая, не прикладывая сил на реальную помощь? А то ведь неровен час назовут безжалостным и чёрствым… Может, укольчик? Вот и славно. Побегу дальше… И стало хорошо – тебя пожалели. Доза суррогата путешествует по венам и… заканчивается. Ну где вы все бегаете? Я же хочу ещё! Но за что ты получил прошлую дозу жалости? За собственную слабость? За беды, болезни и несчастья? И вот этот момент настал – ты, как и многие, понял, что, оказывается, уколоться-то можно самому и в любое время! Представить себя смертельно больным, несправедливо обиженным, тем, кого никто не ценит и не понимает, не любит… А ампулы заботливо оставлены рядом на тумбочке. И шприцы, конечно, тут же… Теперь можно бесконечно умирать и рыдать над собственной смертью. Ублажать свои слабости – ты же одинокий, никому не нужный неудачник! А не получается – добавить алкоголь. И это уже беспроигрышный вариант. С ним легко можно зажалеть себя до полного разрушения собственной жизни и продолжать жалеть уже за это. Потому что вокруг столько бесчувственных и жестоких людей, которые тебя не оценили и не помогли – родители, дети, супруги, коллеги… Ну конечно… наверное, такая Судьба…

Звонарь снова замолчал, внимательно глядя на Володю:

– Вот сейчас каждый сказал бы: «На тебя жалко смотреть». Но я не скажу. Мне тебя не жалко. Жалко слабого или несчастного, а ты просто не знаешь, какой ты. Не веришь в себя. Не принимаешь такими, какие они есть, ни себя, ни своих близких… Когда всё началось? Давным-давно. Как ты говорил? Тебя обожали все. Мама – своей интеллигентной любовью и опекой с малых лет. Отец, как мог, выражал всяческую ласку и заботу. И поэтому ты рос достаточно избалованным ребенком. Все с тобой носились, как с писаной торбой. Но ты был очень слаб здоровьем. Одиннадцать раз болел воспалением легких. Тебя постоянно таскали по больницам, и вся родня ограждала от всякого геморроя… Не сомневаюсь, что тебя, как ты выразился, болезненного ботана, все сильно и постоянно жалели. Ты был их центром Вселенной. Ты не понимал, но привык к роли жертвы, окружённой заботой. А дальше… Дальше, продолжая тебя жалеть и, конечно, заботясь о твоём здоровье… Тебя выкинули. На другую планету. Лесная школа здесь ни при чём. Ни при чём длинный тощий воспитатель, бивший тебя черенком по голове. Ни при чём братья-близнецы, разбившие тебе нос. Родители твои, находившиеся в рамках моральных и идеологических стереотипов, тоже ни при чём… На другую планету. Тебя, наркомана со сформированной зависимостью от жалости, разом лишили всего – жалости, внимания, заботы. И ты пытался всё это получить теми способами, которые смог придумать и которые были доступны в новых условиях. Ты же артист, тебе нужно внимание публики… А потом ты перестал болеть. Вернулся. А тебя не привыкли любить – тебя привыкли жалеть. Любовь содержит в себе и жалость, но одна только жалость – это не любовь. Жалеть тебя уже было не за что. А жалеть себя можно всегда. И знаешь, что я думаю? Нет никакого мальчика, который любит выращивать грибок. Ты и есть этот грибок. Твоя первая попытка вернуть и сохранить заботу и жалость. Как маленькие девочки играют с куклами, так и ты выбрал себе достойный жалости объект в надежде вернуть искомые чувства. Ты, желая видеть себя прекрасным лебедем, надеялся из свинушки вырастить белый гриб. Но свинушка вырастет только свинушкой. Она такой родилась. И ты ненавидишь её за это. Ненавидишь себя за это – ненавидишь и жалеешь. Ты из каждого пытаешься вырастить белый гриб, вместо того чтобы увидеть, что хорошего есть в свинушке. В каждом человеке есть что-то своё, уникальное, важное, ценное… а может, и бесценное. Но если прилепить перед своим носом красивую картинку, слепо и варварски копаться в человеке, выбрасывая всё, что на ней не нарисовано, ты уничтожишь и лишишь себя всего, что в нём было… Ценного и бесценного, уникального и важного… Естественно, не найдя того, что ты искал – просто потому что его там не было… Понимаешь, почему ты рыдал, когда узнал, что умер Брежнев? Это был звездный миг твоей болезни. Вся огромная страна одновременно сопереживала и жалела его. Невероятная энергия. Момент максимальной драмы. Катарсис. Возможно, ты даже неосознанно ему завидовал. Скорее всего, не только ты. Понимаешь, почему плакала учительница, слушая твоё стихотворение? Ты выбрал сам то, что тебе ближе. Не героизм, не радость победы. Ты выбрал боль и драму. Ты переложил на себя тот холод и ужас, пережил это, рассказывая стихотворение, и получил заслуженные слёзы и заслуженную жалость… к себе. Но заставить плакать гораздо легче, чем радовать. Причинить боль проще, чем её потом унять… Ладно, мне пора за работу, – Звонарь медленно поднялся со скамейки, отряхнулся от налипшей соломы и побрёл к лестнице, ведущей в дыру в потолке. Но остановился и, обернувшись, посмотрел на страдающее лицо Владимира. – Больно тебе от моего колокола?

– Больно… невыносимо больно, – с трудом прошептал он пересохшими губами.

– Колокольный звон в своей силе, мощи и красоте лечит душу и тело. Сможешь принять его с радостью и любовью в сердце – тогда и тебя коснётся частичка Божьей любви… Поспи пока.

Часть вторая

Глава первая

Владимир проснулся. Снова в больничной палате. А может и нет. Ощущение понимания реальности исчезло. Где и когда эта реальность? Умер? Или сошёл с ума? Или на самом деле – в обычной психиатрической клинике на экспертизе? Или… Твою ж мать! Ответов нет. В голове только каша и тяжёлый колокольный звон. Кто ты, Звонарь?!

А амбалы уже заходят и бесцеремонно грузят обмякшее тело в коляску. Снова везут в кабинет Авдеева. Тот беззвучно шевелит губами. Переводит растерянно-озадаченный взгляд на Молчуна и оба, наверное, что-то говорят Володе. Он их не слышит – не хочет и не слышит. Облокотившись локтями на колени, он просто закрыл уши ладонями. Закрыл глаза. Сознание взбунтовалось, отказываясь понимать, ощущать, отделять одну реальность от другой. Амбалы выгрузили обмякшее тело обратно в кровать. Снова в больничной палате. А может, и нет.

Запах свежескошенной травы. Что-то колет сквозь одежду. Чья-то рука трясёт за плечо. Вова открыл глаза и сразу их прищурил, защищаясь от прямых солнечных лучей. Он лежал в небольшой куче сена. Тёплый мягкий ветер обдувал лицо. Звонарь перестал его трясти, не спеша отошёл и сел на очередную скамеечку. Довганик «на автомате» немного утрамбовал сено и сел поудобнее. Теперь он был снаружи. Колокольня уходила с холма ввысь мощными белокаменными линиями. Вокруг тянулись бескрайние поля.

– Эка тебя накрыло-то, – улыбаясь заговорил Звонарь. – Не думал я, что ты такой впечатлительный.

– Я ничего не понимаю. Что происходит? У меня мозг взрывается!

– Скорее всего, с мозгом у тебя всё более-менее нормально. Это у тебя сознание протестует. А мозг-то, он что? Он художник – пишет картину твоей реальности. Мазок цветом, мазок запахом, мазок звуком, чем-то ещё и ещё. Все твои ощущения – это его творческий взгляд. Перестань прятаться. Как сказал Теодор Рузвельт: «Делай что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть». Только так ты сможешь понять, где ты и зачем. Только так ты сможешь попасть куда-то в другое место – если найдёшь в себе силы для движения. Ты попал в реальность, из которой только один путь – твой жизненный путь, который требуется пройти заново, шаг за шагом. Где-то на этом пути тебя наверняка ждёт эта точка – выход из твоего прошлого в твоё настоящее и будущее.

– Почему это со мной происходит?

Звонарь задумчиво склонил голову, разглядывая травинки у своих ног:

– Каждый видит в мире и людях то, что искал и что заслужил. И к каждому мир и люди поворачиваются так, как он того заслужил. Но чего бы ты ни заслужил, о прошлом нельзя жалеть. Это твой опыт. Это твой груз, от которого уже не отказаться, его вес не уменьшить. Но что ты в него добавишь – решать тебе. Решать снова и снова, с каждым новым шагом. Как на тебе отразится его тяжесть – решать тебе. Натренироваться, стать сильнее и чувствовать его легче, либо быть раздавленным – решать только тебе. В общем… В общем, как говорится, соберись, тряпка! – улыбнулся Звонарь. – Давай, хочу уже послушать, что у тебя там дальше произошло.

Глава вторая

Володя снова сидел в кабинете Авдеева. Ему удалось настроить себя на продолжение игры, в которую он угодил.

– Как вы сегодня себя чувствуете? – поинтересовался доктор. В голосе слышались озадаченные интонации.

– Всё нормально, спасибо, я вполне готов продолжать. Вчера на меня что-то накатило… Жутко голова болела. Может, погода. Да и как-то… распереживался я от этих воспоминаний. Эти Танины глаза… Но я уже в порядке.

– Тогда давайте дальше, раз готовы.

Довганик поёрзал в кресле, мысленно возвращаясь в отъезжающий автобус:

– Ну и всё, автобус уехал. Тогда в Москве был один единственный КСП[28], на Угрешской улице. Здание типа школы, только обнесённое забором и колючей проволокой, которое охраняли солдаты. Заезжал автобус, и всю эту полупьяную нестройную толпу загоняли по классам. У сопровождающих из военкомата на руках были личные дела, и они – этот налево, этот направо, туда-сюда. В общем, всех разгоняли. А у каждой двери стоит солдат, и закрыта она на ключ. Открывается ключ, меня туда, и за мной дверь запирают. И я вижу реально помещение класса, но вместо парт стоят топчаны[29], такие жёсткие топчаны, обитые коричневым дерматином. И практически на всех топчанах кто-то ворочается, спит, играет в карты, рассказывает анекдоты, бухает… Я бы сказал, такая вот животная масса. Потому что на людей эти призывники похожи не были. Потому что я думал, что это мы вчера нажрались. Нет, мы не нажрались – мы культурно выпили. А многие, во-первых, нажрались на самом деле, потому что призыв-то был не только восемнадцатилетних – призывали до двадцати семи лет. И были те, которым через месяц двадцать семь, а их забрили. Во-вторых, потом оказалось, что это команда, которая набирается в стройбат. Были люди просто как в фильме «Джентльмены удачи», когда Леонов сидит на шконке[30], руки в боки и из себя пахана изображает. Были и такие – с голым торсом, все синие, в татуировках… Многие притащили с собой спиртное, закуску. Вот реально большая тюремная камера. Я понял, почему стоит солдат, почему всё это закрыто на ключ. Потому что в туалет можно только за взятку солдату. То есть – ну человеческая надобность, но никого это не волнует. Плати солдату две сигареты или три сигареты, я не помню. Я чего-то ещё хочу? Тоже каких-то денег стоит. Все эти солдаты, которые служили там на КСП – это были, по-моему, очень состоятельные люди. У них было всё. А в армии что ценится у солдат? Гражданская одежда. Им на гражданскую одежду тоже много что меняли – ну, чтобы в самоходы[31] ходить. Соответственно, деньги. За деньги можно было его и в магазин послать. И даже вечером была предложена услуга: кто хочет на ночь домой – пятьдесят рублей. Пятьдесят рублей было не у всех, да и потом – это большие деньги, но это была беспроигрышная лотерея.

Потому что призывник если не возвращался, то солдат, охранявший этот класс, говорил: «Ну а чего? Я его в туалет отправил, а он вылез и убежал. Не знаю, где он». А если вернулся – ну, значит, вернулся. Но находились такие, у которых были бабки[32], и они на ночь ездили домой. В общем, в этом… спецприемнике мы пробыли трое суток. На этих топчанах, в этой жаре и вони, в этом перегаре. В конце концов, алкоголь и деньги начали заканчиваться. Единственное – категорически пресекалась информация о том, куда мы едем. То есть это была типа военная тайна. Я помню, один парень, отпросившись в туалет, где-то что-то услышал, прибегает: «Я знаю, куда мы летим. Мы летим в Красноярск». И тут же старшина, который стоял у него за спиной, взял его за шиворот и так, уже очень грубо: «Боец, где твои вещи? Бери вещи, на выход!» – и больше мы его не видели.

Вова постепенно возвращался в комфортное состояние – когда его слушали, когда он притягивал внимание, вызывал улыбки Авдеева и Молчуна. Рассказ отвлекал от непостижимых и тревожных событий, связанных со Звонарём. Пока сюда, в своё прошлое. И как он там сказал? Может, и найдётся выход.

– Но я не думаю, что его съели или закопали, просто его перевели, наверное, в другую команду. Не знаю, чем руководствовались военные, но вот так было. Больше никто слухов не распространял. На третьи сутки приехал так называемый «покупатель» – это офицер, сопровождающий команду призывников к месту дальнейшего прохождения службы. И действительно, мы прилетели в Красноярск. Зима, ночь, стояли автобусы. Нас уже таких немножко… Алкоголь, спесь и вообще… Ну, поубавилось. Хотя с нами эти офицеры сопровождающие достаточно нормально общались. Я понимаю, почему. Потому что для них это было неким отпуском. Они из своих частей, где они несли службу, побывали в Москве, походили по магазинам. И плюс они понимали, что командовать нами бесполезно, потому что это было стадо баранов. А я уже говорил, что это за стадо было. Единственное, что… Ну не разбегались, садились в автобусы. Но в автобусах уже нас встречали офицеры и сержанты той части, куда нас везли. И там уже всё резко поменялось. Прям резко поменялось! Уже к тебе если и обращались, то только криком и называли тебя только, допустим, «Эй, боец! Бегом сюда!» – Мы резко поняли, что… Вот гражданка, вот он аэропорт, вот самолёт, а это – автобус. И уже даже в этом автобусе совсем другая жизнь. Там уже матёрые сержанты, в таких полушубках, офицеры, прапорщики, которые тебя за человека не считают. Ты для них – мясо. Просто мясо! И был прецедент такой, я, правда, его наблюдал со стороны. Чувак один какой-то, ну такой, весь распальцованный[33], сержант ему что-то сказал, а тот: «Да пошел ты!» – типа того. Он: «Чё ты сказал?» – Подходят два сержанта таких крупных к этому призывнику. Ударом под дых уложили его на землю и: «Десять раз отжался!» – А это зима, руки у него на льду, на снегу. Тот, значит: «Не буду». Каблуком сапога он получает по затылку, потом разбивают ему нос, он понимает, если он ещё что-то скажет, будет только хуже. Ну это было так, показательно, для всех. После этого никакого шума, никакого гама, никаких проявлений неповиновения не было. И нас повезли в неизвестном направлении на этом автобусе. Было темно, окна в автобусах – замёрзшие. Но мы дышали на них, стёкла оттаивали. Единственное, я помню, мы Енисей проезжали. Поразило, какая огромная это река! А всё остальное время был лес, лес, лес…

Внезапно лес расступился. Автобусы выехали на заасфальтированную площадь невероятных размеров! Резко стало светло! Как будто кто-то щёлкнул тумблером и включил солнце – хотя, скорее, даже сразу два – десятки прожекторов справлялись не хуже. Фраза «мышь не проскочит», похоже, обретала здесь буквальный смысл. Гигантская шахматная доска! Вместо фигур – противотанковые и прочие заграждения, которые колонне пришлось объезжать по затейливой траектории. А впереди – настоящая крепость, одна из многих, в мощнейшем кольце охраны – огромный контрольно-пропускной комплекс, как на границе с заклятым врагом.

Всех высадили и повели пешком. Автобусы отдельно – призывники отдельно.

Солдаты, собаки, рамки – досмотр, обнюхивание, «прозвон». Автобусы проверены и снизу, и сверху, и в салоне. Каждый сантиметр просканирован натренированным носом.

Обратно по автобусам – и в путь. Опять тайга и ночная зимняя дорога. Снова лес, лес, лес…

– Оказывается, нас привезли в закрытый город, Красноярск-26. А все закрытые города – так называемые, литерные города – они всегда были связаны либо с ракетостроением, либо с атомной энергетикой. Я служил в стройбате Министерства общего машиностроения, чтоб никто не догадался – это ракетчики стратегических ракетных войск, в том числе – несущих ядерные заряды. Мы проехали ещё десять-пятнадцать километров, и открылся уже сам город. Сейчас он называется Железногорск. Многие литерные города перестали существовать как спецобъекты. Красивейший город, просто красивейший! Была ночь, всё было залито огнями, как улица Горького в Москве. Чистейшие тротуары, витрины сверкающие. Просто меня поразило, что где-то в лесу, в тайге далёкой, такая прям жемчужина. Я так тогда и сказал – не город, а жемчужина.

Владимир непроизвольно попытался поймать взгляды Авдеева и Молчуна, словно желая убедиться, что они тоже видят сейчас эту красоту и разделяют его восхищение, и снова окунулся в картинки своих воспоминаний.

– Ну и где-то на окраине этой жемчужины располагалась войсковая часть. Нас из всех этих автобусов криком, матом и пинками загнали в актовый зал, приставили несколько военнослужащих – следить за порядком и оставили мариноваться часа на три-четыре. Я думаю, просто готовили обмундирование и баню. В процессе этого маринования произошёл очень интересный момент. Вышел на сцену то ли офицер, то ли прапорщик и сказал: «Есть у кого-нибудь музыкальные специальности?» – Кто-то протянул руку, в том числе и я. По-моему, всего нас было двое. Один парень играл на альте, а я почти закончил музыкальную школу по классу трубы. Диплома у меня на руках не было, но до пятого класса я доучился. Она пятилетка была, эта школа. Есть музыкальные школы, где инструменты преподают пять лет, а есть – где семь. Ну и я говорю: «А я по классу трубы». Этот дядька спустился, подозвал нас, отвёл в сторону и говорит: «Ребята, оставайтесь здесь. Потому что эта команда новобранцев – она поедет дальше. И неизвестно, куда она поедет. И вас могут разделить, и вы если даже сдружились за несколько дней – не факт, что вместе останетесь. Вы можете попасть в такое место, что будете проклинать всё на свете. А здесь – цивилизованная часть, у нас штатный оркестр». А я не понимал, что это. А штатный оркестр – это, оказывается, когда люди остаются на сверхсрочную службу и просто ходят на работу. Им даже дают общежитие или кому-то удаётся снимать жильё. Они живут обычной гражданской жизнью, только на работу ходят в воинскую часть, репетируют и выступают на всех торжественных мероприятиях города. Это же советское время, да? Нужно и гимн сыграть и марш на 9 мая – всё что угодно. И всегда, из каждого набора призывников отбирались музыканты-профессионалы. Такие как я или вот этот парень – у которых есть образование, которых не нужно с нуля учить. И таким образом пополнялся оркестр, потому что он чем больше, тем лучше. Он не мог быть, конечно, до безумных размеров, но партий для инструментов всегда хватало. Потому что у трубы есть, допустим, первая партия, вторая партия, третья партия, может быть, две первых партии. И так у всех инструментов… Но тут во мне ожил Вадик Озанянц. Я сказал: «Не. Я с братвой». Ну… Совершил, наверное, одну из… Вырастил очередную поганку в своей жизни. Он как-то так посмотрел, говорит: «Ты не понимаешь, чего теряешь». Хотя он всё объяснил. Во-первых, будет денежное довольствие, во-вторых, офицерская форма, жить не в казарме, а отдельно… Привилегий там… Нет, блин, я с братвой… Ну, с братвой так с братвой…

Довганик вздохнул и продолжил:

– Ещё какое-то время нас помариновали и повели дружною толпою в баню. Солдатская баня, я так понимаю, мало чем отличается от тюремной. Это огромное помещение, разделённое на душевые кабинки, кафельный пол, кафельные перегородки, и душ – с горячей водой, правда. Перед баней всех, естественно, подстригли налысо. Все эти машинки – они волосы где-то стригли, а где-то – просто выдергивали. Очень неприятные ощущения. Потому что я же всё время носил волосы – мне их было жалко… Потом процедура избавления от гражданской одежды. Прилавок такой, как у мясников, за ним стоят военнослужащие с топорами и с мешками. Забавное зрелище. И ты подходишь, неся свою одежду. То есть полностью ты разделся, ты голый, по кафельном полу, среди таких же голых чуваков. Причём что было очень гнетуще и неприятно – не было нормального освещения, всё в полумраке. И вот с этой одеждой, допустим, кто-то говорит: «Я хочу отправить домой». Ему дают мешок: «Пиши адрес». Он запихивает вещи в мешок, пишет адрес. Его забирают, кидают в общую кучу. Что дальше с этим мешком – никто не знает. Поедет он туда, куда написано, или не поедет… Всё, свободен. А я, помня наставления отца, просто подошёл и сказал: «Мне ничего не надо». Они очень обрадовались, потому что у меня был абсолютно новый офицерских бушлат, и чего-то ещё им понравилось. И я смотрю – они бушлатик в сторону, а остальное топором – хрясь, хрясь и в кучу. Типа, утилизировали. Потом вот эта самая помывка… Мыло хозяйственное, которым очень «приятно» мыться. Запах после него такой… «ароматный». Причём, так сказать, «воспитание» началось уже с этого момента – и с каждым действием гайки затягивались. То есть из нас начинали делать мужчин. Видя, что бо́льшая часть намылилась, сержант скомандовал громогласным голосом: «Прекратить помывку!» – и перекрывает воду. Все: «Ууу!» – а никого не волнует. Всё! Воду перекрыли. Нет воды! Кто-то успел смыться, кто-то нет. Бо́льшая часть в этом мыле так и высохла. Потом кастелян выдаёт нижнее бельё. А поскольку погода не африканская, выдавали два комплекта – кальсоны и рубаха такая, без пуговиц, с треугольным вырезом. А размер он оценивает на глаз! Тебя никто не обмеряет, мерки не снимает, ничего. То есть ты мог получить кальсоны – слава богу, если они тебе длинные – их можно подвернуть. А если они тебе чуть ниже колена? То же самое с обувью… И надеваешь эти два комплекта – сначала «хэбэшку», поверх неё – фланельку. И вот как эти размеры – совпадут или не совпадут, будут ли какие-то заломы, натрет ли ноги, жопу, шею, подмышки – это вообще никого не волновало, кроме тебя. Никак не волновало! А потом ещё и тебя переставало волновать, потому что начинали появляться проблемы более серьёзные. Вот у нас был парень – он был очень толстый, видимо, из-за какой-то болезни, поэтому в строевую часть не попал. Но его всё равно взяли в стройбат. Оказалось, что у него родители какие-то известные учёные, вот прям учёные из Академии наук, и они решили отправить его в армию. И ещё у него были очки – мало того, что линзы с какой-то жуткой кратностью, так ещё и тонированные. То есть было у него какое-то заболевание глаз, когда солнечный свет очень губителен. И всё, что ему дали, ему, естественно, не подошло и разошлось по швам. Но он всё это как-то надел и говорит: «А как же я? Я в сапоги не влезаю». У него икры не влезали в сапоги, хотя ему дали самый большой размер. Старшина просто вытащил штык-нож, разрезал ему голенище на сапогах и сказал: «Иди. Теперь нормально?» – И вот, когда нас нарядили, это был тоже жуткий стресс. Ты ни о чём не думаешь, понимаешь, что буквально ещё несколько дней назад ходил с волосами, виделся с друзьями, мог пойти куда-то погулять. А тут на тебе шинель, которая тебе не по размеру, которая сковывает все движения. Ремень такой, как пластиковый, который дубел на морозе и превращался в железный обруч. Сапоги, в сапогах ноги, обутые в портянки. А портянки никто толком не умел наматывать, потому что показали один раз. Твоё дело – запомнил, не запомнил… И самое главное, что вокруг тебя люди, которых ты абсолютно не знаешь, но эти люди… Ещё раз говорю, это не строевые войска, это стройбат – это отбросы…

– У меня возник вопрос, – прервал Вову Молчун, – вы сказали, что вы с братвой. А с кем-то отношения уже наладились из этой братвы, так сказать? Или вы просто так, абстрактно с братвой? Или вы толком и не знали их – как зовут, кто они, откуда?

– Смотрите, не, не, не. Кто-то уже с кем-то перезнакомился, но ещё чёткой иерархии не было выстроено. Как знаете, в тюрьме живут так называемыми «семьями», то есть объединяются и вместе ведут какой-то быт. И они друг другу «семейники». То же самое было и там. Потому что, ещё раз говорю, 85–90 процентов коллектива были судимые и сидели, многие – по 3–4 года. Я, конечно, познакомился с некоторыми ребятами, с которыми мы держались вместе. Один из них был наполовину армянин, наполовину русский, его потом перевели служить в Москву. Ещё был парень из Москвы – я так и не понял, за что он попал в стройбат, но говорил, что судим не был. И ещё один был Толя Барсуков, из Орехово-Борисово. У того была судимость. Он был такой широкоплечий, высокий, здоровый – но не прямо весь мускул-мускул, а просто высокий и здоровый. И мы держались вчетвером. Потому что блатные – они сразу друг друга нашли. По татуировкам, по повадкам, они сразу скучковались. Они уже знали, что надо делать какие-то общаковые[34] запасы – сахара, сигарет, того, сего. А мы то, даже если у нас и были судимости – они все были условными. То есть мы на зоне не были, не проходили эту школу. А то, что здесь практически весь контингент судим, я знал. Естественно, я знал. Потому что ещё сидя на КСП, помню, в пьяном угаре каждый орал: «У меня статья такая-то, а у меня такая-то!» – И короче все: «О, братва!» – И я поэтому и сказал, что я с братвой. Я не мог подобрать другого термина.

– Я имею в виду мотивацию. Вы хотели остаться с теми парнями вместе, поэтому так сказали? Или как протест, например?

– Мотивацию я скажу… Не протест, конечно. Скорее всего, мотивация была такая – эту толпу я уже хоть как-то знаю. А то, что предлагают – мне сейчас надо самому принять решение, и это совершенно неизвестные для меня вещи. Всё равно я остаюсь в армии, всё равно… Я не знаю… И поэтому я не мог оценить все «за» и «против». И ещё раз говорю, если была бы голова на плечах, если был бы жизненный опыт настоящий, а не вот этот вот показушный, который, в общем-то, всю жизнь и был, то, конечно же, я бы всё взвесил и остался в штатном оркестре. А так… Вот почти сто человек – те, которых я хотя бы в лицо знаю. Тем более, уже есть три-четыре кореша какие-то, которые с тобой общаются, с которыми можно пойти покурить и так далее… Вот такая мотивация была.

– Ну хорошо, – Молчун согласно покивал головой, показывая, что ответ его удовлетворил. – Вы продолжайте.

– Ну и вот… Вывели нас из бани всех на морозный плац[35], построили в колонны. Пинками объяснили, как надо стоять, как надо реагировать на команды, и повели в казарму. Там самое яркое впечатление было такое – всех распределили, это твоя койка, это твоя, это твоя. Кровати одноярусные были. Потом «Отбой!» – начинаешь раздеваться. – «Не, бойцы, так не пойдет. Отставить отбой! Одеться всем!» – в общем, главное было – быстро раздеться, и на табуретке прикроватной сложить форму так, как положено. Она складывается определённым образом для соблюдения последовательности, в которой ты будешь одеваться. Чтобы ты не путался в вещах и чтобы форма меньше мялась. Потому что нет ни прачек, ни глажек, а солдат должен выглядеть прилично. Вот этого добивались от нас старшины и сержанты.

– И как, получилось? – поинтересовался Авдеев.

– Раза с пятнадцатого… Что удивительно, потом я заснул мертвецким сном. То есть – чик, лампочку выключили. Потом её – чик, и тут же включили от дикого крика сержанта, который орал: «Рота, подъём!» – Он, видимо, настолько был поднаторевший, что не среагировать на это было невозможно. Но мозг мой не среагировал! А вся физика среагировала – я пружиной подорвался и как рыба, открыв рот, тупо по сторонам смотрю. У меня ещё рядом парень был. Он: «Давай, давай, одевайся быстрее». Он раньше сообразил и продолжает мне: «Одевайся быстрее». Я начинаю одеваться и вдруг понимаю, что мне очень, просто вот бывает такое, хоть ты тресни, но мне это сейчас надо – я очень хочу маминого вишнёвого компота! И я начинаю его искать в тумбочке. Я не отдаю себе отчёт! Просто в голове сбой какой-то! Вишнёвый компот, холодный! Вот сейчас очень хочу! Глоток хотя бы! Потом, естественно, от какой-то оплеухи или очередного пинка или тычка в спину я очнулся, оделся и встал в строй.

– Без компота? – рассмеялся Авдеев.

– Без него, – улыбнулся Довганик. – Ну а дальше понеслось. Строем в столовую. Это огромный зал. Все подходят к столам, никто не садится, ни к чему не притрагивается, пока не поступит команда ротного: «Приступить к приёму пищи!» – То, что там давали, есть было невозможно ни при каких обстоятельствах. Сначала, конечно, кто-то тупил, кто-то нос воротил, но в итоге всё выглядело так – с молниеносной быстротой черпаком разливалось первое по мискам. Оно, какое бы ни было, не важно – мясо со шкурой, с шерстью, картошка червивая, с глазками, чёрная, не очищенная – всё это сжиралось. Потом с такой же молниеносной быстротой в эти же миски этим же черпаком клалось второе. А второе – это та же самая небритая козлятина, только на комбижире и с какой-нибудь крупой – рисом или сечкой[36]. А если была гречка – это было счастье! И потом нечто похожее на чай, уже разведённое с сахаром, и кусочек белого хлеба с маслом. Это была кормёжка советского солдата в то время. А если у кого-то завалялась где-то печенька – это был праздник.

Владимир непроизвольно сморщился, вспоминая это меню, запил неприятные ощущения водой и продолжил:

– В армии, естественно, была градация. Например, после присяги тебе по заднице били черпаком из столовой двадцать четыре раза – по числу месяцев службы. Так производили в салабоны[37]. А это, я хочу сказать, не просто больно, а кожа слезает и задница становится чёрная, несмотря на то, что бьют через одежду – но наотмашь. А пока мы были вообще ещё никто – духи[38]. А дух – это совершенно бесправное существо! Но всё равно дух должен был выглядеть опрятно, поэтому старослужащие объяснили, как чего пришивать, подшивать. Естественно, навыка никакого не было. Ну и мы как-то ночью, потому что в наряд нас поставили с этим Барсуковым Толей… Я вперёд немного забегу. Он впоследствии, уже после армии, сел лет на двенадцать, по-моему. Ему то ли не давали водку, то ли у него не было денег, и он кинул боевую гранату в окошко коммерческого киоска. А так мы с ним очень мило разговаривали – как подворотнички подшивать, как чего, туда-сюда. Потому что утром нужно было принимать решение. Нам объявили, что призыв – вот эта команда – будет разделен на две части. Одна останется здесь, другая поедет дальше, в Ангарск. Мы, конечно, сидели и думали, где лучше, а где хуже. Тут-то плохо! Ну плохо! А может, там будет лучше?

– Всё как обычно, – не удержавшись, вставил Авдеев, – хорошо там, где нас нет…

– Наверное, да… Хотя старшина роты, можно сказать, предупреждал… Вернее, как? Он называл фамилии – этот здесь, этот в Ангарск, этот здесь, этот в Ангарск. И было человек десять, которым, я не знаю почему, но предложили самим решать, оставаться или нет. А кто-то из этих десяти: «Не, я тоже в Ангарск». Потому что это ещё какая-то дорога, это ещё какое-то время, движуха. И старшина – он был такой большой, толстый, настоящий старшина, он орал: «Дебилы долбаные! Знаете, что в этом Ангарске?! Там рота чеченов. Они вас порежут на ремни. А вы ещё сомневаетесь?!» – Но кто же ему поверил-то тогда? И одним из попавших в Ангарск был я. Добровольно или нет, я уже не помню. Но я так понял, что в Железногорске оставляли наиболее вменяемый контингент. То есть у кого либо статьи были лёгкие совсем, либо условка и так далее. А вот в Ангарск попали самые-самые «сливки» общества – вся татуированная блатота[39], все, кто реально отсидел. Ну а по дороге эти дебилы, которые уже назывались солдатами – это почти двести человек… Мы занимали несколько вагонов плацкартных, они, естественно, были переполнены, потому что в каждом отсеке вместо четверых ехало по двенадцать. Где-то достали водки и кому-то из особо весёлых чуваков пришла в голову идея раскачать поезд. И вагон стал реально раскачиваться. Прибежала с огромными глазами проводница: «Вы чего делаете?!» – в общем, всё закончилось дёрганьем стоп-крана, потому что ещё чуть-чуть – и поезд бы завалили. Выявили зачинщиков, исполнителей, и всем хорошо досталось. Уже не было никаких стеснений – били по лицу ногой спокойно совершенно. И так из Красноярска, через родину Евгения Евтушенко, станцию Зима, мы доехали до города Ангарска…

Ангарск возник на месте дремучей тайги, где сливаются реки Ки-той и Ангара. Решение о создании города, а точнее, о строительстве комбината по производству искусственного жидкого топлива, было принято в 1945-м, поэтому жители называют его «город, рождённый победой». Оборудование было по репарации завезено из побеждённой Германии. Демонтировали завод в Блеххаммере и переправили его в Восточную Сибирь. В итоге возник так называемый «Комбинат-16», впоследствии переименованный в «Ангарскую нефтехимическую компанию». В него входило несколько различных заводов протяжённостью почти тридцать километров.

Там же появились ГУЛАГовские лагеря[40]. Бесплатная рабочая сила зеков[41] эффективно решила эту колоссальную задачу.

Почётный гражданин Ангарска Валерий Алексеев написал так:

Не верьте никому и никогда,
Что наш Ангарск построен комсомольцами,
Мы с корешем[42] отнюдь не добровольцами,
А по этапу[43] прибыли сюда…

Дешёвая рабочая сила стройбатовцев продолжала эту традицию…

– Сам городочек лепился к АНХК. Когда ты туда попадал, создавалось впечатление, что попал на другую планету. Реально! Причём планету после апокалипсиса. Потому что были там булькающие зелёно-жёлтые лужи, фиолетовые дымки, какие-то трубы, идущие в никуда. В общем, совершенно сюрреалистический пейзаж. А каждый завод что-то делал. Где-то – стиральный порошок, где-то – удобрения для сельского хозяйства. Мы, допустим, работали на заводе, где для кур делали подкормку. Причём подкормка делалась очень интересно. Серу, добытую в горах – обычную жёлтую серу – дробили и пропускали через неё спирт. Происходила какая-то реакция и получалась эта подкормка. Зачем она курам нужна была, никто не знал. Ну и соответственно… А город – город кто? Это либо зеки, которые откинулись[44] – и куда им ехать? Либо те, кто не от лучшей жизни приехали, строить этот завод – назывался он Промплощадка. Это тоже тайга, тайга, тайга, потом бац, огромная площадь освещенная, КПП и комбинат. А сама войсковая часть находилась как бы в Ангарске, но этот район назывался Четвёртый посёлок. Ну и начались Ангарские будни. Командование части решило искоренить такое вселенское зло, как дедовщина[45], и сделать роту призыва. У нас были русские, узбеки и армяне. Но они не учли, что бывает такая штука, которая называется землячество. Это гораздо хуже дедовщины! Мы дрались с армянами, армяне дрались с узбеками… В общем, все дрались, но уже по национальному признаку. Узбеки сдались быстрее всех и решили просто держаться вместе и никуда не лезть. Может, это восточная мудрость… Битвы продолжались между нами и армянами, причём, очень жестокие. У всех же был ремень, а кто же не умеет пользоваться ремнем? В первый же день массовая драка в туалете – разбитые бошки, прямо реально разбитые пряжками головы, рассечения, поломанные руки… Ну, в общем, трындец. Ну и нас разделили. Тупо – половина армян, половина узбеков и половина русских – четвёртая рота, остальные – девятая рота. Я попал в девятую роту. Просто критическую массу разделили на две части.

– Драки стали менее массовыми? – усмехнулся Молчун, – не десять на десять, а пять на пять?

– Ну а что там было сделать? Ничего сделать нельзя было. И если четвёртая рота осталась в своём помещении и это помещение было оборудовано для проживания – то есть там до этого служили солдаты и всё было хорошо – то нас, девятую роту, поселили в другой корпус. Он стоял буквой «г», что само по себе уже наводило на мысли, – Вова усмехнулся. – Это было необжитое помещение на третьем этаже. Ну как – необжитое… Не было окон! Рамы были, стёкол не было! Напоминаю, это зима, Иркутская область! Отопление было перекрыто для того, чтобы оно не было заморожено. Не было окон, не было кроватей, не было ничего! А как в армии? Никто ни от кого никакой помощи не ждёт. Вот ведро с краской, вот кисточка – и ты красишь…

– А стекло из краски как сделать? Очень быстро, чтоб успело замерзнуть? – Молчун откровенно развеселился, слушая рассказ.

– Я сейчас расскажу, – тоже рассмеялся Довганик, – естественно, стёкла в первую очередь поставили. Но стёкол не хватило на двойное остекление, поэтому первое время оно было одинарное и не очень помогало, но хотя бы снег не задувал. Всё подмели, потом начали красить потихоньку, то-сё. А там такая кубричная система – плацкартный вагон, только в величину жилого помещения. Четыре койки – это называется кубрик. Дверей нет. Какие двери? Дверь есть только в кабинет командира роты, замполита, старшины роты, в кастелянную и в сушилку. Потому что в армии сушилка – это, блин… Там сварены ужасные какие-то конструкции из всяких труб и арматуры. Это всё для того, чтобы можно было быстро просушить вещи. В сушилке всегда было градусов сорок, а на этих конструкциях – садишься и обжигаешься. В начале всего этого дела имелась лестница, которая вела на первый этаж, не пересекаясь с другими ротами, потому что чревато. Специально строились казармы, чтобы у каждой роты был свой выход. А в конце – умывальник и туалет. Туалет – это не унитаз, а тоже разделённые перегородками такие… Где на корточки садятся… Дырки, но в плитке. И бачок сливной наверху. И в первую ночь мы спали полностью одетые. Шапки завязанные, варежки – полностью одетые! Потому что на улице минус тридцать, а в казарме, в лучшем случае, ноль, а то и тоже минус. В конце концов потихоньку, полегоньку… И никто не отменял утреннее пробуждение, заправку кроватей, выход на построение, зарядку. Причём на зарядку, по-моему, до минус пятнадцати – форма номер один. Это сапоги, нижнее белье, брюки, фуфайка – и всё. Выходишь – все строем делают зарядку, бегают, поют песни… Забавно, да? В минус пятнадцать, практически голышом? Так мы начали жить, существовать. И до момента принятия присяги мы, естественно, нигде не работали. Присягу достаточно быстро приняли, в течение недели, может, двух. Потому что это был стройбат, и её просто нужно было тупо выучить. Автомата было два. Они были деревянные – реально были деревянные макеты, которые передавались друг другу. И вот ты с деревянным автоматом, по памяти, где-то заглядывая в бумажку, читал присягу и становился военнослужащим Советской армии…

Володя задумался и как-то отстраненно, как будто автоматически, повторил:

– Да… Советской армии… Доктор, – поднял он глаза на Авдеева, – я вот всё это прекрасно помню, но почему у меня до сих пор полная пустота по… Как это назвать правильно? В общем, по событиям, из-за которых я сюда попал?

Авдеев как будто не ожидал такого резкого разворота от повествования к вопросу, и первое движение его рта было как у рыбы, которую достали из воды. Он вхолостую чмокнул губами, выпуская воздух, и даже чуть дёрнул головой назад.

– Ну, понимаете, – всё же проговорил он, – пока у вас наблюдаются классические признаки амнезии – воспоминания возвращаются, так сказать, в хронологическом порядке. А вот именно важные события, которые предшествовали моменту нарушения памяти, к примеру, как в вашем случае – травме головы, могут вернуться в последнюю очередь. И справедливости ради стоит отметить, что, к сожалению, могут и вовсе не вернуться.

– То есть я могу и не вспомнить, что было непосредственно перед травмой?

– Увы.

– Тогда почему я не помню, что было после травмы?

– В каком смысле? – озадаченно произнес Авдеев.

– В смысле, я тут на правах арестанта, – утвердительно заключил Владимир, – экспертиза назначена, значит, уголовное дело возбуждено. Со мной должны были проводить следственные действия: допросить, признать подозреваемым, свозить в суд, избрать меру пресечения, признать обвиняемым и так далее. Я ничего этого не помню. Адвоката своего что-то не помню, чтоб я видел.

Авдеев растерянно начал коситься на Молчуна, явно не понимая, что ему делать дальше.

– Мы же просто врачи, – вмешался тот, – нам привезли вас, привезли постановление – дальше мы просто делаем свою работу. Мы же с вами сразу это проговаривали – дождитесь следователя и всё с ним обсудите.

Но Довганик уже явно не собирался возвращаться к роли покладистого пациента:

– Вы, как врачи, так и не ответили на мой вопрос. Почему я не помню кусок событий между травмой и этой больницей? И врач вы или кто, я понятия не имею, вы даже так и не представились ни разу, за столько времени.

– Иван… Михайлович Кузьмин, – чуть запнувшись после имени, выдавил из себя Молчун, – я врач-психиатр, ассистент… Николая Сергеевича.

– Очень приятно, будем знакомы, – с агрессивным сарказмом продолжил Володя, – так есть медицинские версии моей занимательной амнезии?

– Одну минуту, у меня важный звонок, – Авдеев вдруг вскочил из-за стола и, прижимая смартфон к уху, поспешно вышел из кабинета.

В помещении повисла напряжённая тишина. Вова, слегка прищурившись, впился взглядом в глаза Молчуна, но встретил в них ледяное спокойствие и уверенность. «Очень знакомый взгляд. И это ни фига не взгляд врача», – пронеслось у него в голове.

– Окей, подождем Николая Сергеевича, – снял Володя напряжённость ситуации, спокойно откинувшись на спинку кресла. Он как бы безразлично водил глазами по мебели и стенам. Затылком он почти физически ощущал застывших сзади амбалов, которые несколькими секундами ранее, вставая, скрипнули дерматином.

– Давно вы с такими, как я, работаете? – вновь обратился он к Молчуну.

– Прилично…

– К такой работе надо иметь призвание, на мой взгляд, может, даже, некий фанатизм нужен… Одна учёба чего стоит – столько времени и сил. Разобраться в этих всех теориях. Одно светило одно говорит, второе – другое… Иван Михайлович, а вот вы как относитесь к идеям этого недоброго старикана? – вдруг спросил он, показывая пальцем на портрет Фрейда, вновь уткнувшись взглядом в глаза собеседника.

На этот раз Молчун дрогнул, и как говорится, «поплыл». Растерянность в глазах не укрылась от Вовы и он, зло ухмыльнувшись, процедил:

– Садись, два. Вопрос на «тройку» – скажи хоть, как его зовут… доктор.

Эту фразу якобы Кузьмин сопровождал молчаливым кивком куда-то Довганику за спину. Тяжёлые руки тут же опустились ему на плечи, прижимая к креслу. Амбалы спокойно покатили пациента на выход.

– Я, пожалуй, следака подожду. В жопу себе засуньте эти беседы, – уезжая, крикнул Володя озадаченно смотрящему ему вслед Молчуну.

Постояв так ещё с минуту, разглядывая закрытую дверь, Молчун перевёл взгляд на портрет Фрейда, мысленно плюнул в него и набрал номер на смартфоне:

– Куда вы сбежали-то? Идите быстро обратно.

В коридоре послышались торопливые шаги, и в кабинет почти вбежал Авдеев.

– Какого хрена, хочется спросить? – раздражённо встретил его Молчун.

– Вы меня извините, пожалуйста, я сам не знаю… После слова «адвокат» меня как-то тряхануло.

– Вы какой-то слишком нервный для психиатра.

– Ну я же вас предупреждал, – смущенно попытался сопротивляться Авдеев, – у меня же только диплом. Реальных пациентов по этому профилю я видел, только будучи студентом.

– А портрет этот вы нафига сюда повесили? Это вообще кто?

– Это? Ну… Зигмунд Фрейд. Вы же сказали оформить здесь всё так, чтобы было похоже на кабинет психиатра. Я решил, так будет убедительно – президент и… Фрейд.

– Вот сука… – Молчун сокрушенно провёл ладонью по лицу, от лба к подбородку. – Этот гад ещё и Фрейда по роже знает откуда-то…

– Да… Такой человек необычный, – вставил Авдеев, – я ещё раз прошу прощения. Не ожидал я, что он разбирается в этих вопросах… уголовных. Ну просто сам от себя не ожидал – реально испугался, вот так, в моменте. Всё-таки… ну… это ж тут всё не совсем законно… мы с ним…

– Да какой, на хрен, не совсем?! Совсем! Себя-то не обманывайте! Но я тоже тут Гуантанамо[46] устраивать, видите ли, не собирался. Но теперь имеем, что имеем.

Доктор плюхнулся в кресло, явно пребывая в подавленном состоянии.

– Ладно. Всё это мы разрулим, не переживайте, – потрепал его по плечу Молчун. – Можете пока ехать. Думаю, в текущей ситуации несколько дней вы точно не понадобитесь. По вашему итоговому гонорару… Оставляем всё в силе – по окончании мероприятий получите полную сумму, независимо от сегодняшнего… инцидента. Только давайте без лишних движений.

– Да, спасибо, – бледный Авдеев торопливо покинул кабинет.

– Не переживайте, всё будет хорошо, – ещё раз кинул ему вслед Молчун.

– Ещё и имя своё этому дебилу назвал случайно! – зло прошипел он, оставшись в одиночестве, и с силой пнул мусорную корзину.

Глава третья

Володю поместили обратно в палату. Ни в этот день, ни на следующий его уже никуда не вывозили. Амбалы периодически приносили еду и забирали пустую посуду. Окно снаружи закрыли ставнями, полностью перекрыв доступ звуков и освещения извне. Несколько светодиодных ламп на потолке круглосуточно выдавали слабую дозу света, некомфортную ни для сна, ни для бодрствования. Внутри воцарился постоянный полумрак. Контролировать течение времени и смену дня и ночи постепенно становилось невозможно. Ситуация и раньше была запутанная, теперь же она и вовсе надежно закрепилась в тупике. Можно, конечно, было тешить себя надеждой на появление мистического следователя, который подтвердит неприятную, но хотя бы понятную версию об избиении, травме, амнезии и психиатрической экспертизе, но Вова практически не сомневался, что Молчун никакой не врач, держат его взаперти по каким-то другим причинам, и явно не госструктуры. ВИП-психушка оказалась ВИП-тюрьмой. Возбуждение от этой неизвестности не давало толком ни поспать, ни поесть. Мысли носились словно стальные шары, пытающиеся пробить изнутри череп и умчаться покорять космос. Придумать какое-то хотя бы минимально логичное объяснение всему происходящему в таком хаосе и с полным отсутствием хоть каких-то исходных данных было невозможно.

Володя увидел и понял тот взгляд мнимого психиатра. Тогда сразу вспомнился диалог между бандитами из фильма «Антикиллер»:

– Как мы их узнаем?

– Они такие же, как мы, только рожи незнакомые.

Молчун такой же, как многие друзья Довганика. Такой же, каким был он сам. С учётом этого и масштабов разыгранного спектакля, тема явно была серьезная. Паника? Да, подходящее слово. Именно она поселилась с Вовой в палате.

– Совсем, смотрю, нос повесил? – очередному появлению Звонаря Владимир уже не удивился. – Ждать и догонять… ну, ты знаешь.

Его дребезжащий голос вывел Володю из состояния полусна. Пришлось прикрыть ладонью глаза, привыкая к яркому закатному солнцу. Свежий ветер наполнял лёгкие, облегчая дыхание.

– Располагайся у меня, отдохнёшь немного. Обиталище-то твоё совсем унылым стало.

Аромат сена, в котором опять оказался Довганик, действительно оживлял. Бескрайность окружающих полей давала отдых глазам, привыкшим к полумраку и давлению стен его палаты-камеры.

– Хорошо здесь…

– Так ты заходи, если что, – рассмеялся Звонарь, пародируя известного мультипликационного волка, – границы твоей реальности у тебя в голове.

– Пожалуй, да, я бы здесь запарковался.

– Есть идеи, зачем и почему тебя упекли?

– Вообще ноль. Я ни во что уже давно не лезу такое, чтобы так накрыло.

– Зато, подозреваю, в прошлом у тебя такого было хоть отбавляй. А подобные приветы могут прилетать хоть спустя десятилетия.

– С этим не поспоришь, – взгляд Владимира растворился где-то внутри себя.

– Ты вслух давай, вслух. Может, вдвоём разберёмся в твоих проблемах. По порядку, спокойно. Двигайся. Из той точки, где ты сейчас, выхода нет. Пойдём к следующей. Помню, стал ты военнослужащим Советской армии с деревянным автоматом.

– Да… Советской армии… Ну и понеслись солдатские будни. Наша вновь сформированная рота, соответственно, получила новое командование. Командир роты – капитан Бокалов. Заместитель по производству – есть такая должность в строительных войсках – капитан Тимощук. Внимания стоит только Бокалов. Потому что он был алкоголик, но при этом – боксёр. И вот мы в расположении[47], как раз это первая ночь или, может, вторая. Я не спал. А почему не спал? Потому что первые несколько месяцев моя кровать стояла рядом с чуваком, который снимался в фильме «Гостья из будущего».

– Это который…

– Ага, тот самый.

– А ты, я смотрю, прочно на эти рельсы встал, – Звонарь широко улыбнулся, – и мне будешь по тем же правилам всё про всех менять?

– Ну да, а теперь-то и подавно.

– Ну и правильно. Ну ладно, а почему он был в стройбате?

– Я понятия не имею, почему он был в стройбате, почему он не попал в какие-то другие войска. Может, просто по физической форме не подошёл. Он какой в фильме, такой же и в жизни был. Он погиб после армии – сгорел в доме… У меня кровать рядом с ним оказалась. Он, конечно, сначала был достопримечательностью, но в силу того, что он очень сильно храпел… Очень сильно храпел! Днём все его спрашивают, расскажи, как фильм, Алиса, какая, туда-сюда. Ну он чего-то рассказывал. Он по жизни такой тихий, достаточно забитый был… В общем, его в конце концов сгубил храп. Потому что чего с ним только не делали. И портянки ему на нос клали, и сапогами в него швыряли, и ноги ему поджигали, и, в общем… Всё было бесполезно. И как только он принимал горизонтальное положение – он храпел. Я не спал, во-первых, поэтому, а во-вторых, у меня дико болел зуб. Я в армию ушёл с фактически разрушенным зубом, с оголёнными корнями. У меня была с собой пачка анальгина – наверное, блистеров двадцать – и я всё время этот анальгин клал на зуб, но боль не проходила. Потом, ко всему прочему, я приболел. Я кашлял, этот храпел, у меня болел зуб… И тут заявляются Бокалов с Тимощуком – часа в два ночи, в жопу пьяные. А в кубрике, слева от меня, стояло две кровати. Там спал Женька Романцев и Толя Сугробов – оба интересные товарищи. Сугробов – такой был крупный мужик. Он впоследствии, после армии открыл свою школу и преподавал каратэ или ещё что-то. А Романец – Женька Романцев, он отсидел четыре года за кражу, был таким чуваком из блатного мира – то есть весь синий, в татуировках. А наш кубрик – первый от лестницы. И оттуда доносятся вот эти звуки – кто-то кашляет, кто-то храпит. И Бокалов заходит: «Кто тут не спит?» – И не повезло же этим двум дуракам проснуться, повернуться и встретиться глазами с Бокаловым. И он, не обращая внимания, что храпели и кашляли не они, он их поднимает двоих: «За мной!» – И я слышу там «Бум, бум, бум». Оба приходят с такими рожами восьмиугольными. То есть начался процесс воспитания. Бокалов таким образом показывал, что не нажалуется в штаб, не напишет никакой рапорт – он будет бить. А когда он пьяный, он бил всех, без разбору. Он коренастый был такой, невысокого роста. Я один раз под его руку попал, но он был настолько пьян, что для меня это без последствий прошло. Ну и, в общем, обычные будни солдатские, такие вот жестокие, с этой сечкой, с комбижиром, с небритой козлятиной, и тут…

Довганик на несколько минут замолчал, заворожённо глядя на заходящее за горизонт солнце. Звонарь молча любовался закатом вместе с ним.

– Красиво… – наконец продолжил Володя, когда ярко-красный круг полностью скрылся. – Ну и… История разделяется на службу в самом полку и работу в городе. Потому что мы, как стройбат, работали. У нас роту разделили на тех, кто работал в городе на разных объектах и ещё на шестнадцать человек, которые попали на эту Промплощадку. А мы же зарплату получали, как солдаты. У нас при выполнении нормы зарплата была примерно три рубля семьдесят копеек в месяц. А у них зарплата каждый день закрывалась по одиннадцать рублей. По одиннадцать! У солдат! Они не говорили, что делали: давали подписку о неразглашении. Да и форма, в которой они ходили на производство, им заменялась каждые два месяца, потому что «фонить»[48] начинала. Они рассказывали страшные истории всякие, как кто-то упал в чан с какой-то водой и тут же поседел, тут же умер – ну, рассказки. Но, тем не менее, у них была такая зарплата и меняли форму. А я, мало того, что выезжал на производство, ещё узнали, что я трубач, и принудительно пригласили в оркестр.

– Пинками и добрым словом? – улыбнулся Звонарь.

– Вроде того… Он был не штатный – типа самодеятельности. Но какой полк без оркестра? В этом оркестре были одни дембеля[49], которым через полгода на гражданку. И они мне сказали: «Парень, ты можешь что угодно тут рассказывать – но ты должен, во-первых, играть с нами, а во-вторых – готовить смену. Потому что тут так – пока смены нет, домой не отпускают. А мы все хотим домой». А дембеля были матёрые – краснодарские парни и старшина из Красноярска – огромный качок, который ударом кулака лошадь точно мог убить. Прям как Шварценеггер. Они довольно-таки неплохо играли, но для меня это была ерунда. И они говорят: «Смотри, какие привилегии. Ты, во-первых, будешь командиром оркестра – это сержантская должность» – кстати, звание, которое я так и не получил, опять-таки, за свое поведение в армии. «У тебя будет в подчинении десять человек. У вас будет отдельная кандейка».

– А что это?

– Кандейка, в переводе на нормальный язык – это отдельное помещение, некое подобие квартиры, с дверью, обитой железом, которая закрывается на ключ. Можно хранить в ней свои личные вещи, и вообще это в армии мало кто имеет. Вот у нас был столяр, Будкевич, тоже четыре года отсидевший, у него была кандейка. У него там свои собирались – его, как говорится, «семейники». Был комсомольский актив, куда переметнулся Толя Барсуков, который гранату потом метнул. И там же, в общем-то, собрались все урки[50], в комсомольском активе. Бокалов – он решил, что ему надо на кого-то опираться в роте. То есть в роте должен быть какой-то костяк, который насаждал бы… и держал в страхе всех остальных. И он решил, что лучшие – это кто? Это урки. А урок нельзя назвать урками – их назвали комсомольским активом. Естественно, рисовали всякие плакаты не они, выдумывали всякие занятия не они. У них тоже была своя кандейка. И они, мерзавцы, вели такую анти… Ну, деятельность против других товарищей. То есть старались, чтобы все плясали под дудку Бокалова. Бокалов был – хорошо, что боксёр, плохо, что алкоголик, и у него была психика самодура и, на самом деле, подонка и подлеца. Ну… Понять можно… И простить уже давным-давно. Но я от них пострадал один раз. И третья как бы группировка – это музвзвод, которым командовал я. У нас в этом же подъезде, на первом этаже, была наша кандейка – шикарная двухкомнатная. В одной комнате мы репетировали, держали инструменты и свои личные вещи. Ребята, которых я набрал – они были рукастые. Романец, например… Во второй комнате сделали шкафы, сделали мягкий топчан, где можно было поспать, небольшой спорт-зальчик и так далее. Хотя большой спортзал мы сделали в роте, рядом с умывальником – ну, из подручных средств. Кто чего смог, со стройки припёр. К ломам приваривали всякие грузы и прочее. Кто-то где-то гири какие-то украл. А ещё мне старослужащие объяснили: «Ты, как командир оркестра, дэ-юре, подчиняешься командиру роты, но есть приказ начальника штаба, который сказал, что музыкантов ни на каких хозработах – то бишь убирать снег, на кухне картошку чистить или ещё что, не задействовать – они должны уметь играть». Потому что оркестр – это лицо полка. Ну мне кого набирать? Естественно, только из русских. Из русских, естественно, никто никогда не играл.

– Русских – это из-за этих драк межнациональных?

– Конечно. И ещё один маленький нюанс. Я с собой в армию взял мундштук – есть у трубы такая штука. Мне его сделали по размеру моего губного аппарата так называемого, в мастерской Гостелерадио. Потому что я когда учился в школе музыкальной, моим преподавателем был старый дед, который раньше играл в оркестре Большого театра первые партии. Он был очень известный трубач. Он мне посоветовал, и мне тогда сделали по спецзаказу мундштук. Я его взял с собой. Мне это очень пригодилось, потому что на всём том дерьме, которое было у них… Я-то дома играл на золотой трубе, реально – «B&S» у меня была, с позолоченным раструбом – инструмент, который стоил двести пятьдесят рублей. А тут дали то, что дали – типа, горны какие-то. У меня всё получалось, я адаптировался. А вот этих питекантропов, которые отсидели по два, по три года, научить играть никак не удавалось. Но теория Дарвина – она, наверное, имеет под собой основание, потому что потихонечку как-то всё встало на свои места. У одного вдруг получаться стало на альте. У другого, вот у Сугробова Толи, на тубе – большая такая труба. У Романца на маленьком барабане, строевом – трам, та-та-там, та-та-там, та-та-там. У Лося – Миши Лосева, на большом барабане – такая штука, сверху тарелка под левую ногу, задает ритм. Ещё двое пацанов научились тоже на трубах. Ещё был Антон Вознесенский, он тоже на альте играл неплохо, и я с ним сдружился больше всего. А ещё был один чувак, блин, у него не было четырёх передних зубов. И мы думали, думали, мучились, мучились и в конце концов решили: «Ладно, Андрюх, ты здесь числишься, но ты, как говорится, пока мы на разводе, там… чаёк, прибраться. В общем мы ещё получили в его лице… Хотя нас многие спрашивали: «А чего Колмыков не вышел?» – мы: «А у него температура. У него зуб болит». Они: «Ха-ха-ха, какой, железный? Верхний или нижний?» – в общем, он не играл все два года, но числился в музвзводе. Но он исполнял свои обязанности. И очень забавно было смотреть… Получилось ведь как? У нас два окна за решётками выходили прямо на то место, где стоял оркестр. Справа была трибуна, где стоял командир полка, а слева стояли мы. И Колмыков каждый раз у окошка сидит, ручкой подперев, и смотрит, как Маша, ждущая солдата с фронта. Вот это было забавно. В общем, у нас получилось некое подобие оркестра из шестерых человек играющих, и один в запасе. И я их всё-таки научил играть «Прощание славянки» – тот марш, который играется всегда, когда дембеля уходят. Это обязательно, это традиция. И три марша, под которые все два года маршировал полк. Мы их играли по очереди, закольцованно. Это было достаточно весело. В этой кандейке нам действительно было удобно, было своё помещение. То есть, не в кубрике, не в роте – мы вообще туда не поднимались, только ночевать. А все свои делишки – разговоры, переговоры и прочее – мы всё проводили в кандейке. Вещи свои хранили, в том числе и запрещённые, то, что нельзя в тумбочках хранить.

– Какие?

– Ну, ножи, деньги там, не знаю… В тумбочке должно быть: мыло, расчёска, зубная паста, бритвенные принадлежности. Всё. Потому что в роте периодически проводился шмон[51] – так же, как на зоне, и всё запрещённое изымалось и уничтожалось.

– А деньги почему запрещены, если выплачивалась зарплата?

– Зарплата на книжку – на лицевой счёт, который был открыт в Ангарском банке. Потом, после армии, я получил в Москве в Сбербанке с этой книжки семьдесят рублей. Это за два года я заработал, официально. Неофициально я заработал на порядок больше. Тоже потом расскажу, как… И жили мы, не тужили, но Бокалову категорически не нравилось, что есть какая-то группа товарищей, которые совсем не товарищи, и под его дудку не пляшут. Не ходят убирать снег, не ходят на строевые занятия, хотя мы все нормально ходили в строю, знали все команды. Тем более, у нас был свой строевой порядок. Мы после прохождения последнего взвода, последней роты, выстраивались в такую коробочку, прямо как на параде – шаг сюда, шаг сюда, раз, и также, под свой же барабан, шли замыкающими. Мы всё выполняли и считали, что нам эта лишняя муштра не нужна. И все как бы и говорили: «А где музвзвод?» – им: «Они у себя, репетируют». А у нас оттуда всегда что-то доносилось. Кто-то от нечего делать, кто-то действительно пытался лучше что-то освоить. То есть какое-то дудение, какие-то звуки внутриутробные, их всегда было слышно. Ну и Бокалов всё-таки решил войну эту выиграть путём того, что натравил конкретно на меня вот этот комсомольский актив. Вообще, даже на зоне есть такое понятие – актив. Это те, которые целиком и полностью ложатся под администрацию. Ну, это на «красных» зонах[52]. То же самое было и здесь, ничем не отличалось. И как-то ночью, после бани, я в чистом белье лёг спать. Тут, часа в два ночи, поднимает меня один парень – а он наполовину азербайджанец, четыре года за кражу отсидел. Был весь синий – если у кого-то только руки, кисти были в наколках, то он был весь синий. И он наколол всё, что можно. И звёзды воровские, и черепа… Поднимает меня, и таким, как умеют они, азербайджанским добрым голоском: «Пойдём, поговорить надо». Пойдём так пойдём. Я же не ожидал ничего такого…

Володя вздохнул и продолжил:

– Я захожу в комнату комсомольского актива – а они все бухие, человек семь-восемь. И они просто начинают меня тупо бить – руками, ногами, табуретками. Причём это, как сказать… Это же не драка была – просто избиение. Сбили с ног, ударили табуреткой по голове, подняли, опять сбили с ног, опять чем-то ударили, отпинали ногами. И это продолжалось где-то минут двадцать. И помимо того, что они меня здорово отмутузили, они ещё, сволочи, что самое стыдное для меня было, порвали на мне всё бельё. То есть из комнаты комсомольского актива, до своего кубрика, до своей кровати, мне пришлось идти голым. А это практически по «центряку», через всю роту. И кто-то не спал и был сильно удивлён. Тем более в армии, а уж тем более в стройбате вот этот «нижепоясной» юмор, он прямо… Вот чего не коснись. То есть фильтруй, что выплёвываешь. Только ты сказал то, что можно двояко трактовать, тут же к тебе будут вопросы соответствующие. Тем более, я ещё раз говорю, это все люди судимые, так или иначе, отсидевшие. То есть за базар[53] надо было отвечать. За любой. А уж за прохождение по «центряку» голым… Я лёг под одеяло. Думаю, как вставать? Кое-как уснул, проворочался до утра. Бужу чуть пораньше подъёма Антоху Вознесенского – он рядом со мной спал. Я говорю: «Антох, у тебя есть запасное бельё?» – Он: «Есть». Я говорю: «Дай мне штаны хотя бы». Он говорит: «Чего такое?» – Я говорю: «Ну дай, потом объясню». В общем, под одеялом натянул эти штаны, натянул гимнастёрку сверху – не гимнастерку, «ВСОшка» у нас называлась – военно-строительная одежда. И спускаемся в музвзвод… А там, получается, как? У меня в музвзводе, кроме остальных, были Романец, Толя Сугробов и Лосев Мишка. Это те чуваки, которые были вхожи в столярку к Будкевичу. А столярка Будки, это… грубо говоря, блатное «отрицалово»[54], которое в контрах всегда находилось с комсомольским активом. То есть, чисто зоновские вещи. Вот Будкевич, он прям «авторитет» такой. И мои парни, потому что они тоже умели столярить, они у Будки чифирили[55]. Можно сказать, входили в совет блатной касты, этой самой, основной. Ну и я рассказываю, говорю: «Пацаны, смотрите, какая ситуация. Я, как бы, за вас бьюсь. И получаю тумаков то от Бокалова, то ещё от какого-то руководства. Я вас сюда пригласил для того, чтобы вам жизнь облегчить. И вот с вашим командиром так ночью поступают. Чего делать будем?» – Романец, Лось и Сугроб чего-то пошушукались, пошли к Будке. Ну, и сходняк[56]. Вызывают на стрелку[57] этих… В общем всё закончилось тем, что меня больше никто не трогал. Но оставалось какое-то напряжение, и мне надоело его терпеть. Я подошёл к этому Толе Барсукову. А он уже был к тому моменту лидером этого комсомольского актива. Я говорил, что он высокий, очень широкоплечий, а он там раскачался, стал такой, вообще… И я говорю: «Толь, вот чего за фигня?» – а он в зале, качается: «Чего ты имеешь в виду?» – я говорю: «Ну как? То, что вы сделали». Он: «Ну ты своих успокой, и ничего и не было бы». Я говорю: «Слушай, как успокой? Это приказ начальника штаба: мы – оркестр». Он: «Нас это не волнует, Бокалов хочет, чтобы вы, как и все, тоже участвовали в хозработах». Я говорю: «А ты понимаешь, что учить людей и поддерживать их в форме, именно по игре на инструментах, это тоже труд определенный?» – но в силу того, что он… Он не понимал этого. Он: «Ну и чего?» – я говорю: «Ладно, хорошо, как мне жить дальше?» – ну я такой, риторический вопрос задал. Я говорю: «Ты ж понимаешь, что под вас я не лягу, что оркестр как был, так и будет. Не хотите оркестр? Не будет вообще оркестра никакого. Но тогда вопросы уже начнутся не только к вам, но и к Бокалову и не от меня, а со стороны командира полка, начальника штаба». Он, типа: «Ну живи, как жил». Я говорю: «Давай на этом и договоримся». В общем, вот таким образом, опять-таки, я отстоял место под солнцем. Неприятный момент…

Володя снова тяжело вздохнул, вспоминая эту историю.

– Он был единственный за всё время службы. Это уже было ближе ко второй половине, потому что конфликт назревал постепенно. А Бокалов всё это время дурковал. Никак не мог, никакими путями, ни с нами справиться, ни с ротой этой многонациональной. То армяне что-нибудь вытворят, то узбеки что-нибудь натворят, то мои молодцы… Вот у меня Женя Романцов. Во-первых, ему уже было двадцать семь, и он уже был законченным алкоголиком. Он просто, например сидит в музвзводе, такой, раз, рожу почешет: «Ой, что-то зашелушилась». Мы говорим: «Ну чего, Жень, смазать надо?» – он: «Ага». А деньги водились всегда и у всех – я расскажу потом, откуда. Да откуда – мы занимались воровством со строек. Каким образом, это отдельная история. И Женя через забор, в Четвёртый поселок. А там всегда водочка или самогон, всё есть. И смотрим, Женя идёт, щёки розовые – значит, всё хорошо.

Огромная белая луна своим полным кругом освещала всё вокруг не хуже, чем дневное солнце. Владимир без устали шагал по своему прошлому.

– Вот… Работали мы на стройке и конкретно моё отделение – весь музвзвод, плюс ещё несколько армян и несколько узбеков – это была бригада порядка двадцати человек. Мы все были маляры-штукатуры и попали на работу к гражданскому бригадиру, который по всем объектам был с нами все два года службы. Звали его Никита. Он был просто потрясающей внешности. Это был небольшого росточка, достаточно жилистый, но тщедушный товарищ, у которого была огромная копна рыжих волос, крупно вьющихся рыжих волос – можно было подумать, что это парик клоуна. Весь конопатый и нос картошкой. Ну вот клоун! Клоун клоуном. И оказывается, этот клоун несколько месяцев назад освободился. А сидел он пятнадцать лет за двойное убийство. Ну и, соответственно, на стройке у нас всё по понятиям было. Во-первых, что замечательно, под руководством этого Никиты мы из бытовки – нам дали новую строительную бытовку – благодаря ребятам рукастым из этой бытовки сделали почти салон бизнес-джета. Её утеплили, сделали шкафчики индивидуальные, мягкие топчаны, откидной стол. Подвели систему водоснабжения – куда бы на объект мы не подъехали, нужно было только найти шланг – и мы с водой. И не с рукомойником, а с водой. В общем, всё супер-пупер. Всё вагоночкой, знаешь, нычки-тайнички. Всё просто атас! Первый объект – на нём остановлюсь, потому что там был смешной случай. Это на этом АНХК, где как раз мы узнали про корм для кур. Нас на работу возили на Поларисах. Назвали так, наверное, просто в шутку – были же такие ракеты стратегические американские. А наш Поларис – это был ЗИЛ 130-й в качестве тягача, и к нему деревянный вагончик – сзади дверь, лавки и четыре окошка без стёкол, зато если кто-то курил, то вытягивало. В общем, ни утепления, ничего. А ехать можно было и час на объект… Своего рода это были скотовозки такие, куда загоняли солдат и захлопывалась дверь. И привезли на один из этих заводов, отвели в какой-то новый корпус. Огромное-огромное помещение, которое было отделано бетонными плитами, сверху всё в бетоне, а на полу, как строители оставили – битый кирпич, какие-то кучи засохшего цемента, какие-то проволоки, трубы. Привезли и говорят: «Сидите здесь». И мы сидим. Час сидим, два сидим, три сидим, четыре сидим. А туда привезли не только наше… Тогда мы с Никитой, этим бригадиром, ещё не были знакомы. Туда привезли чуть ли не всю роту. И мы пошли покурить. Ну и как обычно, я, Романец, Сугроб, Лось, по-моему – в общем, такая компания, которые я постоянно умудрялся находить в своей жизни… И тут идут мужики: «О, служивые, привет». – «Привет». – «Давно?» – «Да вот, недавно», туда-сюда. – «Слушайте, а что у вас есть, хорошего?» Мы: «В смысле»? Они: «Ну, плитка, кирпич». Мы говорим: «Да всякое говно, а у вас что есть»? Они говорят: «А у нас спирт». Мы говорим: «Опа», – особенно Романец, такой: «Ага… Давайте», – говорит, – «Через полчаса, здесь же». И мы по этому зданию давай… Смотрим, одна дверь – ну такая, картонная и навесной замок хлипкий… Открываем, батюшки мои, а там кафель. Битком кафеля! Столько этого кафеля! Видимо, весь этот кафель предназначался, чтобы эту огромную комнату снизу до потолка выложить. Так потом и оказалось. Ну а кафель – это плитка, двадцать на двадцать, белая, с еле заметными разводами, то ли голубыми, то ли розовыми. Ну и мы – каждый мог поднять по две пачки. Сделали ходок, наверное, по пять, по семь каждый. То есть порядка тридцати пачек… А тридцать пачек – это можно было кафелем выложить два, а то и три санузла в какой-нибудь хрущёвке. Мы всё это дело перетаскали поближе к месту встречи, присыпали снежком и сидим курим. Замок, естественно, на место повесили. Подходят эти: «Ну чего вы, нашли чего-нибудь?» – Мы говорим: «А кафель нужен?» – Они: «Кафель! Какой?» – Мы раз им плитку одну. Они: «Ну давай. И сколько у вас?» – Мы: «Тридцать пачек». Они: «Ни фига себе. Чего хотите?» – Мы: «Три литра спирта». Они такие: «Три литра нет, а два дадим». Мы говорим: «Ну давайте два». Они куда-то исчезают и приносят две химические бутыли из тёмно-коричневого стекла и какие-то пакетики с чёрным порошком. Мы говорим: «Вот плитка. Носите, как хотите, мы вам помогать не будем, потому что мы и так рисковали, когда всё это дело сюда носили». А они говорят: «Только, слушайте, спирт смешан с эфиром». Эфир – это жидкость, пары которой использовали для наркоза. Он очень летучий и смешивается со спиртом. Они говорят: «Спирт с эфиром, и для того, чтобы отделить эту эфирную фракцию… Его там немного, но, чтобы отделить от спирта, мы вам эти пакетики принесли. Найдите какую-нибудь тару, через этот абсорбент перелейте, а потом употребляйте». Но кто же их слушал! В общем, картина маслом. На работу нас в тот день так никто и не задействовал. Вечером открывается дверь, а вся рота просто спит. Кто-то от паров, кто-то – от паров и выпитого. В общем, мы, естественно, все нажрались в говно, но никто, слава богу, не отравился. Но причина была сразу установлена. Потому что вот банки, вот запах, всё понятно и рядом цех, который это производит. Ну и после этого за нами глаз да глаз. Но вот спирт с эфиром я никогда не забуду, потому что это было что-то с чем-то. А самое главное, что после этой фигни, после этого эфира, от него жутчайше болит голова. Причём насколько мы рисковали… Мы же не знали, что за спирт нам дадут. И выжрали эфира. Вот такой смешной случай, который первый раз с нами произошёл. Потом нас всё-таки заставили работать, научили действительно штукатурить. Мы штукатурили этот огромный зал, строили леса, потом выкладывали плитку – в общем, рассказывать долго и неинтересно. Потому что была такая… тупая рутина. Я так понимаю, нас специально туда загнали, чтобы мы хоть как-то научились работать. Мастерками, прави́лом, кельмой. Понимали, что такое раствор и так далее. А потом, когда этот объект был сдан, нас уже разделили по этим бригадам. Мы уже попали к этому «Никите-убивце». И нашу бригаду под руководством этого замечательного человека отправили… Угадай, куда?

– Риторический вопрос? – усмехнулся Звонарь.

– Ну да… Заниматься внутренней отделкой пристройки к женскому общежитию. То есть было общежитие – к нему сделали пятиэтажную пристройку. Сделали фасад, а внутри надо было штукатурить, делать полы и так далее. Отделочные малярные работы. Ну и само собой происходило всё весело, потому что девчонки хихикали, лазили из окон, мы им отпускали всякие шуточки. Я сначала работал на мозаичных полах, а потом, опять-таки… Никита – он же постепенно почувствовал, куда кого. Кого штукатурить, у кого лучше получается плитку класть. А поскольку я всегда старался, честно скажу, от какой-то именно рутинной работы держаться подальше, он сказал: «Ты будешь оператором насосной станции». Есть такая штука, когда большие объёмы штукатурятся, то к объекту подгоняют такую фигню на колёсах, с большим бункером. В него по эстакаде подъезжала машина и опрокидывала весь раствор в бункер. В бункере было колесо как у водяной мельницы, с черпаками. И это колесо не давало раствору засохнуть – ты, естественно, за этим должен был смотреть. Потому что, если оно не сильно расходовалось, надо было добавить водички, опять же, чтобы было пригодно для дальнейшей работы. А надо было понимать, раствор из какой марки цемента тебе привезли, трёхсотый, известняк, пятисотый… Потому что пятисотый сохнет очень быстро, трёхсотый помедленнее, известняк вообще, зараза, не сохнет, и так далее. И это колесо, одновременно всё время размешивая, не давая застывать, оно этими черпаками наливало небольшими порциями в такой жёлоб, который уже шёл внутрь этой станции. Внутри станции была сетка, которая не пропускала большие фракции. Через эту сетку раствор, проливаясь, попадал в насос, и через этот насос, через шланги подавался на второй, третий, четвёртый этаж – туда, где велись штукатурные работы. Обычно этот раствор наливали в большие корыта и из них расходовали. Всё это было сделано для чего? Чтобы раствор не лежал кучей внизу и чтоб его в носилках не таскали на пятый этаж, потому что это потеря времени, он сохнет, его потом не размешаешь, и так далее. Вот такая растворная станция. И, естественно, в ней было достаточно большое помещение. Это как кунг[58] 66-го «Газона». Там, помимо этого насоса, была какая-то лавка, какое-то управление электрикой. И я был оператором этой станции на многих объектах. Но я плитку могу положить и по тем старым технологиям. Потому что раньше никаких гребёнок не было, никаких клеёв, крестиков. Могу и правильно разметить, и с отвесом плитку положить, и штукатурить – и известковой штукатуркой, и любой другой, и, в общем, мне это дало в руки профессию. Хотя я этим давно не занимаюсь, но, если что, наверное, минут пятнадцать-двадцать мучений, и что-то начнёт получаться.

Довганик повернул голову к Звонарю, увидел его одобрительный взгляд и, довольный, вернулся к рассказу.

– Вот… Как зарабатывали деньги… Вопрос возник сам собой. Естественно, это как-то старались в тайне держать от всех, от большого количества людей разных. Потому что в бригаде, помимо моих музыкантов, работали ещё всякие армяне, узбеки – их, естественно, никто не посвящал. Началось всё с того, что Никита принес из дома магнитофон «Электроника», и он сгорел. Говорит: «Надо купить новый». Мы ему: «А где же мы деньги возьмём?» – Никита такой: «Идите сюда. Вон, видите бидон с белилами? Занесите-ка его за тот вагончик». И через два дня появился новый магнитофон «Электроника». Ну и как-то само собой всё поехало, и я был втянут в эту преступную группу. Потом мы ходили по квартирам, предлагали ремонт. Постольку-поскольку… Не особо это пользовалось спросом, Никита сказал: «Ну его на фиг, слишком как-то это всё законно, да и выхлопа не приносит. Давайте будем просто продавать, а ремонт они пусть сами делают». В общем, на любом объекте, где мы были, всегда был склад… А это конец советского периода – 87–88 год – ничего в магазинах нет, появились первые кооперативы. Это была краска, линолеум, были даже… Самый шикарный мой, как говорится, выход – это воровство целого автомобиля, причём это был УАЗ «буханка» командира части – который я доверху забил паркетными плитами из ценных пород дерева. Потом продал кооператорам за бешенные деньги. И мы, приезжая на каждый объект или обходя рядом стоящие объекты, где солдаты работают, смотрели: «Ага, вот это склад, на этом складе что-то есть. А есть ли сторож? Нет. Хорошо. Но есть прожектор. Хорошо». Мы днём, пока прожектор не работает, вырубали напряжение, мало ли, пока разберутся, топором обрубали кабель, а для вида его подсоединяли, чтоб не сразу нашли. Обычно всё это делали под вечер, потому что как: «А. До утра. Пускай, ладно, без света…». В свою ОПС[59] мы взяли водителя санитарки полковой и водителя командирского автомобиля. Потому что они оба ездили на УАЗах-«буханках». Это машины, куда можно было много чего положить. И таким образом мы воровали с объектов стройматериалы. И денег у меня было – домой отсылал. У меня после последней сделки с кооператорами прям пачки пятирублёвых, трехрублёвых – я даже не считал. Помню, я получил рублей четыреста пятьдесят, по тем временам, своей доли. Я прям половину матери отослал переводом.

Володя снова посмотрел на Звонаря. На этот раз ни о каком одобрении речь уже не шла. Как бы оправдываясь, Довганик продолжил, но очень быстро к нему вернулись прежние довольные интонации.

– Ну конечно, это было… я сейчас понимаю, что это было преступление, и за него я мог сесть в тюрьму. Но Озанянц во мне всё-таки пророс, пустил корни и в моё окружение… Да, я понимал, что я сейчас делаю что-то со знаком минус. Но это опять – я, как говорится, на виду, я в деле, в теме, я не среди планктона, а в первых рядах тех людей, которые «вершат судьбу мира»! И мне это позволяло… Вот только представь, после всех тех ужасов, которые я рассказал… После первого года службы у меня, во-первых, была гражданка, причём лучше, чем те вещи, которые я раньше носил. Я одевался как денди. Это мне позволяло уходить в увольнительные, не приходить в часть – соответственно, ночевать у женщин и ходить в рестораны. Правда, был там всего один приличный, но он был. А! Нет, был ещё один пивной ресторан, где я, помню, первый раз услышал: «Джули, Джулия». Это был новый формат, кооператор какой-то отрыл. Там подавали шикарное пиво, сосиски с горошком, отварную телятину. Перепелов разве что не было. Я тогда прикоснулся, наверное… Не для кого же не секрет, что какие-то весьма авторитетные преступные элементы – они живут на широкую ногу, по крайней мере, в нашей стране. И вот эта блатная романтика… Она не затягивала, нет. Я ещё раз говорю, я понимал, что я делаю что-то со знаком минус, но деньги – они… Они победили… Я отправлял домой мыло, потому что как-то мама написала, что в Москве так плохо, что даже кусок мыла теперь рубль стоит. Я пошёл, ящик мыла купил и отправил. Я деньги отправлял домой. Не жене – маме отправлял. По сто рублей, по двести рублей. И продолжалось это всё… Всё время…

Рассказы сменяли друг друга. Звонарь слушал очень внимательно. Всё реже на его губах появлялась улыбка. Всё чаще в глазах читался молчаливый укор.

– Были ещё истории, связанные с гашишекурением. У меня в роте был парень по фамилии Гольдман, из поволжских немцев. Он был очень большой любитель покурить и сделать какие-нибудь штуки из этого. А в том регионе этого говна росло как грязи. Он находил кусты – а я до этого в жизни не знал, как конопля выглядит. Мы с ним идём, он раз к забору – и давай натирать. И натирает, и натирает. Я говорю: «Ты чего делаешь?» – Он: «Да подожди ты». Раз, раз, раз. – «Дай папиросу». И я пристрастился к этому делу. Ну не пристрастился, нет. Сейчас я не стал бы курить – не мой кайф, что называется. Но там… Там любой кайф был мой. И у меня в голове опять Озанянц, блин – это же надо поставить на поток! В общем, в кармане всегда у каждого было что покурить. Ещё Гольдман один раз сделал какое-то жуткое жидкое варево – я его потом чуть не убил за это. Он нашёл где-то в поле торчащие кусты, которые, естественно, до него на фиг никому не нужны были, ободрал их, притащил и что-то сварил. Получилось такое… Ну какая-то жижа. И всем, сколько нас было, по полкружечки налил. Но тут дозу, видимо, очень сложно рассчитать. Мы выпили. Соответственно, пока это дошло до желудка, потом до мозгов – прошло какое-то время. Нам уже пора с работы сниматься. А работали мы в то время за семьдесят километров от части, в деревне Саватеевка. Тогда была программа – мы сельским жителям строили кирпичные дома. И мы сели в автобус, а ехать через горы. Реально сопки, горы…

В автобусе было холодно. Действительно холодно. Замёрзшие стёкла покрыты замысловатыми узорами, в тот день казавшимися какими-то особенно красивыми. Совершенно отчётливо видны были фигуры – вот зайчик, вот кошечка и слоник рядом с ней. Кенгуру и белый медведь.

Вдруг – резкий крик сзади. Володя обернулся и увидел своего товарища, который с лицом, искажённым от ужаса, отпрянул от окна и полез куда-то вниз, под сиденье. Что там?! Хочется посмотреть туда, за окно. Надо растопить этот лёд – руками, дыханием. Что там?!

Приложить ладошки – почему удаляется окно? Нет, всё равно надо попытаться! Руки вытягиваются, удлиняются, провисая, как верёвки – напрячь мышцы – какими руки могут быть длинными! Наконец-то холод стекла обжёг кожу! Что это? Зайчики, слоники и кенгуру прыснули врассыпную из-под пальцев, словно стайка птиц, которых спугнул расшалившийся щенок. Кошки запрыгнули на руку и побежали к плечам, царапая одежду острыми коготками. Вот они уже возле лица, запрыгивают на голову и прячутся в волосах!

Распуганный зверинец разбежался, полностью очистив стекло. Да! Надо посмотреть, узнать. Рядом истерический смех! Кто же так ржёт?! Плевать – здесь что-то гораздо важнее! Что-то очень опасное?!

Пропасть! Колёса на самом краю, веером выбивают мелкие камни, улетающие в бесконечность. Бездонная узкая полоса, а за ней вертикальные стены, уходящие к облакам. Откуда-то сверху летят огромные валуны и падают прямо перед мордой автобуса. Водила уворачивается в последнюю секунду, в салоне всех трясёт и швыряет. Как бы не вылететь через окно! Как же страшно! Да, надо вниз, под сиденье, держаться, держаться – как можно крепче…

– Ну, в общем, я никогда не пробовал ЛСД[60] или ещё что-то такое, но вот это был просто передоз конкретный. Я не могу передать, что происходило в автобусе! Это надо пережить! Точнее наоборот – никому не пожелаю… Когда мы приехали, нас всех рвало, мы были зелёные, нас всех попытались довести до медсанчасти. По дороге мы подышали свежим воздухом, видимо, время прошло, и мы дошли туда вполне вменяемые. Потом эта падла Гольдман испёк какие-то лепёшки – тоже с коноплёй, и дал мне, как лучшему другу, потому что я его пускал греться в растворную станцию. И мы сожрали с ним по половине. Потом нам захотелось есть. Ну, действие, как обычного каннабиса[61] – хочется кушать. Мы пошли искать еду, зашли в магазин. Тут стоит бабушка: «Ой, солдатики, есть, наверное, хотите?» – Мы: «Дааа!» – «Ну пойдёмте, у меня тоже внучок служит». Привела домой, даёт кусок сала и буханку хлеба. Мы заходим в станцию, закрываемся изнутри, а резать нечем, нет ножа. Но есть пила! И мы начинаем это сало пилить – пилить ножовкой по дереву! И булку хлеба тоже пилить. Получаются куски по полтора-два сантиметра толщиной, и мы их запихиваем в рот и жрём! А бригадиром тогда – Никиты не было, где-то он был в другом месте – была девушка. Молодая, красивая, только-только закончила, видимо, строительный институт. Она даже по стройке всегда ходила в таком бежевом пальто, с меховым красивым воротником, может, из песца, и в шапочке такой. И она культурная была. И тут она решила зайти в станцию. Потому что станция молотит, фигачит, раствор не идёт, всё застыло, но кто-то внутри есть. А в двери окошко. Она заглядывает и видит, что два чувака, у которых на пружинках болтаются глаза, пилят сало и пихают его в рот. Она постучалась, а потом рассказывала: «Как только я начала стучаться, вот эти две рожи куда-то пропали тут же. Растворились». Там нельзя раствориться, но мы растворились. Не знаю, кто-то под насос, кто-то ещё куда-то. Потому что нам показалось – это уже мои впечатления – что мы-то не в растворной станции, а едем на поезде, едем домой, и кто-то вышел на ходу, и сейчас чья-то очередь из нас выходить и прыгать. И поэтому мы старались прятаться… Мы с Гольдманом потом и самогон гнали, и на ножах дрались – чего только в этой Саватеевке не было. Потом Гольдман ещё раз сделал лепёшки, а мне нужно было ехать с крановщиком – были такие краны на базе МАЗа 500-го. Ехать из Саватеевки в Ангарск, на объект, где тоже работали наши – строили роддом Ангарский, самый большой тогда и самый новый. Ну я в дорожку, Гольдман: «На». Я съел. В общем, водила чертыхался так! Ехать-то семьдесят километров, а он едет сорок кэ-мэ в час, а в горку десять кэ-мэ в час. Водила меня хотел в тайге выбросить! Потому что я вешался ему на шею, я его обнимал, я цеплялся за руль, пытался нажимать педали, дико хохотал, пытался выйти на ходу. В общем, исполнял такое! И когда мы приехали… А на том объекте нас встречал Антоха Вознесенский. Он говорит: «Пойдем раскуримся?» – Я говорю: «Какое раскуримся? Я от прошлого ещё не очухался!» – Ну вот…

Глава четвертая

Иван сидел в кресле и задумчиво изучал портрет Фрейда, периодически поглядывая на часы. Наконец послышались шаги, и в кабинет неохотно вошёл Авдеев. Иван встал ему навстречу, протягивая руку для приветствия:

– Добрый день, присаживайтесь к монитору.

– Да, здравствуете, – произнёс доктор, садясь за стол. – Извините, пробки.

– Ничего. Жмите «плей».

Авдеев клацнул мышкой, и на экране появилось изображение палаты. Владимир сидел на кровати, облокотившись спиной на стену, и увлечённо рассказывал о своей службе в армии. Иногда он замолкал, как будто что-то слушая, а затем продолжал.

– Выглядит, как беседа по телефону, – рассеяно пробормотал доктор.

– Хорошая версия. Давайте другую, – съязвил Иван.

Авдеев чуть тряхнул головой, отходя от удивления:

– Это… Разговоры с самим собой – частый признак шизофрении, насколько я помню. Так сразу диагноз не поставить…

– Мне диагноз и не нужен, – прервал его Иван, – справка для бассейна тоже, – в голосе явно слышалось нарастающее раздражение.

– Прошу прощения, – покраснел Авдеев.

– Меня всё устраивает. Шизофрения, дисбактериоз, ветрянка – главное, чтобы не немота. Как это продлить по максимуму?

– Я думаю… Не знаю, что конкретно его к такому состоянию привело, но думаю, оптимальный вариант – сохранить всё как есть, без резких изменений, исключить дополнительный стресс. Он где-то завис – не мешать ему и дальше «висеть». Сохранить проводимую терапию. Вы же применяете какие-то… препараты?..

Иван продолжал молча смотреть доктору в глаза, явно не намереваясь отвечать на этот вопрос.

– Ну, всё сохранить, – тяжело сглотнув, продолжил Авдеев, – и надеяться, что… По тем сеансам, которые мы провели… Моё мнение – ему это самому нужно и нравится, а тот инцидент – возможно, он для него стал таким… Привёл к ситуации, которую сейчас модно называть «незавершённый гештальт». И пока она у него в голове висит, эта незавершённость… Вполне вероятно, всё сложится удачно и… надолго. К тому же, я вижу, вы ему создали некое подобие так называемой сурдокамеры – это такой специальный аппарат, в котором рецепторы перестают что-либо воспринимать. Свет, звук, запахи и так далее. В такой обстановке человек через какое-то время начинает галлюцинировать – это что-то вроде снов наяву. Очень реальных снов. Мозг, лишённый внешних раздражителей, начинает создавать картины реальности сам по себе. Да, пожалуй, сохранить как есть…

Доктор с надеждой смотрел на собеседника, но тот продолжал молчать:

– Он как будто спит, и его не надо будить, – робко добавил он, не в силах терпеть эту неопределённую тишину. Хотелось быстрее всё закончить и уехать подальше.

– Да, я уже понял, – Иван продолжал пристально смотреть в глаза Авдееву, и тот явно сломался под этим взглядом. – Я тоже хочу вас немного проконсультировать, – продолжил он неторопливо, – наше с вами мероприятие по совокупности совершённых действий уже вступило, скажем так, в конфликт минимум с двумя статьями уголовного кодекса: «Похищение человека» и «Незаконное лишение свободы». «Потолок» – двенадцать лет, почитайте на досуге. Но если… никто, – многозначительно сделал он акцент на этом слове, – если никто не совершит какую-нибудь глупость, я благополучно дело закончу, и все участники концессии останутся довольны и на свободе… Спасибо, Алексей Семёнович, – назвал его Иван настоящими именем и отчеством, – я вам наберу при необходимости.

Бледный, мокрый от пота доктор тяжело поднялся из кресла и, еле передвигая ногами, вышел из кабинета. Иван озадаченно смотрел ему вслед.

Побродив пару минут по кабинету туда-сюда, он вернулся в кресло. Закрыл файл, который показывал доктору, и открыл следующий…

Довганик стоял посередине палаты, повторяя странные движения двумя руками – справа налево, полукругом перед собой:

– Давненько я траву не косил, вот так, по старинке.

Справа от него уверенными движениями орудовал косой Звонарь:

– Давай-давай, а то вы все привыкли к технологиям. Триммеры, газонокосилки – всё за вас скоро роботы будут делать.

– Что ужасного в технологиях? – Вова остановился, намереваясь продолжить спор. – Есть вещи, помогающие сделать жизнь легче и комфортней. Что ж в двадцать первом веке на прорубь бегать, носки стирать?

– Легче и комфортней… – тоже остановился Звонарь, опершись двумя руками на черенок косы, как на копье. – Тут ты прав. Сегодня. А будешь ли ты прав завтра? Или послезавтра? Технологии не учат людей думать – они выкатывают на-гора готовое решение. Ты не успеваешь озадачиться, ты не погружаешься в проблему, и мысль не успевает возникнуть. Ты даже, как в какой-нибудь викторине, не выбираешь один из вариантов – вариант всего один, за тебя уже всё решили. Помнишь, как в мультике, когда «двое из ларца» выполняли любое желание? Отличная иллюстрация перебора технологичных помощников: «Вы что, и есть за меня будете?» – «Ага!» – К этому и катимся… Правда в том, что человек не пригоден для жизни в Раю. Его удел – не счастье, а борьба за выживание. Это фундамент. Его разрушение неизбежно приведёт к трагедии.

Звонарь аккуратно опустил косу на землю и сел рядом, положив локти на полусогнутые колени. Володя последовал его примеру.

– Можно как угодно к этому относиться, но… люди начинали в Раю. И чем это для них обернулось? Это может быть правдой, а может быть историей, основанной на мудрости предыдущих поколений – когда всё хорошо, люди неизменно находят способ разрушить свою жизнь. А сейчас что? Сыто, тепло. Заболел – вылечили. Куча друзей – правда, большинство из них живьём никто не видел никогда. А тех, кого когда-то видел – уже забыл, когда за руку держал – всё больше в руке, в смартфоне. Развлечений – вагон и маленькая тележка… И большинство из них, опять же, с гаджетом под ручку топают. Нет нужды бороться… Проблемы мельчают, и в мелочности своей выходят на передний план, заслоняя действительные угрозы. Песчинка в глазу может помешать увидеть даже Солнце… А раз бороться нет нужды, то и навык этот уходит – постепенно, незаметно, неизбежно истончается и тает, как сливочное масло в тепле, оставляя лишь иллюзию – да если что, да я как! Что – как? Эээ… Минутку, погуглю… Так что… Чем больше людей будут стирать свои условные носки в условной проруби, тем позднее их в очередной раз изгонят из Рая. Чем больше ты потребляешь гаджетов, тем больше вносишь в копилку, из которой оплачивается будущий апокалипсис. С такими технологичными помощниками человек может разучится самостоятельно делать всё – даже жить… А думать-то уж и подавно… Знаешь, мне нравятся стихи. Есть в них что-то… Какая-то концентрация мысли, которую нужно понять, найти суть. Постараться, напрячь извилины – они как загадка… Как раз та сложность, которая развивает. Не разгадал ты ещё ту загадку, с которой мы познакомились?

Довганик отрешённо посмотрел на Звонаря и отрицательно покачал головой.

– А может, она и даёт тебе силы? Эта незавершённость, поиск… борьба… Нравятся мне стихи… Вот и про то, что я сейчас говорил, тоже есть:

Ты правда тот, кем ты себя считаешь?
Ты точно там, куда хотел дойти?
Ты каждый день себя находишь и теряешь?
А только так причина есть идти…

Причина есть, но почему пуста дорога?
Найти в себе Желание – вот вызов непростой,
Они лишь вместе выгонят с порога.
Но как искать, с бездушной повсеместной слепотой?

Незрячий видит только на длину своей руки,
Но и глазами многие не видят дальше носа.
Теперь играть судьбою Мира могут дураки,
Но с дураков-то, как известно, нет и спроса.

А с дурака дурак – и вовсе никогда не спросит.
Ему и так понятно всё: вопросы – моветон.
А если невзначай он взгляд чуть дальше переносит —
Там, перед носом, новенький смартфон!

А в нём есть всё: еда, любовь, друзья, работа,
Он няня для ребенка, место для забав.
Твой Мир в твоих руках! Но изменилось что-то…
Он снова плоский – Аристотель был неправ.

– Снова плоский и у каждого в руке… – Звонарь тоже погрузился в себя. – Ну чем не конец света?

Он неожиданно усмехнулся и продолжил:

– Вы уже столько лет пугаете друг друга зомби-апокалипсисом. Столько фильмов наснимали, бункеры копаете. Но зомби – это не полусгнившие, окровавленные, волочащие ноги, прожорливые ожившие трупы. Настоящие зомби выглядят так, – и Звонарь изобразил человека, сгорбившегося над смартфоном, – они уже здесь – посмотри вокруг.

Он не спеша поднялся с земли:

– Давай, бери косу, коси траву, приобщайся к природе, – широко улыбаясь, продолжил Звонарь, как обычно резко изменив настроение разговора. – Здесь смартфонов нет, и роботов тоже. Про Саватеевку свою лучше ещё расскажи.

– Про Саватеевку? – Володя легко продолжил работать старинным инструментом, как будто и не было этой угнетающей речи Звонаря. – Достаточно забавное было там пребывание. В общем, нашу бригаду, но не под предводительством этого рыжего убивцы, а меня, Гольдмана, ещё кого-то, практически в полном составе послали в деревню Саватеевка. Она от Ангарска семьдесят километров в сторону Байкала. Совсем недалеко. Там богатейший был колхоз или совхоз. И из сибирских деревянных домов колхозников переселяли в коттеджи кирпичные. Мы их строили. Наш основной объект был школа. Ну и, соответственно, было меньше контроля со стороны нашего военного начальства – потому что это далеко. Ну они, собственно, и не приезжали. Нас утром возили не на «Поларисе», потому что на «Поларисе» только трупы окоченевшие доедут – возили на автобусе. И обратно возили. Ещё, ко всему прочему, нам туда привозили горячие обеды, а не нас туда-обратно на обед, как это происходило в городе… А тут как бы всё – мы более автономные. И мы оборзели – всю эту хрень с зимней коноплей Гольдман устраивал периодически. Ещё ходили в сопки, ставили всякие капканы на зверьё. Правда, слава богу, никто не попался, из людей, я имею в виду… и вообще из живого. И потом пришла гениальная мысль – а чего бы нам не сделать самогонный аппарат?! Мы же можем у себя, в этой шикарной бытовке, поставить брагу. Причём наши друзья уркаганы знали, наверное, штук десять рецептов разных браг. То есть мы в успехе не сомневались. Нашли бидон такой, молочный, отмыли его. Скорее всего, не нашли, а спёрли где-то. Брага вызрела. В принципе, могли бы этим и обойтись, потому что упиться с сорока литров браги можно было и так. Но решили пойти дальше и смастерить самогонный аппарат, тем более, кто-то знал его устройство. И мы первым делом сломали единственный большой строительный бульдозер. Потому что, блин, так сложилось – его топливопровод, длинный, по-моему, из латуни – он очень подходил под змеевик. В общем, выдернули мы эту трубку, скрутили её, на распорках вставили в строительное ведро. А строительные ведра у нас были такие – они одинакового диаметра, что снизу, что сверху. Поставили эту брагу на плитку, подсоединили самодельный змеевик, ведро набили снегом. Периодически, когда снег таял, его подбрасывали. И у нас через какое-то время потекло. Потёк самогон! Настоящий, вонючий, но самогон. Нас очень, конечно, пока мы гнали брагу, забавляло, как этот бульдозерист бегал вокруг бульдозера и не мог понять, кому же понадобилась эта штука, этот топливопровод. Он потом плюнул, ушёл, а мы сидим в бытовке. Но мы не рассчитали время. То есть, по идее, надо уезжать с работы, а там ещё, блин, полбидона браги. Самогона-то должно было получиться о-го-го сколько. И мы решили, что друзья-товарищи нас как-нибудь прикроют в полку, а ночевать я и Гольдман остаёмся в Саватеевке. Товарищи все уехали, помахав нам лапками, а мы остались. Ну и естественно… Естественно, мы попробовали. Но… В общем, сложилось так, что эти самые вредные и действующие на психику фракции… То есть у самогона это называется «голова» и «хвост» – первые сто грамм и последние сто грамм – очень вредные. Их пить нельзя, их выливают. Но, ффф, кто же выльет?! И мы как раз эту первую соточку, когда она закапала, мы её в стаканчик, потом – второй. В результате крышу снесло у обоих. Мы сначала очень веселились, потом выкурили «трубку мира», набитую гашишем, опять-таки Гольдман где-то это всё припрятал. Потом… В общем, как в песне у Высоцкого, «то плакал, то смеялся, то щетинился как ёж». То же самое было с нами. Всю ночь мы с Гольдманом в этой Саватеевке устраивали пляски. Он с ножом, я с ремнём, потом он с ремнём, я с ножом. Потом друг на друга кидались, потом целовались, обнимались. В общем, под утро, обессиленные, мы в конце концов выгнали эту банку самогона и отрубились спать. Ну и с утра приезжает рабочая смена, наши, так сказать, товарищи, и вместе с ними приезжает зам по производству – капитан Тимощук, потому что всё-таки он заметил, что двух бойцов не хватает. Ну и он видит эту картину. Стоит самогонный аппарат, фляга, два бойца в абсолютно никаком состоянии и с жутким запахом изо рта. Но, слава богу, мы успели спрятать уже готовый продукт. То есть мы были таким образом реабилитированы. Но Тимощук – он, в отличие от Бокалова, был очень мягкий мужик. Он был шутник такой, мягкий, деревенский. Он, конечно, ругался матом и всякими словами, которые только мог придумать, и обещал страшные кары, но пришла как раз эта бригадирша молоденькая и сказала: «Давайте вы свои разборки в части будете устраивать, привезли раствор, нужен оператор» – то есть я. Нужно заводить эту хрень, надо работать, и я свалил под шумок в свою любимую станцию, а конфликт к вечеру был исчерпан. Тимощук забыл или напился с Бокаловым где-то. В общем, мы его не видели, и так нам всё это прокатило. Но самогон мы выгнали. В Саватеевке особо больше вспомнить нечего, кроме того, что это удивительно прекрасное место. Потому что это сопки и бескрайние снежные степи. И мы когда ходили ставить петли, единственное что мы, долбанавты, не понимали – нам потом местные сказали: «Ребята, а что вы тут ходите, собственно говоря, в лес, и вообще ходите? И до леса, и по полям по этим – тут же волков и медведей, как собак домашних». В общем, с Саватеевкой всё…

Довганик и Звонарь закончили работу, отнесли инструменты в колокольню и вернулись на улицу, присев на скамейку.

– Ну какие ещё интересные моменты в самой службе… – продолжил Вова, – она вся была такая… Как сказать? Она была сначала унизительно-салабонистая, а когда уже перевалило за год, мы уже многое себе могли позволить. Во-первых, я уже рассказывал, мы бесстыдно воровали государственное имущество, продавали – деньги были. Были деньги даже для того, чтобы ходить в рестораны… Один раз мы попёрлись на дискотеку. Но это было где-то ещё, может быть, в первые полгода службы, может, чуть больше. У нас не было гражданки, и мы пошли в город, просто по увольнительной, в парадной форме. А контингент города Ангарска – я уже рассказывал. Это либо практически зеки, либо их дети. То есть всё, что передвигается в форме, для них несёт потенциальную угрозу. Они не разбираются, что это – чёрные погоны, стройбат, или красные погоны, внутренние войска – это солдаты, которых надо бить. А мы пошли на дискотеку в центральный ДК. И как только туда зашли, кто-то оказался более-менее сердобольный, к нам подходит и говорит: «Ребят, лучше валите отсюда. Потому что солдат здесь не любят и вас сейчас будут бить». Ну а нас человек двенадцать, нам не очень страшно. Хотя там-то человек двести. Ну и мы начинаем что-то изображать, танцевать, трали-вали. Тут музыка прекращается, потому что диджей тоже был, видимо, убеждений таких же, как и всё остальное население. И вся эта толпа на нас набрасывается. Мы успели выбежать из ДК и нас рассеяли по прилегающей территории – остановки, лавки, парк, ещё что-то. В общем, грубо говоря, каждого из нас била отдельная группа советских граждан. Мне повезло больше всех, потому что… ну в кавычках, как обычно. Потому что мало было того, что меня свалили с ног и били. Тогда был фильм «Пираты двадцатого века», а в нём герой Нигматулина, он сломал хребет таким приёмом – то есть человек какой-то лежал, а он подпрыгнул и двумя пятками в позвоночник. Тот: «Ааа!». И всё, и умер. И какой-то ангарец, видимо, недавно посмотрел этот фильм, он сделал то же самое два раза, только на мне. Но он промахнулся мимо позвоночника и сломал мне два ребра. А одно ребро проткнуло правое лёгкое. Прям проткнуло! Но кроме диких болей, я ничего не почувствовал. Но эта драка быстро рассосалась, потому что местные менты – они быстро среагировали. Кто-то их вызвал. В общем, туда-сюда, эти все разбежались местные, ну и мы сели на автобус, который идёт в Четвёртый поселок, и поехали. Я еду, а мне всё хуже и хуже. Я не могу дышать, начинаются какие-то хрипы. Ну а мы пришли в часть, мало того, что в непотребном виде, так ещё и с запахом алкоголя. Потому что перед тем, как идти на дискотеку, мы, естественно, употребили что-то. Ну и, значит… Всех, кто с запахом, всех сразу же на гауптвахту, а находилась она прямо в здании КПП.

– И что, никто не заметил, что у тебя проблемы?

– Да какое там… На гауптвахте служили наши же однополчане, которые по каким-либо причинам не остались в роте. Это был комендантский взвод. Они жили отдельно, в отдельной казарме, у них было боевое оружие, они осуществляли именно комендантские функции, в том числе – охрану гауптвахты. А люди там подобрались такие, которые по каким-то причинам в роте не прижились. Собственно говоря, могли и просто начать издеваться с первых дней службы, и таким, как правило, предлагали: «Слушай, ты парень здоровый, а чего ты такой, не можешь отпор дать?» – Есть такие люди, да. Отбирали не каких-то дрищей, а физически крепких и здоровых, не судимых, что самое главное – но слабохарактерных. Их – в комендантский взвод. И, естественно, на весь остальной личный состав полка они точили зуб и ненавидели. Когда привозили нового арестанта – для них это был просто праздник. Изгалялись они особенно изощрённо. Там была камера – я не знаю, сколько их было всего, я побывал в одной, мне хватило. Причём я побывал с пробитым лёгким, с так называемым пневмотораксом. Это была камера, метр на метр. То есть, в ней можно было либо стоять, либо сидеть на корточках. Лежать было нельзя. И бетонный пол. И вот тебя закрывали в эту камеру, а потом туда выливали ведро хлорки – воды, разведённой с хлоркой, они уже знали, в каких пропорциях, чтоб ты ласты не склеил. Ну это что-то с чем-то! Во-первых, ты уже не мог на корточках сидеть, потому что это мокрый пол в хлорке – мог только стоять. И пары этой хлорки – они выедали всё. Глаза, дыхание – это трындец! В этой камере могли продержать до двенадцати часов. И меня сразу в эту камеру, как-то она у них, типа, «дезинфектор» называлась, что ли… Умирало всё живое в ней. Но они увидели, что мне реально плохо. У меня пошла кровь горлом. Меня перевели в обычную камеру, где ещё один арестант какой-то был, даже дали матрац. Чтобы как-то… Чтобы я выздоровел…

Володя грустно усмехнулся, сорвал травинку и начал крутить её в руках. Было заметно, что это до сих пор вызывает у него злость.

– Матрац не помог… Кровь продолжала идти. Они: «Покажи зубы, покажи рот». Всё цело. – «Откуда у тебя кровь?» – А кровь – ну вот с дыханием. И дышать мне всё хуже и хуже, я задыхаюсь. И им пришлось вызывать скорую. Скорая приезжает – там обычный фельдшер. Он меня послушал, сразу всё понял и говорит: «Срочно в больницу». И меня увезли не в госпиталь, а в обычную городскую больницу. Там провели все необходимые манипуляции. Ну, что рёбра? Они, как говорится, гипс на них не накладывают. Единственное, мне из этого легкого, чтобы оно функционировало, постоянно выкачивали жидкость. То есть делали пункцию ежедневно, в течение недели, пока эта жидкость скапливалась. Пока эти, как называется… альвеолы – не зажили. Делали прокол такой толстой-толстой иглой, толщиной как стержень от шариковой ручки. Потом в эту иглу вводилась игла меньшего диаметра, подсоединялся шприц и оттуда эта жидкость – такая сукровица розового цвета – и выкачивалась. Я начинал дышать, лёгкое начинало работать. Потом опять всё скапливалось – на следующий день то же самое. Конечно, ничего не сказать, если просто сказать, что это больно. Потому что, естественно, никакой анестезии, ничего… Такая штука. А в больнице я познакомился с парнем из города Серпухов. Москва и область – мы земляки считались. А он такой здоровый, огромный пацан, и мы с ним сдружились, Лёха его звали. Но его пораньше выписали, тоже с какой-то травмой. Он, наоборот, не пострадавший, а об кого-то руку, что ли, сломал или ещё чего-то. И он служил тоже в стройбате, тоже в Ангарске, только у нас часть стояла в Четвёртом поселке, а они стояли прямо за нашей частью. Это было обособленное подразделение, называлось оно… Даже не часть. Это была командировочная рота какой-то другой части из Читы. Что они делали, для чего они там были, никто не знал. Командировочные, вот эти, как мы их называли – это просто атас! Такого я не видел нигде. Я когда выздоровел, я пошёл к Лёхе в гости и офигел. То есть, эти почти сто человек, эта рота, они находились под командованием одного какого-то лейтенантика, который там даже не появлялся. Просто не появлялся и всё. Потому что эти отъявленные товарищи – они реально были такие отъявленные. Видимо, их даже… А Чита – это ещё хуже, чем Ангарск. Их даже из Читы командировали, лишь бы их не было нигде. Они жили в реально деревянном бараке, с реально текущей крышей. Они реально сами себе пекли хлеб, у них был свой «Газон» 53-й, на котором они с какой-то фабрики-кухни, видимо, была какая-то договоренность, возили какие-то обеды себе. Они нигде не работали, постоянно дрались, устраивали поножовщину, играли в карты и ходили в гражданке. У них даже забора не было вокруг барака. Ну и Лёха там был в авторитете. Я пришел, он: «Во, земеля мой!», туда-сюда. Я так-то немного с ним общался, но тем не менее… Но он сыграл очень важную роль, потому что мы переходим к теме чеченцев.

Володе надоело крутить многострадальную травинку. Он сильно размахнулся и попытался закинуть её как можно дальше. Улететь она никуда особо не улетела, но пар он, видимо, немного выпустил.

– Пока мы были совсем салабоны, нас долбили все абсолютно. И «чехи»,[62] и не «чехи» – ну салабоны, да? «Чехи» очень долго не знали, что такое музвзвод и где он находится. Из Грозного был всего один человек. Он был очень интеллигентный, высокий, красивый, действительно джигит. Он не занимался никакой фигнёй вот этой. Он был парторг или комсорг, и к нему все уважительно относились. А остальные были прямо вот с гор – дети пастухов и сами пастухи. И их была не рота, их было пятьдесят человек. Но для полка почти в тысячу – это более чем. Пятьдесят чеченцев – это… Потому что они всегда держались вместе, все вопросы они решали исключительно с позиции силы… Одного они всегда избивали всей толпой. С нами они как-то не очень контактировали, они с армянами сначала начали воевать. Я помню, как… А у нас был в роте армянин. И он же армянин, он же гордый. И чего-то где-то они зацепились, и его выловили около гаражей… Ну, я его не узнал. Не узнал человека! Он пришёл с головой восьмиугольной, и такой… В общем, думали, что помрёт. Но нет, выжил. И «чехи» так решали вопросы. Но где находится музвзвод, они никак не могли понять. Выходят откуда-то люди и куда-то заходят. А эта дверь – они никак не могли опознать, что она ведёт как раз туда, куда им хочется. И нашёлся один среди них, самый сообразительный. Он был очень большой – очень большой, прямо мускул на мускуле. Он, видимо, мясо ел сырым и поднимал камни… Его звали Тамерлан. Он как-то подсмотрел, что эта дверь открывается, ворвался – и такой: «Ааа, вот вы где прячетесь!» – это год прошёл! И в свойственной ему беспардонной манере начал везде заглядывать, рыться в вещах. Мы ему пытались возражать, что было совершенно бесполезно. Его интересовала только еда. Он привёл потом с собой ещё пару человек, примерно таких же, как он, и они нас подстерегали около музвзвода, когда приходили посылки. Они врывались в музвзвод, и… Ну а мы-то как посылки в армии делили? Носки тебе мама прислала – это твоё, грубо говоря, а хавчик[63] весь – на общак. Так они решили, что они теперь в хавчике с нами в доле. Мы ему говорим: «Тамерлан, с какого перепуга? Ты что, музыкант что ли?» – Он говорит: «Нет, я чеченец». Мы говорим: «Ну хорошо, ты чеченец, и что – ты у нас будешь еду отнимать?» – Он: «Нет, только мясо». А потом мы догадались. Нам приходит, допустим, говяжья тушёнка. А он читать не умеет. Он смотрит – корова нарисована, значит, это ему можно. А если свинья нарисована – свиная тушёнка – ему нельзя. Мы делали очень просто. На почте, когда ходили, переклеивали наклейки с банок. Со свиной на говяжью, а свиную оставляли без всего. Он спрашивал: «А это что?» – Мы говорим: «Свинина». Он: «Откуда знаешь?» Я говорю: «Ну открой». Он открывал, а там действительно свинина. И он стал верить. Он говорит: «А чего вам теперь одну свинину шлют?» – Мы говорим: «Ну, мы любим свинину, мы тут все почти с Украины». Но он был добрый. Он был добрый, он был хороший такой. Единственное, отнимал у нас говядину. Как он питался в столовой, я не понимаю, потому что там вообще жрали непонятно что.

– Да, вряд ли им отдельно готовили, – согласился Звонарь.

– Конечно… А потом появились плохие чеченцы. Появился Мансур Арсаев и ещё один гад рыжий – Хашиев. Арсаев – это был такой невысокого роста, может метр семьдесят пять, кривоногий, очень коренастый чеченец, который носил длинные волосы, как они любят – каре у них такое. Ходил в неуставных каких-то штанах. А за голенищем сапога у него всегда был нож. И он совершенно спокойно, посылая всех, в том числе и офицеров штаба, в таком виде ходил, и всё ему было по фигу. Он не ходил строем, ел когда хотел. Его как специально к нам в девятую роту определили. Он тут же выгнал нашего бедного армяна – почему-то его кровать ему понравилась. Он мог спать в одежде, мог спать днём, ну вообще, просто полный беспредел. Он считал, что он… Ну, что главней него только Аллах. И он ходил с ножом. И чуть что… А нож настоящий, охотничий большой нож. Большой тесак с кровостоком, с наборной ручкой. Такой зековский нож. Его никто не трогал, естественно, но он мало того, что вёл себя очень вызывающе – он делал, что хотел. Если он хотел спать, а ещё отбоя не было, все занимались своими делами, он мог заорать: «Эй, салабоны, отключили свет на хрен, заткнулись все!» – и, если эта команда не выполнялась, он просто доставал нож и под угрозой заставлял. А они оба, что Арсаев, что Хашиев, были наркоманы героиновые. Хашиев был из четвёртой роты – такой же отморозок, но без ножа. Но героина достать было негде, а мака – маковой соломки, и просто дикорастущего мака опийного, было навалом. Потому что это Иркутская область, там всё растёт, и это растёт. И они умудрялись где-то этой «черняшкой», как они называли, затариться, уколоться, и всё время ходили под кайфом. Ну и ладно бы, как говорится – но он терроризировал всю роту. Тот же самый Бокалов просто боялся его. Не то что его ударить – он заискивал перед ним, на это было противно смотреть.

Довганик презрительно сплюнул в сторону и продолжил:

– Никто Арсаеву ничего ни сказать, ни сделать не мог… И у меня с ним случился конфликт, который для меня, в общем-то, чуть не закончился летальным исходом. Арсаев – он, естественно, про музвзвод прознал сразу. И ему очень понравилось, что у нас есть место, где можно хранить свои вещи. Он освободил себе ящик – ну, чьи-то вещи выкинул и хранил там самое драгоценное для него. Свою «парадку»[64] и альбом дембельский[65] – то есть, он готовился на дембель. А «парадка» у него была – это вообще атас. Она была вся в аксельбантах, вся расшитая, вся в золоте. Он, видимо, в свой Ачхой-Мартан должен был явиться, как солнышко, в прямом и переносном смысле. А поскольку я командир оркестра, он, когда повесил туда свою «парадку» и положил драгоценный альбом, сказал: «Ты мне башкой отвечаешь за это». Я не придал этому значение, потому что никто ничего оттуда украсть не мог, никогда у нас шмона никакого не было. Мы прожили там почти полтора года, может, чуть меньше – туда даже Бокалов заходил крайне редко. Ну я и думаю: «Пускай себе висит». И тут, как назло, я уж не знаю, кому это пришло в голову, в общем, решили шмон провести и у нас. Ну у нас-то что? Деньги в нычках были, тем более, сосед такой появился, какие-то личные вещи тоже все были заныканы. А тут на тебе – генеральский мундир и альбом с «бриллиантами». И, естественно, их конфисковали. Арсаев, конечно, об этом узнал. И я понял, что будет серьёзный конфликт. Он приходит: «Где моя форма, где мой альбом? Иди сюда». Я подхожу, он: «Повернись спиной». Я поворачиваюсь. Он достаёт нож, приставляет к горлу и говорит: «Ты мне должен сегодня всё вернуть, или я тебе сейчас отрежу голову». Я говорю: «Мансур, ты чего?» – То есть реально, у меня около горла нож, и тут, на моё счастье, входит Лёха, с командировочной роты. А он авторитетом был там, и он этого Арсаева, в общем-то, ни во что не ставил, хотя Арсаев у них частенько бывал, и они знали друг друга. И он увидел эту ситуацию. Ну он всё сразу понял, говорит: «Мансур, а ты чего делаешь-то?» – Арсаев: «Да этот вот щенок, тварь, он просрал». Лёха говорит: «Э, слушай. Это, во-первых, не он. Потом решим, опусти нож». В общем, он как-то ситуацию эту разрулил и этого дурака оттуда увёл. Таким образом я сохранил свою жизнь, за что я этому Лёхе очень благодарен. А вопрос-то всё равно не был решён. Он рано или поздно как-то возникнет… Но тут Арсаев с Хашие-вым вообще пошли вразнос. Они ширялись[66] и днём, и ночью, ходили под кайфом постоянно. Арсаев размахивал ножом уже и на офицеров. Оказалось, что его до этого в дисбат[67] отправили за такие же выходки, только из другой части, а дослуживать к нам прислали. И он достал всех. А командование не знало, что с ним сделать. То есть не было официального повода его посадить. В самоходы он не ходил, про наркотики никто… Ну, может, не хотели выносить сор из избы. Его боялись. Просто боялись. Он зашугал всех! А наши два бойца, конкретно мои музыканты, Сугроб и Романец, они решили… Они же урки. Они решили его спровоцировать. Они пошли в увольнение, взяли из нычки магнитофон, включили погромче и возвращаются обратно в часть. Это уже я потом узнал, потому что этого всего не видел, мне рассказывали. У Женьки магнитофон орёт… – Довганик неожиданно запнулся на полуслове и посмотрел на Звонаря. – Тут такое дело… В моей жизни эта музыкальная группа будет присутствовать потом, и я её сразу по-другому назову.

– А ты действительно упёртый, – улыбнулся Звонарь. – Давай, жги, только не запутайся окончательно.

– В общем, из магнитофона орёт «Нежный апрель»», Сугроб идёт сзади. И сверху спускаются Арсаев с Хашиевым: «Э, салабоны, вы чего, охренели? У вас откуда балалайка? А ну дай сюда. Чего это тут поёт какой-то «Нежный апрель» – щас мы свою кассету поставим». А Женька четыре года отсидел – как говорится, страшно, но он, видимо, что-то подобное уже проходил. Тем более у них был план, а самое главное, у Сугробова был топор за спиной. И Женя говорит: «Не дам». Арсаев: «Как не дашь?» – и начинает вырывать и поворачивается к Сугробу спиной. А у него топор был за ремнём – просто был загнан, по-деревенски. Достаёт топор, размахивается, и просто чудом в этот момент в подъезд входит капитан Тимощук. Он Сугробову пытается сбить руку, но у него не получается, потому что Сугробов был очень крепкий. Топор просто разворачивается не острием, а обухом. И он со всей дури, обухом, пробивает башку Арсаеву. Ну не насмерть, но разбивает голову, рассекает, кровища! Хашиев тут же… Просто он испарился, как джин. Арсаева в санчасть. По идее, кто виноват? Ну, наши трезвые. Факт того, что Арсаев отнимал личное имущество, пускай и не уставное, подтвердили все, вся рота. Но самое главное, что командование очень мудро себя проявило. Командир части всё это перевернул – топора никакого не было, была драка. Травму головы он получил, ударившись обо что-то острое. Хашиев тоже участвовал, у Арсаева нож – угрожал убийством. В общем, Хашиева и Арсаева закрывают в тюрьму. То есть не на дисбат, а в настоящее СИЗО. Ну и вся часть вздохнула, естественно, потому что вместе с ними исчезло и постоянное напряжение. Их наконец-то убрали, они в СИЗО, но вся эта ситуация потом имела продолжение, и достаточно плачевно закончилась для многих ребят.

Часть третья

Глава первая

– Ирина, добрый день, это Илья, коллега Владимира. Он сегодня должен был выйти из отпуска, но телефон недоступен, не подскажете, где он?

– Да, Илья, здравствуйте. А я… Он, наверное, в деревне, в Поречье. Мы… ну, поссорились… немного, и он уехал, я думаю. Я не видела, как он уезжал, меня не было дома.

– А давно он уехал?

– Числа… Семнадцатого или восемнадцатого июля. Ну вот как раз у него отпуск начался, он туда вроде собирался, в деревню… Хотя, скорее, восемнадцатого.

– И вы с ним больше не разговаривали?

– Нет…

– Хорошо, спасибо.

Илья сбросил разговор и убрал смартфон в карман. Потом снова достал его, и через мессенджер нажал новый вызов:

– Андреич, нет Вовки дома и не было уже две недели. Толика возьму, в Поречье сгоняю? Жена говорит, там он может быть… Ага, спасибо. – Илья сбросил и набрал снова:

– Анатолий, подъезжайте ко входу, Андреич в курсе… Я уже спускаюсь.

Илья накинул ветровку и направился к лифтам. У входа в офис его уже ждал служебный «Террано». Илья сел на переднее пассажирское сиденье и пожал руку водителю:

– Тверская область, деревня Поречье. Придётся немного покататься сегодня.

– Кататься лучше, чем в подвале сидеть.

Анатолий, высокий пузатый мужчина лет шестидесяти, уверенно газанул и, как обычно, принялся рассуждать на стандартные политические и бытовые темы. Илья периодически ему односложно отвечал, особо не вникая в содержание монолога водилы. То, что Володя не вышел на работу – событие не так чтоб экстраординарное. Бывали и запои, и внезапные кишечные расстройства, и ещё сто и один геморрой, которые обычного человека посетить, казалось, и не могут, но его посещали с незавидной регулярностью. Однако не выйти из отпуска без предупреждения – это было не про него. Да и на связи он обычно бывал в любое время, в любом состоянии. А тут и телефон «не алё», и в мессенджере последнее посещение – восемнадцатого июля. Оставить без внимания исчезновение своего подчиненного и товарища Илья, естественно, не мог. Оптимальным вариантом было обнаружить его в деревне забухавшим, обозвать земляным червяком, а дальше в очередной раз отмазать перед руководством, выдумав какую-нибудь правдоподобную чушь. Навигатор показывал три с половиной часа пути. Можно немного покемарить…

– Илья Александрович, подъезжаем, куда здесь? – голос водителя вывел пассажира из состояния полусна.

– Езжайте пока так, я покажу, – ответил Илья, щурясь от солнца. – Вон у того дома остановите, коричневого. Вы меня подождите, я один похожу.

Илья вышел из машины, разминая затекшие от долгой поездки ноги. Он не спеша прогулялся вдоль забора, разглядывая участок Вовчика – никого. Машины за домом тоже нет. Да и вообще, не видно следов недавнего пребывания человека – трава по пояс, шпингалет калитки в ржавчине.

– Фигово, – произнес Илья вслух и направился к соседнему дому. Во дворе, возле яблони, возился какой-то мужик.

– Добрый день!

Мужик обернулся и неторопливо поплёлся к Илье:

– Добрый.

– Был рядом, решил к Владимиру заехать, соседу вашему, а чего-то нет никого. Не знаете, здесь он? Может, отъехал куда?

Мужик задумчиво почесал своё небритое лицо любителя алкоголя:

– Так… – зачем-то медленно и глубоко вздохнул он, – нет его. Давно нет. С месяц, наверное, не видел. Тебе рыба не нужна? Или яйца куриные?

– Не, спасибо, не надо. Жаль, что Вову не застал. В гости зовёт, зовёт – вот, приехал, а его нет. Ну ладно, поеду дальше. Всего вам хорошего.

Илья пошёл обратно, а сосед остался стоять у забора и долго смотрел ему вслед. Толик бродил возле машины, разглядывая окрестности. Илья прошёл мимо, по привычке удалившись на расстояние, на котором его не будет слышно, и набрал номер:

– Михалыч, здорово.

– Привет.

– Похоже, проблема у нас – Вовка пропал… Из отпуска не вышел, телефон в отключке.

– Бухает небось опять, скотина.

– Нет, похоже действительно пропал. Я сейчас в деревне – тут его месяц не было, и дома нет две недели.

– И я ему из-за отпуска не звонил… А жена чего говорит?

– Говорит, поругались и думала, что он свалил в деревню. Ну как обычно всё – она же там на своей волне. Я её сейчас отправлю заяву писать в полицию, поищи выход на Красногорск пока.

– Сейчас попробую. А ты чего, прям в деревню к нему попёрся?

– Ну да, чего делать-то? На Толике.

– Вот ты, блин, неугомонный. Ладно, наберу, как что будет.

– Договорились. Давай, пока.

Илья набрал следующий номер:

– Ирина, это снова Илья.

– Да-да.

– Вы дома или на работе?

– Я дома сегодня.

– Отлично. Смотрите, ситуация такая – я сейчас в Поречье, тут Владимира не было давно. Вы не переживайте, всё решим – найдётся, всё будет хорошо.

– А как же? Куда он мог?

– Всё хорошо. Мы уже занимаемся, но вам нужно обязательно кое-что сделать прямо сейчас.

– Да, я…

– Во-первых, поищите дома его документы: паспорт, загранпаспорт, права. Как посмотрите – сразу мне скажите, что есть, чего нет. Потом берёте его фотографию, самую свежую, какую найдёте, и едете в полицию – я вам адрес сейчас скину. Пишете там заявление о том, что он пропал без вести.

В трубке послышалось всхлипывание.

– Не, не, не, Ирина, это только звучит так ужасно. Вы, кстати, номер машины его знаете?

– Нет, я не помню.

– Хорошо, тогда я вам по машине тоже информацию скину, обязательно напишете, что уехал восемнадцатого на такой-то машине. Это очень важно – как можно быстрее написать заявление, чтобы можно было официально его искать, так сказать, в полную силу. Договорились?

– Да, я сейчас буду собираться.

– Отлично, прямо такси заказывайте и езжайте по адресу, который я скину. Я на связи, не переживайте. Жду информацию по документам.

– Да, да.

– Так, и начальнику… – вслух пробормотал Илья:

– Андреич, нет в деревне Довганика. Жена сейчас заяву будет в полицию писать, и включимся по полной… Мы с Толиком обратно на базу выдвигаемся. Я буду в курсе держать.

Илья пошёл обратно к машине:

– Анатолий, я всё. Едем обратно.

– Обратно – так обратно.

«Террано» завёлся и, раскидав покрышками мелкие камешки, двинулся обратно в Москву. Илья набрал текст и отправил Ирине обещанные данные. Тут же дзынькнуло ответное сообщение: «Паспорт и загранпаспорт дома, прав нет». Смартфон отправился обратно в карман. Илья был абсолютно спокоен и не занимал себя лишними размышлениями. Будет фактура – будем думать. Сейчас можно просто ехать и смотреть на дорогу, на проносящиеся мимо поля и деревья, или немного поспать. Он точно знал, что никто и ничто не помешает ему найти Довганика, где бы тот ни находился.

Глава вторая

– Ну и где ты там? – Звонарь стоял на колокольне и смотрел в отверстие в полу, из которого показалась голова Володи.

– Да тут я, – прокряхтел он, перебираясь с лестницы на ярус звона.

– Вот он, твой мучитель, – усмехнулся Звонарь, указывая на массивный колокол.

– А как ты его раскачиваешь?

– Никак. Я язык раскачиваю… Много ему ещё нечистой силы из тебя изгонять, – чуть улыбнувшись, тихо пробормотал Звонарь, подняв руку и прижав к колоколу ладонь, – поздоровайся тоже…

Вова неуверенно прижал руку к древней бронзе, ощущая тяжесть и мощь благовестника.

– Ну, молнией тебя не поразило, уже хорошо. Значит, не совсем ты человек потерянный.

Володя опасливо посмотрел на Звонаря.

– Да шучу я. Хотя, как известно, в каждой шутке… На Руси говорили, что колокольный звон грешника пугает, а истинно верующего человека радует.

Звонарь отвернулся, скрестив руки на груди. Он стоял, неспешно блуждая взглядом по открывающимся с высоты колокольни просторам полей и низким белоснежным облакам.

– Считается, будто у колокола есть душа, и я в это верю, – продолжил он, не глядя на Довганика, который просто сел на дощатый пол, обхватив руками колени. – У каждого колокола свой уникальный голос, своя судьба. К ним относились как к живым, но и наказывали как людей – за проступки людей: за сбор народа для бунта, за дурные вести, за молчание о приближающейся беде. Их секли розгами и били батогами, отрубали уши, вырывали языки и отправляли в ссылку. Царь Петр Первый указывал переплавлять их в пушки. Большевики уничтожали их сотнями тысяч и продавали за границу наиболее ценные. До революции в России звонило больше миллиона колоколов – двести пятьдесят тысяч тонн колокольной бронзы, почти вся она пошла на индустриализацию. С тридцатых годов на десятилетия в России наступили времена молчания. А согласно народным поверьям, злые духи появлялись и начинали пакостить только после того, как отзвонит колокол. В древние времена в это верили, и я верю сейчас – в то, что колокольный звон исцеляет и грозу отводит, нечистую силу изгоняет и развеивает её злые чары.

Звонарь надолго замолчал. Он словно мысленно блуждал где-то в глубинах времени и собственных переживаний. Вову обволакивала тишина. Как будто весь мир поставили на паузу.

– Но есть и научные данные, – продолжил Звонарь, – огромное количество резонансных звуковых волн, излучаемых колоколами, не воспринимается ухом человека – и инфразвуковых, и ультразвуковых. Эти вибрации очищают окружающее пространство от болезнетворных микробов на десятки километров. Резонанс разрушает структуру микробных клеток. Могут погибнуть даже споры сибирской язвы и вирус гепатита. В старину при эпидемиях и страшных морах полагалось неустанно бить в колокола. В тех сёлах, где была церковь и постоянно звонили, мор был значительно меньше, чем в тех местах, где не было храма. Колокольный звон может сильно влиять на душевное состояние человека. Учёные считают, что для каждого органа есть свои биоритмы и резонансные частоты. Низкие частоты успокаивают, а высокие – возбуждают. Появились специальные методики использования колокольных звонов для лечения душевных расстройств, исцеления беспричинного беспокойства, страхов, нервозности и бессонницы…

Звонарь повернулся к Володе и продолжил, глядя ему в глаза:

– По колокольному звону можно определить состояние своей души. Возникает ощущение торжественное, светлое, радостное, причастности к чему-то духовно-высокому, либо овладевают печальные, тревожные чувства, щемящие сердце. Но он очищает любую душу – а тому, кто звонит сам, многократно сильнее. Попробуешь? – Звонарь продолжал пристально смотреть на Владимира.

– Да нет… Может потом как-нибудь…

– И правильно, – довольно покачал головой Звонарь, – рано тебе ещё. Каждый удар колокола слышен не только на земле, но и на небе. Его называют «молитва в бронзе». Если неготовый звонишь, в нечистоте, тем более в гордости или прелести – это сразу слышно. На это сразу… обращается внимание.

– А в прелести – это как?

– Духовная прелесть… Это ложь, самообман, самообольщение. Человек думает, что он идёт по правильному пути, а на самом деле идёт по ложному.

Он снова отвернулся от Вовы и подошёл к колоколу, тихо произнося:

– Повсюду, где слышен звук сего колокола, да удалятся враждебные силы, также и тень призраков, налёт вихря, удар молнии, падение грома, разрушения бури и всякие духи ураганов.

Рука Звонаря уверенным движением легла на верёвку, привязанную к языку колокола, качнула его, и глубокая, неудержимая волна понесла свою мощь во все стороны, проникая в каждую клетку любого живого создания на многие километры вокруг.

– Ну не будешь пробовать, тогда пойдем вниз – тут место его голоса, – он вновь прикоснулся к колоколу и, протиснувшись мимо Довганика, привычно соскользнул вниз по лестнице. Тот задумчиво полез следом.

– Ты говоришь, история с чеченцами плачевно закончилась? Почему? – спросил он на ходу.

– Да… Сейчас расскажу.

Они спустились, вышли из колокольни и опять расселись по скамеечкам.

– Для многих ребят плачевно закончилось почему? – Володя как будто продолжал физически ощущать только что пережитую близость с местом зарождения колокольного «слова». – Я просто забегу вперед… а потом отмотаем обратно. Арсаев и Хашиев, находясь в СИЗО, естественно, связались с родственниками. Те приехали, привезли какой-то магарыч[68], с кем-то как-то договорились… В общем, через два месяца Хашиева осудили условно, но у него срок службы уже истёк, он перестал быть военнослужащим. То есть его просто освободили и отправили домой. А Арсаев закосил под дурака. И его реально признали на комиссии сумасшедшим – тяжело было не признать такого идиота. И его освободили по той причине, что он невменяемый, но обязали проходить лечение по месту жительства, в своём Ачхой-Мартане. Но в часть они один раз вернулись за своими вещами. Они приехали, и приехала вся их родня – человек двадцать, все эти аксакалы. И эти две твари, они когда выходили… А я как раз около КПП был, не помню, что я там делал. И он так на меня посмотрел… И ещё ребята были из роты. И Арсаев: «Суки, вы ещё пожалеете…» – Ну и уехали. Мы особо не придали значение – ну, погрозил пальцем, уехал. В результате потом уже, в конце службы – то есть мне до дембеля оставалось, ну, условно говоря, месяц… И тут подтверждённые слухи, что в Четвёртый посёлок стекаются чеченцы, в количестве – пересчитать невозможно. В результате оказалось, что их приехало около трёхсот человек. И приехали они только с одной целью – мстить. Сначала они вылавливали любых солдат, которые выходили за территорию части, неважно, в увольнение или в самоволку. Всех дико избивали. Потом… Уже слухи были, я не знаю откуда они брались. Скорее всего те чечены, которые были нормальные и оставались в полку, они общались с этими и какие-то слухи доносили. И они говорят: «Парни…» Особенно нам, потому что девятую роту расформировали, кого-то в четвёртую отправили. Я и большая часть девятой роты попали в шестую. У Арсаева были конкретно мстительные планы по поводу меня, Сугроба, Романца и вообще всех бывших солдат девятой роты. Командир роты – майор какой-то, я даже фамилию его не помню – был вообще никакой. Он появлялся, гордо проходил по «центряку», смотрел, всё ли чисто, подшиты ли воротнички, уходил – и всё. Он не пил, он никого не бил, он просто… Его не было! Остальных офицеров я вообще не помню. То есть мы были предоставлены сами себе. Ну офицеры, наверное, понимали, что они сделать ничего не могут. Тревогу бить? Ну как тревогу бить? Советский Союз. Межнациональный конфликт? Его ещё нет. Убить – ещё пока никого не убили. Ну приехали чеченцы – они граждане Советского Союза… И нам чеченцы, наши, которые в четвёртой роте служили, говорят: «Вот те, которые приехали, они собираются сегодня ночью штурмом взять шестую и перерезать вас всех». Ну чего делать? Надо держать оборону. Мы запаслись арматурой, топорами, ножами – кто что смог достать, украсть в столовой… И ещё что мы сделали – всё-таки русская смекалка, она работает. Я как рассказывал – у каждой роты был свой вход и своя лестница. А лестничный пролёт был узкий – разойтись могли два человека. Мы поснимали с турников цепи-растяжки и где-то на уровне… Ну, так чтоб нам удобно было, чтобы у нас был плацдарм перед входом в шестую роту, и на пролет ниже… Во-первых, мы на эти цепи повесили гантели, во-вторых, как паутиной, опутали эти все перила – чтобы невозможно было ворваться толпой. Чтобы это нужно было преодолевать как-то, перелезать… Так оно и случилось. Где-то после часа ночи поползли злобные чечены, и мы лихо отбили атаку, нанеся им значительный урон. Потому что кому-то из них и гирей прилетело в голову, кому-то и цепью. В общем, мы их хорошенько потрепали. Но они, естественно, не отступили. И вот эти боевые вылазки продолжались месяц!

– А периметра нет, что ли, в части? Они как туда зашли?

– Он есть, но он очень легко проходим. Это стройбатовская часть. Это куча дырок. «Колючка» – она давно порвана, где-то дырка в заборе – ходи пешком, и так далее. Часть охранялась комендантским взводом, но очень условно. И это, практически еженощное, отражение атак – оно продолжалось месяц. Потому что я пришёл домой в первых числах ноября, а это всё началось где-то с октября, с конца сентября. То есть ещё было более-менее тепло. Соответственно, мы не спали, посты организовали. Причём к утру это приходилось всё разбирать, потому что офицерьё приходило. Они может об этом и знали, но тем не менее… Ну это реально была война! Потому что мы понимали, что, если чечены в таком количестве прорвутся к нам в роту, по крайнем мере нам троим, в том числе и мне, не жить, сто процентов. Двести! Миллион процентов! Я даже хочу сказать, что, когда уезжал – мы на поезде уезжали – мы не через КПП выходили в парадной форме и с вещами. Мы выходили через какую-то дыру, шли лесом, чтобы попасть на автобус, который идёт в город. Мы понимали, что если нас где-то отловят, то нам будет кирдык. Это что касается чеченов… Других каких-то стычек, серьёзных проблем с ними не было, но хватило одной этой истории. Были массовые драки с узбеками и таджиками. Потому что «мудрое» командование решило из них сделать отдельную роту – восьмую. Они были разного призыва, но, видимо, так ими было легче управлять. Пару раз я к ним заходил – обхохочешься…

Владимир действительно не смог удержаться от смеха, вспоминая эту картину.

– У них, начиная со второго этажа, всё было выстлано коврами. Ковры, ковры, ковры. Даже сортир. Всё в коврах. Даже стены частично были коврами обиты. Всё время играла национальная музыка, откуда-то пахло пловом. И у них, соответственно, тоже появлялась какая-то иерархия. И получилось так – один или два раза кого-то из их баев[69] как-то кто-то оскорблял. А они другую тактику выбрали… Они утраивали массовые побоища на плацу. Вот их выводят чистить снег, соответственно, у них в руках лопаты. Они их ломают и идут в бой с этими черенками на ту роту, где обидчик. И всё бы смешно, но не только же черенками. И ломы, и ломы с приваренными топорами, чтобы лед отбивать. И в такой массовой драке убили двоих. Одного с их стороны, а одного вроде с шестой роты. Потом эти все разборки продолжались и после отбоя. Одного замочили – ну просто зашли ночью, дневального[70] за шкирку: «Где он спит?» – «А там спит». Подошли, по голове дали дубиной и всё, парень не проснулся. Это… В общем, как сказать? Самое страшное была война с чеченами. Вот эти массовые драки – это тоже было страшно, но там другие ощущения. Там толпа на толпу, и ты не знаешь – прилетит тебе, не прилетит, или ты кого-то уделаешь… Причём комендантский взвод достаточно быстро вмешивался. Они начинали стрелять в воздух, поверх голов, и всё это рассасывалось. Но всё равно трое жмуров[71] было. Такая «весёлая» служба…

– Придумали себе врагов, придумали войну… – отстранённо пробубнил себе под нос Звонарь. Володя пожал плечами и вернулся к воспоминаниям.

– Но были и действительно положительные моменты. Ближе к окончанию службы я уже был более-менее знаком с начальником медсанчасти, капитаном Коротичем. Ну, знаком как? Просто приходил с чем-то. Мне уже было почти двадцать лет, я уже обладал неким опытом общения с людьми и понимал, кто из себя что представляет. Я мог элементарно доброго человека от злого отличить. Отзывчивого – от сухаря какого-нибудь. В общем, было понимание, что Коротич нормальный. И вот как-то я в очередной раз к нему зачем-то обращался – а дело было месяцев за шесть до дембеля. И я ему говорю: «Слушай, а можно я, это, тут, в санчасти, пару дней полежу?» – А он: «Да господи, санчасть свободная». А санчасть – это половина первого этажа казармы, отдельный вход, ключи только у Коротича. Приходит раз в сутки санитарка, промывает всё хлоркой. У него есть часы приёма, условно говоря, два раза в неделю, когда он там появляется. Он говорит: «Да вот тебе ключи от палаты, ключи от входной двери – живи». Причём это без каких-то подношений. И я пару дней… А ты представляешь кайф? В роту ходить не надо, никакого отбоя. На разводы, в музвзвод, я ходил по времени, точно так же играл, потом возвращался. Я говорю: «Ну вот, болезнь какая-то у меня сложная, положили пока к санчасть. Лежу». Ребята: «Это не заразно»? Я: «Не, не, всё нормально».

– Ну, в принципе, воспаление хитрости может и заразным быть, – улыбнулся Звонарь.

– И в общем я стал жить такой полувольной жизнью. И к тому моменту Романец с Сугробом подсуетились – они весь музвзвод устроили грузчиками, на продовольственную базу. А находилась она менее даже, чем в километре от части. Нужно было перелезть через забор, пройти лесочком, потом через дорогу, и вот тебе ворота. Это центральная продовольственная база города Ангарска! Сугробов с Романцовым работали карщиками на электрокарах, а мы, все остальные, простыми грузчиками. И мы разгружали вагоны – всё, что приходило в Ангарск. А в Ангарск приходило всё! Начиная от спичек, сигарет – мясо, курица, овощи, фрукты – всё, всё, всё приходило на эту базу, а с неё уже распределялось по магазинам. По-другому никак. Централизация же, Советский Союз. И я прикинул, думаю, блин, мне на построение и на какой-то объект ехать не надо – я могу пешком из санчасти ходить на работу. Играть на разводах, утренних, вечерних, всякие вечерние поверки, я и так могу. А почему бы мне с Коротичем не договориться за пару пузырей – оставить меня здесь на подольше? И у нас был такой Илья Бурков – возрастной, и выглядел внешне как взрослый дядя. Он не работал нигде и никогда. Даже если на какие-то объекты его и прикрепляли, то он ничего там не делал. Он просто собирался и уходил к своей сожительнице. А она работала на каком-то ангарском предприятии и заведовала талонами – потому что в то время уже была талонная система. Мыло по талонам, мясо по талонам, водка по талонам, вино по талонам. И у Ильи всегда можно было купить талоны, а потом их отоварить в магазине. Я ему объяснил ситуацию, и он говорит: «А, Вован, я тебе даже не продам – я тебе на две бутылки водки и две бутылки вина талоны дам просто так». У него пачка талонов! У них, наверное, бизнес был. И я иду в магазин, получаю две бутылки водки, две бутылки вина. Прихожу к Коротичу и говорю: «Товарищ капитан. Вот». Он: «За что?» – Я говорю: «На подольше бы». Он: «Понравилось? Я так и знал». Ну и он со спокойной душой оставляет мне по-прежнему ключи. То есть, представляешь? У меня отдельная палата, где я один, она закрывается на ключ. В ней туалет, в ней душ, стол. Ну телевизора не было… В общем, всё. Всё в моем распоряжении. Всё помещение тоже закрывается – у меня ключи от него. И я начинаю жить – это такой период, как сказать? Когда не свинушка выросла, а что-то более съедобное. И я несколько месяцев жил в санчасти. Просто жил. Ходил оттуда на работу и играть в оркестре. Работа на продбазе – она тоже была очень денежная, очень денежная. Потому что мы воровали всё, что можно. Мы даже умудрились своровать у азербайджанцев персики, которые они нелегально привезли из Азербайджана в вагоне с яблоками. Это тогда было явление распространенное. Кто имел доступ ко всем этим поставкам продуктов, обогащались таким образом. К примеру, в Ангарск шёл вагон колхозных яблок, как сейчас помню, сорт назывался «Слава гвардейцам». А хитрожопые азера, из своих садов или ещё откуда-то, они среди этих ящиков в вагоне прятали ящики с персиками. Соответственно, вагон приезжал, они, как представители грузоотправителя, его встречали, при них его открывали, и они контролировали выгрузку яблок – азербайджанцы эти. Но всегда можно было договориться, что некоторые ящики – они крестом были помечены или ещё как-то – они не в склад ехали, а ехали мимо и потом на рынок. И мы, когда, разгружая яблоки, наткнулись на персики, поняли, почему два азербайджанца толкутся прямо у выхода из вагона… И мы сделали так – каждый заправил ВСОшку, куртку, в штаны, но заправил так, что штук восемь персиков помещалось. То есть что мы делали? Натыкались на ящик с персиками, быстренько выкладывали всё в какой-нибудь другой ящик, вниз яблоки, сверху несколько персиков обратно, и они видели…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Геморрой, гемор – в данном случае – проблема (сленг).

Вернуться

2

Пубертатный период – процесс изменений в организме подростка, вследствие которых он становится взрослым.

Вернуться

3

Раиса Ниловна – персонаж рассказа А. П. Чехова «Ведьма».

Вернуться

4

Бубен – лицо (сленг).

Вернуться

5

Держать масть – властвовать над кем-либо (жаргон).

Вернуться

6

Бздеть – бояться (сленг).

Вернуться

7

Иппон – самая высокая оценка в некоторых боевых искусствах. Переводится с японского, как «чистая победа».

Вернуться

8

«Кони» – ФК «ЦСКА» и его фанаты. «Мясо» – ФК «Спартак» и его фанаты (сленговые выражения).

Вернуться

9

Фарцовка – запрещённая в СССР перепродажа дефицитных импортных товаров (сленг).

Вернуться

10

«Масть» – в блатной среде термин используется для определения места человека в преступной иерархии и его криминальной специализации.

Вернуться

11

Башлять – платить (жаргон).

Вернуться

12

Перестройка – общее название реформ и новой идеологии, инициированных генеральным секретарём ЦК КПСС Михаилом Сергеевичем Горбачёвым в 1985–1991 годах в СССР.

Вернуться

13

ДК – Дом Культуры Главного управления внутренних дел.

Вернуться

14

Шарага – ШРМ, Школа рабочей молодёжи (сленг).

Вернуться

15

ВОХР – военизированная охрана.

Вернуться

16

Статья 212 УК РСФСР – «Нарушение правил безопасности движения». Статья 211 УК РСФСР – «Угон».

Вернуться

17

Сдристнуть – сбежать (сленг).

Вернуться

18

Мотошлем «Интеграл» – шлем с интегрированной защитой подбородка, полностью закрывающий голову мотоциклиста.

Вернуться

19

«Под фирму» – кустарные подделки товаров известных производителей.

Вернуться

20

Впаривать – продавать (сленг).

Вернуться

21

Чирик – десять рублей (сленг).

Вернуться

22

Блатхата – притон, место сбора уголовников.

Вернуться

23

Вор в законе – член преступного мира, относящийся к его элите, пользующийся значительным авторитетом.

Вернуться

24

Смотрящий – на воровском жаргоне – уголовный авторитет, уполномоченный решать вопросы, отнесенные к ведению «воров в законе».

Вернуться

25

Месилово – групповая драка (сленг).

Вернуться

26

Понятия – неписаные правила и нормы поведения.

Вернуться

27

Западло – на воровском жаргоне – нарушение неформальных норм. Позорно, унизительно.

Вернуться

28

КСП – контрольно-сборный пункт.

Вернуться

29

Топчан – дощатая кровать на ножках.

Вернуться

30

Шконка – спальное место в исправительных учреждениях (жаргон).

Вернуться

31

Самоход – самовольная отлучка из воинской части (сленг).

Вернуться

32

Бабки – деньги (сленг).

Вернуться

33

Распальцованный – человек, обладающий явно выраженным чувством собственного превосходства (сленг).

Вернуться

34

Общак – на уголовном жаргоне фонд взаимопомощи в среде преступного сообщества.

Вернуться

35

Плац – площадь для воинских строевых занятий, военных упражнений, парадов, смотров.

Вернуться

36

Сечкой называют разные дроблёные крупы.

Вернуться

37

Салабон – молодой солдат-призывник (армейский жаргон).

Вернуться

38

Дух – солдат-новобранец до принятия присяги (армейский жаргон).

Вернуться

39

Блатота, блатной – в данном случае, профессиональный преступник (жаргон).

Вернуться

40

ГУЛАГ – Главное управление исправительно-трудовых лагерей, учреждение, ставшее символом произвола советской эпохи.

Вернуться

41

Зек – заключенный (сленг).

Вернуться

42

Кореш – друг, приятель (жаргон).

Вернуться

43

По этапу – следование осужденных к месту отбывания наказания (сленг).

Вернуться

44

Откинуться – освободиться из мест лишения свободы.

Вернуться

45

Дедовщина – вид неуставных взаимоотношений между солдатами, когда старослужащие бойцы обращаются с новобранцами в унизительном и оскорбительном ключе.

Вернуться

46

Гуантанамо – тюрьма для террористов на Кубе, на территории военно-морской базы США.

Вернуться

47

Расположение – место, здание, помещение, в котором размещена войсковая единица (рота, полк и т. д.)

Вернуться

48

Фонит – сленговое выражение, возникшее от понятия «радиационный фон».

Вернуться

49

Дембель – в данном случае, солдат-срочник, которому осталось служить недолго.

Вернуться

50

Урка – отпетый уголовник (жаргон).

Вернуться

51

Шмон – обыск (жаргон).

Вернуться

52

«Красные зоны» – колонии, в которой всё находится под контролем официальной администрации, в отличие от «чёрных», где жизнь заключённых выстроена под «воровские законы».

Вернуться

53

Базар – разговор, обсуждение (жаргон).

Вернуться

54

Отрицалово – отказ от режима, от выполнения каких-либо работ на зоне (жаргон).

Вернуться

55

Чифирить – употреблять крепко заваренный, дурманящий чай (жаргон).

Вернуться

56

Сходняк – собрание, сборище (жаргон).

Вернуться

57

Стрелка – встреча конкурирующих группировок (жаргон).

Вернуться

58

Кунг – тип закрытого кузова-фургона военных грузовых автомобилей.

Вернуться

59

ОПС – организованное преступное сообщество.

Вернуться

60

ЛСД – полусинтетическое психоактивное наркотическое вещество, вызывающее галлюцинации.

Вернуться

61

Каннабис – конопля.

Вернуться

62

«Чехи» – чеченцы (сленг).

Вернуться

63

Хавчик – еда (жаргон).

Вернуться

64

Парадка – в данном случае, форма, в которой солдат-срочник увольняется из армии. По существующим традициям такая форма кичливо и экстравагантно «украшается».

Вернуться

65

Дембельский альбом – особым образом оформленный альбом с фотографиями и другими материалами, касающимися периода службы в армии.

Вернуться

66

Ширяться – колоться наркотиками (жаргон).

Вернуться

67

Дисбат – дисциплинарный батальон. Специальная воинская часть, куда отправляют отбывать наказание осуждённых за совершение преступлений солдат и сержантов срочной службы.

Вернуться

68

Магарыч – угощение (сленг).

Вернуться

69

Бай – богатый землевладелец или скотовод в Средней Азии.

Вернуться

70

Дневальный – солдат суточного наряда, который следит за соблюдением чистоты и порядка в помещениях, за выполнением военнослужащими распорядка дня и т. п.

Вернуться

71

Жмур – мертвец, труп (жаргон).

Вернуться