Дирк Хуземан
Фабрика романов в Париже

Dirk Husemann

Die Romanfabrik Von Paris

© 2020 by Bastei Lubbe AG, Koln

© Восканян Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Обычно я начинаю книгу только тогда, когда она уже написана.

Александр Дюма

Герои романа

Александр Дюма, писатель

Анна Молль, графиня Дорн, учительница

Тристан, граф Дорн, ее покойный муж

Иммануэль, ее слуга и кучер

Этьен Леметр, магнетизёр

Бен Саймс, его помощник в Лондоне и Санкт-Петербурге

Мадам Менье, его кучер

Фрушар, наемный писатель на «фабрике романов»

Дюма в шато Монте-Кристо

Моке, швейцар в шато

Ипполит, слуга Дюма

Олаф Шмалёр, любекский торговец сельдью в Париже

Мари-Александрин Шмалёр, его жена

Анриетта, его дочь

Жан, его сын

Огюст Мариетт, египтолог и хранитель египетской коллекции в Лувре

Бернар Пивер, французский политик в Париже

Доктор Лассайи, врач в Опиталь де ла Шарите

Месье Ламбермон, хозяин гостиницы «Ламбермон» в Брюсселе

Виктор Шувалов, русский торговец из Санкт-Петербурга

Принц Альберт, британский престолонаследник в Букингемском дворце

Леди Эсми, его гувернантка

Леди Элис, герцогиня Вустерская

Фергус Сиборн, ее любовник

Джордж, повар в Букингемском дворце

Лорд-судья Дигби, судья в Ньюгейтской тюрьме

Икинс, цирюльник в Ньюгейтской тюрьме

Преподобный Коллинз, священник в Ньюгейтской тюрьме

Доктор Бейли, шарманщик в Лондоне

Поппи Робак, продавщица газет в Лондоне

Клеман Кюнен, французский жандарм

Жак Фульширон, французский жандарм

Часть 1. Мечтатель в Лувре

Глава 1. Париж, конец ноября 1851 года

Анна чувствовала себя героиней романа. Еще неделю назад она была учительницей немецкого в Карлсруэ. А теперь колесила в инвалидном кресле по Парижу, преследуя человека по имени Александр Дюма.

Она должна положить конец его преступлениям.

Но для начала ей нужны доказательства. Анна попросила своего слугу Иммануэля разыскать продавца газет. Иммануэль катил ее по бульвару. Еще никогда Анне не доводилось видеть такой толпы. Спешащие куда-то л и то и дело задевали ее коляску. Осенний ветер обдувал лица. Прохожие придерживали шляпы. Анна потуже затянула под подбородком платок, обвязанный вокруг чепца.

Вскоре Иммануэль показал на рыночную палатку из досок, ящиков и простыни, сооруженную перед ярко освещенным кафе. Молодая продавщица раскладывала по прилавкам книги и газеты.

– Экий ноябрь – все перепачкает, – отозвалась торговка, когда Анна пожелала ей доброго вечера. – Мои газеты на все сгодятся: сперва можно скоротать вечер за чтением, а после застелить ими мокрые полы, – жестикулируя усталой рукой, расхваливала товар женщина.

– Александр Дюма, – сказала Анна. – Вы его знаете?

Глаза продавщицы вдруг засветились ярче огней кафе.

– Месье Дюма? Разве я похожа на даму из высшего общества? – показала она на свой потрепанный халат.

– Разумеется, я про его истории. У вас есть что-нибудь из его произведений? – Анна указала на газеты.

Продавщица вытащила экземпляр и протянула Анне.

– Когда-то он писал для Le Siecle[1]. А теперь издает собственную газету.

Le Mousquetaire, «Мушкетер» – прочитала Анна заголовок на французском. Ниже было написано: Journal de M. Alexandre Dumas – Газета месье Александра Дюма. Она поправила очки. Первую страницу украшал рисунок фигуры в историческом костюме – вероятно, мушкетера, давшего имя изданию. Рядом с ним был изображен стол, у которого стояло ружье.

Анна протянула руку. Однако продавщица, убрав газету, выставила черный от типографской краски палец.

– Пятнадцать сантимов[2], – потребовала она. – Сначала платите, а потом читайте. Старая житейская мудрость газетчиков.

Анна достала из кошеля три монеты. Иммануэль привез ее с газетой в руках в шумное кафе. Рекой лились разговоры; позвякивали, ударяясь о фарфор, серебряные ложки. Отыскав крошечный круглый столик, Анна заказала себе кофе, а Иммануэлю – пиво. Развернув газету, она положила ее на исцарапанную зеленую столешницу. «Мушкетер» был напечатан на тонкой дешевой бумаге. Буквы просвечивали. В некоторых местах печатный станок чуть не пробил лист насквозь. Надпись на первой странице гласила: «Французы, прочь из Парижа». Так озаглавили обвинительное заключение о перестройке города бароном Османом. Большинству граждан Парижа была не по карману плата за новые роскошные квартиры, и им приходилось переселяться в обедневший район к востоку от Сены. Анна пробежала статью глазами. Нет, это не то, что она искала. Так вот же! Внизу на титульной странице разместилась статья в две колонки о новой истории, вышедшей из-под пера Дюма. Там же было написано, что уже в этом выпуске можно прочесть текст: первую часть романа «Могикане Парижа».

Ее-то Анна и искала. Отдав титульный лист Иммануэлю, она стала читать дальше.

На второй странице она нашла историю. Героями оказались двое влюбленных, Коломбан и Кармелита. Они умело выкарабкивались из опасных ситуаций, куда попадали из-за собственной заносчивости. Анна с трудом одолела главу целиком. После она подозвала официанта, расплатилась, выудив пару монет из иссякающего запаса, и справилась у него о ближайшей жандармерии.

Полицейский участок располагался в мрачном доме на улице де Клери. Иммануэль провез Анну через входную дверь. В воздухе висел запах мужского пота и трубочного табака. За письменным столом, на котором царил беспорядок, сидел мужчина в форме с заспанным и отсюда угрюмым выражением лица. Приглаживая тонкие усы, служащий спросил Иммануэля, чего ему надобно.

– Он со мной. Мне есть что вам доложить, – сказала Анна.

– Слушаю вас, мадам, – устало отозвался мужчина.

– Я пришла выдвинуть обвинения против Александра Дюма, – сказала Анна.

Усталость тут же исчезла с лица жандарма.

– Против писателя?

– Разве в Париже так много людей с этим именем? – ответила Анна. – Разумеется, против писателя.

Сослуживцы полицейского, сидевшие за двумя столиками сзади, подняли головы.

– Что он натворил на сей раз? – спросил мужчина у входа.

– Выходит, он известный преступник? – спросила Анна в ответ.

– Об этом распространяться не разрешено. Вы хотели выдвинуть обвинения. За что же?

Достав лист бумаги, он вытащил пробку из бронзовой чернильницы.

– За… – Анна бросила взгляд через плечо. Ее спутник пожал плечами. – . развращение нравов, – нашлась она.

Жандарм нахмурился.

– Дюма вас как-то побеспокоил?

– Еще как побеспокоил, – продолжила Анна. – Каждым своим словом он вгоняет меня в краску.

Полицейские за дальними столиками поднялись и подошли поближе.

– Мадам, – начал жандарм. – Мы живем в свободной стране. Месье Дюма – один из самых успешных и излюбленных писателей. Обвинения…

– Его любят, потому что он оглупляет читателей и привлекает дешевыми уловками. Он. он. – слово никак не давалось Анне, – гипнотизер. Он превращает людей в послушных марионеток. Он опасен!

Тут полицейские переглянулись. Один махнул рукой, будто обжегшись.

– Я требую, чтобы полиция приняла против него меры.

– Мы не можем посадить человека в тюрьму лишь за то, что он пишет романы, – сказал служащий у входа.

– Разве я говорила про тюрьму? – Анна ударила по столу рукой в перчатке. – Прикажите оборвать объявления, восхваляющие его грязь. Запретите его газету. И проследите за тем, чтобы ваши соотечественники читали хорошие книги. Откройте публичные библиотеки и школы.

– Адрес? – спросил жандарм.

– Я не знаю, где этот писака устроил логово, – сказала Анна.

– Мадам, я имею в виду ваш адрес. Вы проживаете в Париже?

Анна замешкалась. Быть может, в этот самый миг разгневанная мадам Шмалёр приказывала слугам вынести сумки из комнаты Анны и снять ее постельное белье. Но пока Анна не знала этого наверняка, она все еще жила в том доме. Анна назвала адрес: улица Реамюр, 38.

Наскоро заполнив документ, жандарм отдал его Анне на подпись. Затем он положил лист на стопку, сцепил руки в замок и сказал:

– Доброго вечера, мадам.

У него на лице застыла маска напускного добродушия.

Анна наклонилась над столом и протянула руку за документом. Она поднесла его поближе к очкам.

– Где обозначены меры, которые будут приняты полицией?

Вздохнув, жандарм попытался забрать документ у Анны.

– Они нигде не обозначены. Это остается на усмотрение нашей жандармерии.

– И что же жандармы могут усмотреть? – возмутилась Анна.

Ей стало душно. Эти люди не воспринимали ее всерьез. А все потому, что она была женщиной и сидела в инвалидном кресле! Ее охватил горячий стыд.

– Это касается только нашей канцелярии.

Ловким движением жандарму удалось выхватить документ, однако лист разорвался пополам.

Анна бросила клочок бумаги в человека в форме. Тот попал ему в грудь и бесшумно спланировал на пол.

– Вы всего лишь прислужник, – набросилась на него Анна. – Предоставьте мне начальника полиции.

– Не хотели бы вы в таком случае обратиться к президенту республики?

Анна хотела было попросить Иммануэля научить нахального француза хорошим манерам, но в этот миг вмешался другой полицейский. Обогнув стол сослуживца, мужчина вырос перед инвалидным креслом Анны. «Если он сейчас вальяжно присядет рядом со мной на корточки, я закричу», – пообещала она себе. Однако жандарм стоял, глядя на нее сверху вниз. На нем была та же синяя форма, что и у его сослуживцев, но на плечах красовалось больше значков.

– Позвольте мне сделать небольшое замечание, мадам. Похоже, вы не француженка, – сказал он низким голосом.

– Я из Великого герцогства Баден. Какое отношение это имеет к моему обращению? – фыркнула Анна.

– Разумеется, никакого, – ответил офицер. – За одним лишь исключением: вероятно, вам неизвестно, какое учреждение во Франции следит за соблюдением правил хорошего тона.

– Конечно же, полиция, – сказала Анна. – Разве не так?

– Вам стоит обратиться в цензурное ведомство, – поведал жандарм. – Избавьте бедного Гади от лишних хлопот. Вашу жалобу, – он указал на клочок бумаги, – мы все равно бы передали нашим товарищам из цензурного ведомства. Но на это уйдут недели. Почему бы вам не посетить их лично? – Служащий продиктовал адрес. – Можете зайти завтра в восемь, кто- то точно будет на месте.

Немного погодя он добавил:

– Имейте в виду: произведения Дюма у нас горячо любимы. Если из-за вас его работы падут жертвой цензуры, вы настроите против себя всю Францию.

Глава 2. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Париж был столицей зловония и родиной туалетной воды. Ни в одном уголке Европы не нашлось бы столько парфюмерных магазинчиков, нигде больше состоятельные дамы и господа не тратили так много денег на эфемерные ароматы. И неспроста: Париж был помойной ямой. С улиц поднималась нестерпимая вонь, в воздухе парила безнравственность, колоколом накрывавшая город. Французские короли, оставшиеся в прошлом, стремились улучить любую возможность, чтобы укрыться от грязи и нечистот. Они проветривали аллонжи[3] и жюстокоры[4] на охоте в Булонском лесу, но после дневных увеселений им приходилось возвращаться в болото, лишь притворявшееся великим городом. Немудрено, что самые зажиточные богачи отдавали целое состояние, чтобы жить за пределами Парижа. Они переселялись на запад, на склоны Сен-Жермен-ан-Ле[5]: оттуда город еще было видно, но уже не чувствовалось дыхание его зловонной пасти.

Именно там каждый уважающий себя французский князь велел возвести замок. Там появлялись на свет и от него же погибали короли. Там герцоги грызли куриные ножки и швыряли обглоданные кости в сторону Парижа. Там самые богатые мужчины приглашали прекраснейших девушек общества на чакону[6], и, кружась в танце, наступали им на ноги. Живущие в Сен- Жермен-ан-Ле становились немного ближе к небу.

Со временем королей поглотила череда революций, и теперь, в 1851 году, их совсем не осталось. Но их замки никуда не исчезли. Ныне они принадлежали богатым буржуа, сколотившим состояние на железных дорогах и сигарах, кашемировых тканях и фарфоре, венецианском хрустале и кристальном шампанском.

Но только простой люд довольствовался жизнью в пыльном великолепии и упокоением там, где короли из династии Бурбонов пускали благородные газы. Поистине успешные люди строили себе дворцы сами.

Не так давно поблизости замка Генриха IV, где родился король-солнце[7], появилось новое шато. Его владелец причислял себя к монархам и называл себя королем поэтов. В Париже его считали волшебником, превращавшим слова в деньги. А в Сен-Жермен-ан-Ле он славился прежде всего тем, что умел испарять деньги в воздухе.

– Пишите! – Голос прогремел по комнате, оклеенной обоями сливового цвета.

Помещение напоминало школьный класс: друг за другом в нем стояли десять письменных столов. За ними, склонившись, сидели десять мужчин. На лбах у них блестели капельки пота. Перья у них в руках танцевали, исписывая лист за листом. Один из них, худой юноша со светлыми волосами и полами, давно вышедшими из моды, остановился, посмотрел на написанное, коснулся кончиком пера щеки и теперь смотрел в окно.

Из раздумий его вырвали тяжелые шаги. На рабочее место упала тень.

– О чем думаете, юный друг? – прозвучал хриплый бас.

– Мне кажется, в истории, которую я должен изложить в соответствии с вашими представлениями, что-то не так, месье Дюма, – сказал писатель, не отрывая взгляда от окна.

Деревья в парке качались на декабрьском ветру. Капли дождя барабанили по окнам шато Монте-Кристо.

– Что-то не так, – повторил Дюма.

Он был крупным и статным мужчиной. На голове у него красовалась копна кудрявых волос. Кончики их подрагивали. На лице с полными щеками сияли ястребиные глаза. Губы его скривились, а надушенные усы вздрогнули. Не знавший Дюма человек подумал бы, что тот оскалил зубы. Но на самом деле писатель улыбался – как и всегда, когда автору «Трех мушкетеров» бросали вызов.

– Я бесконечно рад видеть такой молодой талант, как вы, на «фабрике романов», Фрушар, – сказал Дюма. – Прошу, поведайте, что в моей истории не так.

– Сюжет захватывающий и занимательный, – ответил наемный писатель. – Но, как по мне, злодей немного блеклый. – Фрушар испуганно взглянул на писателя. – Если я вправе так выразиться.

У Дюма была темная кожа, доставшаяся ему в наследство от отца, уроженца Гаити.

– Немного краски еще никому не вредило, – сказал он. – Придумайте что-нибудь, Фрушар. Обмакните кисть в палитру вашего разума, а затем проведите ей по бумаге! Вдохните в героя жизнь!

– Это я и пытаюсь сделать, месье, – сказал наемный писатель. – Но вообразить себе живого человека очень трудно.

– Видите капли дождя на окне? Представьте, что эти капли заполняют все ваши мысли. И в каждой из них таится какая-то идея, а иногда – даже целая история. Фрушар! Внутри вас текут ручьи. В вас запружены реки фантазии. Усядьтесь на берег и закиньте удочку!

Фрушар вновь уставился на оконное стекло. Он сглотнул.

– Злодей должен попасть в тюрьму. Там другие заключенные будут его пытать, а потом убьют, – наконец произнес наемный писатель.

Дюма похлопал Фрушара по спине.

– Великолепно и действенно. Во всяком случае, если вы хотите меня разорить. – Он взъерошил волосы. – Как насчет такого? Злодей должен попасть в тюрьму. Но страдания там его не погубят. О нет! Он станет еще сильнее и превратится в самого страшного злодея. Попадая в ад, дьявол чувствует себя как дома. Не так ли, Фрушар? – Не дождавшись ответа, Дюма продолжил: – В тюрьме наш злодей обогатится и станет еще могущественнее. Только на сей раз случится это не за счет невинных граждан, а к несчастью других заключенных.

– Но как же так устроить? – тихо спросил Фру- шар.

– Чего бы вам больше всего не хватало в тюрьме? – спросил Дюма.

– Мне бы… ну, если бы мне довелось там оказаться, мне бы.

– Вы мужчина, Фрушар. Вам бы хотелось иметь метрессу[8]. Ночи в тюрьме холодны и скучны. Посему наш злодей подкупает надзирателей.

– Как же он достал деньги?

– Зачем нужны деньги, если есть идеи? Идеи, Фрушар! Метресса приходит к нему, а он за плату делится ею с товарищами по несчастью. Этими деньгами наш злодей подкупает караульных и становится настолько богатым, что превращается в короля тюрьмы. Разумеется, своим товаром он лакомится и сам.

– Какая мерзость! – застонал писатель.

– Вы так полагаете? Тогда это именно то, что нам нужно.

На лестнице послышались шаги. Появился швейцар. В сливовой ливрее его было едва видно на фоне обоев.

– В чем дело, Моке?

– К вам посетитель, месье, – сказал швейцар.

В шато Монте-Кристо бывало два вида гостей. Одних приглашал сам хозяин: с такими он чинно пировал днем, а по ночам устраивал кутежи. Другие же приходили сами и требовали чего-то, что Дюма был не готов или не мог предоставить.

– Я же объяснял тебе, что делать с нарушителями спокойствия, Моке.

Швейцар поклонился.

– Несомненно, месье. Но на сей раз господа из банка привели собаку. Наш Наполеон от испуга облегчился у всех на глазах, а потом убежал в будку.

Дюма зашагал по комнате. В дверях он опять повернулся к наемным писателям.

– Это не повод отложить перья в сторону. Сегодня вечером статьи должны быть в типографии. Журнал «Мушкетер» выйдет в срок и в полном виде. Пишите, господа, пишите!

Александр Дюма велел швейцару проводить незваных гостей в белый салон. Сам он, быстро войдя в комнату через боковую дверь, удобно устроился на кресле с высокой спинкой и обивкой из красной кожи. Предмет мебели напоминал трон. Дюма часто бывал в Лувре, где на картинах изучал, как короли французской истории сидели на роскошных креслах. Когда приходили банкиры, писатель принимал непринужденную позу Людовика XVIII. Для этого он клал левую руку на подлокотник, а правой опирался на трость.

У одной из стен комнаты стоял бюст хозяина дома из пентелийского мрамора. Фигура была в два раза больше своего владельца и таинственно глядела на потолок, где люстра сияла кристальным светом, отбрасывая сверкающие искры на полированный камень. Дюма нравилась эта композиция. Порой ему казалось, что его каменная копия вот-вот посмотрит на него и с ним заговорит.

Со входа доносились громкие голоса, сопровождаемые собачьим лаем и клацаньем когтей по каменной плитке.

– Только не собака, месье, – кричал Моке. – Только не в шато!

В белый салон вела двустворчатая дверь. Она была сверху донизу усеяна маленькими стеклянными окошками. Сейчас за ней появились двое мужчин в темном. Сквозь стекла их фигуры казались разделенными на квадраты. Дюма усмехнулся: дверь напомнила ему головоломку, в которой нужно передвигать фрагменты, чтобы получить цельную картину. Было бы забавно переставить кусочек с головой одного мужчины так, чтобы он оказался в промежности другого. Дюма все еще раздумывал над заманчивыми вариациями, когда посетители самовольно открыли дверь и вошли.

– Месье Галлуа. Месье Одье.

Дюма знал гостей и кивнул им в знак приветствия, но не встал.

– Дюма, – сказал тот, что звался Одье. Его прическа парой голубиных крыльев обнимала его голову. – Наше терпение на исходе. Платите! Или мы засадим вас в тюрьму.

Между ног кредиторов протиснулась собака. Черная и короткошерстная, по колено хозяевам, она не переставала скалиться. Одье держал ее на коротком поводке.

Дюма подозвал мужчин поближе и предложил им расположиться на стульях за белым круглым столом, занимавшим середину комнаты. Мужчины не садились. Но это лишь пока.

– Сколько еще я вам должен? – спросил Дюма.

– Ровно триста сорок тысяч франков. И это с процентами, – последовал ответ Галлуа.

– И ради такой суммы вы специально приехали из Парижа, – отметил Дюма. – Раз у работников вашего банка хватает времени на такие пустяки, дела у учреждения явно идут лучше некуда. Я не вижу ни единой причины поддерживать вас своими деньгами.

– Это наши деньги, Дюма, – Одье повысил голос. Собака со злобным рычанием потянулась к хозяину дома. – И это совсем не мелочь. Свечнику у меня на улице пришлось бы работать всю жизнь, чтобы заработать хотя бы сто тысяч франков.

– И сколько свечей получилось бы в итоге? Возможно, он смог бы осветить ими на одну ночь весь Париж. Ежели нет, выходит, такое под силу только писателям. Передайте бедняге от меня привет, – ответил Дюма. – Я закажу у него четыреста сальных свечей. Мое шато должно сиять столь же ярко, как и мои мысли.

– Полно разговоров! – рявкнул Галлуа по-собачьи. – Деньги, Дюма! Или я вызываю жандармов.

Хозяин дома поднялся и направился к посетителям. Банковские служащие едва ли доставали Дюма до плеч. Опустившись на колени, писатель посмотрел собаке в глаза. Рычание превратилось в клокотание, а затем полностью смолкло. Дюма потрепал животное за ушами. В благодарность собака лизнула его подбородок.

– Спустите бедолагу с поводка, – сказал Дюма. – За что вы его так мучите? Ему так же скверно, как и несчастному писателю, которому вы пришли докучать.

Зазвенел дверной колокольчик. В комнате снова появился Моке.

– Месье Дюма, к вам посетительница. Мадам Прунель. Она пришла с сыном и говорит, что ей очень нужна ваша поддержка. Дама ждет в желтом салоне.

Моке, славный малый! Как вовремя! Ему всегда приходят в голову отличные идеи.

– Господа, – обратился Дюма к банкирам, – на этом мы вынуждены прекратить нашу беседу. Заставлять ждать даму в беде недопустимо. Au revoir[9]. Напоследок совет: дайте вашей собаке – и мне тоже – поводок подлиннее.

Дюма скрылся из комнаты; полы сюртука развевались. Одье крикнул вдогонку, что дождется его, но на эту угрозу писатель не ответил. Терпение кредиторов было столь же недолговечно, как и денежные запасы транжир. Одье и Галлуа надоест ждать, и в конечном счете они сдадутся и уйдут. Ennui, господа, скука. Вот оно – оружие писателя.

– Браво, Моке! – Дюма похлопал швейцара по плечу.

Хозяин дома заметил, что ливрея слуги уже изрядно износилась. Моке заслужил одежду получше. Завтра же Дюма закажет для этого доброго малого нарядную форму у самого дорогого портного Парижа.

– Месье? – спросил швейцар недоумевая.

– Отличная идея, Моке. – Дюма рассмеялся и ударил себя кулаком по ладони. Его пышные волосы развевались. – «Мадам Прунель ждет вас в желтом салоне». Лучше и не придумаешь.

– Но это правда, месье, – тихо сказал Моке. – Она пришла с сыном Анри и очень рассержена.

Дюма поднял глаза к небу.

– Моке, про новую ливрею можете забыть!

Он бросился в желтый салон, оставив швейцара в растерянности разглядывать свою форму.

Глава 3. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Марианн Прунель отличалась крепкой челюстью и настороженным, недоверчивым выражением лица. Дюма обнял ее за плечи, укрытые дешевым платком, и поцеловал в неподвижные губы. Наклонившись к мальчику, он пожал его вялую руку.

– Как же я рад вас видеть! – начал он. Но слова его были так же пусты, как и его сердце. – Надо же, малыш Анри уже научился ходить.

Марианн смерила его долгим, внимательным взглядом.

– Если бы вы сдержали обещание и отправляли ему деньги, он мог бы уже читать. Например, романы, на которых его отец зарабатывает миллионы.

А ведь прежде эти увядшие уста казались ему привлекательными! Судя по росту, ребенку уже шесть. Раньше Марианн была красавицей. Ах, лишь время придает цветам Парижа поэзию!

Это надо записать! Порывшись в кармане сюртука, он достал листок бумаги и карандаш и сделал пометку.

Марианн вырвала записку у него из рук. Упавший карандаш застучал по плитке.

– Нам нужны деньги, а не громкие слова. Деньги! Сколько миллионов франков вы потратили на это шато, пока ваш сын изо дня в день хлебал жидкий капустный суп?

– Марианн! – попытался он ее успокоить. – Малыша Анри и вправду жаль, но ведь я не его отец.

– Мне лучше знать. И я собираюсь поведать миру все секреты, которые ты шептал мне на ухо в перерывах между поцелуями.

– Mon dieu![10] И какие же это секреты?

Дюма чувствовал, что начинает терять самообладание.

– Например, что «Графа Монте-Кристо» сочинил ваш наемный писатель Огюст Маке.

– Это не смешнее праздничного церемониала для Мольера во Французском театре. Но все-таки столь же нелепо!

Дюма отмахнулся от обвинения. Он что, и впрямь рассказал об этом Марианн? Да, так и есть: Маке хорошо разбирался в истории и помогал ему в написании романа. Но задумка полностью принадлежала Дюма. Это он создал Эдмона Дантеса, отличавшегося жаждой мести и умением ловко уничтожать врагов. Все это сочинил Дюма, единственный и неповторимый. Маке! Александр вспомнил, что его бывший писатель тоже требовал от него денег, доли от прибыли. Но эти деньги Дюма уже давно успел прожить.

– Месье? Вы вообще меня слушаете?

Прунель вытащила из-под поношенной накидки листок бумаги и протянула ему.

Дюма отпрянул. К бумагам, написанным не им самим, он относился как дьявол к Библии.

– Что это? – спросил писатель.

Ответ он знал и так.

– Подпишите! Вы признаете Анри своим сыном, а я унесу все секреты с собой в могилу.

Которая, надо надеяться, уже вырыта.

Анри вырвал листок из рук матери и встал перед Дюма, протянув ему бумагу.

– Отец! – сказал малыш. – Прошу вас!

Неужели из-за умоляющего мальчишки у него к глазам подступили слезы? Почему он так чувствителен? Его отец умер, когда Александру было всего четыре. Его вырастили мамины любовники. Они научили мальчика совершать смелые поступки, завоевывать сердца женщин и кошельки богачей. Но никто не рассказал ему, как сохранить твердость при виде больших детских глаз.

Дюма взял письмо из рук Анри. Мальчик поднял карандаш и протянул его предполагаемому отцу. Дюма хотел было взять бумагу, но тут глаза Анри сузились. Он посмотрел на одно из высоких окон.

– Кто-то приехал, – сказал мальчик.

Дюма повернулся. По гравийной дорожке к шато подкатила карета. Она остановилась перед входом, рядом с повозкой банкиров. Скрипа колес и сбруи не было слышно из-за двойных окон, поглощавших все звуки. Александр велел установить их на всех зданиях, чтобы ничто не мешало творить. Писателю нужно слышать собственные мысли, и поэтому тишина – превыше всего.

Втроем они наблюдали, как из кареты вышли три господина в изящных пальто. Надев цилиндры, мужчины помогли кучеру поднять что-то с кузова. Похоже, это был какой-то предмет мебели вроде большого кресла. Дюма не припоминал, чтобы заказывал что-либо подобное у своих столяров в Париже. Только тогда писатель заметил, что у кресла были колеса. На мгновение он подумал, что кредиторы решили переломать ему ноги, а после, беспомощного, приковать к этому орудию пыток. Потом они затащат его в карцер и бросят во тьме навеки. Несомненно, мысль была нелепа. Но эту идею можно воплотить в одном из многих романов, которые еще предстояло написать.

Для чего же трое незнакомцев привезли ему инвалидное кресло?

В этот миг кучер поднял из одноконной упряжки четвертого человека – женщину лет тридцати. Она была достойна восхищения, отличалась стройной фигурой и кожей цвета слоновой кости, во всяком случае, судя по тому, чего не скрывала накидка. Пряди темных волос выглядывали из-под чепца с рюшами, а серо-голубые глаза пытливо осматривали фасад шато, пока кучер усаживал ее в инвалидное кресло. Ловко набросив ей на ноги одеяло, он повез кресло к входу. Люди в цилиндрах последовали за ними.

Дюма почувствовал, как по рукам побежали мурашки. Ему уже приходилось видеть в Париже парализованных ветеранов, даже без ног. Одни бегали на руках. Другие катались по брусчатке в самодельных тележках. Обитые кожей инвалидные коляски были по карману только богачам, а они были либо старыми, либо уродливыми – а иногда и все вместе. Видеть прелестную молодую женщину в таком состоянии – удивительно и горько одновременно. Что за философ говорил, что природа обладает чувством красоты и справедливости? Такое мог сказать лишь глупец.

– Это твоя новая метресса? – завопила Прунель. – Я доложу ей все про Александра Дюма и посоветую поскорее покинуть эту усадьбу.

Кем бы ни была его посетительница, Дюма непременно нужно разузнать о ней и ее трагической судьбе. У него зачесался нос, что случалось всякий раз, когда у него в голове скапливалось слишком много идей для историй и они так и просились наружу. Сейчас ему бы не помешала понюшка табака.

– Марианн, – сказал он, – ко мне приехали гости, и мне надо о них позаботиться. Почему бы нам не отложить нашу беседу до следующей недели? У меня найдется минутка в среду, и тогда я могу приехать в город.

– Мы подождем здесь, – перебила его женщина. – Или ваша гостья останется на ночь?

Дюма промолчал и вызвал камердинера. Ипполит появился в дверях одновременно с Моке. Швейцар известил о прибытии новых гостей. Дюма повелел Ипполиту принести Марианн и Анри еды и графин вина, а затем вышел из комнаты.

Он еще не раз пожалеет, что принял у себя эту даму в инвалидном кресле.

В зеленом салоне Александр поприветствовал небольшую компанию. Трое мужчин расположились вокруг стола из полированного розового дерева и держали цилиндры у животов. Дама в инвалидном кресле сидела в середине комнаты. Под накидкой, которую она уже сняла, было темно-красное платье с воланами. Ее наряд прекрасно сочетался со светло-зелеными шторами. Александру стало досадно, что он не художник.

– Добро пожаловать в шато Монте-Кристо! Меня зовут Александр Дюма, я хозяин дома. Что привело вас ко мне? – Писатель потянулся к отделанной золотом коробке из черепахового панциря, наполненной шоколадными конфетами, и предложил их гостям.

Угощение никого не заинтересовало. Ему казалось, что с одним из мужчин он уже виделся. Он точно как- то связан с книгами. То ли издатель, желающий заполучить права на его следующую работу, то ли представитель библиотек, которые частенько закупали у него много книг. Александр сам потянулся к коробке с конфетами и засунул в рот инжир в шоколадной глазури.

– Месье, благодарю, что приняли нас. Это очень любезно с вашей стороны, – сказал самый низкий из гостей. – Это графиня Дорн, позвольте также представить вам месье Патайя и месье Блонде. Меня зовут Болар. Мы из цензурного ведомства.

Дюма чуть не подавился. Конфета вдруг показалась ему огромной. Что за день, будь он проклят! Надо было сразу догадаться, что сегодня дела не заладятся: с самого утра его мучила зубная боль.

– Несомненно, вы приехали сюда, чтобы извиниться за беспокойство, которое уже мне причинили. Ежели причина в ином, вынужден попросить вас немедленно покинуть мою усадьбу.

Он с сожалением взглянул на барышню. Та удивленно разглядывала его большими глазами из-за стекол очков. Видимо, ей еще не доводилось видеть вблизи знаменитых писателей.

– Мы прибыли по настоятельной просьбе графини Дорн, – прервал мысли Александра цензор. – Она убедила нас, что вашу газету «Мушкетер» необходимо проверить. По долгу службы…

– Какой еще службы? – не выдержал Дюма. – Вы же принадлежите к числу граждан, протестовавших против цензуры еще при Карле X! И теперь, несколько лет спустя, сами получаете удовольствие, подавляя духовное величие?

У него перед глазами черты цензоров размылись: теперь они превратились в банкиров, сидевших в белом салоне. Нужно положить конец этому мираклю[11].

– … мы имеем право ознакомиться со статьями из вашей «фабрики романов». Обычно это делается в типографии, однако в «Дюпене» нам сообщили, что задерживаются с выпуском текстов. Поэтому мы пришли лично к вам.

– Да как вы смеете со мной так разговаривать? – Александр почувствовал, как ему в шею вонзилось воображаемое острие шпаги. – Я автор «Трех мушкетеров», создатель «Графа Монте-Кристо». Меня любят все французы. Я доверенное лицо горничных, поэт поварих, предъявитель любовных писем солдатам и советник портье по правовым вопросам. Я сердце Парижа!

– А ваши герои – просто водоносы влаги вашей души, – сказала графиня. В ее французском слышались нотки немецкого или датского акцента. – И про них незачем читать порядочным женщинам и невинным детям.

Александра поразила твердость и сообразительность обвиняющей его графини. Он ожидал услышать в ее голосе отчаяние, увидеть женщину, которая ввиду своего плачевного положения нуждается в его помощи.

– Мадам! – начал Дюма.

Однако писатель не нашелся, как ответить на обвинения. Не мог же он спорить с этой сломленной женщиной!

Вместо этого Александр обратился к цензорам:

– Я не стыжусь своих текстов. Вперед, господа, несите угли для пыток. Допрашивайте меня. Я буду бороться за каждое слово!

Цензор, которого звали Блонде, потребовал предоставить ему статьи для завтрашнего номера «Мушкетера». Дюма почувствовал, как в нем поднимается боевой задор, с которым он мог бы выиграть бой на копьях. Но чему его научили мушкетеры из его романов? От грубой силы не будет никакого толку, если клинком управляет не идея. А идей у него всегда хватало.

Он позвонил в колокольчик. Появился камердинер.

– Отведите гостей в белый салон, Ипполит. Подайте им фалернское вино. Я схожу за статьями и вскоре присоединюсь к вам.

Он взял из коробки еще одну конфету.

– Эти люди хотят меня погубить, Марианн! – Дюма расхаживал по желтому салону. – Вы должны мне помочь. Если цензоры запретят мою газету, я больше не смогу зарабатывать деньги. Тогда о признании отцовства для Анри можно позабыть.

Он опустился на колени перед мальчишкой и прижал его к себе. Ребенок положил руки на могучие плечи и потерся теплыми волосами об щеку Александра.

На мгновение ему захотелось, чтобы мальчик и в самом деле был его сыном. Но дети похожи на кошек: умиляют, пока маленькие. Вырастая же, они показывают когти и приводят к затратам и хлопотам.

– Вы поможете мне, Марианн?

– Сперва подпишите! – потребовала Прунель. – Тогда, клянусь вам, я собственными руками прачки задушу всех стервятников, которые захотят наброситься на наследство моего сына.

Глава 4. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

Дюма несся вниз по лестнице. Под мышкой он сжимал статьи. За ним с грохотом спускались по ступенькам наемные писатели.

– Скорее, господа. Нужно отстоять наши произведения и доходы.

Громкие голоса, доносившиеся из белого салона, были слышны уже в передней. Когда Дюма открыл застекленную дверь, на мгновение шум стал таким оглушительным, что ему показалось, будто комнату заполонила орда матросов.

– Человек, которому вы дали взаймы – банкрот и кокотка[12] общества, – с волнением объяснял кредиторам один из цензоров.

– Если вы отберете у него работу, он никогда не сможет погасить долг, – ответил Одье.

Он и Галлуа стояли в другом конце комнаты. Поверх их голов за происходящим наблюдал большой мраморный бюст.

Драма уже началась. В жизни все было как в романе: стоит только подобрать персонажей, как история возникает сама собой.

Тут все заметили Дюма и мужчин, толпившихся позади него.

– Это те самые статьи? – спросил Блонде и потянулся за стопкой.

Дюма положил на нее покрытую темными волосами руку.

– Сперва объясните моим помощникам, как им прокормить семьи, если их работа будет уничтожена.

– Мы спасаем души их семей, защищая их жен и детей от этого вздора, – сказал один из цензоров.

– Оставьте свои нравоучения себе! – воскликнул один из наемных работников.

– Нам нужны деньги, – вмешался другой. Дюма узнал голос Фрушара.

– Замолчите, расточители чернил! – возмутился Блонде. – А не то вы все отправитесь в тюрьму.

Собака залаяла и показала клыки. У нее из пасти капнула слюна, оставив темное пятно на дорогом ковре.

Теперь к разговору присоединилась дама в инвалидном кресле. Спокойным голосом она сказала:

– Речь не о счастье отдельных людей, а о здоровье общества. Месье Дюма, вы делаете читателей жертвами вашей прихоти. Если бы вы соблюдали приличия, все были бы богаче.

Голоса слились в единый гул. Банкиры одновременно отвечали на слова графини. Цензоры убеждали банкиров. Блонде громко требовал статьи. Наемные писатели скандировали лозунги с призывами восстановить монархию.

В это мгновение в комнату пробралась Марианн Прунель, притащив с собой Анри. Она замахала злополучным документом и крикнула голосом, заставившим всех в помещении замолчать:

– Этот мальчик – сын этого человека. Если вы лишите его доходов, ребенок будет голодать и останется без школьного образования. Вы хотите, чтобы это было на вашей совести?

Дюма двинулся к двери.

– Его сын? – спросил Блонде. – Но ведь он совсем не похож на negre[13].

Александр содрогнулся. Как же неприятно это слышать!

Он уже добрался до прихожей, но после этих слов ему захотелось броситься обратно в салон и швырнуть этого исполнителя приказов прямиком в болото. Однако он продолжил путь. Его надежно скрывали спины наемных писателей. Придержав колокольчик, Александр открыл дверь и выскользнул в сад. Задвижка тихо щелкнула – Дюма запер столпотворение внутри шато.

Получилось! Теперь его цель – типография в Париже. По дороге к вокзалу его волнение уляжется. Блонде прав. Будь Анри его сыном, была бы у него кожа цвета молока? Александр улыбнулся. Он мог бы оспорить отцовство.

Писатель сделал всего несколько шагов, когда из зелени парка к нему приблизился пароконный экипаж. Неужели это никогда не прекратится? Его шато превратилось в какую-то ярмарку. Дюма бы с радостью переселился в берлогу, куда-нибудь без адреса, цензуры и долгов. Там он жил бы отшельником и писал, писал, писал. Ему будет не хватать разве только хорошего вина. И красивых женщин. Деликатесов французской кухни. Горячих ванн. Пирушек с друзьями.

Он вздохнул.

Экипаж остановился. На козлах сидела маленькая сгорбившаяся фигура в черной накидке, напоминающая гнилой гриб. Дюма медленно подошел ближе. Из- под влажно блестящей шляпы с широкими полями на него глядело лицо, похожее на грецкий орех. Скучающие, враждебные глаза посмотрели на него. Это был не кучер. На козлах сидела старуха.

– Это ты Дюма? – скрипучим пронзительным голосом спросила фигура.

Александр кивнул.

Старуха постучала дряблым кулаком по крыше кабины. Дверца кареты медленно открылась, но из нее никто не вышел.

Такой балаган мог прийти в голову лишь одному из его друзей-театралов. За этим точно стоял Антуан Фортье, который при встрече любил набрасывать скатерть на плечи и изображать Юлия Цезаря. Надо признать: сцена с каретой впечатляла. При виде старухи на козлах и открытой дверцы волосы у Александра на руках встали дыбом. Но сегодня на такие шарады у него не было времени. В любой миг свора в шато могла обнаружить, что дичь бросилась бежать.

– У меня нет времени на маскарады! – крикнул он и пошел мимо кареты, заглянув внутрь.

В просторном кузове сидел лишь один мужчина. Разглядеть его не получалось: было слишком темно.

– Фортье? – спросил Александр.

– Садитесь, месье Дюма, – сказал голос, звучавший так мягко, будто слова покоились на ложе из мха.

Фигура в полумраке явно была не Фортье. В нос Александру прокрался запах пихтовой смолы и бергамота.

– Кто вы? – спросил он.

Если это не шутка его друзей, значит, это очередной кредитор или обманутый супруг. В темноте сверкнет шпага, лошади пустятся рысью, а на следующее утро тело Дюма выловят из Сены.

Со стороны шато послышался звонок в дверь. На дорожке заскрипел гравий. Кто-то выкрикнул имя писателя.

Александр забрался в карету и опустился на мягкую скамью. Скрипнули пружины.

Незнакомец закрыл дверцу. Постепенно глаза Александра привыкли к полумраку. Перед ним сидел мужчина лет пятидесяти: гладко выбритый, с необычайно большим носом и приветливо сверкающими глазами. Его густые, зачесанные назад волосы были белыми как бумага. Этого человека Дюма никогда не видел.

– Меня зовут Этьен Леметр. – Незнакомец достал визитную карточку, но Александр не смог прочесть ее в темноте. – Я знал вашего отца.

Всегда, когда кто-то упоминал генерала Тома-Александра Дюма, писателя охватывала беспросветная тоска. Как этот мужчина мог знать отца? Тот умер в 1806 году. Казалось, в то время Леметр был младенцем.

Мужчина, похоже, угадал мысли Александра.

– Я выгляжу моложе своего возраста, – сказал он. – Когда я познакомился с вашим отцом, я был юнгой. Мы путешествовали по Египту вместе с Наполеоном.

Египетская экспедиция! Александру так хотелось узнать хоть что-то о приключениях отца у пирамид.

– К сожалению, он не успел мне об этом рассказать, – сказал Александр.

– Это можно исправить, ведь кое-что мы пережили вместе. Пусть он был генералом, а я всего лишь юнгой, – продолжил Леметр. – Но об этом в другой раз.

Он выглянул из окна кареты. Зимний свет скользнул по его щекам. Кожа казалась мертвенно-бледной. Дюма понял, что Леметр густо напудрен.

– Я приехал предложить вам сделку. Но, как вижу, вашего внимания требуют и другие.

– Дюма! – крикнул кто-то из шато. – Куда он делся? – Голос принадлежал Одье.

– Посмотрите вон в том павильоне, – приказала женщина. Это была Прунель. – Он всегда пишет там.

Александр забился в угол кареты, чтобы его не увидели снаружи.

– Что за сделка? Ну же, быстрее!

Леметр откинулся на спинку. Что-то треснуло.

– Я ищу кое-что, что ваш месье отец привез из Египта. Если эта вещь у вас, я готов заплатить за нее целое состояние.

– Сколько? – спросил Александр.

Голоса в парке приближались.

– Один миллион франков.

Александр напряг мышцы лица, стараясь скрыть удивление. В лучшие времена издатели газет платили ему по сто тысяч франков за роман. Но лучшие времена давно прошли. Миллион!

Он откашлялся.

– Что вы за это хотите?

– У вашего отца было три амулета. Он нашел их в Египте. – Леметр наклонился вперед. Сладковато-пряный запах разом прокрался во все уголки кареты. – Мне нужны эти артефакты.

У Александра чуть не закружилась голова. Что за парфюм! Он вытащил из кармана жилета табакерку «Доппельмопс». На крышке голландского нюхательного табака были отчеканены две собаки с приплющенными носами. Открыть баночку писатель не успел: ему на руку легла сухая ладонь.

– Эти амулеты у вас, месье Дюма?

– Отец многое мне оставил, – сказал Александр. Сквозь мрачную завесу печали он увидел перед собой четыре матросских сундука. – Он объездил полмира и отовсюду привез что-то на память.

– Так вспоминайте, месье Дюма!

– Резьба по эбеновому дереву. Плюмажи[14]. Большинство со временем съели мыши.

– Три амулета. Вы их видели?

Глаза Леметра вдруг оказались совсем близко. Под ними виднелись синие круги. А какими они были огромными! Теперь запах полностью окутал Александра. Постепенно он проникся к незнакомцу симпатией. Дюма втянул воздух через нос, приоткрыв рот, будто собираясь отведать хорошего вина.

– Три одинаковых диска на цепочках. Шести или восьмиугольные, я уже точно не помню. Размером с карманные часы. – Вдруг Дюма увидел их словно прямо перед собой. – Из позеленевшего металла. Наверное, бронзы. На них выгравированы знаки.

В мыслях пальцы писателя скользили по поверхности, очищая амулеты от налета времени.

– Да! Да!

Рука Леметра сжала ладонь Александра.

– Где они?

Дюма стал вспоминать. Это случилось здесь, в парке, четыре года назад. Вместе с архитектором Дюраном он обходил участок, где ныне располагалось шато, и диктовал строителю пожелания относительно замка. Сперва Дюран слушал его молча, но список все не заканчивался, и архитектор осмелился возразить: «Месье Дюма! Все это обойдется вам очень дорого!» На это Александр сказал: «Очень надеюсь». Он до сих пор гордился этим ответом. Однако Дюран был прав. Строительство замка поглотило состояние Александра. Ему пришлось просить кредит у Одье. Он получил его, но денег все равно не хватало. Дюма хотел пригласить персидских художников, чтобы они отделали арабский салон мозаикой и восточной лепниной, и на это нужна была сумма, которая озадачила бы даже короля. Но человек по имени Александр Дюма был заклятым врагом аскетизма. Поэтому ему в голову пришла идея продать некоторые вещи, оставшиеся от отца, пока те не развалились. Хранитель египетской коллекции в Лувре придерживался того же мнения.

– Я знаю, где они, – сказал писатель Леметру. – Но мне нужны гарантии.

Леметр отпустил руку Александра, но кожа в том месте теперь зудела.

– Не могли бы вы, пожалуйста, на минутку пошире расставить ноги? – попросил он Александра.

Любого другого человека Дюма бы вызвал на дуэль за подобную дерзость. Однако Леметру он повиновался, удивившись сам себе.

Незнакомец полез под сиденье Дюма и вытащил оттуда сумку из серой кожи. Водрузив ее ему на колени, он достал три пачки банкнот.

– Здесь триста тысяч франков, – сказал Леметр. – Берите! Остальное получите, когда принесете мне амулеты.

Александр взял нюхательный табак. Деньги обладали для него непреодолимой притягательной силой. Но что-то его удерживало – все это казалось ему непорядочным.

– Амулеты ведь у вас? – спросил Леметр.

Это почти соответствовало истине. Александр кивнул.

– Тогда берите. – Леметр протянул ему пачки денег. – Приходите завтра по адресу на моей карточке. Там вы получите оставшиеся семьсот тысяч франков. Мадам Менье за вами заедет.

Видимо, это та старуха на козлах. Александр задумался. Сначала ему придется выкупить диски из Лувра. Там за все три амулета ему дали десять тысяч франков. Теперь он предложит музею в обмен на диски двадцать тысяч. Хранитель на это согласится, и тогда писатель поедет прямиком на улицу Ришелье к этому безумцу, отдававшему целое состояние за три куска металлолома.

Дюма взял деньги. Пачки казались удивительно легкими. Но в этом и заключалась странность богатства: оно делало невесомым, но давило к земле, стоило лишь с ним расстаться.

Александр сунул купюры под жилет.

– Ваша карета мне не нужна. Завтра мне надо разобраться с делами в Париже, а после я заеду к вам.

– Как пожелаете.

Леметр улыбнулся. Кожа у него под глазами собралась складками. Когда улыбка погасла, морщинки медленно разгладились.

По гравийной дорожке к экипажу приближались шаги. Через окно в повозку заглянуло чье-то лицо. Это был Блонде.

– Он здесь! – закричал цензор. – Он прятался в карете.

Лицо исчезло.

– Дорогой Дюма! Похоже, вас ждут другие дела, – сказал Леметр и выглянул на улицу со своей стороны. – Может, мне взять вас с собой в Париж?

Александр улыбнулся. К нему вернулась уверенность в себе. Люди, ждавшие его за пределами кареты, ему не угрожали: это всего лишь сборище слуг и глупцов. Полчаса назад ему пришлось бы убегать от преследователей. Но теперь он был готов встретить их нахальство во всеоружии.

– Спасибо, но я пойду и разделаюсь с этим сбродом, – сказал писатель Леметру.

Открыв дверцу, он с величием десяти королей-солнце предстал перед войском противников.

Анна старалась не моргать. Глаза ее были широко раскрыты. Она боялась, что представшая перед ней картина исчезнет, стоит ее векам хоть раз сомкнуться. Вот бы мир замер! В окне кареты перед шато Монте-Кристо появилось лицо, преследовавшее ее во сне каждую ночь вот уже десять лет, лицо человека, которого Анна собственноручно отправила в ад одним выстрелом пистолета. Во всяком случае, так она считала. Но теперь врата в ад распахнулись и выпустили демона обратно в мир. Этьен Леметр был жив – и он сидел здесь, в десяти шагах от нее.

Это действительно был он! Анна не сомневалась. Его лицо ей не забыть никогда. Глаза непонятного цвета. Ровные зубы, разделенные узкими щелями и из- за этого похожие на небрежно построенный частокол. Густые зачесанные назад волосы, из которых никогда не выбивалась ни одна прядь. А самое главное – запах пихтовой смолы и бергамота.

С тех пор прошло десять лет. Тогда этот изверг погубил семью Анны и лишил ее ног. Она помнила все до мельчайших подробностей; картины этого рокового дня и сейчас стояли у нее перед глазами. Ей даже казалось, что она чувствует холодную рукоять оружия в ладони.

Глава 5. Десять лет назад, у подножия крепости Дорн на Рейне, октябрь 1841 года

Терцероль[15] в руке Анны дрожал. Капли дождя стекали по оружию.

– Стреляйте! – призвал ее Леметр. Голос его звучал приглушенно. – Иначе порох намокнет, и вам придется убивать меня кинжалом.

Анна подошла ближе к карете и прищурилась. Сквозь открытое окно она смутно различила внутри фигуру француза.

Капли дождя стекали по очкам Анны, размывая цель у нее перед глазами. Она потянула дверцу кареты. Ручка не поворачивалась. Тогда графиня ее потрясла.

– Открывайте и выходите! – крикнула Анна.

У нее с губ брызнула вода. Внутри повозки что-то шевельнулось. Ручка у нее в руке медленно повернулась. Дверца открылась. Анна отшатнулась.

– Не лучше ли вам войти? – спросил голос. – Я предпочел бы умереть сухим.

Из кареты струился сильный запах туалетной воды для бритья. Пихтовая смола и бергамот – Анна знала этот эликсир. Впервые она вдохнула его, стоя перед старым патрицианским домом[16] в Баден-Бадене. Графиня позвонила, дверь распахнулась, и из темной прихожей к ней обратился сладкий голос: «Отчего вы стоите под дождем? Входите!»

– Я не сдвинусь с места, – услышала Анна свой голос. – Потому что я предпочла бы, чтобы вы испустили дух в луже.

Когда она представила, как кровь француза растекается в солоноватой воде, ей стало жутко.

Анна огляделась в поисках спасения. Если бы Тристан стоял сейчас рядом с ней, один взгляд его серых глаз смог бы смести с пути все невзгоды мира. С Тристаном всегда было так. Но ее супруг остался в крепости. Когда Анна видела его в последний раз, глаза его были пусты. Теперь она могла рассчитывать только на себя. Но у нее был пистолет.

Карета Леметра стояла на краю обрывистой дороги, ведущей от крепости Дорн к Рейну. Повозка Анны – напротив. С помощью отчаянного маневра Иммануэлю удалось остановить коляску Леметра. Теперь верный кучер стоял рядом с лошадьми и успокаивал животных. Смахивая капли дождя с их шерсти, Иммануэль смотрел на Анну. Она знала: стоит ей только кивнуть, и слуга возьмет Леметра на себя. Искушение опустить маленький дульнозарядный пистолет и позволить сильному кучеру расправиться с Леметром самому было велико. Анна сглотнула. Это ее борьба, от этого зависела судьба ее семьи, ее будущее.

– Верните имущество моего мужа. Тогда я вас отпущу, – тихо сказала графиня, но не сомневалась, что Леметр понял бы ее слова, даже если бы она беззвучно пошевелила губами.

– Собственность Дорна принадлежит мне, – донеслось из кареты.

– Потому что вы украли ее у нас, – крикнула Анна.

– Потому что ваш супруг передал ее мне. На документах его почерк, его подпись, его печать. Он подписывал бумаги с улыбкой на лице.

Анна закрыла глаза. Ей было больно об этом вспоминать. В памяти вновь всплыла роковая сцена. Тристан сидел за письменным столом. Леметр лежал на оттоманке напротив: одна нога на полу, другая вытянута на диване.

Когда Анна вошла, ее муж как раз обмакивал перо в чернильницу и подписывал какой-то документ. Она не знала, что это за бумаги, но сразу поняла: что-то не так. Тристан всегда вытирал перо о край чернильницы; сейчас же черные капли бусинками падали на стол. Это пробудило в ней дурное предчувствие. Ее вопроса Тристан не услышал. Мужчина провел пером по бумаге – размашистым движением, с которым обычно подписывал что-то важное. Подняв голову, супруг посмотрел на нее мутным взглядом и холодно улыбнулся.

Анна нажала указательным пальцем на спусковой крючок пистолета.

Кремнёвый замок[17] щелкнул.

– Оружие из прошлого века, – сказал Леметр. – Не очень эффективно. Но отлично годится, чтобы доказать, что женщине хватит мужества убить человека.

Леметр наклонился, чтобы заглянуть под дверцу, а затем спустился с подножки коляски. Его темные вьющиеся волосы, гладко зачесанные назад маслом, пронизывали седые пряди. Из-за худобы он напоминал привидение: коричневый костюм был ему велик, ткань хлопала на ветру. Шею закрывал воротник-отцеубийца[18], обтянутый сверху еще и шелковым платком. Несмотря на это, казалось, что голова торчит на копье. Цилиндр, который теперь надел Леметр, только усилил этот эффект. Обувь француза с хлюпаньем погрузилась в грязь. Он на секунду посмотрел вниз на себя, а затем его взгляд встретился с глазами Анны.

Капли дождя на стеклах ее очков, казалось, превратились в линзы, тысячекратно увеличивающие изображение Леметра. Дыхание Анны выровнялось. Она почувствовала, как кровь зажурчала у нее в жилах. По телу разлилось тепло. Пистолет вдруг показался ей бесконечно тяжелым. Графиня опустила оружие.

Рукой в перчатке Леметр погладил Анну по щеке. Его запах наполнил ее ноздри, разум. Аромат Элизиума[19].

– Вы чувствуете это, Анна? – спросил он. – Все как тогда, когда вы пришли ко мне и попросили меня о помощи.

Анна кивнула.

Рука Леметра легла ей на шею. Большой и указательный пальцы мягко на нее надавили. Анна больше не чувствовала ничего, кроме боли от этого прикосновения. Откинув голову назад, она подставила лицо дождю.

– Садитесь в карету, графиня! – Голос Леметра уже не был спокойным. Теперь он звучал как ветер, который осенью треплет двери и ставни, как что-то, стремящееся прорваться внутрь. – Страх, – сказал магнетизёр[20], – мощный стимулятор.

Воздух разорвал раскат грома. Анна вздрогнула. Рука у нее на шее исчезла. Леметр оторвал взгляд от нее и посмотрел на что-то позади Анны – на гору и крепость на ней.

Вдалеке послышался грохот. Земля задрожала. Анна обернулась как раз вовремя и успела увидеть конец родового гнезда Дорнов. Замок окутала мутная пелена. Из нее вылетали каменные обломки. В клубах густого дыма словно молнии во время грозы сверкало зарево пожара. Крепость рушилась. Гора стонала.

– Тристан! – крикнула Анна.

– Что наделал этот болван? – вырвалось у Леметра.

– Это все ваших рук дело! – крикнула Анна и подошла к французу вплотную.

Графиня снова подняла пистолет. Во второй каморе[21]у нее оставался еще один патрон. Она спустила курок. Но и в этот раз выстрел не прозвучал. Крепость рушилась, заглушая все остальные звуки.

Анна уже подумала, что и вторая пуля застряла в стволе, но тут Леметр схватился обеими руками за лицо, споткнулся о подножку и навзничь упал в карету. Из нее торчали лишь его ноги.

Бросив оружие, Анна развернулась и побежала по скользкой тропинке к замку. Подол ее платья волочился по грязи. Графиня подобрала его, но тут же опустила снова и обеими руками обхватила голову.

– Тристан! – закричала она.

Крепость Дорн грохотала.

На Анну с шумом обрушился град из небольших камней. Откуда-то снизу она услышала ржание лошадей. Что-то ударило ее по голове. Графиня свалилась на землю. Левый глаз ничего не видел. Под правой рукой, на которую она опиралась, Анна почувствовала осколки стекла. Ее очки.

Сильные руки обвили ее тело и подняли ее. Анна смутно различила лицо Иммануэля. Кучер был совсем близко. Он нес ее, а графиня не знала, куда деть руки. Не могла же она положить их на шею кучеру! Но и просто оставить их висеть было бы странно.

– Скорее, Иммануэль, – поторопила его Анна. – Прошу, быстрее!

Верный слуга повиновался как лошадь и понесся рысцой, словно Анна весила не больше женской туфельки. Но бежал он не туда – вниз с горы.

В грязь снова обрушился град камней.

– Тристан! – хотела крикнуть Анна еще раз.

Но из горла вырвался только хриплый шепот. Ее бедро охватило огнем. Ей казалось, она летит. Как ее слуга бежал столь быстро? Они миновали то место, где стояла карета Леметра. Но теперь ее нигде не было видно. Пока Анна гадала, что случилось с магнетизёром, она оказалась у себя в коляске. Обломки камней с грохотом падали на деревянную крышу. Повозка дернулась: лошади тронулись. Но они опять двигались вниз с горы! Ей надо наверх в крепость! Тристану нужна ее помощь. Его пустые глаза!

Глава 6. К западу от Парижа, шато Монте-Кристо, декабрь 1851 года

– Нам лучше приехать в другой раз, – сказал Иммануэль.

Ее спутник толкал инвалидное кресло из шато Монте-Кристо. Банкиры, цензоры, авторы и метресса толпились вокруг кареты, из которой только что выглянул Леметр. Молодые писатели пытались оттащить заимодавцев от повозки. Между некоторыми завязалась драка. Тут дверца кареты открылась, и из нее медленно вылез Дюма. Его тотчас обступили со всех сторон. Все говорили наперебой. Дюма улыбался.

– Ты прав, Иммануэль. Здесь не место спорить о литературе. Давай вернемся в Париж. Только подожди минутку.

Анна попыталась заговорить с одним из цензоров.

– Месье Блонде! – крикнула она и помахала ему рукой.

Ей пришлось позвать его еще дважды. Лишь тогда Блонде обратил на нее внимание и подошел к ней. Сюртук криво висел у него на плечах. Двух пуговиц не хватало.

– Мадам! Я вас предупреждал. Этот Дюма безумец. Вы только посмотрите! Писатель бросает людям деньги. Только что он пытался подсунуть мне тысячу франков. Мне удалось ему помешать.

– Вы видели мужчину в карете? – поинтересовалась Анна.

– Разумеется. Кто бы мог подумать, что такой уважаемый гражданин как месье Леметр ведет дела с таким беспутным человеком как Дюма!

Пригладив редкие волосы, Блонде надел цилиндр.

– Значит, вы его знаете?

Анна почувствовала, как от страха ее охватила дрожь. Она вцепилась в ручки инвалидного кресла.

– А вы нет? – спросил Блонде. – Об Этьене Леметре говорит весь Париж. Он магнетизёр. У него на вечерах на улице Ришелье собираются богатейшие граждане Франции. Говорят, он лечит болезни, глядя людям в глаза и сверкая в них молниями. По слухам, Леметр исцеляет даже от безумия. Правда ли это, я не знаю. Но несколько дней назад он якобы принимал самого президента.

– Улица Ришелье, – сказала Анна. – Какой дом?

– Вы его сразу заметите. День и ночь по адресу Леметра стоит толпа и требует, чтобы их впустили.

Она почувствовала тяжесть в груди: дело не терпело отлагательства.

– Если вам не трудно, пожалуйста, позовите других господ. Мне нужно как можно скорее вернуться в город.

Карета прибыла в Париж ближе к вечеру. Анна оперлась о стеганую кожаную обивку и с трудом приподнялась. За левым окном ландо протекала Сена. Река неспешно и величественно пересекала город. Зимнее солнце отбрасывало длинные тени на набережную. Начало моросить. Справа и слева от реки простирались крыши города.

Сняв очки, Анна протерла стекла шелковым платком, который всегда носила с собой. Затем она снова зажала тонкие металлические дужки за ушами. Кончики царапали нежную кожу. Анна трижды зажмурилась, чтобы прояснить взгляд. Она вспомнила, как приехала в Париж, сидела в карете и любовалась незнакомым городом. Неужели с тех пор прошло всего три дня?

Глава 7. Три дня назад, Париж, ноябрь 1851 года

Анна наблюдала, как чуждый ей мир проплывал в окне кареты, когда Иммануэль впервые вез ее по французской столице. Дома были построены вплотную друг к другу. Лишь изредка она высматривала зазор, проход или проулок. В то же время здания были высокими, а их крыши – совсем низкими.

Еще в Карлсруэ Анна слышала, что французский император перестроил столицу в огромный дворец. Однако она считала, что свету Карлсруэ просто нравились любопытные истории. Теперь она ехала по просторным бульварам, которые словно возникли из блаженных мечтаний архитектора в романтическом стиле и коврами расстилались перед ней.

По краям великолепных улиц на широких тротуарах прогуливались модно одетые люди. Никому не приходилось отскакивать в сторону, когда мимо проносились дрожки. Никого не обрызгивали, когда колеса катились по нечистотам: на улицах не было даже грязи. Все дороги были вымощены. Булыжники влажно блестели под мелким дождем, шелковым платком накрывавшим город. Капли штриховали окна кареты. В них преломлялся свет газовых ламп, которые зажигали с наступлением сумерек. Как же Анне хотелось остановиться, выйти из кареты, прогуляться сквозь завесу дождя, чтобы познакомиться со всей красотой вокруг!

Неужели это никогда не закончится? Тоска по временам, когда ее ноги что-то чувствовали, когда-нибудь сведет ее с ума. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и принялась разминать бедра. Под пальто на ней было темно-синее шелковое платье с тремя воланами, нижняя одежда из плотной шерстяной ткани, а под ней – сорочка до колен. Даже под всеми этими слоями пальцы отчетливо ощущали ее ноги. Но кожа и мышцы никак не реагировали. Анна давила на них сильнее. Бывало, она разминала ноги целый час – до тех пор, пока ее разум вновь не принимал, что они больше ничего не чувствуют. Ей больше никогда не погулять по парижским паркам и бульварам. Когда же ее глупая душа наконец это осознает! Прошло целых десять лет – разве этого недостаточно? Анна оставила ноги в покое – только бы на них снова не остались зеленые и синие пятна.

Карета остановилась. За окном появились расплывчатые очертания дома Шмалёров. Дверца кареты распахнулась, и здание приобрело резкие контуры. На фасаде из песчаника дождь нарисовал темные пятна. Побеленные пилястры обрамляли освещенные окна – настолько высокие, что за ними могли бы располагаться бальные залы. Вазы, высеченные из светлого камня, стояли перед зданием словно часовые; по бокам в украшенных горшках росли деревца. Соседние здания держались на почтительном расстоянии от дома торговца сельдью и его семьи. Анна была у цели.

Иммануэль как статуя стоял перед каретой. На нем была накидка, покрытая слоем воска, с которого тысячами жемчужин стекал дождь. Перед кучером ждало инвалидное кресло.

Даже за столько лет Анна не смогла привыкнуть к виду коляски. Колеса со спицами, коричневая грубая кожа обивки и ручки с завитками на концах: казалось, это приспособление придумали, чтобы пытками выбивать признания из заключенных.

Она кивнула Иммануэлю. Тот откинул подножку кресла, расстелил одеяло из грубой зеленой шерсти на обивке сиденья и подошел вплотную к дверце кареты. Как и всегда, поднимая Анну, он надел перчатки из черной кожи. Анна уже перестала возражать. Иммануэль был единственным, кому она доверяла. Она могла бы и потерпеть его голые руки на платье. Но кучер не изменял своим правилам. Тем не менее он позволил Анне заплатить за перчатки.

Иммануэль усадил Анну в кресло. Опустившись перед ней на колени, он поправил ей ноги и ступни. Этого Анна стыдилась больше всего и, сгорая от неловкости, смотрела в ночное небо. Наконец все было готово. Иммануэль сложил концы шерстяного одеяла на коленях Анны. После он начал толкать инвалидное кресло. Колеса заскрипели по гравию.

Они направились к выкрашенной в белый цвет двери с большим латунным кольцом. Им сразу открыли. В проеме появился молодой человек в ливрее; над головой он держал небольшой фонарь.

– Bonsoir[22], мадам – произнес слуга.

Больше ничего сказать он не успел. Схватив его сзади за плечо, волосатая рука отодвинула его в сторону. В свете лампы появилось мужское лицо; маленькими, широко расставленными глазами оно посмотрело на Анну.

– Добро пожаловать, графиня Дорн! – громко сказал господин. – Добро пожаловать в Париж! Добро пожаловать в наш дом! Я Олаф Шмалёр.

Прижав руки к бокам, он старательно поклонился.

Анна улыбнулась и склонила голову в почтительном приветствии.

– Пожалуйста, не называйте меня графиней. Я отказалась от титула и имени мужа, – сказала она.

– Но отчего же? – вырвалось у Шмалёра.

– Я вернула девичью фамилию, – ответила Анна. – Анна Молль.

– Ну, как вам будет угодно.

В голосе Шмалёра слышалось разочарование. Похоже, купец рассчитывал, что учить его детей будет дворянка.

– Что по-графски роскошно, – нарушила Анна молчание, – так это ваша усадьба. А еще поздняя осень в Париже.

Хозяин провел рукой по жидким рыжеватым волосам, осмотрел ладонь и вытер ее о штанину.

– Прошу прощения, графиня… мадам. Идите за мной в дом. Пардон. Я хочу сказать. прикажите вашему слуге повезти инвалидное кресло. – Он кашлянул. – Семья уже ждет вас.

Анна осведомила нового работодателя о своем недуге и даже приложила к письмам чертеж инвалидной коляски с указанием ее размеров, чтобы он мог предоставить ей подходящую комнату. Однако Шмалёр, похоже, не придал этому особого значения. Быть может, он вообще забыл об инвалидном кресле. Во всяком случае, семья принимала гостью не на первом, а на втором этаже. Сначала Иммануэлю пришлось нести саму Анну, а потом кресло по сужающейся кверху лестнице. У Анны закружилась голова. Но она все равно не стала держаться за плечи Иммануэля, как делала обычно. Вместо этого Анна скромно сложила руки на животе.

Она услышала топот маленьких ножек. Захлопали двери. Наконец Анна оказалась на галерее с обшивкой из темного дерева и белыми вазами на полу. Из каждой торчали по четыре длинных лилии. Они тоже были белыми и создавали очаровательный контраст с темным окружением.

Анна бесшумно катилась по толстым коврам: позади нее был Иммануэль, а впереди – широкая спина Олафа Шмалёра. Хозяин открыл дверь, и Анна проскользнула в ярко освещенный салон. Похоже, окнами именно этой комнаты она любовалась снаружи. Помещение и вправду было таким огромным и высоким, что могло бы служить свету Баден-Бадена бальным залом. В покрытых черным лаком витринах стояли японские предметы. Настенные ковры с причудливыми узорами, фарфор и изделия в стиле шинуазри[23] вызвали бы восхищение в салоне рококо.

Перед четырьмя креслами, обтянутыми красным бархатом, стояли женщина и двое детей. Хозяйка дома была примерно того же возраста, что и Анна. Дама была низкой и хрупкой, а ее лицо напоминало мордочку пугливого животного. Она пыталась восполнить небольшой рост высокой прической. Анна гадала, как мадам Шмалёр справлялась с тучностью мужа. Очевидно, пара нашла для этого решение. Это доказывало существование двух детей.

Хозяйка дома представилась как Мари-Александрин Шмалёр. Женщина сказала, что Анна может называть ее просто мадам. А она будет звать Анну графиней: «Если у немцев так принято».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Le Siecle (фр. «Эпоха») – парижская газета, в которой впервые публиковался роман Дюма «Три мушкетера». Издавалась с 1836 по 1932 год.

Вернуться

2

Сантим – медная монета во Франции, Бельгии и Швейцарии, составляющая сотую долю франка.

Вернуться

3

Аллóнж – парик с длинными волнистыми локонами.

Вернуться

4

Жюстокóр – длинный мужской кафтан, сшитый по фигуре, без воротника, с короткими рукавами, с карманами.

Вернуться

5

Сен-Жермен-ан-Ле – город на реке Сене, к западу от Парижа, где находилась загородная резиденция королей Франции – Сен-Жерменский замок.

Вернуться

6

Чакóна – старинный испанский танец.

Вернуться

7

Король-солнце – так называли Людовика XIV, короля Франции и Наварры с 1643 по 1715 год.

Вернуться

8

Метресса (фр. maitresse, от maitro – «господин») – любовница.

Вернуться

9

Au revoir (фр.) – до свидания.

Вернуться

10

Mon dieu (фр.) – боже мой.

Вернуться

11

Миракль – средневековый драматургический жанр, религиозно назидательная стихотворная драма, действо о чуде.

Вернуться

12

Кокотка – женщина легкого поведения, живущая на содержании своих любовников.

Вернуться

13

Negre (фр.) – негр. Подробнее автор объясняет использование этого понятия в романе в послесловии.

Вернуться

14

Плюмаж – украшение из перьев на головных уборах.

Вернуться

15

Терцероль – маленький дульнозарядный пистолет, обычно служивший для отпугивания птиц от садов и виноградников или же для охоты.

Вернуться

16

Патриций – в Средние века в Германии лицо, принадлежавшее к зажиточным бюргерским родам, игравшим первенствующую роль в самоуправлении.

Вернуться

17

Кремнёвый замок – устройство для воспламенения порохового заряда в огнестрельном оружии.

Вернуться

18

Воротник-отцеубийца (также фатермордер) – высокий, туго накрахмаленный воротник с острыми концами, доходящими до подбородка.

Вернуться

19

Элизиум – то же, что рай.

Вернуться

20

Магнетизёр – то же, что гипнотизёр.

Вернуться

21

Камора – полость в казенной части ствола артиллерийского орудия, куда помещается снаряд.

Вернуться

22

Bonsoir (фр.) – добрый вечер.

Вернуться

23

Шинуазри – художественный стиль, отличающийся использованием мотивов и стилистических приемов средневекового китайского искусства в культурах европейского типа.

Вернуться