Август Котляр
Всяко-разно об искусствах

Вместо предисловия. О себе как художнике кисти, пера и мизансцены.

Вот зачем мне надо было начинать писать картины? Я в юности был художником, рисовал графику в детстве, участвовал в художественных выставках, потом писал абстрактные картины и делал деконструктивистские композиции в юности, в середине 1980-х. Первые искусствоведческие опусы я стал писать тогда же. Собственно, первой моей письменной работой, написанной не для университетских нужд, была статья о выставке “21 московский художник”, проходившей на Малой Грузинской, дом 28, в подвале дома, где жил Высоцкий. Эту группу не следует путать с “20 московскими художниками”, хотя это всё были птенцы советского андеграундного помёта.

Сам я в те годы занимался не очень понятной наукой, даже сейчас, спустя почти сорок лет, не могу сказать, чем именно. Моя базовая специальность – первобытная культура и искусство. Абсолютно бесполезная вещь, для больных на всю голову эстетов вроде меня или моей покойной уже однокашницы Кати Дэвлет, изучавшей мезолитические петроглифы. Соответственно, я болтался на Истфаке МГУ между кафедрой этнографии и истории первобытного общества (так она тогда называлась) и отделением истории искусств. Собственно, на моё становление как исследователя, оказали влияние три человека – это мой научный руководитель Алексей Никишенков, это искусствовед Иван Тучков и синолог Владимир Малявин, открывший для меня сокровищницу древнекитайского менталитета. Это были чрезвычайно умные, знающие, добросовестные люди, с большим чувством юмора. Жизнь повела меня по другой траектории, но базовая академическая подготовка давала о себе знать, и в 1990-е годы я наблюдал “новых русских” как этнограф наблюдал бы архаическое племя “в поле”, где нибудь в джунглях Амазонки или Андаманских островов, я чувствовал себя Миклухо-Маклаем.

Жизнь вынуждала меня заниматься вещами, лишь косвенно связанными с искусством, хотя душа всё время тянулась к горнему. В 1998 году я познакомился с галеристом Игорем Метелицыным, который был, я так полагаю, первым серьёзным арт-дилером на всём постсоветском пространстве, и он ввёл меня в понятийную систему современного искусства, а в дальнейшем лекции Бориса Гройса и Виктора Мизиано открыли для меня мир кураторства и системы производства искусства. В конце 1990-х меня крайне занимала теология, и для постижения оной я болтался в иудейском колеле “Торат Хаим”, потому что я еврей, и изучал я христианское богословие у евангельских христиан в библейской школе “Слово жизни”. В дальнейшем я сделал вывод, что люди, считающие себя верующими, в массе ничего не знают о первооснове своих взглядов, которые они принимают за глубокую религиозную веру. Как и в развитом первобытном обществе, в нынешнем обществе набор предрассудков, суеверий, ритуалов и обрядов полностью подменяют собой внутренний скелет веры, и на самом деле становятся экзоскелетом, то есть внешней оболочкой, хитиновым непрошибаемым панцирем, к которому внутренняя начинка крепится изнутри, как у насекомых и моллюсков. А не надевается на твёрдый внутренний скелет, как у людей.

Что я искал в исследованиях высшей религиозной деятельности? Я искал ключи к пониманию Божьей воли для человека. Меня крайне занимал вопрос: несёт ли Творец какую-либо ответственность перед своим творением? Это очень непростой вопрос. Потому что ставится под сомнение либо всемогущество, либо иные качества Богу, которые мы считаем имманентными, то есть внутренне присущими, определяющими Его качества как Самого Главного и За Всё Ответственного. То есть мы спрашиваем – может ли Бог ошибаться и быть неправым? В принципе, отец может быть неправ? Конечно, может, если в принципе, но на стороне отца сила, моральный авторитет и сама судьба ребёнка в отцовских руках, пока дите мало и не может самоопределяться.

Тема скользкая, подлючая, непочтительная к авторитетам, циничная до предела, но жизненно ключевая. Богословы тут же закатывают глазки, сначала делая их страшными, а потом уходя в себя, закатывая свои перепуганные зенки в подлобье, словно в куцых своих мозгах могут найти ответы на вопросы, которые страшно не то что задавать – думать об этом чуть ли не богоборчество. Немногие находили в истории человечества в себе достаточно ума и мужества, чтоб поднимать этот вопрос и выносить в публичный дискурс. Первым, насколько мне было известным, стал Лукиан, сочинивший диалог “Зевс уличаемый”. Там некий ритор Киниск, пользуясь методом Сократа, загоняет верховного начальника древнегреческого пантеона в тупик: ты подвластен мойрам, Року и Счастливому Случаю? Если да, то ты не всемогущ, если нет, то ты нарушаешь тобою же созданный порядок вещей.

Математик и философ Готфрид Лейбниц сочинил для каких-то скучающих царских тёток трактат “Теодицея”. Занудное чтиво, суть которого – Бог всегда прав. Господь Бог даёт человечеству и отдельным персонажам множество обещаний, даже клянётся Сам Собой. Он обещает Аврааму, он обещает еврейскому народу кучу всего через 28 главу Второзакония, он обещает царю Киру Великому через пророка Исаию в 45-48 главах Библии, он даже предлагает испытать себя в единственном вопросе – в вопросе десятин и пожертвований через пророка Малахию в главе 3. Согласно Евангелиям, Бог воплощается в шкуру земного человека, Сам становится человеком, собственным сыном, что искупить грехи человечества и чтоб каждый, верующий в этого сынка, не погиб, но имел жизнь вечную. Что за парнишка вышел из этой затеи? Родился царь царей в если не в свинарнике, то уж точно на скотном дворе, положили его в кормушку для крупного рогатого скота, ни коляски, ни колыбели. Пришли какие-то люди, принесли что-то, деньжат, наверно. Потом мальчик рос непослушным и непочтительным, сбегал от родителей, которые его, двенадцатилетнего подростка, три дня искали повсюду и нашли в синагоге, где он поучал седобородых мудрецов. Став постарше, он связался с плохой компанией, ему сетовали товарищи: зачем бухаешь с бандитами и проститутками (мытарями, то есть коллекторами, выколачивателями денег, и грешниками, то есть распутниками, Мф. 9:11). Самарянке у колодца он в деликатный выражениях пояснил, что она потаскуха (было пять мужей, и который сейчас с тобой, не муж он тебе, Ин. 4:18), хананеянке, молящей о помощи, он прилюдно сообщает, что она – сука, то есть псина (нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам, Я послан только к погибшим овцам дома Израилева Мф. 15:24, 26). Жил Он, если верить Писаниям, как альфонс (не жиголо, нет, без оказания интимных услуг, просто за счёт женщин – и многие женщины служили Ему имением своим Лк. 8:3). Хотя говорил Он, что принёс не мир, но меч (Мф. 10:23), и не нарушить Моисеев закон, но исполнить (Мф. 5:17), Он проявляет милость к женщине, пойманной при совокуплении вне брака (Ин. 8:1-12) и с миром отпускает её, вместо побивания камнями по закону. И с другой тётенькой, страдавшей от вагинального кровотечения 12 лет, обходится крайне милостиво, когда она, ритуально нечистая, схватила его за цицит, святое святых, за что не могла хвататься под страхом жестоких наказаний (Мф. 9:20, Левит 15:25-28). Иисус ловко предёргивает в спорах, как заправский греческий софист. Его спрашивают: позволительно ли платить подати кесарю? Он в ответ спрашивает: чьё изображение на денарии? Кесаря? Так отдавайте кесарю кесарево, а Богу – Божье” (Мф. 22:21). В чём здесь передёргивание? В подмене ловкой подмене смыслов, ибо учёные раввины спрашивали его по существу, в принципе надо ли нам, иудеям, иметь отношения и служить римской, языческой власти, и при чём тут изображения на монете, там могло быть отчеканено что угодно, так отдавать свои кровные любому, кто изображён на денежке? На долларах нарисованы покойники, на рублях всякие городские достопримечательности, на иных деньгах – зверюшки. Так отдайте зайчикам зайкино, пусть грызут купюрку? Иисуса спрашивают предметно, он отвечает метафорами, силлогизмами, аллюзиями. В главе 16 Евангелия от Матфея самый верный, но малообразованный рыбак Пётр, которому Иисус поведал о предстоящей смерти и воскресении, по-человечески жалеет Иисуса и спрашивает, может, оно и не надо? На что Иисус взвизгивает: отойди от меня, сатана, потому что думаешь не о том, что Божие, а что человеческое! (Мф. 16:23). Но сам потом в Гефсиманском саду молился три раза, чтоб чаша сия Его миновала, то есть подыхать в муках не особо-то и хотелось (Мф. 26:39-44). Интересно, кто слышал и записал беседу Иисуса с Богом, ибо ученики его дрыхли как сурки, за что Он им три раза выговаривал: бодрствуйте и молитесь, чтоб не впасть в искушение, дух бодр, но немощна плоть (Мф. 26:41). То, в чём наставляет Иисус своих учеников на Тайной вечере, вообще святотатство, ибо Он призывает их к людоедству – ешть плоть мою и пейте кровь мою (Мф. 26:26-28). Кровь была строжайше запрещена иудеям в пищу: ибо душа всякого тела есть кровь его, она душа его; потому Я сказал сынам Израилевым: “Не ешьте крови ни из какого тела, потому что душа всякого тела есть кровь его; всяк, кто будет есть ее, истребится” (Левит 17:14). В другом месте, в Бытие 9:14 – “Только плоти ее с душой ее, с кровью, не ешьте”. Иисус, пришедший исполнять закон, призывает к нарушению его, получается. И в самом деле, все участники этой прощальной вечеринки, были истреблены, плохо кончили, умерли не своей смертью, кроме юного мальчишки, апостола Иоанна, умершего в изгнании на греческом острове Патмос. Сам Иисус умирал чрезвычайно мучительно, и потом что-то произошло, Бог Его оставил, хотя это странно, как Бог может оставить Сам Себя: “Или! Или! лама савахфани?” (Марк 15:34), что очень странно слышать: “Боже! Боже! Для чего ты меня оставил” (в русском переводе с арамейского в Мф. 27:46). Чему Иисус удивлён? К кому и зачем Он взывает, разве Он и Отец – не одно, как Он сам утверждал (“Я и Отец есть одно” Ин. 10:30).

И потом ещё одно немаловажное замечание. Допустим, Иисус считал себя жертвенным агнцем, беспорочным, приносимым в жертву во искупление грехов Израиля и всего человечества, ибо так сказал Иоанн Креститель: “Вот Агнец Божий, который берёт на Себя грех мира” (Ин. 1:29). В принципе, есть мясо жертвенных животных можно, что там оставалось после жертвы всесожжения. Но ведь Иисус умер от удушья, а удавленину есть категорически запрещено, ибо в ней осталась кровь, и прокол копьём Лонгина в подреберье не сделал Иисуса ритуально чистым жертвенным животным.

Когда на все эти темы начинаешь разговаривать с людьми, считающими себя христианами, они начинают беситься и сходить с ума, кричать, что я – жидовская морда и ничего не понимаю. Мне это странно слышать, июо Иисус был верующим иудеем, как и все Его ученики, и это было сугубо еврейское течение, новая волна, еврейский New Age. Потом туда намешали митраизм, эллинистические культы и философские понятийные сетки из Аристотеля, потом туда намешались александрийские философы, то есть евреи, думающие и говорящие по-гречески, подмешался римский практицизм и византийская амбивалентность, появился концепт Троицы, появилось монашество, культ святых, угодников и мучеников, поклонения изображениям и предметам, и вот так из иудейского ствола выросло непонятно что за гибрид чего с чем. И люди в это верят, и даже вроде как этот нарратив им строить и жить помогает.

Иудеи, особенно ортодоксального толка, тоже на стенку лезут, если начинаешь говорить с ними о Торе, и о всяких интересных местах. Но если у христина есть убежище от скользких вопросов в Святоотеческих преданиях, то у иудеев таким убежищем служит Талмуд и книги Каббалы.

Ну как художнику пройти мимо мракобесия и невежества, и не пнуть ? Суть моей художественной парадигмы в том, что, по меткому выражению Климента Гринберга, “высокая культура – одно из наиболее неестественных порождений человека”. Но только я подхожу к демонстрации, экспозиции естественного, физиологического, как акта высшей духовности. Например, есть такое выражение – “семя авраамово”. Люди понимают это метафорически, как народ, пошедший от Авраама. Но ведь за этим стоит прежде всего физиология – и я выставляю в специальной раке священный предмет – презерватив, наполненный еврейским эякулятом. Это и есть семя авраамово. Чем не святые мощи? Почему нельзя их целовать, прикладываться, просить о заступничестве, как это делают десятки миллионов верующих по всему миру, прикладываясь к фрагментам тел давно усопших людей. Или я выставляю сушеный кусочек крайней плоти – это Священный Препуций, тоже можно целовать, ведь обрезание полового члена – это символ Завета между человеком и Богом, и Иисус был обрезан, и все апостолы, и ничто не мешает приобщаться к благодати как с препуцием, которые я со всем трепетом выставляю в раке, так и припадать устами со сладким поцелуем к самим мужским достоинствам, с которых препуции были срезаны. Именно обрезанный член есть символ завета, то есть вековечного договора о дружбе, сотрудничестве и любви между Богом и человеком. Одна из моих работ – это раввин Соловейчик, большой деятель иудейского миссионерства, рядом с ним стоят Ктулху, Чужой и Хищник, все они с перебинтованными пиписьками – они прошли гиюр, моэль сделал им обрезание, и теперь они полноценные евреи и тоже в завете с Господом Богом.

В священном сосуде я выставляю израильскую грязь, смешанную со слюнями и соплями – это Святое Брение, которое лечит не только от врожденной слепоты (Ин. 9:6-7), но и от любых других болезней, включая слабоумие и геморрой. Разве это как-то противоречит практикам разнесения освященных куличей, святой воды или специальных исцеляющих кусочков ткани, которые можно прикладывать к больным местам и они снова будут здоровы?

Является ли подобное моё творчество святотатством? Отнюдь! Я следую в точности духу и букве Священных Писаний, и, более того, сложившимся практикам богослужений и приобщения Святых Даров. Обрезание, елеопомазание, причастие, крещение, соборование, возжигание свечей или каждение благовониями, это всё суть таинства, и мы не понимаем, как работает Евхаристия или исповедь под епитрахилью с последующем отпущением грехов.

Многие обожают иконы, ибо они суть образы невидимого. А что нарисовано на иконе? Весьма условные лица, которых живьём никто никогда не видел, и таковыми ли были царь Давид, Иоанн Креститель, Иисус, дева Мария, Николай Угодник, какими они изображены на иконах? Ясное дело, нет. Мария – юная девочка, лет четырнадцати, по нынешним понятиям, малолетняя роженица, подросток несовершеннолетний. По нынешним временам, любого, кто осеменил бы такую юницу, законопатили бы в тюрягу как педофила на четыре года (статья 134 УК РФ), и там бы зэки его опустили. В те времена девчонок рано выдавали замуж. Может, ей вообще тринадцать лет, она только прошла бат-мицву в двенадцатилетнем возрасте, по закону она совершеннолетняя и уже вполне фертильная в свои годы, а внешностью похожа на юную Натали Портман в фильме “Леон”, совсем ещё доченька. А апостол Павел – не здоровый такой седой благообразный дядька, а рано полысевший чернявый маленький плюгаш, с огромный шнобелем, оттопыренными ушами, небритый, грязный, склочный, сварливый, психически неуравновешанных, неистовый в гневе и в вере, на тоненьких и кривеньких ножках понесший своё внезапное озарение по всей Ойкумене, со всей своей еврейской мессианской страстностью. То есть верующие поклоняются образу в виде иконы, а образ у нас произволен, и достаточно условен. Как далеко заходит условность? Если нарисовать смайлик – кружочек, две точки, скобку как рот,, и подписать I.N.R.I., будет ли это икона Спаса Вседержителя, Христа Пантократора? Что надо дорисовать? Усы метелками и бороду лопатой? Нимб над головой? Что делает икону иконой? Неизвестно кем установленный живописный канон? Окропление святой водой? Признание этого изображения священным предметом, как оберега или амулета? До этого Господь нас не слышал, мы молились в пустоту, теперь на доске нарисовали рожицу, и Господь тут же склонил Своё ухо к нам и благосклонно внимает нашей просьбе дать денег?

Лично я тонко чувствую присутствие Божье, шехину, и никогда не переступаю грань, чтоб обидеть Духа Божьего, а широта мысли в иудаизме никак не ограничивается. Более того, известен случай, возможно, это предание, но похоже на правду, что где-то в начале 20 века в белорусском местечке выросли цены на всё, и работающим иудеям перестало хватать денег на необходимое, на содержание семей. Тогда они обратились в Раввинский суд, и тот вынес решение, что Бог не прав. И тогда, неизвестно откуда, появились подводы с дешёвым хлебом.

В своих работах я стремлюсь выразить суть предметов, суть вещей, их тайный смысл сделать явным, постигаемым. Что толку в непостигаемом? Как можно приспособить непостигаемое? Только путём проб, ошибок, то есть экспериментов с непредсказуемым результатом. Во многих своих работах, через искусство, я веду диалог вовсе не со зрителем, ибо чтобы о чём-то полноценно говорить и обмениваться соображениями, надо быть на одной волне и говорить на одном языке. Я беседую с Господом Богом. Я Его вопрошаю: я правильно Тебя понял? Ты именно это имел в виду в Своём Слове? Если я ошибаюсь, то наказывать меня не за что. Ученик не подлежит наказанию за ошибки, это неизбежно, когда учишься что-то делать, а внятных инструкций и протоколов действий на все случаи нет.

Ясное дело, что моим стилем не может быть академизм и социалистический реализм. Тем задачам, которые я ставлю перед собой, как художник, должен соответствовать особый художественный стиль. А какие задачи я ставлю? Отделение зёрен от плевел, выявление здорового ядра, сути, смысла, обоснованности, возможности понять и пользоваться даже вещами невидимыми, неосязаемыми, такими как вера, как глубокая уверенность, что Творец видит нас, слышит нас, пребывает с нами, и мы Ему небезразличны, хотя порой у меня закрадываются подозрения, что не так уж мы дороги Ему, скорее, мы Его игрушки, Он через нас что-то постигает о Самом Себе, если Ему ещё не надоело за столько лет и с Его возможностями влиять на мир и с Его вычислительными и интеллектуальными возможностями.

Следовательно, мой стиль должен быть лаконичным, предельно при этом выразительным, содержательным, передавать смысл текста, суть текста, подтекст и контекст. Ясно, что это тогда формализм, структурализм, деконструктивизм, экспрессионизм. И это не может быть искусством, встраиваемым в какую-либо систему. Это не иконопись, это не салон, это не станковая живопись. То есть похоже на арт-брют, на арте-повера, на постмодернистские эссе, только средствами изобразительного искусства. По сути, это и есть арт-брют, только, в отличие от художников-аутсайдеров, я знаю, что такое композиция, перспектива, светотени, анатомия, цветопередача, что такое золотое сечение и числа Фибоначчи, что такое сфумато, сепия, ванитас или воздух в картине. А также я знаю, что такое семантика и семиотика, и что означают разные предметы в картине, потому что меня учили искусствознанию с младых ногтей.

Что получается на выходе? Такие произведения искусства, что выглядят как изощрённые издевательства над условностями со статусом святынь и хамскими чувствами филистеров, но на самом деле передают самую суть вещей. Люди ведь не знают сюжетов ни библейских, ни мифологических, и им что Мойры, что Тихе, что Аид, что воды Стикса, что аргонавты или похищение сабинянок – всё едино, ни о чём не говорит. Равно как и Иаиль и Сисара, Самсон и Далила, Давид и Вирсавия, Илия и Иезавель, тоже ни о чём не говорит. Им котики, мурзилки, сиськи, чтоб всё было красиво, дорого-богато, им милота люба. Это нормально.

И это понимали большие художники во все времена и стебались над вкусами и заказчиков, и публики. Я помню, когда Иван Тучков обратил моё внимание на Мазаччо. Я очень внимательно рассматривал картину “Мадонна с Младенцем и четырьмя ангелами” 1426 года, Мазаччо написал её, когда ему было 25 лет. Он прожил всего 27, умер мальчишкой. Так вот, он пишет младенца и стебётся: у младенца старческое выражение лица, он уже родился ветхим днями, как про себя сказал Бог в Ветхом завете. Одной рукой он теребит гроздь винограда, символ вина, символ лозы, к которой Ему предстоит привить человечество, и гроздь лежит в ладони его матери. Другая рука поднесена ко рту, и он сунул два пальца в рот, смотря при этом пристально в глаза зрителю – это означает, что Меня от вашего вида, дорогие зрители, тянет блевать, то есть человечество Меня совсем не радует, Меня от вас тошнит. Мазаччо намекает, что это не простая картина – синие одежды Девы Марии обрамлены золотой каймой, которая вовсе не орнамент, а письмена, которые как шифр, не похожи ни на что, но это мелко, филигранно выписанные буквы несуществующего алфавита, какого-то енохического, ангельского языка. У самой Марии овечье выражение лица – она ведь Агнца родила, то есть ягнёнка, маленького барана, которого убьют, а потом будут жрать каждое воскресенье. И сама она тогда овца, покорное существо, поставленное перед фактом Архангелом Гавриилом – хоть ты и девственна, но уже беременна, а то, что ты мужа не знала, разрулим – и приснился ангел Иосифу, сказав, не трожь девчонку. А ведь скандал уже был, Иосиф, законный муж, всё прознал, но как человек незлой, хотел с миром отпустить обрюхаченную посторонним жену (Лк. 1:26-31, Мф. 1:18-20). То есть девчушка натерпелась уже, ведь за такое по тем понятиям побивали камнями. Мазаччо это всё передал на холсте, дав ключ в виде невразуметительных письмен на хитоне Марии – указание, что там есть смысл, который зрителю надо распаковать и расшифровать. Это и есть высокое искусство, рассказать историю таким образом.

Я, как и Мазаччо, и Ян ван Эйк, и Вермеер, и Караваджо, и Эль Греко, и Веласкес, рассказываю истории. Но уже со всем тем багажом, нажитом и потерянным искусством по дороге своего развития от петроглифов и неолитических венер до Женевы Фиггис и Адриана Гени. Например, история грехопадения царя Давида, надругательства над Вирсавией и погубление её мужа Урии Хеттеянина мною рассказаны через отпечатки трёх пар босых ног и солдатский жетон (dog-tag) на большом пальце одной из ног, как вешают в морге на покойников. Или история Самсона и Далилы рассказана через два человеческих профиля, выбивающихся из грив волос, и пару сисек. Но это всё любопытно и интересно тем, кто отягощён грузом ненужных знаний, кто знает, что кричали палестинские дети пророку Елисею, перед тем как их разорвали медведицы, и что царь Ирод умер, будучи буквально загрызен вшами.

Из своих поделок я создавал сакральные пространства, хотя бы в замысле, в виде чертежей больших инсталляций, но никто не хотел в США это выставлять. Выставляли всякую фигню, чистую лажу, имитацию мысли и творчества. Сила хорошего образования в том, что сразу видишь, где настоящее искусство, где крепкое ремесло, а где лажа, халтура, имитация, симулякры. Ну и китч, соответственно.

Я в течение многих лет отслеживал, что происходит в сотне ведущих галерей мира, что выставляют в музеях, что пишет специализированная пресса. С мечтами зарабатывать своим концептуальным искусством я распрощался ещё в 2018 году в Америке, когда ни одна из 300 галерей в США и Европе не взяла мои работы. Возвращаясь в Россию, я оставил в США, в Техасе, около 200 единиц, созданных мною там с 2012 по 2017 годы. Вернувшись в Россию в 2019 году, я сделал около 50 работ до января 2021 года, когда открыл свою галерею, и закрыл её через несколько месяцев, потому что из-за ковидных ограничений никто никуда не ходил. С 2020 года я занимался писаниной, публицистикой и драматургией, результатом которой стало 10 книг, опубликованных с ноября 2022 года по январь 2024 года на электронных платформах, потому что это быстро не требует общения со слабоумием в редакциях и издательствах.

В галереях тоже в массе сидят слабоумные, и такие же слабоумные покупают. Не все, но многие. Я был в галерее у Ларри Гагосяна в Беверли Хиллс, ничего из того, что я там видел, я не взял бы и не повесил у себя. Я с глубокой симпатией отношусь ко всему, что не лажа. Это видно. Например, Сай Твомбли – это не лажа, а Оскар Мурилло (Мурийо) – лажа в чистом виде. Также лажей являются такие богатые художники как Дэмиен Хёрст или Джефф Кунс. Они производят массовый китч, который неплохо продаётся лошарам с баблишком. Но это система искусства, то есть система по производству искусства, от искусства как такового там ничего нет. Я пытался напроситься на арт-резиденцию во многие места. в том числе к семейству Рубелл в Майями, но тамошний куратор, какой-то кубинец, меня вежливо послал, хотя Мурилло у них харчевался и ошивался целый год, если не больше. Я пытался наладить отношения со Стефаном Симховицем, который вроде любит всё новое, но он ничегошеньки не понял в моих изысканиях, мы с ним разругались. Ханс Ульрих Обрист мне не отвечал, пёс с ним, невелика потеря. Я обменялся несколькими посланиями с арт-критиком Джерри Зальцем, он предложил мне написать несколько работ на тему моей жизни, решив, что я психически проблемный. Но и с ним мы поругались на политической почве, он, как и все деятели этого поприща, дикий либерал, оголтелый любитель гомосексуалистов и расовых меньшинств. Жена его, Роберта Смит, тоже хорошая еврейская тётка, вроде потише, но она служит в “Нью-Йорк Таймс” ведущим арт-критиком, а это известный гадюшник либерастов, больных на всю голову. Обменялся посланиями с Вальдемаром Янущаком, вроде пошло, написал ему, что он хороший еврейский парень, он обиделся, написал, что он поляк. Интересно, много ли он похож на Леха Валенсу или на Анджея Дуду, спросил я его, на что он тоже обиделся. Они все такие ранимые, просто припевочки какие-то! Переписывался немножко с Арне Глимчером, спросил, как попасть к нему в галерею, и как вообще туда попадают. Он ответил, что не знает. Ну и не надо, уже не узнает никогда. Лично мне не нравится, к какой невыразительной блевотине скатилась его галерея. Писал письма в тюрьму Мэри Бун, которая работала с Баскией, писал Аннине Носей. Пообщался в девушкой по имени Анна Зорина, тоже странная. В Сан-Франциско хотел поработать с Сержем Сорокко, тоже облом, уклонился он.

В Америке я жил как все нормальные художники – днём продавал автомобили, седельные тягачи дальнобойщикам, жилые трейлеры пролетариям, а вечерами и по выходным создавал искусство. И без конца всех торпедировал. Возможно, Хьюстон, где я жил, был не лучшим местом для концептуального искусства, хотя другие места были ещё гаже с точки зрения вкусов публики и покупателей. Я пытался местным миллиардерам нахлобучивать свои картины в качестве презентов, занёс офигительного “Кентавра с двумя пенисами – мужским и конским” трейдеру Джону Арнольду в его роскошный офис в “Уильямс тауэр”, отвез в самую задницу мира несколько своих картин Элис Уолтон, бабке с шестьюдесятью миллиардами долларов, всучил управляющему её ранчо, чтоб повесила в свой деревенский музей “Хрустальные мосты” в Арканзасе. А работы были отличные: “Самоубившийся стодолларовый Франклин” с пулевой дырой в виске, “Три Грайи с одним глазастым зубом” и икону “Почкующаяся Одигитрия”. На последней работе Иисус отделялся от Богоматери как бы почкованием, а не появлялся из причинного места, откуда обычно вытаскивают деток. Это символизировало как Непорочное зачатие, так и человеческую составляющую Богочеловека, обретшего плоть от земной женщины и, соответственно, эволюционно-животную природу, что все мы проиошли от амёбы и гидры. Почему-то никто не думает, что Иисусу надо было покушать и покакать, попить и пописать. Не зашло мисс Уолтон моё искусство, всё ж бабка дикая, несмотря на дикие бабки.

Как у всякого человека, у меня есть периоды, когда я страстно увлечён, работаю, делаю что-то, оно получается, не получается, или получается не то, потом наступает некторое отчуждение, оставываешь, и потом либо возвращаешься, либо не возвращаешься. Я создал больше, думаю, 300 арт-единиц, и на текущий момент скорее сосредоточен на кино- и театральной драматургии. Почитать мои тексты будет небезынтересно, потому что я и сам думаю не общими местами, и людей опрашиваю незаурядных, знатоков своего дела.

В настоящий сборник вошли всякие мои статьи, касающиеся всех искусств, до которых мне было дело: изобразительные искусства, архитектура, мода, драматургия, книги, кино. Это спин-офф к моему труду “Хроники турбулентности 2020-2023”. Все вещи, кроме настоящего вступления, написаны с 2020 по конец декабря 2023 года.

Январь 2024 года

ГЛАВА ОБ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВАХ

04.01.2021. Переосмысливая сакральное в мире профанов

Делюсь личным художественным опытом. Я вернулся к занятиям изобразительными искусствами в начале 2010-х годов, переехав из Москвы в Хьюстон и работая журналистом. О том, кто я такой, чем занимался и занимаюсь, можно почитать в моих книгах, в частности, в “Записках прохиндея”.

Я совсем не модный художник. Я стою особняком. Американские и британские арт-критики – Джерри Зальц, Роберта Смит, Вальдемар Янущак – знают, кто я такой, равно как и некоторые другие акторы системы американского искусства. Дело в том, что мои упражнения в искусствах не вписываются ни в систему американского искусства в целом, ни в одну из её подсистем. Я создавал сакральные пространства, опираясь не только на теоретическое и этнографическое знание, как это бывает устроено у народов мира, но и на всю историю мирового искусства.

Началось всё с того, что я мучительно думал – что нравится мне? Что из мирового искусства я бы хотел видеть у себя перед глазами каждый день? Египтян? Нет. Европейскую античность? Нет. Раннее средневековье? Нет. Ренессанс? Тоже нет. Равно как и модерн, и постмодерн, и ничего из современных художников я бы не хотел каждый день видеть перед собой, даже любимых Дюбюффе, Баскию и Бэкона. Этих лично я ценю больше всех, за их неистовость и независимость, за невписываемость ни в какие рамки и определения. Что мне в них ещё нравится – они не из системы воспроизводства искусства, они не ходили по арт-институциям и не канючили, чтоб их туда взяли. Они появились буквально из ниоткуда, не вписываясь ни в какие каноны и до сих пор не подлежат никакой классификации. Дюбюффе пытаются отнести к арт-брюту, Баскию к неоэкпрессионизму, а Бэкон до сих пор ни к чему не относится, так, условно, к никогда не существовавшей лондонской школе.

Консервативный Хьюстон моё искусство тоже озадачило. В Хьюстоне есть частное собрание искусств семейства Де Менил. Несколько лет назад я вёл переговоры с тогдашним куратором коллекции Тоби Кэмпсом о создании тотального сакрального пространства в принадлежащей Де Менилам византийской часовне. Дело в том, что в ультрасовременном здании хранились раннехристианские фрески, которые были возвращены Турции, и намоленное пространство опустело. Я предложил сделать храм памяти замученных за веру и без вины. У меня был личный опыт беспомощного и бессильного отчаяния, когда ничего не можешь сделать с предложенными обстоятельствами и можешь только обращаться к Богу с мольбой о милости и спасении. Из подручных как бы средств – на выброшенных в утиль картонных коробках – я создал весь иконописный ряд, как в византийских церквях, но при этом не в традиционном каноне, но как бы от имени отчаявшихся людей, хватающихся за ускользающую надежду, у которых под рукой только мусор и две краски – чёрная и красная. Я создал полностью сакральное пространство, и даже поместил туда мощи – но в виде сваренных брусков мыла из останков невинно убиенных нацистами детей. Была такая программа в 1940 году, называлась Aktion T4, когда всяких психически и физически ущербных детей умерщвляли по личному разрешению Гитлера. С этого и начался Холокост – не встретив общественного сопротивления, нацисты сначала потренировались на детках, потом к эвтаназии приговорили психически нездоровых взрослых, потом пошли в ход собственные безнадёжно изувеченные солдаты, а затем массово евреи. Изначально я хотел провести эту выставку в Хьюстонском музее Холокоста, но он закрывался на ремонт, пришлось искать другие площадки.

Тоби Кэмпс вежливо уклонился от предложенной чести, переадресовав меня в музей Холокоста в Хьюстоне, хотя еврейская тема была лишь фрагментом в общем замысле; у него был более важный проект для часовни – зеркала на веревочках. В музее Холокоста уже уклонились – дескать, у нас намечается ремонт, да ещё у вас нееврейские иконы, и даже уклонились от установки памятного знака Александра Печерскому по моему проекту, хотя это был символ несгибаемости и непобедимости еврейского духа – ведь Печерский руководил единственным успешным восстанием заключённых в лагере смерти "Собибор". Моя канитель с организацией собственных выставок тянулась всю середину 2010-х годов, и в конце настоящего опуса я дополнительно рассказываю о своём личном опыте, как я пытался сделать в Хьюстоне что-то серьёзное.

Оказалось, арт-мир очень пуглив, кураторы, музейщики, галеристы – все жутко боятся, как бы чего не вышло, все друг на друга оглядываются, ищут знаки одобрения и принятия, а то вдруг окажешься неполиткорректным. В Америке это не шуточки, как бы ни смешно это ни звучало в России. Меня таскали по инстанциям за донос, что я неполиткорректно высказывался о педерастии, о феминизме и о расовых вопросах, меня выгоняли с очень хорошо оплачиваемой работы за моё искусство, были тяжёлые разбирательства и денежные потери – это не шуточки в современной Америке. Должен заметить, что граждане России, которые считают, что пора валить – очень, очень, очень глубоко заблуждаются на предмет свобод и процветания западного мира.

Россия во многом свободней, но здесь тоже идёт процесс нарастающего мракобесия – всех теперь могут записать в какие-то иностранные агенты, обвинить в оскорблении чувств и экстремизме, посадить в тюрьму за перепост картинки в социальных сетях. Из-за экстремумов российского законодательства я не стал ввозить свои работы на территорию РФ, потому что даже за менее выразительные работы на библейскую тематику художники в России подвергались уголовному преследованию. Из-за общей богословской безграмотности населения, малограмотности законодателя и полуграмотности экспертизы подобные работы, отражающие с абсолютной точностью дух и букву Священного Писания, могут быть признаны либо оскорбляющими чувства верующих, либо вообще экстремистскими.

Что же касается моих мотивов создания произведений искусства – это всё издержки поиска смысла жизни, поиска мира горнего и поиска своего места в мироздании. Я получил некоторое дополнительное систематическое образование, в частности, в иудаике и в христианской теологии. Если я сначала занимался эйзегезой библейских сюжетов, привносил туда смыслы, вместо традиционной экзегезы, когда оттуда вытаскивали смыслы, то потом задумался и озаботился временем добиблейским, когда всё только начало быть, когда земля была безвидна и пуста, и Дух Божий носился над бездною.

На сегодня я всё ещё бьюсь над изображением времени. Если музыкальность ещё как-то можно изобразить некой ритмичностью и цветовыми гаммами, то суть времени выразить я ещё не додумался и недочувствовался как. По моим соображениям, наша Вселенная трёхчастна – в одной части, в нашей, существует гравитация и время однонаправленно, линейно. В другой части – в антимире – живём те же мы, только другие, симметрично-ассимитричные, в каком-то виде там существуют наши вторые я, это даже не копии, не дубли, это именно вторые мы, вполне узнаваемые нами самими; про время там я ничего не могу сказать, наверно, в каком-то виде оно есть и там. И в третьем мире, негравитирующем, в котором нет времени в нашем понимании необратимости, обитают сразу все вещи, которые мы тут считаем паранормальными, сакральными, божественными, непостижимыми.

Другие вещи, меня занимающие – это пошлость в искусстве, даже не китч, а именно пошлость. Из китча можно ещё что-то сделать, китч – это самостоятельное направление, привлекающее внимание публики, критиков и коллекционеров, например, Джефф Кунс – это эталонный китч. Но вот пошлость, олицетворение мещанства, отсутствие вкуса напрочь, даже дурновкусия, каковым являлся классический французский маньеризм, который есть великолепное дурновкусие, вот что меня увлекает. И я эту пошлость превращаю в высокое искусство, в игру со смыслами и с эстетикой. К примеру, самая что ни на есть мещанская пошлость – такие лубки и настенные коврики, на которых были изображены лебеди в пруду на фоне замков и мостиков. Наряду с мишками на деревьях, олешками в зарослях и снегирями на зимних веточках, это был самый что ни на есть пошлейший советский китч, наряду с пустыми хрустальными вазами, штампованными гэдэровскими сервизами "Мадонна" в румынских сервантах, с тринадцатью слониками на расстроенном пианино; гаже были только сарделькообразные пальцы торговок в рыжем золоте с синтетическими рубинами, с облупленным маникюром и грязными ногтями, которыми они вылавливали соленые огурцы из бочек в магазинах "Фрукты-Овощи" при советской власти. И вот я беру этих лебедей, крашу их в розовый цвет, помещаю их в волны изумрудного пруда – я такую изумрудную подкрашенную воду наблюдал в родном Техасе, там тоже знают толк в пошлости – и всё это помещаю на фоне парящего рыцарского замка. Как из пошлого сюжета сделать высокое искусство? Сначала поместить это всё на безумный жёлтый фон, замок населить привидениями и скелетами заживо замурованных тевтонов и тамплиеров, из лебедя сделать пятиногого мутанта, замученного перьевыми клещами и вшами, и запихать ему в рот вялого червяка – мечта этого убогого розового создания стать геем и тем самым получить некую значимость; из барышни сделать трёхлапую – для пущей устойчивости – феминистку, мечтающую редактировать французский Vogue. Следует для тупых разъяснить это всё карандашными надписями на французском, а потом сделать эту блевотную пастораль полем битвы между инопланетными формами жизни, и жирненько это пояснить чёрно-красным спреем для совсем уж тупых. Так рождается отвратное до восхитительности, со множеством мелких деталей, каждая из которых работает на усугубление, до появления полного ощущения безобразности прекрасного. Или прекрасности безобразия. Именно этого я и добиваюсь во многих своих работах – возникновения чувства весёлой гадливости. В хьюстонском периоде мне довелось в середине 2010-х годов создать ряд таких работ. Это "Иисус педикюрит (моет ноги и стрижёт ногти ученикам", "Иисус исцеляет больную вагину", "Добрый самаритянин лечит триппер" и ещё кое-что.

Если же смотреть в самую сущность, то моё высказывание не только истинно, оно ещё абсолютно точно и достоверно. Женщина, страдающая от вагинального кровотечения, касается краев одежды Христа (точнее, цицит) и получает исцеление, что отражается на динамике выделений на прокладках – чистая медицина, простое гинекологическое свидетельство. Помимо этого – смертельный риск для женщины, на который она пошла ради исцеления – по иудейским законам она считалась нечистой и за подобные поступки её следовало побить камнями до смерти. И браслет Bvlgari – это последний предмет роскоши, у неё оставшийся, ибо все свои ресурсы она истратила на бесполезных докторишек за 12 лет. А она ведь ещё молода, она безумно хочет любви, секса и детей, но какой секс и дети, если вульва постоянно кровоточит, если она уже падает в обмороки от постоянной потери крови и если всё там болит и саднит? Наверняка муж дал ей "гет" – разводное письмо, а может, и не дал, и она "соломенная вдова" при живом муже, который где-то там неизвестно с кем удовлетворяет свои половые потребности; если же дал ей "гет" и выделил средства по "ктубе" – брачному контракту – то она уже всё истратила на безрезультатное лечение; работать она не может, выйти замуж вторично не может, и ей остаётся только побираться и сдохнуть где-то под забором от голода, кровопотери и позора. При этом я изобразил всё самыми минималистскими, фактически абстрактными, средствами. Тянущаяся к Иисусу рука, если обратить внимание и понимать традицию социалистического реализма, слегка изогнута в запястье – это отсылка к знаменитой позе скульптур и плакатных изображений Ленина "Правильной дорогой идёте, дорогие товарищи!"

Что касается еврейской традиции – у меня всё искусство основано на ней, даже там, где я касаюсь вроде бы евангельских сюжетов. Их невозможно понимать правильно без знания еврейских реалий. И ещё я выражаю суть явлений самыми минималистскими средствами, коими это возможно, я усекаю всё лишнее. Например, мой рассказ об насилии царя Давида над Вирсавией, женой его преданного воина Урии Хеттеянина. Как рассказать историю изнасилования, подлости, вероломства, страха расплаты за содеянное самыми скупыми изобразительными средствами? Я делаю вот что: три пары ступней, две из которых принадлежат мужчине и женщине в позиции, не оставляющей сомнений в их текущем занятии. Третья пара лежит в позиции, в какой бывают в морге, и на большой палец примотана солдатская бирка-жетон с именем "Урия Хеттеянин". Всё, история рассказана.

Когда я пишу "Райский сад. План Б", то я думаю об альтернативных вариантах развития базовых библейских событий, каковое предложил ещё писатель-фантаст Пьер Буль в рассказе 1970-го года "Когда не вышло у змея". У Буля первочеловек Адам не стал грешить, и тем самым нарушил запланированный порядок развития событий. Я предлагаю свой вариант – Адам ловит прекрасного Змея, и им, как ручной зверюшкой, развлекает отчаянно скучающую от безделья Еву; из Древа Жизни он делает деревянного человечка по своему образу и подобию, а сам, как карточный Джокер, воплощает в себе любую потенцию, которая не может быть раскрыта в условиях райской идиллии и отсутствия борьбы за выживание.

Когда я пишу праотца Иакова, борющегося с Богом, то думаю о силе человеческого духа, который не боится сойтись в схватке с непознаваемым, проиграть заведомо более сильному противнику, и иметь дерзость испрашивать у победившего запрещённым приёмом благословения. И получить его, после чего Иаков становится Израилем (что означает "Боровшийся с Богом") и производит из чресл своих удивительный народ, как это было обещано его деду Аврааму.

Меня увлекает истовость и неистовость ветхозаветных пророков. Пророк Илия, который боялся царицы Иезавель настолько, что прятался от неё в пустыне и молил Бога о смерти; Бог приободрил его, предъявив Себя и Свою силу в виде тихого ветра – и были Илиёй найдены силы заткнуть рот царице Иезавель, проклинавшей Бога и сбивавшей евреев с истинного пути. Я нашёл аллегорическое средство показать силу Божью через тихий шелест ветра – пророк Илия стреляет в рот Иезавели из израильского автомата "Micro UZI" с глушителем. Его ученик и преемник, носитель вдвое сильнейшего помазания, пророк Елисей проклинает дразнящих и оскорбляющий человека Божьего подростков – и из лесу выходят две медведицы и растерзывают в клочья сорок два паршивца.

Как можно было самыми минималистичными средствами рассказать историю Самсона и Далилы? Самсон был назарянином, он не стриг волос и обладал феноменальной физической силой. Враги послали ему красавицу Далиду, чтоб она соблазнила его и выведала секрет силы; в конце концов, ей это удалось, Самсон соблазнился, был острижен и потерял свою силу, ослеплён и принуждён к рабскому труду. Как рассказать всю историю не фрагментарно, а цельным куском? И вот Далида у меня тянется зубами к мужскому сильному естеству Самсона, выставив свои соблазнительные формы, а Самсон закрыл глаза и млеет от предвкушения – только предвкушает он не то, что с ним сделают через несколько часов.

Понтий Пилат допрашивает бродячего раввина – "Что есть истина?" – и Пилат не видит ничего, вместо него на раввина, на еврейский подход к жизни смотрит змеиными глазами мудрость античности, мудрость эллинов против мудрости иудеев, мудрость логики и телесного против мудрости откровения и духовного; Пилат же показывает три пальца – это их Троица, их Три дня, через которые воскреснуть, их три гвоздя, и три обвинения – ты бездомный, беспаспортный и безработный – и именем тарабарского короля приговариваешься к смертной казни. Для евреев весь этот античный гевалт – чистая тарабарщина, кукольный театр, сквозь который так или иначе они обязаны нести свет Торы.

И они несут, а меня страшно занимает, как будет восприниматься свет Библии существами из других миров. Этому я посвятил работу "Кающийся Ксеноморф". В своё время Ганс Гигер создал убедительнейший образ кремнийорганического Чужого – и вот апостол Пётр на краю Ойкумены, на краю Вселенной, встречает другую форму жизни и пытается до неё донести смысл еврейского учения о мире и о месте венца творения в нём.

Иногда я экспериментирую с формами живописи – например, небольшая работа "Тайная вечеря" написана одной линией; работа "Мать и Дитя" написана в манере, у которой в мировой живописи даже нет названия. Иногда я обращаюсь к античной мифологии, как, например, моя "Капитолийская волчица", но что-то она меня не так уж сильно занимает, как библеистика. В античной мифологии нет того несотворённого света, который лучится сквозь Священное Писание, она не животворит.

Последнее время я увлечён изображением весьма странных вещей – событий без сюжета. Сотворение мира. Дух Божий и служебные духи, носящиеся над огненной бездной и форматирующие материальный мир. Откровение Божье, полученное лично мною, где Бог называет одно из своих, доселе неизвестных имён "Explode". Изгнание одной трети с небес и вопрос – куда их изгнали, в какие места, Земли, звёзд и галактик ещё не было. Я создаю окна в мир мифопоэтического; даже в мир домифопоэтического, когда мир наш, мир тварный, мир дольний только форматировался, только творился. Этот цикл работ я назвал "Фракталы вечности". Они не фрактальны в чисто математическом виде, как, скажем, работы Джексона Поллока, который просто отрыл новый метод нанесения краски на холст и создавал на них ритмические узоры, которые потом он даже перестал называть именами собственными, присваивая им лишь номера. Как я уже говорил, сейчас я бьюсь над изображением времени. Пока еще не знаю, как его создать.

А чтоб мозги не вскипели, а сердце не сломалось от перенапряжения, я создаю радостные и весёлые вещицы, потому что меня распирает от чувства юмора и от зрелого переосмысления всего того, чем восхищался в детстве, в юности и в молодости. Я помню, какое впечатление на меня произвёл фильм "Уолл-Стрит" в конце 1980-х годов, и какое впечатление произвёл уже сиквел "Уолл-Стрит 2: Деньги никогда не спят". Разве можно было пройти мимо мимо работы Люкаса Самараса в пентхаузе Бадда Фокса и не отстебаться своей работой "Пусть деньжата немного поспят", выразив тем самым всё своё отношение и к галеристам, к музеям, арткритикам и коллекционерам, и вообще ко всей современной системе искусства, из которой уже повыпадали все мысли, все чувства, всё живое и всё вечное, и остались только деньги?

Дополнение к вышесказанному: воспоминание 14.10.2023, что евреям на евреев тоже плевать. Но иногда помогают.

Расскажу очень личную историю, как я пытался поставить памятник Александру Печерскому в Хьюстоне, штат Техас, в течение нескольких лет, с 2011 года по 2018. По журналистской работе я познакомился с руководством Хьюстонского музея Холокоста. Я им долго рассказывал про свою семейную историю, про дедов, которые обвешаны орденами и медалями, о том, какой русский народ замечательный, как Путин хорошо относится к евреям, и как теперь нет в России антисемитизма, и вообще мы, евреи, должны стать цементирующей силой для всех стран мира, чтоб люди жили дружно.

Меня вежливо слушали и даже один раз покормили в еврейском кафе “Кенни и Зигги”. После чего предложили заняться сбором денег среди русскоязычных евреев США для выставки какой-то там художницы, которую собирались выставить – это была какая-то азиатка-феминистка, которая навертела белых бумажных журавликов, и они должны были быть развешаны на ниточках в выставочном пространстве. Я думаю: алё, гараж, вы в своём уме? При чём тут журавлики в музее Холокоста? Но вежливо им говорю: вы знаете, у меня готова выставка, посвящённая детям, уничтоженным самыми дикими и варварскими способами по программе Aktion T4. На них ставили бесчеловечные медицинские эксперименты, просто запирали и переставали кормить, а это была безобидная малышня, от двух до шести лет, беспомощная, и они бы точно Вермахт и СС не объели бы. А потом их рачительные немцы утилизовали крайне практично – они сварили из детей мыло. А все документы с их именами и фамилиями сожгли в кремационных печах, как будто такие люди и не рождались на свет. И вот у меня готово несколько сот микрокенотафов, то есть могильных камней без покойников, только с фотографиями личиков. Но это не камни, это куски мыла с фотографиями на переработанном картоне, привязанные грубой бечевкой, и они выстраиваются стеной, как колумбарий. Производит убойное впечатление, и рассказывает о расчеловечивающей сущности нацизма лучше любого текста или кино, и гораздо нагляднее, чем эти скрученные в журавликов бумажонки. И я вам всё сделаю бесплатно, просто дайте мне это сделать, и всё тут. Они на меня смотрят рыбьими глазами, и я понимаю, что разговариваю с рыбками Дори. Нет, говорят, у нас по плану эта азиатская феминистка с журавликами, и нам нужны деньги, сто тысяч долларов. А твою идею мы рассмотрим потом, как-нибудь.

Короче, я их душил, как Шариков котов, но, на их еврейское счастье, музей закрылся на ремонт. Тогда я пошёл к главному спонсору этого музея, нефтяному миллиардеру, еврею Лестеру Смиту, который выделил 25 миллионов долларов от щедрот своих на этот музей. Когда я просочился к Смиту, то понял, что он не просто богат или очень богат, а он filthy rich, то есть богат до неприличия и омерзения. Все коридоры его офиса были обшиты дорогущим деревом, и на стенах висели подлинники – импрессионисты, Модильяни, Пикассо, группа Синий всадник. Я всё-таки искусствовед, кое-что понимаю и кое-как в этих вещах разбираюсь: на стенах висели десятки, если не сотни миллионов долларов.

Лысый и шикарный семидесятилетний дядька смотрел на нас с женой оценивающе: давать денег или не давать? С виду мы были очень приличные люди, на побирушек, даже дорогих побирушек вроде собирателей пожертвований из музея, не похожи. Я ему показал стеклянный короб, в котором стоял глиняный колосс, обмотанный колючей проволокой. Он изобразил заинтересованность, легкое любопытство. Начало было многообещающее. Я ему сказал следующее: это проект памятника Александру Печерскому, советскому офицеру, организовавшему единственное за всю войн успешное восстание в концлагере Собибор, куда свозили евреев и русских военнопленных для уничтожения. И что от меня требуется? – спросил Лестер, – сколько денег хочешь у меня выудить? Тут я его озадачил: вот смотри, памятник состоит из камней, гранитных глыб, глыбы я купил, и протянул ему квитанцию, как сын лейтенанта Шмидта председателю исполкома города Арбатова. Я продолжал: это означает, что мы, люди и евреи в частности, как глыбы и живые камни, что у нас несокрушимый дух и мы рвём цепи, наши узы, рвём колючую проволоку, и выдираемся на свободу, а сверху этого условного тела из глыб голова старшего лейтенанта Красной Армии Печёрского. Камень есть, черты лица я высеку. А цепи тоже есть, я купил. Так от меня что надо, спросил нас с женой Лестер. Я ему посмотрел в глаза и сказал: Лестер, я к тебе пришёл не денег просить, а как еврей к еврею, чтобы ты повлиял на еврейский музей, чтоб они дали поставить памятник еврею, спасшего и евреев, и других пленных от уничтожения в газовых камерах. Он замолчал и задумался. Потом он спросил меня: чего ты ждёшь? Я говорю: что дальше? Он мне: дальше – дверь, она вон там. И выгнал меня бесцеремонно. Мы с женой выпали в осадок. За нами бежала помощница, она понимала неуместность лестерова поведения, но мне было всё равно. Я так и не понял логики и мотивации этих людей. Я долго жил среди американцев, многие годы, но часто их образ мыслей и образ поведения был за гранями даже моих широких взглядов. Я не мог поверить, что щедрый меценат Лестер Смит ни с того ни с сего меня попрёт. Сначала я подумал, что у него чердак поехал, у него была терминальная стадия рака яичек. Он вскоре умер. Потом я подумал: он же думал о деле прежде всего, и что он мог подумать? Наверно, что я стану большим и всемирно известным художником, пусть и не за его конкретно денежный счёт, но за счёт влияния его пожертвований на музей и его руководство. Он понимал рынок искусства и цену вхождения нового имени к вершинам славы, и подумал, что он сделает какого-то русского с улицы всемирно знаменитым скульптором вот за так, за здорово живёшь, и ему это могло показаться неприятным, а сдрючить с меня что-нибудь взамен он не мог. Он, чтоб разбогатеть, всю жизнь рисковал, а я вот стану богатым и знаменитым вот так, задёшево, за его счёт, но при этом он даже не похвастается, что это именно он купил хотя бы булыжники. Он почувствовал душевный дискомфорт, и решил от нас отделаться, просто выставил за дверь даже без “до свиданья, приятно было познакомиться”. С глаз долой и из сердца вон. Это был западный человек, он по-другому устроен, и, очевидно, по-иному он поступить просто не мог. Не денег ему было жалко, а чего-то ещё, чего нам не понять. Ну и ладненько, пусть ему на том свете будет хорошо, а нам на этом ещё лучше.

Но вот когда я отчаянно нуждался в куске хлеба, ибо меня из-за козней одного подонка попёрли с работы (он хотел сидеть у меня в доле, чтоб я бегал, а комиссию делили пополам), я оказался совсем не при деньгах, это было начало 2018 года. И тогда я обратился за помощью в Хьюстонский еврейский центр, и эти замечательные люди, собираясь помочь мне в течение пару месяцев, помогали мне целых полгода, ибо видели, как я бьюсь за жизнь, но из-за антироссийской истерии человеку с российским бэкграундом пристроиться на хорошее место стало невозможно. Потом я и сам управился, но этим людям я благодарен и когда-нибудь возмещу им сторицей.

12.01.2021. Современное искусство: курс молодого бойца – художника, куратора, коллекционера

Современное искусство стало вызывать повышенный интерес у российско публики. Бешеным успехом в 2019 и 2020 годах пользовались выставки Сальвадора Дали в московском Манеже и работ из собрания Фонда Louis Vuitton в ГМИИ им. Пушкина. Я решил подготовить материал по введению в систему современного искусства, задействуя возможности электронной книги давать гиперссылки на ресурсы, где читатель сможет более подробно ознакомиться с упоминаемыми персонажами. Нашей задачей было предоставить некий системный взгляд на ситуацию, чтобы заинтересовавшемуся читателю было бы от чего оттолкнуться при начале самостоятельного плавания по океану contemporary and emergency art, что можно было бы перевести как текущее и только вот появляющееся искусство.

Вряд ли россияне хорошо уже знакомы с системой современного искусства и слышали об основных схемах его устройства, правилах и об основных игроках на этом поприще. Поэтому кратко проведём курс молодого бойца, если читатель совсем не в теме, и/или немного освежить и проапгрейдить в их памяти сведения, если он уже давно в теме.

То, что в России традиционно называется искусством, и то, что в это слово вкладывают профессионалы этого рынка – это вообще разные вещи. Несомненно, что рынок искусства в 2019 году составил в денежном выражении 70 миллиардов долларов, это один из крупнейших рынков по объёму продаж. Некоторые галереи имеют достаточно внушительные объёмы продаж – так, Ларри Гагосян продаёт примерно на 1 миллиард долларов в год, Арне и Марк Глимчеры примерно на полмиллиарда, столько же у Дэвида Цвирнера и Мариан Гудман.

С точки зрения русского человека с обычным советско-российским воспитанием, наполнение этих галерей с объёмами продаж как у автомобильного завода или нефтеперерабатывающего комбината, вообще не являются искусством, потому что никак не напоминают Шишкина и Айвазовского, Серова, Перова и даже Петрова-Водкина. С точки зрения акторов мирового арт-рынка, всё искусство в России кончилось с ликвидацией русского авангарда, когда половина художников сбежала за границу, а другую тихо удавили и заставили следовать канонам социалистического реализма. Хрущёвская оттепель не помогла российскому искусству нагнать упущенное – Никита Хрущёв назвал публично идущих в ногу с мировым временем творцов "абстракистами и педерастами проклятыми", и потребовал выкорчевать это отовсюду, после чего Россия выпала из трендов ещё на полвека.

Самое распространённое мнение у русских и у дилетантов – а я тоже так могу, а мои дети ещё лучше могут. Ответ простой – попробуйте. Это всё иллюзия. Те, кого пытались подделывать, думая. что это просто – Джексона Поллока, Сая Твомбли, Марка Ротко, Баскию – ничего не выходило, профессионалы сразу отличали фальшак от оригинала. А вот Шишкина и Айвазовского от подделок отличить гораздо сложнее.

Мне как искусствоведу и художнику, которому уже за 50 лет и за плечами которого имеется значительный жизненный и творческий опыт, хотелось бы поделиться своими личными соображениями, размышлениями и наблюдениями о тот, что за личности эти художники. Я сам вёл отчаянный образ жизни, я искал смыслы во всём, я боролся за выживание самыми лютыми методами, я переживал кризисы и трагедии, я терял близких, топил свои горести в известно чём, вёл крайне нездоровый образ жизни, к тому же эта моя жизнь при этом была наполнена опасностями и приключениями похлеще, чем у Буратино. Я знаю, что такое смертельная опасность, что такое смертельный риск, я знаю, что такое армия и оружие, и даже знаю, что такое аминазин. И вот эта жизнь, этот неистовый поиск себя, смысла своей жизни, смысла искусства, бушующие в душе и в жизни художника страсти неизбежно отражаются в картинах. Они создают наполнение картины, неважно, что и как там нарисовано. У Караваджо, у Ван Гога, у Модильяни, у Пикассо, у Ротко, у Поллока, у Баскии и у Бэкона видна эта спрессованная, сжатая, архивированная страсть, я бы сказал даже буйство, упакованное в холст. Все эти коллеги вели достаточно предосудительный образ жизни, они совсем не были паиньками, с них не порекомедуешь брать пример. Но когда видишь их работы, дыхание в зобу спирает, на глазах наворачивается скупая мужская слеза – вот оно, настоящее, вот она, сила, мать его, искусства! А когда смотришь на работы зануды Магритта – ну, сюрчик, ну, есть, наверное, мыслишка какая-то, но не будоражит, не вставляет и не штырит, говоря современным языком. Если проводить аналогию с миром музыки – есть Бах, Шопен, Рахманинов, а есть ещё десятки и сотни композиторов, которых можно разок послушать, но их музыка не бередит, не будоражит, не останавливает биение сердце и не сносит мозг.

Есть художники и художники. Юноши и барышни с острым глазом и твёрдой рукой оканчивают художественную школу, потом художественную институцию типа Суриковского или Репинки, в Америке это факультеты fine arts (изящных искусств) в обычных университетах, и после этого они считаются профессиональными дипломированными художниками. Они могут нарисовать гипсовый нос, портрет, натюрморт и пейзаж, и это будет похоже, очень похоже. Как правило, больше ничего они нарисовать не могут, и всю жизнь носятся со своими портретами, натюрмортами и пейзажами, и никак не могут понять, почему они никому не нужны, ведь они большие мастера своего дела. Есть люди из ниоткуда, например, Джефф Кунс, который к своим произведениям вообще не прикасается, чьё первое произведение – это выставленные в стеклянных коробах обычные пылесосы, сделавшее ему репутацию гениального художника, но которые стоят астрономических денег и считаются первыми художниками планеты. Дэмиен Хёрст, имеющий как бы художественное образование, рисовать тоже не умеет и не видит в этом никакой необходимости, потому что у него десятки помощников – профессиональных выпускников художественных институций, знающих, что такое сфумато, пуантилизм, ташизм и дриппинг. Самим великим маэстро этими сведениями перегружаться было ни к чему, что неминуемо привело к падению цен на них в последние годы – всё-таки многим традиционно хочется, приобретая арт-объект за сумасшедшие деньги, иметь в них отпечаток личности художника, словно замурованный в произведение искусства фрагмент его души.

В современном искусстве, на мой взгляд, сфокусирован такой взгляд на ценность произведения искусства: чем меньше похоже на реальность, тем интереснее и дороже. Вот самые дорогие художники рынка, чьи работы стоят десятки и сотни миллионов долларов. Я предлагаю читателю пройтись по ссылкам, потому что даже наикратчайший рассказ о каждом персонаже требует отдельной статьи; многих ресурсов нет по-русски, но можно использовать гугл-переводчик или скопировать английский текст и перевести в Яндексе.

Жан Дюбюффе – один из самых интересных представителей арт-брюта, так называемого грубого искусства.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D1%8E%D0%B1%D1%8E%D1%84%D1%84%D0%B5,_%D0%96%D0%B0%D0%BD

Жан-Мишель Баския, которого относят к американскому неоэспрессионизму, хотя это чистый арт-брют.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D1%8E%D0%B1%D1%8E%D1%84%D1%84%D0%B5,_%D0%96%D0%B0%D0%BD

Джексон Поллок, один из столпов американского абстрактного исксства https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%BE%D0%BB%D0%BB%D0%BE%D0%BA,_%D0%94%D0%B6%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%BE%D0%BD

Марк Ротко, другое "наше всё" американского абстрактного искусства https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%BE%D1%82%D0%BA%D0%BE,_%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%BA

Сай Твомбли, невероятного ума человек, служивший криптографом во время Второй мировой войны https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D0%B2%D0%BE%D0%BC%D0%B1%D0%BB%D0%B8,_%D0%A1%D0%B0%D0%B9

Георг Базелиц, немец, известен своими первёрнутыми картинами https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D0%B0%D0%B7%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D1%86,_%D0%93%D0%B5%D0%BE%D1%80%D0%B3

Герхард Рихтер, немец, давно уже гонит картины, размазывая краску по холсту плоской плашкой https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%B8%D1%85%D1%82%D0%B5%D1%80,_%D0%93%D0%B5%D1%80%D1%85%D0%B0%D1%80%D0%B4

Вот молодёжь, чьи работы стоят сотни тысяч долларов

Оскар Мурилло, британец колумбийского происхождения, пишет красками и грязью https://en.wikipedia.org/wiki/Oscar_Murillo_(artist)

Роберт Нава, американец, https://robnava.com/section/292416.html

Жоан Роа, бразилец, https://www.jhoanroa.com/

Так выглядят музеи современного искусства, галереи и представленные там художники

МОМА в Нью-Йорке https://www.moma.org/ и вот здесь представленные там художники https://www.moma.org/artists/

Гуггенхайм в Нью-Йорке https://www.guggenheim.org/ и их коллекция онлайн https://www.guggenheim.org/collection-online

Музей современного искусства в Лос-Анджелесе, построенного миллиардером Эли Бродом https://www.christies.com/features/The-Broad-Museum-Los-Angeles-Interview-7318-1.aspx

Музей и арт-резиденции Дона Мюррела в Майями https://www.christies.com/features/Collectors-Don-and-Mera-Rubell-10379-1.aspx?sc_lang=en

Список художников, представленных галереями Ларри Гагосяна https://gagosian.com/artists/

Список художников, представленных галереями Арне Глимчера https://www.pacegallery.com/artists/

Список художников, представленных галереями Дэвида Цвирнера https://www.davidzwirner.com/artists

Список художников, представленных галереями Мариан Гудман https://www.mariangoodman.com/artists/

Список художников, представленных галереей Роберт Мнучина https://www.mnuchingallery.com/artists

При изобилии талантов в России нет никого, ктобы стоил серьёзных денег на мировых арт-рынках. Попытки выводить наше доморощенное, посконное, аутентичное на мировые арт-рынки закончились ничем. Русским искусством, в том виде, в котором мы его себе представляем – от икон до Шемякина и Неизвестного – никто на Западе всерьёз не интересовался, да и в России их основные заказчики – государство. Ни Рустам Хамдамов, ни Олег Целков, ни Гриша Брускин не удержались на Западе, хотя некоторые серьёзнейшие из серьёзных коллекционеров, такие как Франческо Пеллицци, отдавали должное незаурядности Хамдамова. Тем не менее, только Илья Кабаков стоит каких-то серьёзных денег, и Юрий Купер кое-как держится в средней ценовой категории, и это всё. Но даже Кабаков не относится к живым художникам высшей категории, таким как Герхард Рихтер, Георг Базелиц, Джордж Кондо и тем более живые классики Фрэнк Стелла и Джаспер Джонс, питомцы гнезда Лео Кастелли.

Если вы не встречали это имя – Лео Кастелли – то оно относится к категории must know, то есть такое, которое обязаны знать

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%B5%D0%BB%D0%BB%D0%B8,_%D0%9B%D0%B5%D0%BE

Собственно, из Кастелли выросла вся система современного искусства, наряду с усилиями таких же знаковых персон:

Пегги Гугенхайм

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D1%83%D0%B3%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BC,_%D0%9F%D0%B5%D0%B3%D0%B3%D0%B8

Иван Карп https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B0%D1%80%D0%BF,_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD

Анина Носей https://en.wikipedia.org/wiki/Annina_Nosei

Мэри Бун https://en.wikipedia.org/wiki/Mary_Boone

Надо понимать одну очень важную вещь. Русских миллиардеров никто на Западе всерьёз не воспринимает, кроме нескольких персон: это Роман Абрамович, Леонард Блаватник, Дмитрий Рыболовлев и Игорь Кесаев. И секрет не в том, что у двоих есть известные футбольные клубы, это достаточно вульгарно, а в том, что они большие собиратели и покровители искусств. Только это является пропуском в мир больших денег, когда пускают дальше прихожей. Абрамович содержит "Гараж", Блаватник дал 250 млн долларов на Tate Modern, жена Кесаева Стелла была неоднократным куратором на Венецианских биеннале и крупный коллекционер, Рыболовлев владеет произведениями искусства на 2 миллиарда долларов, недавно продал своего Да Винчи за 450 миллионов.

Принадлежность к миру искусства показывают реальное положение в социальной иерархии – джеты и яхты есть у всех, кому они нужны, а вот повесить на стену Баскию или Фрэнсиса Бэкона могут лишь избранные. А уж оказывать покровительство искусствам, содержать арт-пространства, давать стипендии художникам – это сливки сливок, creme de la creme. Если Вы видели последний сезон сериала "Миллиарды", то там сверхбогачи соревнуются друг с другом, кто у кого перехватит картину современного художника буквально со станка, вопрос цены даже не поднимается – какая разница, сколько это стоит?

Если вы попадёте в дом по-настоящему богатого человека на Западе, и к тому же принадлежащего к светскому обществу, то первым делом увидите знаковые произведения искусства на стенах – либо знакомые по хрестоматиям, либо по Сотби и Кристи, либо по стилю. Если Вы их опознаёте, и доставляете тем самым удовольствие хозяину, то он сразу признаёт в вас человека своего круга, неважно, сколько у вас денег. Вы живёте в одной системе и вы люди одной социальной страты. Это как выпускники Итона – одни дети там принцы-миллиардеры, другие дети из небогатых семей маркизов и баронетов, но в системе Итона-Оксбриджа это не имеет никакого значения, потому что все свои, а чужому в это общество путь заказан.

Но при изобилии дорогих и баснословно дорогих галерей стОящих художников не так уж и много, причём заслуживающих реального интереса, не только больших денег. Такие самородки как Бэкон или Баския встречаются раз в столетие, приходится раскручивать тех, что есть; найти отличного художника намного сложнее, чем открыть галерею, для которой нужно лишь пространство и деньги на аренду. Кого выставлять, кто будет пользоваться спросом?

Ведь мало найти талантливого художника. Надо решать двуединую задачу: держать его в галерее, терпеть его пьянство, выходки, творческие и душевные кризисы, сносить его дурной нрав и алчность его семьи, пресекать попытки конкурентов сманить его в свои галереи. Другая часть задачи: заставить критиков писать о нём, заставить коллекционеров приходить на его показы, издать каталог, уговорить музеи взять его работы и так далее. Так у художника появляется имя, его работы начинают стоить серьёзных денег, а он норовит уйти в алкогольно-наркотический штопор, не написать к сроку нужное количество работ, которое уже ждут коллекционеры, и за которые уже проплачено, подраться с арт-критиками прямо на открытии выставки, потому что эти бездарные хамы не понимают его тонкий душевный надлом, перейти на личности со всеми, включая коллекционеров и кураторов, устроить скандал в СМИ, что все обижают тонкую ранимую натуру и что он подумывает о самоубийстве.

Где найти художника? Надо рыскать. Пегги Гугенхайм нашла Поллока в период, когда он и его жена Ли Краснер не могли сменять свои работы на мешок картошки у зеленщика в лавке, над которой они жили. Сейчас эта работы стоят от 80 до 136 миллионов долларов. У Баскии не было денег на холсты и краски, он рисовал на картоне, фанере, дверях и прочих подручных поверхностях. Что уж говорить о Ван Гоге, которому нечем было набить свою трубку, он, умирая, сосал пустую, потому что не было денег на щепотку табаку, а потом его работ было продано больше чем на миллиард долларов. Та же история была и с Модильяни – человеку не на что было опохмелиться, а теперь его "Обнажённая" уходит с молотка за 157 миллионов долларов.

Вот некоторые из самых дорогих работ, проданных в 2020 году https://www.artsy.net/series/expensive-artworks-sold-auction/artsy-editorial-expensive-artworks-sold-2020

Но и у художников есть большие проблемы. Им негде выставиться. Они ходят по галереям, но их отовсюду гонят, никто даже не хочет взглянуть на их работы. В лучшем случае говорят: оставьте нам компакт-диск или флэшку с вашими работами, мы посмотрим, когда будет время, и перезвоним. Никто никогда никому не перезванивает, потому что никто потом ничего не смотрит и не читает, никому ни до кого нет дела. Отчего так? От того, что очень много людей, глядя на современное искусство, решило, что они тоже так могут, тяп-ляп, накидать краски, размазать, и вот вам уже Роберт Мазервелл или Брайс Марден готов. Многие галеристы сами не в состоянии отличить хорошее искусство от плохого, особенно стажёры и интерны, которые у себя в университетах насмотрелись на однокашников-халтурщиков, и теперь им всё мазано одним миром.

Как реально талантливый человек, с сильно развитой рефлексией, сомневающийся во всём, неуверенный в себе и своём творчестве, делающий что-то действительно новое и своё, будет ходить и унижаться по галереям, где с ним будут обращаться как с мусором, и упрашивать взять его работы на любых условиях, потому что он голоден и не на что выпить пива? Вот Иван Дубяга, который, на мой взгляд, настоящий гений современного искусства

https://artifex.ru/%D0%B6%D0%B8%D0%B2%D0%BE%D0%BF%D0%B8%D1%81%D1%8C/%D0%B8%D0%B2%D0%B0%D0%BD-%D0%B4%D1%83%D0%B1%D1%8F%D0%B3%D0%B0/

Если его послушать и посмотреть его работы, то сразу понятно, что имеем дело с уникумом, которого надо холить и лелеять. А таких людей даже среди этих типажей немного. Тут ситуация как со сценаристами – пишущих людей много, и вроде пишут они хорошо, а вот снимать кино не из чего, нет сценариев, и все продакшены и продюсеры рыщут в поисках сценаристов, но читать и перебирать макулатуру, которой они завалены, нет сил. Поэтому они бегают по коллегам-конкурентам, и пытаются оттуда сманить тех, кто хоть как-то себя уже зарекомендовал. В мире искусств то же самое. Серьёзные галеристы и их скауты ходят по менее значительным галереям и ищут новые имена. Найдя, сманивают их к себе. И так всё идёт по цепочке, пока наиболее интересные художники наконец-то попадают в первую двадцатку.

Некоторые галеристы в продвинутом Лондоне дают возможность выставиться многим и посмотреть, что из этого получится. Так поступал Джей Джоплин, владелец White Cube https://en.wikipedia.org/wiki/Jay_Jopling , на этом сделал себе огромную коллекцию Чарльз Саатчи https://en.wikipedia.org/wiki/Charles_Saatchi , так работает Стив Лазаридис, сделавший себе имя на outsider art https://en.wikipedia.org/wiki/Steve_Lazarides

В России есть только одна продвинутая галерея, отвечающая западным стандартам, это галерея Гари Татинцяна https://en.wikipedia.org/wiki/Gary_Tatintsian и https://en.wikipedia.org/wiki/Gary_Tatintsian_Gallery Но он, как и все западные арт-дилеры, работает с уже состоявшимися именами.

Россия стремительно догоняет Запад. В России есть люди, которые разбираются в современном искусстве, регулярно читают лекции и сами зачастую встроены в международные структуры. Это кураторы и теоретики Виктор Мизиано и Борис Гройс, это искусствоведы Ирина Кулик и Екатерина Кочеткова, этот галеристы Владимир Овчаренко, Марат Гельман и художница Айдан Салахова. Если наш читатель увлечётся этой проблематикой, то без труда найдёт их лекции в интернете. Равно как и видеорепортажи в крупнейших мировых арт-событий и ярмарок, таких как Арт Базель, Документа, Манифеста, Венецианская биеннале и тому подобные. Сняты увлекательные художественные фильмы про Ван Гога (Тим Рот), про Модильяни (Энди Гарсиа), про Пикассо (есть с Антонио Бандерасом), про Поллока (Эд Харрис), про Баскию (Джеффри Райт) и про Бэкона (Дерек Джейкоби). Художников там играют выдающиеся актёры, полностью погружающиеся в эпоху и в личность творцов.

Если вас современное искусство зацепит, то уже не отпустит. Главное – начать, и там уже никогда не закончишь, потому что это путешествие длиною в жизнь, и одно из немногих занятий, придающее этой жизни динамику, вкус и смысл.

15.12.2022. Полсотни художников современности, чьё искусство не принадлежит народу

Предводитель мировых голодранцев, превративший Россию и полмира в кровавую живодёрню, дедушка Ленин, как-то сказал феминистке Кларе Цеткин, что искусство принадлежит народу, что оно должно вырастать из самой гущи народных масс и должно быть понятным рабочим и крестьянам, миллионам людей. А вовсе не принадлежать небольшому меньшинству, исчисляемому тысячами. С учётом того, что у Ленина была только половина мозгов, как выяснилось после смерти и вскрытия, оставим это высказывание-директиву, загубившее русский авангард и вычеркнувшее русское искусство на столетие из мирового мейнстрима, на совести забальзамированного чучелка, и его собеседницы, с пеплом которой в кремлёвской стене соседствует советская мумия из Мавзолея.

Пошлость – это особый такой вкус и склад ума. Наполнение этого понятия в русской ментальности гораздо глубже, чем в других европейских языках. В английском это переводится как банальность и вульгарность; в русском определении сюда ещё добавляется непристойность. Но русское понятие пошлости гораздо шире, чем это понятие бы передали английские слова vulgarity, banality и tacky. В русское понятие пошлости вошло бы ещё и пришедшее из немецкого языка понятие “китч”. Под китчем понимается такое массово тиражируемое произведение, которое должно стимулировать одновременно умиление от сентиментальности и удовлетворение от красивости. Вот такое чувство испытывают люди, когда созерцают пейзажи американского художника Боба Росса или портреты старушки над багульником россиянина Александра Шилова. Ну ещё акварели выпускников школы Сергей Андрияки. Первым человеком, вынесшим дискурс о соотношении авангарда (то есть прогрессивных, новых форм искусства) и китча (то есть массового, общедоступного и как бы общепонятного) был американский арт-критик Клемент Гринберг. Он был учёным евреем при некоторых правительственных учреждениях; невозможно установить, думал ли он по-русски (ибо родители были из России), на идише или по-английски. Он знал также немецкий, французский и итальянский. Язык мышления очень сильно влияет на стиль мышления; Гринберг оперировал марксистским тезаурусом, и на тот момент, в 1930-е годы, этот modus vivendi хорошо ложился на действительность. Современный философ Борис Гройс, выходец из России, думающий по-русски и по-немецки, в своей работе о главном тексте Гринберга “Авангард и китч” пишет, что Гринберга не интересовал авангард как таковой, но интересовал зритель и потребитель. Гройс приписывает Гринбергу умозаключение, что “уверенное доминирование высокого искусства может быть гарантированным только уверенным доминированием правящего класса”. Далее Гройс пишет, что, по мнению Гринберга, правящий класс для упрочения своего положения солидаризирует вкусы всех слоёв населения и создаёт иллюзию, что высокое искусство понятно широким народным массам.

Ты прав, я не прав? Извиняюсь…

И не сказать, что Гринберг и Гройс не правы. Если посмотреть, кто доминирует на вершине художественной пищевой цепочки, то мы увидим несколько знаковых фигур: британцев Дэмиена Хёрста и Дэвида Хокни, американца Джеффа Кунса и немца Герхарда Рихтера. Насколько я понимаю и чувствую арт-рынок, безделки этих деятелей массовой культуры покупают в основном разбогатевшие пролетарии, поднявшиеся до возможности тратить десятки миллионов долларов на вещи, олицетворяющие собой китч, как, например, имитирующие надувные игрушки поделки Кунса или массово производимые абстрактные полотна Рихтера, когда краску размазывают по холсту плашками, которыми солдаты разглаживают одеяла на заправленных койках в казармах.

Кунс – подражатель Марселя Дюшана. Но если Дюшан выставил свой писсуар в качестве произведения под названием “Фонтан” (1917) и это было новое слово в искусстве, то Кунс, выставляя фабрично произведенные пылесосы в стеклянных коробах, повторял уже неоднократно сказанное, пытался пережёванное и переваренное выдать за свежую пищу. Потому что Дюшан уже был большим художником и понимал искусство как творческий процесс, как соединение мысли с чувством, и написал серьёзные авнагардные полотна к тому времени, например, “Обнажённую, спускающуюся по лестнице” (1912) или “Игроков в шахматы” (1911). И после он начал свои эксперименты с реди-мейдами: велосипедным колесом, сушилкой для бутылок и писсуаром.

Что самое главное в искусстве? Три вещи: изящество, гармоничность и новизна. При этом оказалось, что алгеброй гармонию поверить вполне можно. Есть золотое сечение, есть числа и спирали Фибоначчи, есть палитры сочетаемости цветов и даже большие работы, посвященные колористике, например, “Хроматика” Гёте. Надо полагать, художников не просто так учат композиции. И есть ещё такая химера, как энергия, какое-то спрессованное, сконденсированное и втёртое в холст или мрамор чувство личности художника; оно как бы распаковывается при соприкосновении с произведением искусства, и от него исходит источение этой страсти. В квантовой физике есть эффект наблюдателя: потоки электронов или иных частиц ведут себя по-разному, в зависимости от того, наблюдает за ними исследователь или нет.

В подтверждение этих соображений. Казалось бы, картины Джексона Поллока написаны простым разбрызгиванием красок на холст, техникой дриппинга. Но они же абсолютно гармоничны – потому что Поллок профессиональный художник, и картины выстроены по всем законам композиции, они изящны, они гармоничны, они не надоедают. Картины Марка Ротко буквально электризуют воздух и гудят от напряжения, создаваемого цветовым сочетанием. Когда я жил в Хьюстоне, я часто ходил в часовню Ротко, расположенную на территории музея семьи Менил. В часовне висят огромные монохромные полотна чернильно-баклажанно-чёрного цвета. Так вот, там, находясь среди них, чувствуется немыслимое напряжение пространства и времени, возникает ощущение соприкосновения с бездной. Там же, у Менилов, построена галерея Сая Твомбли. Для неподготовленного человека – это какая-то мазня, почеркушки, каляки-маляки. Но для человека с отточенными и окультуренными чувствами каждая картина Твомбли – это либо рассказ, либо чистая эмоция. Я часами сидел в одном зале, где была всего одна картина – огромный квадриптих, который я называл “Меланхолией”, потому что Твомбли там где-то на ней черканул простым карандашом, прописью слово Melancholy. Там ещё были какие-то обрывки слов, запятые, царапинки, и несколько больших, потёкших к низу цветовых клякс.От этой работы невозможно было оторваться. Непонятно как она входила в контакт со мной и разговаривала о всяком, о жизненном. Неудивительно. Ведь Твомбли был по профессии военным криптографом, он шифровал и дешифровывал донесения во время Второй мировой войны. Он создал какой-то свой язык клякс и царапин, а также цветовых переходов. Цикл его бело-зеленых полотен производил на меня куда больше эмоционального воздействия, чем все многочисленные кувшинки Клода Моне.

Страшно далеки они от народа. Но некоторые бандерлоги подошли ближе.

Очень искусные и очень умненькие пранкеры от искусства, Комар и Меламид, в 1994 году задумали проект “выбор народа”, то есть создать такую картину, которая бы нравилась гомо сапиенсам, объединённым в народ, an mass, так сказать, по меткому выражению профессора Выбегалло. По итогам опросов была написана картина. Берег озера. Ели, сосны, бурый мишка. На пеньке сидит Христос, рядом пионерка копает что-то лопаточкой, маленький мальчик стоит и смотрит. Чисто милота.

Другие народы тоже проявили высокий художественный вкус. Всем нравится преимущественно синий и зелёный цвета, водоем обязателен, растительность, простор, живность, иногда человеческие фигурки. Всем, кроме голландцев, нравится фигуративная и не нравится абстрактная живопись.

Неудивительно, что Боб Росс, которого мы упоминали выше, пользовался такой бешеной популярностью и спросом. Он, в отличие от Комара и Меламида, занимавшихся социологическими исследованиями, интуитивно определил чувствительные струны народной души и заполнил духовное пространство, отведённое под прекрасное, своими лубками. А что на них? Яркие цвета, где одновременно и лес, и горы, и облака, и цветы, и дом на опушке леса у сиреневого моря с сероголубым маяком. Вечереет, в доме уже горит камин, окна светятся тёплым жёлтым светом, а маяк указывает правильный путь идущему вдали паруснику. Можно обрыдаться от нахлынувших чувств – не хватает только оленей, зайчиков и умилительных гномиков у деревянного порога этого милого уютного чудесно-сладкого домика. Но у Росса есть и олени, и зайки – он всё-таки дозирует умилительность.

Если вспомнить, что висело в советских домах, то это тоже была настоящая, сшибающая с ног красота. Помимо портретов Хемингуэя, висели коврики с лебедями, олешками, мостиками над озером и замками вдали. Не считая репродукций “Мишек в лесу” и ещё всякой остро выраженной любви к родине из “Родной речи” для второго класса. Ну, ещё чеканка висела – царица Ахтамар несёт сдавать пустые бутылки, а на пыльном пианино стояли слоники, хрустальные ковшики и пустые коробочки из-под духов “Клима” и “Фиджи”. А что, тоже объекты искусства, своего рода реди-мейды.

Современный – это всё ещё живой или уже не очень?

Сложность оценки современных художников в рамках русскоязычного дискурса состоит в том, что само слово “современность” носит в русском языке обобщающий характер. В английском искусствоведческом нарративе происходит чёткое разделение на три понятия: “modern”, “contemporary” и “emerging”.

В рамках данного дискурса мы не будем говорить об отходе от канонов академической живописи и переходу к импрессионизму, потом к экспрессионизму, потом к абстрактному искусству, потом соединении беспредметного искусства с неоэкспрессионизмом, и так далее.

И если говорить о топ-15 художниках, которые определили понятие модерн (modern):

Амедео Модильяни

Пабло Пикассо

Сальвадор Дали

Василий Кандинский

Казимир Малевич

Жоан Миро

Макс Эрнст

Осип Цадкин

Эгон Шиле

Константин Бранкузи

Альберто Джакометти

Эдвард Мунк

Марк Шагал

Эмиль Нольде

Людвиг Гис

Людвиг Гис из всех них наименее известный, хотя его очень необычный геральдический немецкий орёл по прозвищу “жирная цыпа” (Ludwig Gies fat hen) висит до сих пор в зале пленарных заседаний Бундестага. Гис прославился своей потрясающей скульптурой “Распятие”, которую нацисты выдрали из Любекского собора для выставки “Дегенеративное искусство”, открытой в 1937 году. “Распятие” Гиса встречало посетителей выставки, призванной унизить и растоптать творческие поиски лучших людей Германии. В этом отношении пошлость нацистского режима имела мало равных себе в человеческой истории, разве только дикие талибы уничтожали в 2001 году сокровища древности в Бамианской долине. Гисовское “распятие” – одна из самых сильных работ, посвященных крестным мукам богочеловека. Её можно сравнить только с фигурой Христа на Изенгеймском алтаре работы Маттиаса Грюневальда (1505-1515). После 1941 года следы “Распятия” Гиса теряются. Очевидно, работа была уничтожена.

Что касается изящества и особой рафинированности. Вот топ-10 художников, которые достигли вершин эстетической утончённости эпохи модерна:

Обри Бёрдслей

Альфонс Муха

Эрте

Лео Бакст

Кай Нильсен

Эдмунд Дюлак

Гарри Кларк

Константин Сомов

Макс Вебер

Тамара Лемпицка

Удивительно, что большинство реальных эстетов вынуждено было зарабатывать себе на жизнь не столько картинами, сколько иллюстрациями. Иллюстрация – это фигура высшего пилотажа: художнику задают рамки, как тему сочинения, а дальше он придумывает узнаваемые образы персонажей и разыгрывает сценки между ними. И тут несколько ремёсел должны быть сплавлены в безошибочное умение находить баланс между рисунком, живописью, ограниченностью пространства (формат книги) и заданностью сюжета. И ещё ответственность, особенно перед детьми.

Что интересно и примечательно. Из художников советского разлива выплыл на поверхность мирового художественного океана и держится на плаву только Илья Кабаков. Он был достаточно оборотистый малый, приехавший покорять Москву из Днепропетровска. Вообще Днiпро дал много выдающихся людей, включая милейшего и добрейшего, дорогого нашего Леонида Ильича Брежнева (мои предки дружили с Брежневыми, Виктория Петровна, супруга генсека, баюкала на руках моего отца). Так вот, Илья Кабаков создал себе студию на чердаке дома страхового общества “Россия” по адресу Сретенский бульвар, дом 6/1. Это был и есть один из лучших домов в Москве. Илья был одним из тех, кто всегда был при деньгах, ибо издательства очень хорошо платили отдельным категориям трудящихся. И он никогда не был антисоветчиком, а всегда был расчётливым дельцом от искусства. По моему оценочному суждению. Он единственный из художников группы Сретенского бульвара, кого выставляют в приличных галереях приличные западные галеристы, вроде Арне Глимчера в Нью-Йорке и Таддеуса Ропака в Париже. Эрик Булатов, который вместе с Кабаковым был причислен к основоположникам московского концептуализма, смог тоже высоко взлететь, до персональных выставок в Помпиду, но не заякорился в первоклассных галереях и аукционных домах Запада; зато на родине его представляет первоклассная галерея Сергея Попова. Булатов, как и Кабаков, тоже начинал как детский иллюстратор.

Кабаков же прославился не столько своими картинами, которые не стали новым словом в искусстве, сколько своими тотальными инсталляциями. Вместе с племянницей, ставшей его супругой и соавтором-подельницей, Илья организовывал нагромождение реди-мейдов в некие композиции, которым давал задумчиво-замысловатые определения. Вроде “В будущее возьмут не всех” или “Человек, улетевший в космос из своей квартиры”. Я бывал на его мероприятиях. Не могу сказать, что они производили впечатление чего-то захватывающего и волнующего. По моему мнению, от его инсталляций веяло смертной скукой и русской тоской. Воссоздание грязи. Эти инсталляции производили ощущение, что Илья и Эмилия упиваются своими надуманными страданиями, воссоздавая как бы деревенский нужник с дырой в полу посреди барочного дворца, на наборном паркете, чтоб он отражался многократно в серебре венецианских зеркал. До жизни на Западе я думал, что коммунальным бытом и советской спецификой можно кого-то поразить и удивить, дескать, смотрите, какие ужасы. Просканировав Запад собственными глазами и на собственной шкуре испытав реальные прелести западной бытовухи, я понял, что никого это там не впечатляет, ибо жизнь простого человека намного хуже и нервозней, чем была в совке. Самому Илье грех жаловаться, он всегда был очень состоятельным человеком. С моей точки зрения, от его искусства веет какой-то фальшью. Могу добросовестно заблуждаться и искренне ошибаться. Но уж сильно отдаёт китчем.

Птенцы гнезда кастеллиевского

В конце 1940-х, в ранние 1950-е годы наступает эпоха, которую бы мы отнесли к contemporary, хотя это уже в категории такого же классического искусства, как модерн:

Джозеф Бойс

Ив Кляйн

Марк Ротко

Джексон Поллок

Рой Лихтенштайн

Сай Твомбли

Элсворт Келли

Жан-Мишель Баския

Фрэнсис Бэкон

Роберт Мазервелл

Энди Уорхол

Жан Дюбюффе

Роберт Мэпплторп

Фрэнк Стелла

Виллем де Кунинг

Георг Базелиц

Люсьен Фрейд

Яёи Кусама

Ли Ю Хван (Ли Юфань)

Аниш Капур

Сюда можно отнести всю плеяду художников с середины 1960-х по ранние 1990-е из гнезд галеристов 1970-1980-х годов: Лео Кастелли, Айвена Карпа, Аннины Носей, Мэри Бун, Мэриан Гудман, Арне Глимчера и открывшейся в начале 1990-х галереи Роберта Мнухина.

Стараниями британского гения рекламы, иракского еврея с британским паспортом Чарльза Саатчи, в 1991 году появляется плеяда художников, назначенных талантливыми. Их называют YBA, Young British Artists. Из них на переднем крае сцены уже 30 лет удерживаются Дэмиен Хёрст и Трейси Эмин, а также стоящие несколько особняком братья Динос и Джейк Чепмены.

В 2006 году Стив Лазаридес открывает в Лондоне свою галерею арт-брюта и все яркие, часто находящиеся вне мейнстрима художники хотят работать с ним. Он собирает внесистемных игроков, типа Бэнкси.

Если говорить о критериях, что становится наиболее дорогим искусством с течением даже небольшого промежутка времени, так это та категория искусства, которую относят к outsider art и art brut. В текущей реальности самые дорогие и замечательные художники были бы классифицированы как аутсайдеры: это Дюбюффе, это Фрэнсис Бэкон, это Жан-Мишель Баския.

Мы побеждаем? Смотря, кто мы.

Увы, никто из российских художников не вошёл в плеяду топовых мировых художников, хотя пробовали их выставлять на крупные аукционы. Кое-какой известности добились Гриша Брускин, Комар и Меламид, Дмитрий Плавинский, Олег Целков, Юрий Купер, Рустам Хамдамов, Илья Кабаков, группа AES+F. Кроме Ильи Кабакова, которому мы посвятили пару абзацев выше, никто из них не представлен в первоклассных галереях Запада.

Выпадение российского искусства из мирового мейн-стрима и вообще потоков знаковых культурных событий от выставок типа Art Basel до documenta, говорит непонятно о чём: то ли российское искусство глубоко вторично, малоинтересно не только мировой публике, но и отечественной, то ли специально всё русское замалчивается, то ли российские художники ничего шедеврального не создают в силу неспособности найти новые смыслы и средства выражения (тогда по каким причинам? почему современное русское кино, артисты, театр, художники никому на Западе и на Востоке неинтересны, кроме традиционных балета и оперных исполнителей, а также русского авангарда, которым уже 100 лет и больше). Сейчас, в связи с известными антироссийскими настроениями, признание россиян на мировом арт рынке стало вопросом перспективы, уходящей за горизонт событий. О проблемах русского искусства мы подготовим отдельный материал.

Как же определить, кто из современных художников наиболее интересен, по каким критериям? Ведь даже в лучших галереях мира, куда практически невозможно попасть, где вхождение в список представляемых ими художников становится огромной удачей и везением, через 10-15 лет трёх четвертей художников не остаётся, цены на них падают, а на их искусство смотреть никто не хочет. Через 20 лет только десятая часть остаётся в галереях. И в то же время странные художники-самоучки типа Бэкона или Баскии, начинают стоить более 100 миллионов долларов за полотно. В чём секрет? По каким критериям можно вычислить художника, который станет ценностью и вкладом в мировую сокровищницу, а не в братскую могилу забытых имён и обесценившихся полотен?

Есть ли объективные критерии или тут всё определяется экспертным чутьём и оценкой силы эмоционального воздействия и на зрителей, и на коллег, и на профессионалов? Не служат ли “насмотренность” и “цайтгайст” лучшими критериями для оценки произведения и линейки произведений определенного художника? Ощущение цайтгайста (духа эпохи) помогает правильно оценить место художника в потоке времени, его новаторство и свежесть – потому что потом появится много подражателей, если он окажется востребованным и признанным.

Я пересмотрел сотни галерей и тысячи художников по всему миру; мало что цепляет насмотренный глаз. На текущий момент из всего я бы выделил топ-10 следующих активно творящих художников:

Женева Фиггис

Роберт Нава

Люкас Самарас (хотя он 1936 года рождения и его работа была представлена в фильме “Уолл Стрит” (1985), он сильно недопонят и недооценён)

Люка Палацци

Анхель Отеро

Эллисон Цукерман

Роберт Коулскотт

Энди Фишер

Макс Хорст Соколовски

Август Вальдемар Коттлер

В городе Санта-Фе, штат Нью-Мексико, есть целый Институт проблем сложности. Я там был в 2013 году и беседовал с исследователями – что они изучают. так вот, одной из тематик и была проблема сложности выбора критериев для оценки явлений, особенно возникающих. Это действительно важная тема, потому что до самого недавнего времени всё оценивалось как “хорошо” или “плохо”. Но вот кинематограф первый откликнулся на запрос времени. Скажем, в “Игре престолов” нет однозначно плохих или хороших персонажей: всё зависит от обстоятельств, в которые поместить изначально сложного человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.