Эдмон Абу
Человек со сломанным ухом

ГОСПОЖЕ

ГРАФИНЕ ДЕ НАЖАК

Эту книгу создал я под вашим крылом

На террасе, где пахло цветами.

Я трудился, и был каждый день торжеством

Нашей дружбы в прекрасной Бретани.

Книга вышла. О, счастье, в Бретани я вновь!

Дышат вами страницы романа.

Память дыбится, птицей уносится прочь.

Что ж читать-перечитывать заново?

Океана безмерность и солнца чепец,

Чаек стон и поющий прибой.

Кто вернет мне те дни, смех, блины, наконец,

Вальса ритм и сердечный покой?

 Э.А.

Париж, 3 ноября 1861 г.

Глава I
В ней родители празднуют возвращение практичного сына.

Восемнадцатого мая 1859 года господин Рено, бывший преподаватель физики и химии, а ныне домовладелец и член муниципального совета Фонтенбло, чудного городка, стоящего чуть южнее Парижа, лично отнес на почту письмо следующего содержания:

«Господину Леону Рено, горному инженеру, до востребования, Берлин, Пруссия.

Мое дорогое дитя!

Новости, дошедшие до нас из Санкт-Петербурга, доставили нам безмерную радость. Твоя бедная мать заболела в самом начале зимы, но я не хотел тебе об этом сообщать, поскольку ты находился слишком далеко от нас. От постоянной тревоги за тебя мое здоровье тоже стало пошаливать. А помимо нас есть еще одна персона (сам догадайся, как ее зовут), которая сильно тоскует по тебе. Но ты не должен беспокоиться, дорогой наш Леон. Мы буквально воспряли, когда определилась дата твоего возвращения. Наконец мы поверили, что уральские шахты не поглотили любимого сына, дороже которого для нас нет никого на этом свете. Бог не мог допустить, чтобы с тобой что-то случилось! Ты быстро заработал солидное состояние, сохранив при этом жизнь и здоровье, и я надеюсь, что ты действительно прекрасно выглядишь, если верить тому, что ты нам писал. Мы не можем умереть, пока не обнимем тебя, сынок! Если ты еще не закончил все свои дела, то тем хуже и для тебя, и для твоих дел, потому что мы втроем поклянись, что больше никогда не отпустим тебя в эти края. Ты легко подчинишься нашей воле, ведь с нами ты будешь совершенно счастлив. Так, по крайней мере, полагает Клементина… совсем забыл, что обещал не упоминать ее имени. Наш милый сосед мэтр Бониве сумел поместить твои капиталы на прекрасных условиях, но помимо этого он подготовил еще один, я бы сказал, трогательный документ, который ждет лишь твоей подписи. Наш замечательный мэр заказал к твоему приезду новый трехцветный шарф, который вскоре должны доставить из Парижа. Он полагает, что ты это воспримешь, как подарок к Новому году. Твоя квартира в нашем доме вскоре станет вашей квартирой, и ее состояние вполне соответствует твоему нынешнему положению. Ты будешь жить… впрочем, за эти три года наш дом так сильно изменился, что мое описание ничего тебе не скажет. Всеми работами по переустройству дома руководил господин Одре, архитектор из императорского дворца¹. Он настоял на том, чтобы устроить для меня лабораторию, достойную Тенара или Депре². Я бурно протестовал и уверял, что уже ни на что не гожусь, потому что мой известный труд «О сжатии газов» так и застрял на четвертой главе. Но твоя мать сговорилась с этим коварным другом дома, и они построили для меня настоящий храм науки или, как выразилась твоя старая служанка Готон, истинный приют колдуна. Чего в нем только нет! Имеется даже паровая машина мощностью четыре лошадиные силы. Но на что она мне? Остается лишь надеяться, что эти затраты будут не напрасны. Зато ты, имея такую лабораторию, точно не будешь почивать на лаврах. Ах, если бы я, будучи в твоем возрасте, располагал твоим нынешним состоянием! Я посвятил бы жизнь чистой науке, вместо того чтобы тратить лучшие годы на обучение никчемных молодых людей, посещавших мой класс лишь для того, чтобы втихомолку читать Поля де Кока! А какие у меня были амбиции! Я мечтал, чтобы с моим именем было связано открытие какого-нибудь фундаментального закона или хотя бы создание полезных научных приборов. Но теперь все это в прошлом. Глаза мои ослабли, и даже мозг отказывается работать. Пришла твоя очередь, мой мальчик! Тебе только двадцать шесть лет, ты заработал состояние в уральских шахтах и теперь можешь жить в свое удовольствие. Самому тебе не так много нужно, и ты должен поработать на благо всего человечества. Это самое сокровенное желание и самая страстная надежда твоего старого отца, который любит тебя и ждет с распростертыми объятиями.

Ж. Рено»

«P.S. По моим расчетам, это письмо доставят в Берлин за пару дней до твоего приезда. Ты, наверное, уже узнал из газет, что седьмого числа этого месяца умер великий Гумбольдт. Это огромная потеря для науки и всего человечества. Я имел честь написать этому великому человеку несколько писем, а он соизволил прислать мне одно письмо, которое я бережно храню. Если тебе представится случай приобрести что-либо связанное с этим великим ученым, какие-нибудь рукописи или предметы из его коллекций, то этим ты доставишь мне огромное удовольствие.»

Спустя месяц после того, как было отправлено это письмо, долгожданный сын возвратился в отчий дом. Господин и госпожа Рено встретили его на вокзале и нашли, что он очень повзрослел, располнел и во всех смыслах похорошел. Глядя на Леона Рено, нельзя было сказать, что он очень красив, но лицо его было добрым и симпатичным. Это был мужчина среднего роста, светловолосый, пухлый и ухоженный. Его большие голубые глаза, мягкий голос и шелковая борода выдавали натуру скорее мягкую, чем сильную. Белая округлая шея Леона выглядела женственно и сильно контрастировала с порыжевшим от загара лицом. Зубы у него были красивые, очень мелкие, слегка загнутые внутрь и совсем не острые. А когда он снял перчатки, то обнажились небольшие руки с короткими пальцами, довольно крепкие, довольно мягкие, ни теплые, ни холодные, ни сухие, ни влажные, но именно такие руки, какие приятно трогать и за которыми приятно ухаживать.

Но как бы ни выглядел наш Леон, его родители не променяли бы любимого сына даже на Аполлона Бельведерского. Не успел он выйти из поезда, как его задушили в объятиях и забросали сотнями вопросов, на которые он не успевал отвечать. Вместе с родителями на вокзал примчались старые друзья семьи, среди которых был один врач, один архитектор и один нотариус. Каждый из них расцеловал Леона, справился о его самочувствии и поинтересовался, хорошо ли он доехал. Инженер терпеливо и даже радостно прослушал эти банальные песнопения, слова которых не имели особого значения, но зато музыка проникала в самую душу, потому что шла от самого сердца.

Так они простояли не меньше четверти часа. За это время успел со свистом отъехать поезд, омнибусы местных отелей рысью умчались по ведущему в город шоссе, и лишь июньское солнце все так же неустанно согревало своими лучами этих очень счастливых и очень славных людей. Неожиданно госпожа Рено воскликнула, что бедный ребенок наверняка умирает с голоду и что было бы сущим варварством так запаздывать с началом обеда. Напрасно он уверял, что успел позавтракать в Париже, и что голод не омрачит радость встречи. Его не стали слушать, и вся компания стремительно уселась в два наемных экипажа. Сын сел рядом с матерью, отец – напротив них, и оба не могли оторвать глаз от своего дорогого сыночка. Следом за экипажами двинулась коляска с чемоданами, большими длинными ящиками и прочим багажом. На въезде в город кучера щелкнули кнутами, кучер коляски последовал их примеру, и грохот мчавшихся экипажей привлек внимание местных жителей, ненадолго нарушив покой сонных улиц. Госпожа Рено поглядывала по сторонам, ища свидетелей своего торжества, и сердечно приветствовала каждого, кто попадался на их пути, даже едва знакомых людей. Ее в свою очередь приветствовали почти незнакомые матери семейств, потому что никто не может оставаться равнодушным к материнскому счастью. И вообще приезд Леона, семью которого здесь очень любили, стал большим событием для этого маленького городка. Что же касается соседей, то они сбились в кучки и радостно, без малейшей зависти, говорили: «Это сын Рено, он три года проработал в русских шахтах и теперь осчастливит старых родителей заработанным состоянием.»

Леон по пути успел заметить несколько знакомых лиц, но среди них ни разу не мелькнуло именно то лицо, которое он больше всего хотел бы видеть. Он наклонился к уху матери и прошептал: «А где Клементина?» Слово было произнесено так тихо, что даже господин Рено не смог понять, было ли это слово или звук поцелуя. Добрая женщина нежно улыбнулась и коротко ответила: «Терпение.» Как будто терпение – это самое обычное состояние влюбленных.

Дверь дома была настежь открыта. На пороге их ждала старая Готон. Она заламывала руки и плакала навзрыд, ведь она помнила маленького Леона, когда он был совсем еще крошечным. Последовала радостная встреча на ступеньках крыльца, и верная служанка заключила в жаркие объятия своего молодого хозяина. Друзья господина Рено сделали вид, что собираются уходить, но их и слушать не стали. Им было строго сказано, что приборы дорогих друзей уже стоят на столе. А когда все, за исключением Клементины, собрались в гостиной, настал черед больших кресел с медальонами на спинках заключить в свои объятия сына господина Рено. Старое зеркало над камином весело продемонстрировало присутствующим его отражение, массивная хрустальная люстра приветствовала Леона нежным перезвоном, а китайские мандарины, всю жизнь простоявшие на этажерке, начали гостеприимно раскачивать головами, словно они служили здесь хранителями домашнего очага и не были иностранцами и к тому же язычниками. Никто так и не понял, почему опять полились слезы и послышались звуки поцелуев, словно приезд дорогого сына состоялся во второй раз.

«Суп!» – возвестила Готон.

Госпожа Рено взяла сына под руку, нарушив тем самым все правила этикета и даже не извинившись перед гостями. Она не извинилась и тогда, когда первым налила суп дорогому сыночку, а не гостям. Леон промолчал и был абсолютно прав: каждый сотрапезник скорее согласился бы пролить суп на свой жилет, чем попробовать его раньше дорогого Леона.

«Мама, – воскликнул Леон, держа в руке застывшую на весу ложку, – первый раз за три года я ем по-настоящему вкусный суп!»

Госпожа Рено покраснела от удовольствия, а Готон разбила что-то из посуды. Обе решили, что ребенок сказал это нарочно, чтобы польстить их самолюбию, а между тем он сказал чистую правду. На свете есть лишь две вещи, которые не доступны человеку, находящемуся вне родных стен: первая из них – это вкусный суп, а вторая – бескорыстная любовь.

Если бы я взялся добросовестно перечислять все выставленные на столе блюда, то каждый читатель неминуемо захлебнулся бы собственной слюной. Я даже полагаю, что у многих особо чувствительных читательниц случилось бы несварение желудка. К тому же надо понимать, что перечисление блюд продолжалось бы до самого конца этой книги и на то, чтобы рассказать удивительную историю Фугаса, у меня осталось бы не больше одной страницы. Поэтому я вместе с вами возвращаюсь в гостиную, куда уже подали кофе.

Леон успел выпить только половину чашки. Не подумайте только, что кофе был слишком горячим, слишком холодным или слишком сладким. Ничто в мире не помешало бы ему выпить свой кофе до последней капли, если бы внезапно у входной двери не раздался стук молотка. Кто-то стучал в дверь, и этот стук немедленно отозвался в его сердце.

Минута ожидания показалась ему невероятно долгой. Нет, не так! Скажу иначе: за все время его странствий ни одна минута не показалась ему такой же долгой, как эта. Наконец в гостиную вошла Клементина, вслед за ней появилась ее тетя, почтенная мадемуазель Виржиния Самбукко, после чего до ушей мандаринов, по-прежнему улыбавшихся на этажерке, донесся звук трех поцелуев.

Вы спросите, почему трех? Слишком торопливый читатель, который до всего догадывается раньше автора этих строк, конечно, уже нашел всему разумное объяснение. «Нет сомнений, – скажет он, – что Леон был слишком хорошо воспитан, чтобы поцеловать больше одного раза достопочтенную мадемуазель Самбукко, но, увидев Клементину, собиравшуюся стать его женой, он не удержался, удвоил дозволенную порцию поцелуев и был прав.» Именно такие суждения, друзья мои, я и называю безрассудными. В действительности все обстояло совсем не так. Первым поцелуем губы Леона одарили щеку мадемуазель Самбукко, второй поцелуй губы мадемуазель Самбукко запечатлели на левой щеке Леона, а с третьим поцелуем вышла неувязка, отчего два молодых сердца испытали сильнейшее потрясение.

Леон, по уши влюбленный в свою будущую половинку, бросился вперед, ничего не видя перед собой, пытаясь сообразить на ходу, в какую именно щеку он должен ее поцеловать и одновременно твердо намереваясь немедленно получить удовольствие, которого был лишен с весны 1856 года. Клементина ничего не имела против. Она намеревалась прикоснуться своими прекрасными алыми губками к правой щеке Леона, а, возможно, и к левой, что ей было совершенно безразлично. Но оба действовали так поспешно, что ни его, ни ее щекам так и не досталось предназначенное лобзанье. В итоге живущие на этажерке мандарины услышали вместо двух поцелуев только один. Леон застыл в недоумении, Клементина покраснела до самых ушей, оба отпрянули друг от друга, и их взгляды уперлись в розочки на ковре, которые навсегда запечатлелись в их памяти.

По мнению Леона, Клементина была самой красивой девушкой в мире. Он любил ее уже больше трех лет, и в какой-то степени ради нее предпринял путешествие в Россию. В 1856 году она была еще слишком молода, чтобы выйти замуж, и слишком богата, чтобы инженер с годовым окладом в 2400 франков мог претендовать на ее руку. Леон, как истинный математик, сформулировал стоявшую перед ним задачу следующим образом: «Дано: девушка пятнадцати с половиной лет, имеющая 8000 франков годового дохода, и она же будущая наследница мадемуазель Самбукко, капитал которой составляет 200 тысяч франков. Требуется: обрести состояние, равное ее собственному или превышающее его, и сделать это не раньше, чем она станет взрослой девушкой, но и не позднее того момента, когда она превратится в старую деву.» Решение задачи было найдено в медных шахтах Урала.

В течение трех долгих лет он состоял в переписке со своей любимой, но лишь косвенно. Все письма, которые он писал матери или отцу, попадали в руки мадемуазель Самбукко, которая не прятала их от Клементины. Иногда их читали вслух в кругу семьи, и никогда господину Рено не приходилось перескакивать через фразы, потому что Леон не писал ничего такого, что не предназначалось для ушей юной девушки. Кроме этих писем, тете и племяннице было нечем себя развлечь. Они уединенно жили в своем маленьком доме, стоявшем в глубине сада, и принимали у себя только старых друзей. Все это время сердце Клементины принадлежало Леону, и в этом не было большой ее заслуги. Если не считать одного высокого кирасирского полковника, который несколько раз донимал ее своим вниманием во время прогулки, то можно твердо сказать, что ни один мужчина даже не пытался за ней ухаживать.

А между тем она была очень красивой, и это действительно было так независимо от того, что думали по этому поводу ее возлюбленный, семейство Рено, да и весь маленький город. Вообще, от жителя провинции требуется совсем немного, чтобы его признали выдающейся личностью. В частности, вдали от столиц нетрудно обрести репутацию красивой женщины, особенно если вы проживаете в небольшой местности, где требования сами по себе невысоки. Ведь только в столицах принято восхищаться абсолютным совершенством. Мне как-то довелось слушать выступление одного мэра, который с гордостью заявил: «Согласитесь, что служанка Катрин очень хороша собой, в особенности для коммуны с населением в шестьсот душ!» Что же касается Клементины, то она была достаточно красива, чтобы ею восхищался городок с населением восемь тысяч человек. Представьте себе маленькую светловолосую креолку с черными глазами, матовой кожей и шикарными блестящими зубами. Талия ее была округлой и гибкой, словно тростник. А какие у нее были маленькие ручки, какие маленькие красивые ножки андалузского типа, с изящно изогнутыми и скругленными ступнями, наподобие утюжков! В каждом ее взгляде сквозила улыбка, а в каждом движении ласка. При этом она не была глупышкой или трусихой, и даже не была полной невеждой, как это часто случается с девушками, которые воспитывались в монастыре. Ее обучение, начатое еще матерью, завершили старые почтенные преподаватели, специально отобранные ее опекуном, коим был господин Рено. В довершение портрета Клементины скажем, что у нее был добрый нрав и вполне достаточно ума. Однако я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: почему я говорю о ней в прошедшем времени? Ведь она, слава Богу, еще жива и не утратила ни одного своего достоинства.

Глава II
Раздача подарков при свете канделябров.

В десять часов вечера мадемуазель Самбукко объявила, что пора собираться домой. Жизнь тети и племянницы подчинялась монашескому укладу. Леон пытался протестовать, но Клементина не стала перечить тете, хотя, разумеется, надула губки. Уже была открыта дверь гостиной, и пожилая дева отыскала в прихожей свой капор, когда инженер внезапно вспомнил об одном важном деле.

«Вы не можете уйти, пока мы вместе не откроем чемоданы! Окажите мне такую милость, добрейшая мадемуазель Самбукко!»

Почтенная дева застыла на месте. Устоявшаяся привычка побуждала ее отправиться домой, но каноны любезности подсказывали, что надо остаться. Все решила крупица любопытства, под тяжестью которой и склонилась чаша весов.

«Какое счастье!» – сказала Клементина, кладя на место тетин капор.

Госпожа Рено пока не знала, куда сложили багаж Леона. Но явилась Готон и сообщила, что все валяется вперемешку в приюте колдуна, и люди ждут, когда молодой господин скажет, что именно следует отнести в его комнату. Тут же вся компания вооружилась лампами и канделябрами и отправилась в просторное помещение на первом этаже, где в живописном беспорядке расположились печи, перегонные кубы, физические приборы, ящики, чемоданы, спальные мешки, шляпные картонки и знаменитая паровая машина. Каждый предмет здесь отсвечивал выразительными бликами, от чего общий вид комнаты напоминал известные картины голландской школы. Свет скользил по электрической машине, отражался от реторт тонкого стекла, по пути натыкался на два посеребренных рефлектора и между делом застывал на великолепном барометре Фортена. Семейство Рено и их друзья расположились посреди чемоданов и ящиков, причем одни уселись, другие продолжали стоять, кто-то держал в руке лампу, у кого-то была свеча, и вся эта стихийная мизансцена придавала общей картине еще более живописный вид.

Леон, вооружившись связкой ключей, один за другим открывал чемоданы. Клементина села напротив него на большую продолговатую коробку и, широко раскрыв глаза, скорее с волнением, чем с любопытством, следила за происходящим. Для начала отставили в сторону два огромных квадратных ящика, в которых не было ничего, кроме образцов минералов, а затем приступили к осмотру разного рода богатств, разложенных инженером вперемешку со своей одеждой.

Вскоре мастерская наполнилась ароматами русской кожи, китайского чая, восточного табака и розового масла. Леон привез всего понемногу, как это принято у богатых путешественников, которых дома ждут семья и многочисленные друзья. Он по очереди демонстрировал азиатские ткани и покрытые чеканкой серебряные наргиле³, что привозят из Персии, коробки с чаем, драгоценные благовония, парчу из Торжка, старинное оружие, изготовленный в Туле сервис из черненного серебра, украшения с драгоценными камнями в русском стиле, кавказские браслеты и кожаный мешочек с бирюзой, какую продают на ярмарке в Нижнем Новгороде. Каждый предмет переходил из рук в руки, вызывал массу вопросов и требовал объяснений и разного рода комментариев. Все друзья получили причитавшиеся им подарки, и немедленно грянул хор нестройно звучавших голосов, в котором слились вежливые отказы, дружеские увещевания и бесчисленные слова благодарности. Не стоит и говорить, что большинство подарков предназначалось Клементине, и ее, разумеется, не пришлось уговаривать, поскольку в недалекой перспективе все это добро так или иначе должно было стать частью будущего совместного хозяйства.

Отцу Леон привез невероятно красивый расшитый золотыми нитями халат, а также обнаруженные в Москве старинные книги, прекрасную картину Греза, случайно затерявшуюся в жалкой лавке Гостиного двора, два изумительных образца горного хрусталя и трость господина Гумбольдта.

– Вот видишь, – сказал он господину Рено, вручая ему историческую трость, – постскриптум твоего последнего письма не пропал даром.

Было заметно, что профессора этот подарок очень взволновал.

– Я никогда не стану ею пользоваться, – сказал он сыну, – ведь ее держал в руках Наполеон мировой науки. Что скажут люди, если отставной сержант от науки позволит себе прогуливаться с такой драгоценной тростью по лесу? А как насчет коллекций? Тебе ничего не удалось купить? Наверное, это очень дорого?

– Они не продаются, – ответил Леон. – Все поступило в Берлинский национальный музей. Но я так старался доставить тебе удовольствие, что даже стал жертвой откровенного жульничества, в сущности, довольно странного. В день приезда я сообщил о своем желании служащему гостиницы, и он поклялся, что один его приятель, мелкий еврейский перекупщик по имени Риттер, пытается продать прекрасный анатомический экспонат, когда-то принадлежавший Гумбольдту. Я помчался к этому еврею, внимательно ознакомился с мумией, а это именно мумия, и, не торгуясь, дал ему ту цену, какую он просил. Но на следующий день один из друзей господина Гумбольдта, профессор Хирц, поведал мне историю этих человеческих ошметков, десять лет пролежавших на складе и никогда не принадлежавших Гумбольдту. Куда, черт побери, Готон ее засунула? А вот! Мадемуазель Клементина как раз на ней и сидит.

Клементина попыталась встать, но Леон ее удержал.

– У нас достаточно времени, чтобы рассмотреть этот хлам, – сказал он. – К тому же, как вы сами понимаете, это невеселое зрелище. Сейчас вы услышите историю, рассказанную мне папашей Хирцем. Он, кстати, обещал мне прислать копию любопытного документа, касающегося моего приобретения. Посидите еще немного, дорогая мадемуазель Самбукко! То, что вы услышите, похоже на своего рода военно-научный роман. Мы посмотрим на мумию после того, как я расскажу вам печальную историю человека, которому она принадлежит.

– Черт побери! – воскликнул господин Одре, дворцовый архитектор. – Ты собираешься пересказать нам роман о мумии. Но ты опоздал, дорогой Леон. Тебя опередил Теофиль Готье, опубликовавший фельетон в газете Монитор. Всем уже известна эта египетская история.

– Моя история настолько же неегипетская, насколько неегипетской является история Манон Леско. Присутствующему здесь доброму доктору Марту должно быть известно имя профессора Жана Мейзера из Данцига⁴. Он жил в начале нашего века и его последние работы датируются 1824 или 1825 годом.

– Они датируются 1823 годом, – ответил господин Марту. – Мейзер принадлежит к плеяде ученых, прославивших немецкую науку. В разгар ужасных войн, заливших кровью его страну, он продолжал свои исследования по вопросам оживления животных, начатые Левенкоком, Бакером, Недхамом, Фонтаной и Спалланцани. У нас он считается одним из основателей современной биологии.

– Боже! Какие ужасные слова! – воскликнула мадемуазель Самбукко. – Разве можно в такое время задерживать людей, чтобы они выслушивали историю какого-то немца!

Клементина попыталась ее успокоить.

– Не придирайтесь к словам, дорогая тетушка. Готовьтесь выслушать роман, ведь речь идет именно о нем.

– Это ужасный роман, – сказал Леон. – Кстати, мадемуазель Клементина сидит на том, что осталось от человека, которого профессор Мейзер принес в жертву науке.

Клементина резко вскочила, и ее жених сразу предложил ей стул, а сам сел на освободившееся место. Слушатели из опасения, что роман может оказаться многотомным, удобно устроились вокруг рассказчика, кто в кресле, а кто и на чемоданах.

Глава III
Преступление профессора Мейзера.

«Дорогие дамы, – начал Леон, – профессор Мейзер никак не подходит под категорию обычных злоумышленников. Наоборот, этот человек был бесконечно предан науке и роду людскому. Если он и убил французского полковника, останки которого покоятся под фалдами моего редингота, то именно для того, чтобы сохранить ему жизнь. К тому же это было сделано для прояснения одного важного вопроса, который может вас в высшей степени заинтересовать.

Продолжительность нашего существования на земле слишком невелика. Это факт, против которого никто не сможет возразить. Подумайте сами, через каких-то сто лет никого из собравшихся сегодня в нашем доме уже не будет в живых! Согласитесь, что это достойно сожаления.»

При этих словах мадемуазель Самбукко горько вздохнула, а Леон тем временем продолжил:

«Увы, мадемуазель, я тоже всегда вздыхаю, когда вспоминаю об этой печальной неизбежности. Вот у вас есть племянница, самая красивая и любимая из всех племянниц, один вид прелестного лица которой радует ваше сердце. Но вам этого недостаточно. Полное счастье вы обретете только тогда, когда вокруг вас будут резвиться дети вашей племянницы. Я очень надеюсь, что вы их увидите. Но увидите ли вы их детей? Это сомнительно. А их внуков? Это и вовсе невозможно. Что уж говорить о десятом, двадцатом, тридцатом поколениях. О таком не приходится даже мечтать.

Однако люди постоянно думают об этом. На свете нет такого человека, который хотя бы один раз в жизни не подумал: «Хорошо бы мне возродиться лет через двести!» Кто-то желает вернуться на землю, чтобы увидеть, как изменилась жизнь, а кого-то интересует, как поживает его потомство. Философу непременно надо узнать, принесли ли пользу высказанные им идеи, политик хочет знать, одержит ли верх его партия, скупца волнует, не растранжирили ли потомки оставленное им состояние, домовладельца беспокоит, выросли ли деревья в его саду. Нет такого человека, которому было бы безразлично будущее этого мира, по которому мы пролетаем галопом всего за несколько лет, чтобы уже никогда в него не вернуться. А сколько людей завидуют участи Эпименида⁵, который заснул в пещере, а открыв глаза увидел, что мир постарел! А кто не мечтал оказаться на месте Спящей красавицы?

Таким образом, дамы, профессор Мейзер, один из самых ученых людей нашего века, верил, что наука способна усыпить живое существо и разбудить его через бесконечно большое количество лет. Необходимо лишь, считал профессор, остановить все отправления организма, прекратить жизнедеятельность, вывести организм лет на сто или двести из-под разрушительного воздействия времени, а затем взять и оживить его.»

«Да это сумасшедший какой-то!» – воскликнула госпожа Рено.

«Я бы не стал такое утверждать. Профессор разработал теорию большой пружины, которая приводит в действие живые организмы. Помнишь, матушка, как в детстве тебе показали открытый механизм работающих часов, и какое это произвело на тебя впечатление? Ты была уверена, что где-то внутри корпуса часов сидит маленький подвижный зверек, который старается изо всех сил и заставляет стрелки крутиться двадцать четыре часа в сутки. Если же стрелки останавливались, то ты говорила: «Маленький зверек умер.» А ведь, возможно, он просто заснул.

Тогда же тебе объяснили, что внутри часов имеются хорошо подогнанные друг к другу и смазанные маслом детали, каждая из которых движется сама по себе, но в гармоничном единстве с остальными деталями. Если лопалась пружинка, ломалось колесико, или в механизм попадала какая-то песчинка, то часы останавливались, и дети с полным основанием говорили: «Маленький зверек умер.» Но ведь можно предположить, что надежные, хорошо отрегулированные, исправные во всех отношениях часы останавливаются лишь потому, что в них закончилось масло, из-за чего колесики не могут свободно вращаться. Это значит, что зверек не умер, его просто надо разбудить, дав ему немного масла.

Вот великолепный хронометр, изготовленный в Лондоне. Достаточно один раз его завести, чтобы он проработал пятнадцать суток. Я завел его позавчера, значит, жизни ему отпущено еще тринадцать суток. Если я брошу его на пол и сломаю главную пружину, то всем будет ясно, что я убил маленького зверька. Но допустим, я смог удалить из совершенно целых часов все масло, позволяющее деталям без затруднения двигаться друг относительно друга. Будет ли это означать, что маленький зверек умер? Нет, он просто заснул. В доказательство этого неоспоримого факта я могу запереть хронограф в ящике бюро, продержать его там двадцать пять лет, а через четверть века вынуть, капнуть капельку масла, и часы заработают. Время пройдет, а спавший маленький зверек совсем не постареет и даже будет способен функционировать в течение тринадцати дней после пробуждения.

По мнению профессора Мейзера, все живые существа подобны часам. Живые организмы шевелятся, дышат, питаются и размножаются до тех пор, пока их жизненно важные органы целы и надлежащим образом смазаны. Функцию масла в организме животного выполняет огромное количество воды. В теле человека на долю воды приходится четыре пятых его веса. Если живой полковник весит сто пятьдесят фунтов, то тридцать фунтов из них – это собственно полковник, а сто двадцать фунтов – это вода в количестве шестидесяти литров. Это научный факт, и он доказан многочисленными экспериментами. На месте полковника может оказаться, например, король. Для целей анализа годится любой человек.

Профессор Мейзер, как и все ученые, не сомневался в том, что, если полковнику размозжить голову, проткнуть сердце или разрубить пополам позвоночник, то заключенный в нем маленький зверек умрет, поскольку головной мозг, сердце и спинной мозг являются теми самыми пружинами, без которых механизм человеческого тела работать не может. Но он так же верил, что, откачав у живого человека шестьдесят литров воды, можно будет усыпить маленького зверька, не лишая его жизни. Он утверждал, что аккуратно высушенного полковника можно хранить сто лет, а затем вернуть к жизни, пустив в него капельку масла, а еще лучше шестьдесят литров воды, без которых невозможно привести в действие машину человеческого тела.

У всех нас, в том числе и у меня, подобные воззрения не укладываются в голове. И тем не менее, доктор Марту может подтвердить, что профессионалам известны результаты научных наблюдений, проверить которые может любой желающий.

Некоторые животные способны возрождаться. Это известно и давно доказано. Господин Мейзер, как и аббат Спалланцани и ряд других ученых, собирал в водостоке своей крыши крохотных засохших угрей, хрупких, как стекло, затем бросал их в воду и возвращал к жизни. Способностью возвращаться к жизни обладает не только этот вид, она имеется также у многих других существ. Например, такой способностью обладают уксусные угри, куколи, нематоды. Возьмем, к примеру, коловраток. Эти маленькие рачки имеют скорлупу, развитый кишечник, половые органы, нервную систему, явно выраженный мозг, один или два глаза в зависимости от пола, глазной хрусталик и глазной нерв. Или, например, тихоходки. Эти крохотные паучки с шестью или восемью лапками имеют выраженные половые признаки, развитый кишечник, пасть, два глаза, нервную систему и очень развитую мышечную систему. По воле натуралиста оба эти вида могут умирать и возрождаться по десять-пятнадцать раз подряд. Мы высушиваем, скажем, коловратку и – спокойной ночи! Потом мы ее размачиваем и – доброе утро! Главное, чтобы в высушенном виде она была цела и невредима. Сами понимаете, что если повредить коловратке голову, то оживить ее уже не удастся не только каплей, но даже рекой или океаном воды.

Самое удивительное состоит в том, что животное, обычно живущее не больше одного года, например, крохотный угорь, может оставаться живым целых двадцать восемь лет, если оно высушено надлежащим образом. Недхам собрал несколько таких зверюшек в 1743 году и передал их Мартину Фолкесу, а тот отдал их Бакеру. Так вот, эти любопытные зверьки ожили в воде в 1771 году. На них свалилось уникальное счастье познакомиться с двадцать восьмым поколением своих потомков! А разве нельзя считать человека, увидевшего двадцать восьмое поколение своих потомков, счастливым дедушкой?

Еще один интересный факт. Высушенные животные гораздо легче переносят экстремальные состояния окружающей среды, чем обычные живые организмы. Предположим, температура воздуха в лаборатории, в которой мы сейчас находимся, неожиданно упадет на тридцать градусов. В таком случае все мы подхватим воспаление легких. А если она на столько же градусов повысится, тогда возникнет угроза нарушения мозгового кровообращения. Так вот, высушенное, но не умершее животное, которое можно вернуть к жизни путем размачивания, выдерживает без всяких последствий колебания температуры в пределах девяноста пяти и шести десятых градуса. Это доказано господином Мейзером и многими другими учеными.

Остается ответить еще на один вопрос: можно ли без негативных последствий высушить какое-нибудь высшее животное, а не только угря или тихоходку. Господин Мейзер был в этом абсолютно уверен. Во всех своих книгах он настаивал на том, что это возможно, но доказать свою гипотезу опытным путем ему никак не удавалось. Какая досада! Не правда ли, дамы? Любой человек, мечтающий заглянуть в будущее, недовольный жизнью или рассорившийся с современниками, мог бы засушить себя до лучших времен, и тогда мы, среди прочего, покончили бы с практикой самоубийств, которые совершаются из-за отвращения к себе подобным. Прекратили бы стреляться больные, которых невежественная наука 19-го века объявляет неизлечимыми. Их могли бы высушивать, и они лежали бы на дне какой-нибудь коробки и спокойно дожидались лучших времен, когда медики научатся лечить их болезни. Отвергнутые влюбленные перестали бы топиться. Они ложились бы под колокол воздушного насоса, и через тридцать лет мы становились бы свидетелями того, как они, молодые, красивые и торжествующие, с изумлением взирают на своих жестоких пассий и платят презрением за их прежнее презрение. Все государства мира откажутся от дикой и жестокой традиции отправлять преступников на гильотину. Их не будут держать в одиночных камерах, где они превращаются в животных, и даже перестанут отправлять в «школы» Тулона⁶ для завершения криминального образования. Преступников будут просто высушивать в печи и в таком состоянии держать кого-то десять лет, а кого-то и все сорок, в зависимости от тяжести совершенного преступления. На смену тюрьмам, централам и каторге придут обычные склады. Больше не надо будет опасаться побегов и кормить заключенных. Огромное количество сушеной фасоли и гнилого картофеля будет направлено на внутреннее потребление.

Таков, дорогие дамы, лишь небольшой список благодеяний, которыми доктор Мейзер намеревался одарить Европу при условии, что будет налажено обезвоживание людей. Свой первый опыт над человеком он произвел в 1813 году. Этим человеком оказался французский полковник, который был взят в плен и за шпионаж приговорен военным судом к расстрелу. К сожалению, опыт оказался неудачным. Я так решил только потому, что в самой грязной берлинской лавке приобрел полковника вместе с ящиками по цене жеребца-производителя.»

Глава IV
Жертва.

– Дорогой Леон, – сказал господин Рено. – То, что мы услышали, напоминает речь лауреата при вручении премии за научное открытие. Мы выслушали изложение твоей диссертации с таким же вниманием, с каким слушают профессоров риторики, читающих лекции на латыни. Большинство сидящих в аудиториях обычно не понимают того, что говорят профессора, а меньшинство вообще ничего не понимает. Однако все терпеливо слушают в надежде испытать сильные чувства по окончании лекции. Мы с господином Марту знакомы с работами господина Мейзера и его достойного ученика господина Пуше. Поэтому, если ты обращался к нам с доктором, то наговорил много лишнего, но ты сообщил явно недостаточно, если обращался к дамам и тем господам, которые не знакомы с дискуссиями по вопросам витализма⁷ и органицизма⁸. Участники этих дискуссий пытались ответить на главный вопрос: что собой представляет жизнь. Является ли она первопричиной процессов, приводящих в действие внутренние органы и заставляющих эти органы функционировать? Или же, напротив, она сама является результатом взаимодействия разнообразный свойств организованной материи? Это проблема исключительной важности. Даже если набраться смелости и поставить ее перед женщинами, то они проявят к ней большой интерес. Им надо будет сказать просто и ясно: «Мы пытаемся понять, существует ли в природе жизненная сила, являющаяся источником и первопричиной всех проявлений организма, или же жизнь сама по себе является результатом взаимодействия отдельных органов. По мнению Мейзера и его сторонников, никакой жизненной силы не существует. Если бы она действительно существовала, – утверждают они, – тогда мы не могли бы понять, почему она покидает человека или тихоходку в процессе обезвоживания и вновь возвращается, когда их смачивают. Однако, если жизненной силы не существует, тогда все метафизические и моральные теории, основанные на этой категории, придется пересмотреть.» Надо отдать должное нашим дамам: они тебя внимательно выслушали. Из твоей отдающей латынью речи они поняли только одно: вместо обещанного романа ты подсунул им диссертацию. Но мы простим тебя, если ты покажешь нам мумию. Открой коробку с полковником!

– Мы это заслужили! – смеясь, воскликнула Клементина.

– А если вы испугаетесь?

– Знайте, сударь, я вообще никого не боюсь, даже живых полковников!

Леон вновь достал связку ключей и открыл ящик, сколоченный из дубовых досок, на котором он только что сидел. Под крышкой находился свинцовый кофр, а в нем лежала красивая коробка из полированного ореха, обитая изнутри белым шелком. Присутствующие сгрудились вокруг коробки со своими лампами и свечами, и теперь все выглядело так, словно полковник 23-го линейного полка лежит в ритуальном зале.

Глядя на этого человека, создавалось впечатление, что он спит. Прекрасное состояние его тела свидетельствовало о том, что убийца проявил по отношению к нему отеческую заботу. Это действительно был великолепный образец мумии, ни в чем не уступавший лучшим европейским мумиям, описанным Вик д’Азиром в 1779 году и Пуймарином-сыном в 1787 году.

Особенно хорошо выглядело лицо, сохранившее гордые мужские черты. Если бы при вскрытии третьей коробки присутствовали прежние друзья полковника, то они, конечно, узнали бы его с первого взгляда.

Правда, кончик его носа несколько заострился, ноздри сдулись и усохли, а переносица стала не такой горбатой, какой она была в 1813 году. Веки стали тоньше, губы поджались, уголки рта немного опустились вниз, зато щеки слегка надулись, а шея, если судить по размеру подбородка и гортани, стала заметно тоньше. Но закрытые глаза не запали, рот не исказился гримасой, как это бывает у трупов, кожа слегка сморщилась, но ее цвет не изменился. Она лишь стала заметно прозрачней, и сквозь нее в некоторых местах можно было различить цвет сухожилий, жира и мышц. Кожа даже сохранила свой розовый цвет, что никогда не наблюдается у мумифицированных трупов. Доктор Марту объяснил присутствующим причины такой аномалии, сказав, что, если полковник был засушен живьем, то в этом случае красные кровяные тельца не разрушились, а только слиплись в капиллярах кожи и подкожных тканей. Поэтому они сохранили свой изначальный цвет и их можно разглядеть благодаря полупрозрачности высохшей кожи.

Полковничий мундир казался слишком большим, и причину этого легко было понять. Однако конечности, на первый взгляд, совершенно не деформировались. Кожа на руках стала сухой и шершавой, но ногти сохранили свой естественный цвет, хоть и немного искривились на концах. Единственное заметное изменение коснулось брюшной стенки, которая слишком сильно вдавилась, опустившись ниже крайних ребер. Небольшой выступ справа указывал на расположение печени. Выстукивание пальцами различных участков тела сопровождалось звуком, какой издает сухая кожа. Пока Леон демонстрировал присутствующим все эти детали, он случайно отломил краешек правого уха, и в его руке остался небольшой кусочек полковника.

Это легкое недоразумение могло бы остаться незамеченным, если бы Клементина, которая с волнением следила за словами и жестами своего возлюбленного, случайно не выронила из рук свечу, издав при этом крик ужаса. Все сгрудились вокруг нее, а Леон даже взял ее на руки, отнес к стулу и усадил на него. Господин Рено побежал за нюхательной солью. Клементина была бледна, как смерть, и, казалось, в любую секунду может упасть в обморок.

Но вскоре ей стало лучше, и она с милой улыбкой стала всех успокаивать.

«Простите мне мой смехотворный испуг, – сказала она. – Просто Леон нам такого наговорил… и вообще… это лицо… кажется, что человек спит, и мне вдруг показалось, что сейчас он откроет рот и крикнет, что ему причинили боль.»

Леон поспешил закрыть крышку ореховой коробки, а господин Марту в это время незаметно сложил в карман кусочки уха. Но Клементина, продолжавшая улыбаться и просить прощения, вдруг вновь взволновалась и залилась слезами. Инженер бросился к ее ногам, рассыпался в извинениях, наговорил множество ласковых слов и вообще сделал все возможное, чтобы унять ее необъяснимую душевную боль. Клементина вытерла слезы и тут же еще хуже разрыдалась, причем опять без видимых причин.

Леон рвал на себе волосы и в отчаянии бормотал: «Какое же я животное! Три года мы не виделись, и вот в такой день я не придумал ничего умнее, чем показать ей мумию.» Он пнул ногой кофр с полковником и добавил: «Пошел он к черту этот полковник!»

– Нет! – с неожиданным вызовом воскликнула Клементина. – Не смейте его проклинать, господин Леон! Он так страдал! Ах, бедный, несчастный человек!

Мадемуазель Самбукко стало немного стыдно. Она просила извинить ее племянницу и уверяла, что никогда, с самого детства, у нее не случалось таких приступов чувствительности. Супруги Рено, на глазах которых она росла, доктор Марту, выполнявший при Клементине почетную обязанность врача, архитектор, нотариус, словом, все собравшиеся в лаборатории, были поражены ее реакцией. Клементина никогда не была чересчур чувствительной. В ней не было ничего от романтически настроенной девицы, и даже в юности ее не вдохновляли романы Анны Радклиф. Кроме того, она не верила в привидения и в десять вечера спокойно перемещалась по дому в кромешной тьме. За несколько месяцев до отъезда Леона ее мать неожиданно умерла, и девушка отказалась делить с кем-либо печальное право ночного бдения в комнате покойной.

«Вот, что значит бодрствовать после десяти часов вечера, – сказала тетя. – Да что я говорю! Уже без четверти полночь. Пойдем, дитя мое. Тебе пора в постель.»

Клементина покорно поднялась со стула, но, уже покинув лабораторию, она внезапно вернулась и, подчиняясь еще более необъяснимому капризу, категорически потребовала, чтобы ей еще раз показали лицо полковника. Не обращая внимания на ворчание тети и на замечания и уговоры присутствующих, она сама подняла крышку из орехового дерева, встала перед мумией на колени и поцеловала ее в лоб.

– Несчастный человек, – сказала она, поднимаясь на ноги. – Как ему холодно! Господин Леон, пообещайте мне, что, если он умер, то вы похороните его в освященной земле.

– Как вам будет угодно, мадемуазель. Вообще-то, я собирался с согласия отца отправить его в музей антропологии. Но вы знаете, что мы ни в чем не можем вам отказать.

Прощание проходило совсем не так весело, как встреча. Господин Рено с сыном проводили мадемуазель Самбукко и ее племянницу до дверей их дома и по дороге повстречали того самого высокого кирасирского полковника, что донимал Клементину своим вниманием. Девушка нежно пожала руку своему жениху и сказала:

– Этот человек всегда вздыхает, когда видит меня. И как вздыхает, Боже мой! Хватило бы одного его вздоха, чтобы раздуть паруса военного корабля. Согласитесь, что полковничья порода после 1813 года сильно деградировала. Сейчас не найдешь столь же достойных военных, как наш бедный друг!

Леон готов был согласиться со всем, что она пожелает. Одно лишь ему было непонятно: с каких пор он стал другом мумии, за которую заплатил двадцать пять луидоров. Чтобы сменить тему, он сказал Клементине:

– Мне так и не удалось показать вам самое лучшее из того, что я привез. Его величество император Всея Руси преподнес мне маленькую золотую звезду, покрытую эмалью, которую носят на ленте. Вам нравятся ленты, которые носят в петлице?

– О, да! – ответила она. – Мне нравится красная лента Почетного легиона. А вы обратили внимание? У бедного полковника остался на мундире обрывок ленты, но крест пропал. Его оторвали эти отвратительные немцы, когда взяли его в плен.

– Такое возможно, – сказал Леон.

С этими словами они дошли до дома мадемуазель Самбукко. Наконец пришло время прощаться. Клементина протянула Леону руку, хотя лично он предпочел бы щечку.

Отец взял сына под руку, и они неторопливым шагом отправились домой, обсуждая по дороге странную выходку Клементины.

Дома госпожа Рено ждала сына, чтобы уложить его в постель. Это была ее давняя и трогательная привычка, от которой любой матери не так просто избавиться. Она показала ему прекрасную квартиру, расположенную над гостиной и лабораторией мужа, которую специально построили для будущего семейства Леона.

«Ты будешь жить здесь припеваючи, – сказала она, демонстрируя великолепную удобную спальню. – Тут вся мебель со скругленными углами, ни одного острого угла. Даже слепой мог бы здесь передвигаться без страха обо что-нибудь пораниться, а каждое кресло станет твоим другом. Тебе это обойдется довольно дорого, ведь мы специально выписали мебельщиков из Парижа. Но человеку должно быть хорошо в его доме, чтобы он не стремился из него сбежать.»

Это нежное материнское воркование продолжалось добрых два часа, и, как вы сами понимаете, они долго говорили о Клементине. Леон нашел ее очень похорошевшей, но не такой любящей, как прежде. «Черт меня побери! – сказал он, задувая свечу. – Такое впечатление, что между нами встал этот обложенный соломой полковник!»

Глава V
Любовные мечты и прочее.

Чтобы спать сном праведника, недостаточно иметь чистую совесть и хорошую кровать. Бедному Леону пришлось убедиться в этом на собственном опыте. После путешествия и приема гостей он вымотался, как солдат, вернувшийся из похода, и теперь лежал, словно сибарит, безмятежный, как пастух Аркадии⁹. И тем не менее до самого утра его мучила жестокая бессонница. Напрасно он ворочался с боку на бок, словно пытался переложить тяжкий груз с одного плеча на другое. Заснуть ему удалось лишь под утро, когда первые лучи солнца позолотили оконные ставни его спальни.

Заснул он с мыслями о Клементине и в сладком сне увидел свою любимую в домовой церкви императорского дворца. Она была в свадебном наряде и опиралась на руку Рено-отца, который по случаю брачной церемонии зачем-то надел шпоры. Леон шел за ними под руку с мадемуазель Самбукко. Грудь старой девы украшал орден Почетного легиона. Они уже подходили к алтарю, когда жених обратил внимание, что ноги его отца стали тонкими, как палочки. Он громко выразил удивление. В ответ господин Рено обернулся и сказал: «Они такие тонкие потому, что высохли, но не деформировались.» Пока отец произносил эти слова, лицо его постарело, черты лица изменились, у него выросли черные усы, и он сделался невероятно похожим на полковника. Началась церемония венчания. На галерее для певчих толпились тихоходки и коловратки. Они были ростом с человека, одеты, как певчие, и фальшиво жужжали гимн немецкого композитора Мейзера, который начинался такими словами:

Жизненная сила

Это общедоступная гипотеза!

Слова и музыка показались Леону восхитительными. Он попытался запечатлеть их в своей памяти, но тут к нему подошел священнослужитель с двумя золотыми кольцами на серебряном подносе. Священником оказался кирасирский полковник. На нем был парадный мундир. Леон попытался вспомнить, где и когда они встречались, и понял, что произошло это накануне вечером у дверей дома Клементины. Полковник пробормотал: «После 1813 года полковничья порода сильно деградировала!» Затем он горько вздохнул, и неф домовой церкви, который на самом деле был линейным кораблем, стали спускать на воду со скоростью четырнадцати узлов. Леон спокойно взял маленькое золотое кольцо и уже собрался надеть его на палец Клементины, но тут он заметил, что рука его невесты стала совсем сухой, а в первозданном виде сохранились только ногти. Он испугался и побежал через всю церковь, которую, как оказалось, заполонили полковники всех возрастов и всех родов войск. Люди стояли так плотно, что Леону понадобились невероятные усилия, чтобы протиснуться сквозь толпу. Ему почти удалось спастись, но тут он услышал, что за ним гонится какой-то мужчина, который, судя по всему, уже его настигал. Леон побежал быстрее, с разбегу встал на четвереньки, помчался галопом и даже заржал. Бежал он быстро, почти не касаясь земли, и при этом ему казалось, что деревья, растущие вдоль дороги, тоже припустились за ним вдогонку. А между тем противник был уже близко. Он летел быстрее ветра, громко стуча сапогами, шпоры его звенели. Наконец он поравнялся с Леоном, схватил его за гриву, вскочил на круп и вонзил шпоры ему в бока. Леон встал на дыбы, но всадник огрел его плетью, потом склонился к уху и сказал: «Я не такой тяжелый, всего тридцать фунтов собственно полковника!» Тут несчастный жених мадемуазель Клементины сделал рывок, бросился в сторону, полковник упал на землю и выхватил шпагу. Но Леон, не теряя ни секунды, встал в позицию, и началась битва. Внезапно он почувствовал, как лезвие шпаги полковника входит в его сердце по самую гарду. Лезвие становилось все холоднее и наконец заморозило Леона с головы до пят. Полковник подошел к нему и с улыбкой сказал: «Пружинка сломалась. Маленький зверек умер.» Он положил тело Леона в коробку из орехового дерева, но она оказалась слишком короткой и узкой. Леон стал биться изо все сил и наконец… проснулся. Он был весь мокрый от усталости и к тому же едва не задохнулся, застряв в щели между кроватью и стеной.

До чего же стремительно он выскочил из кровати! До чего поспешно открыл окна и отворил ставни! «Он сотворил свет и увидел, что это хорошо», – как сказал уже не помню кто. Ф-р-р-р! Это Леон вытряхнул из головы последние обрывки сна. Так мокрая собака стряхивает с себя капли воды. Взглянув на свой прекрасный лондонский хронометр, он увидел, что уже девять часов. Чашка шоколада, поданная Готон, помогла справиться с навязчивыми идеями. Затем он занялся своим туалетом в невероятно светлой, веселой и удобной туалетной комнате и окончательно примирился с жизнью. «В конце концов, – подумал он, расчесывая свою светлую бородку, – все обстоит не так плохо. Я вернулся на родину и оказался в кругу семьи, в нашем чудесном доме. Отец и мать здоровы, сам я абсолютно здоров и нахожусь в расцвете сил. Состояние наше не велико, но ведь наши потребности тоже весьма скромны, и мы ни в чем не будем нуждаться. Друзья встретили меня с распростертыми объятиями. Врагов у нас нет. Самая красивая во всем Фонтенбло девушка согласилась стать моей женой, и, если я потороплюсь, то смогу жениться на ней не позднее, чем через три недели. Нельзя сказать, что Клементина встретила меня с полным безразличием. Ну и хорошо! Вчера ее прекрасные глаза были полны нежности. Правда, под конец она расплакалась, что правда, то правда. В этом и заключается единственная печаль, из-за которой меня мучили такие страшные сны. Но почему она плакала? Наверно из-за моей собственной глупости. Надо же было потчевать их этой глупой диссертацией, да еще и демонстрировать мумию! Ну ладно, я прикажу похоронить мумию и выкину из головы никому не нужную заумь, а после этого ничто уже не потревожит моего счастья!»

Он спустился на первый этаж, мурлыча под нос арию из «Свадьбы Фигаро». Родители, не привыкшие ложиться после полуночи, все еще спали. Леон вошел в лабораторию и увидел, что тройная упаковка, в которой хранился полковник, плотно закрыта, а сверху нее Готон положила маленький крест из черного дерева и ветку священного букса. «Черт знает что тут устраивают!» – пробормотал он сквозь зубы со слегка скептической улыбкой. В тот же момент он заметил, что разнервничавшаяся Клементина забыла привезенные для нее подарки. Леон сложил их в пакет, посмотрел на часы и решил, что никто его не осудит, если он прогуляется до дома мадемуазель Самбукко.

Судя по всему, почтенная тетушка, привыкшая, как все провинциалки, вставать ни свет ни заря, уже отправилась в церковь, а Клементина наверняка с самого утра работает в саду. Так оно и оказалось. Девушка бросилась к своему жениху, позабыв, что держит в руке маленькие грабли, и, приветливо улыбаясь, подставила для поцелуя свои прекрасные розовые, слегка влажные щечки, раскрасневшиеся от работы, которая явно доставляла ей удовольствие.

– Вы не сердитесь на меня? – спросила она. – Вчера вечером я выглядела просто смешно. Тетя до сих пор меня ругает. А еще я забыла забрать прекрасные вещицы, которые вы привезли мне от этих дикарей. Не подумайте, что я ими пренебрегла. Я так счастлива, что вы все это время думали обо мне так же, как и я о вас. Я хотела послать за ними, но не стала этого делать. Сердце мне подсказало, что вы сами придете.

– Ваше сердце хорошо меня знает, дорогая Клементина.

– Было бы ужасно, если бы оно не знало того, кому принадлежит.

– Как вы добры и как я вас люблю!

Она прислонила грабли к дереву и повисла на руке своего будущего мужа, сделав это так томно и грациозно, как делают одни лишь креолки.

– Давайте пройдемся по саду, – сказала она. – Я покажу вам, как мы все здесь красиво устроили.

Леон был готов восхищаться всем, на что укажет ее пальчик. Все равно он ничего не видел вокруг, кроме нее. Грот Полифема¹⁰ и пещера Какоса¹¹ показались бы ему привлекательнее садов Армиды, если бы Клементина предпочла прогуливаться в своем розовом пеньюаре именно в пещерах злых великанов.

Он поинтересовался, не будет ли она сожалеть, когда покинет это чудесное местечко, на украшение которого положила столько трудов.

– Зачем же жалеть? – не покраснев, сказала она. – Ведь жить мы будем совсем недалеко, и разве мы не будем приходить сюда каждый день?

Будущее бракосочетание считалось настолько решенным вопросом, что накануне о нем даже не стали говорить. Оставалось лишь напечатать приглашения и назначить дату. Об этом событии, ставшем уже очевидным, естественным и очень приятным, простодушная и бесхитростная Клементина давно говорила прямо и без ложной стыдливости. Она успела обсудить с госпожой Рено все, что касалось обустройства их будущей квартиры, и даже сама выбрала обои. Она без стеснения обсуждала с будущим мужем, как замечательно они вместе заживут, кого пригласят в свидетели, как будут наносить визиты после свадьбы, в какой день недели будут принимать гостей, и как поделят время между личной жизнью и работой. Ее интересовало, чем намерен заниматься Леон, как организует свою работу, и будет ли он вести научные исследования. Эта замечательная юная женщина стыдилась бы носить имя бездельника и не смогла бы прожить всю жизнь с тунеядцем. Она заранее пообещала Леону свято почитать его будущую работу, да и сама собиралась вести деятельный образ жизни и не сидеть сложа руки. В ее планы входило сразу заняться хозяйством под руководством госпожи Рено, для которой домашние хлопоты стали слишком обременительны. Кроме того, нельзя было забывать, что вскоре появятся дети, которых необходимо кормить, воспитывать и обучать. Этому полезному и благородному занятию она намеревалась предаваться исключительно сама. Впрочем, своих сыновей Клементина собиралась отправить учиться в коллеж, чтобы подготовить их к общественной жизни и своевременно привить им понятия о равенстве и справедливости, которые составляют нравственную основу благонамеренного человека. Леон слушал ее, не перебивая, и периодически вставлял слова одобрения. Ведь они были созданы друг для друга, на все вещи смотрели одинаково и даже одинаково мыслили. Такая невероятная гармония отношений возникла благодаря полученному ими воспитанию, причем возникла она раньше, чем они поняли, что полюбили друг друга.

– А знаете, – сказала Клементина, – вчера перед тем, как войти в ваш дом, я испытала странный трепет.

– Надеюсь, вы не думаете, что мое сердце билось не так сильно, как ваше!..

– О! Но у меня все было не так. Я почувствовала страх.

– Чего вы испугались?

– Я боялась, что вы окажетесь не таким, каким я себе представляла. Подумайте сами, ведь мы не виделись больше трех лет! Я хорошо помнила, каким вы были накануне отъезда, а воображение помогало мне восстановить в памяти моего Леона, весь его образ. А что, если бы вы оказались совсем другим? Как бы я себя чувствовала в присутствии совсем нового Леона, не такого, каким я давно вас люблю?

– Вы меня пугаете. Но, увидев вас, я сразу успокоился.

– Помолчите, сударь. Не будем говорить о том, что произошло в начале нашей встречи. Иначе я опять покраснею. Поговорим лучше о бедном полковнике, из-за которого я пролила столько слез. Каково ему было этим утром?

– Я совсем забыл спросить у него, как он себя чувствует, но если хотите…

– Не стоит. Можете сообщить ему, что сегодня я собираюсь его проведать. Мне необходимо взглянуть на него при дневном свете.

– Я был бы рад, если бы вы отказались от этого странного намерения. Зачем вам вновь испытывать такие горькие чувства?

– Ничего не могу поделать. Нет, правда, дорогой Леон, меня тянет к этому старику.

– Отчего же к старику? Он выглядит, как человек, умерший между двадцатью пятью и тридцатью годами.

– А вы уверены, что он умер? Я сказала старик, потому что этой ночью видела сон.

– Ах, вот как! И вы тоже!

– Да. Вы помните, как вчера я разволновалась? Тетя потом долго меня ругала. А затем мне вспомнилось страшное зрелище: моя бедная мать на смертном одре… Все это произвело на меня ужасное впечатление.

– Бедное мое сердечко!

– Ну а потом я уже не хотела ни о чем думать, поскорее легла и так крепко закрыла глаза, что сразу заснула. И мне тут же приснился полковник. Он лежал, как и раньше, в своем тройном гробу, но волосы у него были длинные и седые, а лицо стало добрым и постаревшим. Он просил нас захоронить его в освященной земле, и мы с вами вдвоем отнесли его на кладбище Фонтенбло. Там мы подошли к могиле моей матери и увидели, что надгробный камень сдвинут в сторону. Мать в белом платье лежала в могиле, но она подвинулась, чтобы рядом образовалось свободное место и, казалось, ждала полковника. Но каждый раз, когда мы пытались опустить его в могилу, гроб вырывался из наших рук и повисал в воздухе, словно он был невесомым. Я ясно видела черты лица бедного старика, потому что его тройной ящик стал таким же прозрачным, как стекло лампы, что подвешена к потолку в моей комнате. Он выглядел опечаленным, и из его сломанного уха обильно сочилась кровь. Внезапно он вырвался из наших рук, гроб рассыпался в прах, и после этого я уже ничего не видела, кроме него. Он был бледный, как статуя, и огромный, как самый высокий дуб. Его золотые эполеты удлинились и превратились в крылья, затем он поднялся до самого неба и обеими руками благословил нас. Я проснулась вся в слезах, но не стала пересказывать этот сон тете, потому что испугалась, что она опять будет меня ругать.

– Дорогая Клементина, ругать следует одного меня. Это я виноват в том, что ваш сон омрачили видения из потустороннего мира. Но все это скоро кончится. Уже сегодня я займусь устройством последнего пристанища для полковника.

Глава VI
Каприз юной девы.

Клементина была на редкость неискушенным созданием. Единственным человеком, которого она любила до знакомства с Леоном, была ее мать. Ни кузены, ни кузины, ни дяди, ни тети, ни дедушки, ни бабушки не удостоились ее привязанности, какую обычно дарят дети из благополучных семейств. Ее бабушка, Клементина Пишон, вышла замуж в Нанси в январе 1814 года и через три месяца после свадьбы умерла в родах в окрестностях Тулона. Ее дедушка, господин Ланжевен, военный интендант 1-го класса, остался один с грудным ребенком на руках и полностью посвятил себя воспитанию любимой дочери. В 1835 году он выдал ее замуж за приятного и уважаемого человека, господина Самбукко, итальянца по происхождению, но родившегося во Франции, который служил в марсельском суде королевским прокурором. В 1838 году господин Самбукко, человек небогатый и потому смиренный, впал в немилость у министра юстиции. В результате ему предложили должность заместителя прокурора на Мартинике, и после долгих колебаний он согласился эту должность занять. Однако старый Ланжевен не смог пережить отъезд дочери и умер два года спустя, так и не обняв маленькую Клементину, которая должна была стать его крестницей. Его зять, господин Самбукко, погиб в 1843 году во время землетрясения. Газеты колонии и метрополии сообщили, что он погиб, исполняя свой долг. Молодая вдова после того, как на нее свалилось такое несчастье, поспешила вернуться вместе с дочерью домой. Ей хотелось, чтобы ребенок рос на свежем воздухе, и поэтому в качестве места жительства она выбрала Фонтенбло, который считается одним из наименее загрязненных городов Франции. Если бы госпожа Самбукко была не только хорошей матерью, но и дельным администратором, то она могла бы оставить своей дочери неплохое наследство. Но деловые вопросы она решала из рук вон плохо, и в результате ей пришлось столкнуться с большими затруднениями. Сначала ее бессовестно обокрал нотариус, а потом ее угораздило задорого купить две фермы, которые практически не приносили дохода. Вскоре она окончательно перестала что-либо понимать в происходящем и совсем потеряла голову, но тут, на ее счастье, появилась родная сестра покойного мужа, старая дева, благочестивая и чопорная, которая изъявила желание жить вместе с ней и попытаться все привести в порядок. Маленькая Клементина страшно перепугалась, когда в их доме появилась эта кляча с длинными кривыми зубами. Она постоянно пряталась от нее по углам или за юбкой матери. Однако появление тетки обернулось для несчастной семьи истинным спасением. Мадемуазель Самбукко была не особенно умна и не особенно добра, но зато она была живым воплощением образцового порядка. Тетя уменьшила домашние расходы, взяла в свои руки доходы семьи, продала в 1847 году обе фермы, приобрела в 1848 году трехпроцентные облигации и таким образом полностью сбалансировала семейный бюджет. Благодаря талантам и неутомимой деятельности этого интенданта в юбке все заботы доброй и недальновидной вдовы свелись к воспитанию своего единственного ребенка. Со временем Клементина оценила по достоинству добродетели родной тети, но обожала она по-прежнему только свою мать. Когда случилось несчастье, и Клементина осталась сиротой, опорой в ее жизни стала мадемуазель Самбукко. Бывает же так, что молодое растение тянется ввысь, опираясь на старое сухое дерево. Именно в это время ее дружба с Леоном окрасилась в нежный цвет любви, а отпрыск семейства Рено в полной мере оценил сердечную красоту юной девы, почувствовавшей потребность в излиянии переполнявших ее нежных чувств.

За все три долгих года, проведенных Леоном вдали от своей невесты, Клементина ни разу не почувствовала, что осталась одна. Девушка любила, знала, что и она любима, и верила, что впереди их ждет прекрасная жизнь. Ее подпитывали теплые чувства и тайная надежда, а ничего больше этому нежному благородному сердцу и не требовалось.

Однако случилось нечто такое, что сильно удивило ее жениха, тетю и ее саму. Случилось это в тот самый день, когда она вновь увидела своего суженого. Поначалу она с неистовой страстью бросилась в его объятия, но через час Клементина внезапно ощутила, что ею овладело новое чувство, которое нельзя было назвать ни любовью, ни дружбой, ни опасением. Неведомое ощущение включало в себя все эти три чувства и захватило ее полностью и без остатка. Случившееся начисто опровергает все распространенные взгляды на природу женского сердца. Вы скажете, что в это невозможно поверить, но факты, друзья мои, упрямая вещь.

В тот самый момент, когда Леон продемонстрировал ей лицо полковника, она почувствовала непреодолимое влечение к этой неизвестно откуда взявшейся мумии. Проснувшееся странное ощущение не имело ничего общего с чувством, которое Клементина испытывала к отпрыску семейства Рено, а его странность заключалась в том, что в нем одновременно слились любопытство, сострадание и почтительная симпатия.

Если бы ей рассказали о каких-нибудь подвигах полковника или о связанных с ним романтических историях, тогда возникновение подобных чувств можно было бы оправдать или по крайней мере объяснить. Но ведь ничего этого не было. Она знала о нем лишь одно: что он якобы был приговорен военным судом к расстрелу за шпионаж. И тем не менее, именно он приснился ей ночью после возвращения от Леона.

Потерявшая покой Клементина вдруг крайне озаботилась проведением религиозных обрядов. Она заказала мессу за упокой души полковника, уговорила Леона заняться похоронами, и сама выбрала участок для захоронения. За этими хлопотами она не забывала ежедневно заглядывать в ящик из орехового дерева, преклонять колени перед покойным и регулярно запечатлевать на его лбу то ли сестринский, то ли дочерний поцелуй. Кончилось тем, что семейство Рено насторожило такое странное поведение невесты, а она в ответ стала торопить Леона с похоронами, чтобы поскорее отделаться от смущавшего ее душу полковника. Но накануне назначенной даты похорон позиция Клементины резко поменялась. «По какому праву мы собираемся укладывать в могилу человека, который, возможно, не умер? Разве можно без всякой проверки отвергать теории ученого доктора Мейзера? Надо хотя бы несколько дней подумать на эту тему. Может быть, следует подвергнуть тело полковника каким-нибудь экспериментам? Берлинский профессор Хирц обещал прислать Леону ценные документы, касающиеся жизни и смерти этого несчастного офицера. Не следует ничего предпринимать, пока мы не получим эти документы. Но надо попытаться ускорить их отправку и в этих целях послать письмо в Берлин.» Леон повздыхал, но покорно подчинился новому капризу и написал письмо профессору Хирцу.

Пока разворачивалась эта новая кампания, у Клементины нашелся союзник. Им оказался доктор Марту. Он был довольно посредственным врачом и несколько презрительно относился к своим клиентам, но человек он был весьма образованный. В течение длительного времени Марту изучал ключевые проблемы физиологии, в том числе возможность оживления организмов, спонтанное зарождение жизни и связанные с ними вопросы. Доктор давно состоял в переписке со многими учеными и поэтому был в курсе всех новейших открытий. Он дружил с Пуше и де Руаном и был знаком со знаменитым Карлом Нибором, достигшим больших успехов в применении микроскопа. Марту высушил и оживил тысячи червей, коловраток и тихоходок. Он был убежден, что жизнь – это не что иное, как действующая форма организации материи и что идея оживления обезвоженного человека абсолютно реальна. Пока доктор предавался глубоким размышлениям, из Берлина пришла копия документа, оригинал которой хранился в собрании рукописей великого Гумбольдта.

Глава VII
Что завещал профессор Мейзер высушенному полковнику.

Сегодня, 20 января 1824 года, жестокая болезнь отняла у меня последние силы, и я чувствую, что скоро настанет день, когда моя душа отлетит в вечность.

Я собственноручно пишу это завещание, в котором хочу выразить свою последнюю волю.

Я назначаю своим душеприказчиком моего племянника, Никола Мейзера, богатого пивовара из славного города Данцига.

Я завещаю свои книги, архивы и все коллекции, за исключением экспоната, хранящегося под номером 3712, моему бесконечно уважаемому и ученому другу доктору Гумбольдту.

Все остальное мое движимое и недвижимое имущество стоимостью 100 000 прусских талеров или 375 000 франков я завещаю господину полковнику Пьеру-Виктору Фугасу, который в настоящее время обезвожен, но все еще жив, и учтен в моем каталоге под № 3712 (раздел Зоология).

Надеюсь, для него это станет хотя бы небольшим утешением за перенесенные им страдания.

Движимый желанием помочь моему племяннику Никола Мейзеру осознать весь масштаб возложенной на него ответственности, я решил посвятить его в историю обезвоживания моего законного наследника полковника Фугаса.

Мое знакомство с этим отважным молодым человеком состоялось 11 ноября несчастливого 1813 года. К тому времени я давно покинул город Данциг, в котором из-за грохота пушек и свиста ядер стало совершенно невозможно работать. Я перевез все свои книги и научные приборы в укрепленную деревню Либенфельд, находившуюся под защитой союзных войск. В те дни были полностью нарушены связи французских гарнизонов Данцига, Штецина, Кустрина, Глонау, Гамбурга и еще многих городов как между собой, так и с Францией. Тем не менее генерал Рапп продолжал оказывать упорное сопротивление английскому флоту и русской армии. Полковник Фугас был захвачен отрядом из корпуса Барклая де Толли как раз в тот момент, когда он направлялся в Данциг и пытался перейти Вислу по льду. Его привезли в Либенфельд 11 ноября. Я в это время ужинал, и комендант деревни унтер-офицер Гарок приказал силой доставить меня в комендатуру, чтобы я участвовал в допросе в качестве переводчика.

Мне сразу понравился этот бедолага. Понравились его мужественный голос, гордое выражение лица и то, как он держался. Он с самого начала был готов пожертвовать жизнью и сожалел лишь о том, что, пройдя через позиции четырех армий, позволил схватить себя в порту и в результате не выполнил приказ императора. Он производил впечатление истинного французского фанатика. От рук таких же фанатиков безмерно пострадала моя милая Германия, и тем не менее мне непреодолимо захотелось его защитить, поэтому в ходе допроса я действовал не как переводчик, а скорее, как адвокат. К несчастью, у него обнаружили письмо Наполеона генералу Раппу, копию которого я сохранил в своем архиве. Вот текст этого письма:

«Оставьте Данциг, прорвите блокаду, идите на соединение с гарнизонами Штецина, Кустрина и Глонау, направляйтесь к Эльбе, свяжитесь с Сен-Сиром и Даву и постарайтесь сосредоточить разрозненные силы в Дрездене, Торгау, Виттенберге, Магдебурге и Гамбурге. Используйте санный транспорт. Пройдите через Вестфалию, которая не занята противником, и отправляйтесь на защиту Рейнской армии, в которой 170 000 французов взывают о спасении.

Наполеон»

Само письмо было отправлено в штаб русской армии, а тем временем полдюжины безграмотных вояк, пьяных от радости и виноградной водки, приговорили отважного полковника 23-го линейного полка к смерти за шпионаж и предательство. Казнь была назначена на полдень следующего дня. Пьер-Виктор Фугас горячо поблагодарил меня и трогательно обнял (надо сказать, что он супруг и отец), после чего его заперли в маленькой крепостной башне деревни Либенфельд, в которой невыносимо дуло из всех щелей и амбразур.

В эту ужасную зиму ночь с 11 на 12 ноября была одной из самых холодных. Мой термометр с расширенной шкалой висел за окном, выходящим на юго-запад, и показывал 19 градусов ниже нуля. Рано утром я вышел из дома, чтобы проститься с полковником, и встретил унтер-офицера Гарока, который сказал мне на ломаном немецком языке: «Уже нет нужды расстреливать французика. Он замерз.»

Я помчался в тюрьму. Затвердевшее тело полковника лежало на спине. После нескольких минут осмотра я понял, что это не было трупным окоченением. Его суставы утратили нормальную подвижность, но все еще сгибались и разгибались, причем без особых усилий. Конечности, лицо и грудь полковника на ощупь были совсем холодными, но это был не тот холод, который ощущается при прикосновении к трупу.

Я знал, что Фугас не спал несколько ночей и выдержал исключительные нагрузки, поэтому не сомневался, что он впал в глубокий летаргический сон, что случается при переохлаждении тела. Во время летаргического сна дыхание и кровообращение замедляются до такой степени, что для констатации признаков жизнедеятельности требуется специальное медицинское обследование. Пульс у него не прощупывался. Во всяком случае, мои онемевшие от холода пальцы его не почувствовали. По причине моей тугоухости (в то время мне шел шестьдесят девятый год) я не смог при прослушивании распознать сердечные шумы, подтверждающие слабое, но устойчивое биение сердца, что обычно удается сделать, когда пульс не прощупывается рукой.

Тело полковника пребывало в состоянии оцепенения, вызванного резким снижением его температуры. В подобных случаях, чтобы предотвратить смерть, требуются разнообразные осторожные манипуляции. Если бы он пробыл в таком состоянии еще несколько часов, то произошло бы полное замораживание тела и вернуть его к жизни было бы уже невозможно.

Я пришел в полное замешательство. С одной стороны, я понимал, что он умирает у меня на руках от переохлаждения, но, с другой стороны, я не мог в одиночку осуществить все необходимые манипуляции. Если бы я ввел ему возбуждающие средства, одновременно не проделав интенсивного растирания туловища и конечностей, для чего пришлось бы привлечь трех или четырех помощников, то к жизни я вернул бы его лишь для того, чтобы он вскоре умер. У меня до сих пор стоит перед глазами невыносимое зрелище. Я имею в виду девушку, задохнувшуюся во время пожара, которую мне удалось реанимировать, применив срочные, можно сказать, чрезвычайные меры. Она пришла в чувство, но успела лишь позвать свою мать и сразу после этого умерла. Не помогли даже инъекции возбуждающих средств и приложение электрического разряда, вызвавшего сокращение диафрагмы и сердца.

Оставался еще один вопрос: если мне удастся вернуть его к жизни, то не приведут ли в исполнение приговор военного суда? Разве было бы гуманно вытащить полковника из состояния, близкого к смерти, только для того, чтобы подвергнуть его жестокой казни?

Должен признаться, что при виде тела, в котором едва теплилась жизнь, мною вновь овладели давнишние идеи относительно оживления человека. Мне не раз приходилось оживлять представителей весьма высокоразвитых видов животного мира, поэтому я не сомневался в успехе эксперимента, объектом которого будет человек. Правда, в одиночку голыми руками проделать это невозможно, но в моей лаборатории имелись все необходимые инструменты, используя которые я мог бы обезводить Фугаса без посторонней помощи.

Таким образом, у меня оставались три варианта действий: 1. Оставить полковника в башне, в которой он вскоре умер бы от переохлаждения; 2. Оживить его с помощью возбуждающих средств и, если операция пройдет успешно, передать расстрельной команде; 3. Высушить его тело в моей лаборатории, имея в виду, что по завершении войны Фугаса с высокой долей вероятности можно будет оживить. Гуманисты всех стран мира без лишних слов поймут, какой вариант я предпочел.

Я вызвал унтер-офицера Гарока и попросил его продать мне тело полковника. Я уже не раз покупал трупы для анатомических исследований, поэтому моя просьба не вызвала никаких подозрений. Мы сразу ударили по рукам, я выдал Гароку четыре бутылки вишневой настойки, и вскоре русские солдаты принесли на носилках тело полковника Фугаса.

Как только меня оставили одного, я тут же проколол ему палец и выдавил каплю крови. Не прошло и минуты, как кровь полковника, помещенная между двумя стеклянными пластинками, уже находилась под микроскопом. Внимательно изучив ее, я понял, что случилось чудо: коагуляция фибрина еще не наступила! Красные кровяные тельца были четко различимы и оставались округлыми, чуть приплюснутыми, двояковогнутыми, без сколов, зазубрин и сферических выпуклостей. Белые кровяные тельца деформировались и попеременно то приобретали сферическую форму, то медленно сплющивались. Получалось, что я не ошибся. Передо мной был окоченевший человек, но не труп!

Я отнес его на весы. Вместе с одеждой он весил сто сорок фунтов. Раздевать его я не стал. Мне было известно, что животные, обезвоживание которых производилось при их непосредственном контакте с воздухом, гибли чаще, чем такие же особи, на телах которых в ходе обезвоживания сохранялась слизь или иная влажная субстанция.

Я был счастлив оттого, что наконец-то смогу применить на практике мой большой воздушный насос с большой чашей и огромным овальным колоколом из кованого железа, подвешенным на цепи, которая в свою очередь была пропущена через вколоченный в потолок шкив и с помощью лебедки легко поднимала и опускала колокол. Не вызывало сомнений, что пригодятся также другие механизмы, которые я терпеливо изготавливал, игнорируя насмешки завистников. К тому времени я уже утратил веру в то, что мои научные инструменты когда-нибудь найдут применение, и вот благодаря случайному стечению обстоятельств такой случай наконец представился. Важно и то, что наконец-то я получил долгожданный объект для проведения эксперимента. До этого я безуспешно пытался ввести в состояние оцепенения собак, кроликов, овец и прочих млекопитающих, используя в этих целях замораживающие смеси. Результаты подобных экспериментов уже давно могли быть получены, если бы мне оказывали действенную помощь, а не осыпали насмешками, и, если бы наши министры употребили данную им власть во благо науки вместо того, чтобы обвинять меня в подрывной деятельности.

Я заперся с телом полковника в лаборатории и запретил кому бы то ни было меня беспокоить, даже моей старой гувернантке Гретхен, ныне покойной. Начал я с того, что заменил неудобный рычаг от старого воздушного насоса на колесо с эксцентриком, преобразующее круговое движение оси в прямолинейное движение поршня. Все части аппарата – колесо, эксцентрик, шатун, шарниры – работали безукоризненно, благодаря чему я имел возможность самостоятельно выполнять все необходимые действия. Холод не влиял на работоспособность насоса, и даже масло не замерзало, поскольку я подверг его очистке по новому методу, предложенному французским ученым Шеврелем.

Я уложил тело в чашу насоса, сверху опустил колокол, загерметизировал его края и начал постепенно откачивать из колокола воздух, одновременно снижая внутри него температуру. Вокруг тела полковника я уложил капсулы с хлоридом кальция, предназначенные для впитывания испарявшейся из тела жидкости, что позволило ускорить процесс обезвоживания.

Хочу подчеркнуть, что мной были созданы идеальные условия для постепенного обезвоживания человеческого тела, благодаря которым удалось предотвратить резкое прекращение физиологических процессов и разрушение тканей. Даже мои эксперименты над тихоходками и коловратками редко имели такие же большие шансы на успех. Кстати, все эти эксперименты завершились вполне успешно. Однако особенность объекта воздействия и серьезные моральные соображения требовали соблюдения особых условий, которые я предусмотрел заранее. Задолго до этого эксперимента я проделал в колоколе две выемки и вставил в них куски толстого стекла, через которые мог контролировать воздействие вакуума на полковника. Кроме того, я не стал закрывать окна в моей лаборатории из опасения, что слишком высокая температура нарушит летаргический сон объекта или повлияет на процесс обезвоживания. Если бы тело разморозилось, то эксперимент мог закончиться неудачей. Моими усилиями в течение нескольких дней показания термометра держались на уровне 6-8 градусов ниже нуля, летаргический сон не нарушался, и одновременно свелся к минимуму риск замерзания тканей.

Удаление воздуха я производил крайне медленно из опасения, что газ, высвободившийся из-за разницы давления внутри тела и снаружи, прорвет сосуды и спровоцирует немедленную смерть. Кроме того, я постоянно следил за воздействием вакуума на кишечные газы, которые расширялись в организме по мере падения давления вокруг тела и могли бы вызвать серьезные повреждения. Такое расширение не могло повлиять на сохранность тканей, но малейшего внутреннего повреждения было бы достаточно, чтобы стать причиной смерти через несколько часов после возвращения к жизни. Такое часто происходит, когда оживление животного производится без должных мер предосторожности.

При работе с телом полковника несколько раз имело место слишком быстрое вздутие живота, что представлялось весьма опасным и вынуждало меня впускать под колокол небольшое количество воздуха. Прекращение вздутия свидетельствовало о том, что газ удалялся в результате экзосмоса¹² либо спонтанного действия внутренних органов. Только к концу первого дня я смог ослабить меры предосторожности и поднять вакуум на несколько более высокий уровень.

На следующий день я еще больше поднял вакуум, в результате чего стрелка барометра опустилась на пять миллиметров ртутного столба. При этом положение тела и конечностей нисколько не изменилось, из чего я сделал вывод, что тело не подвержено конвульсиям. Мне стало ясно, что тело полковника уже прошло критическую стадию обезвоживания, утратило способность двигаться и в нем остановились физиологические процессы, однако смерть не наступила и сохранилась возможность повернуть все процессы вспять. Жизнь была приостановлена, но не прекратилась.

Каждый день я откачивал избыток водяного пара и при этом следил за показаниями барометра. Наступило 14 января. В тот день дверь моей лаборатории была в буквальном смысле снесена русским генералом графом Трологубом, уполномоченным генерального штаба. Этот высокопоставленный офицер в страшной спешке примчался в нашу деревню, чтобы отменить казнь полковника и препроводить его к главнокомандующему. Я терпеливо объяснил ему смысл моих действий, предпринятых по велению совести, предложил взглянуть через окошко в колоколе насоса на тело полковника, сказал, что буду счастлив сохранить тело человека, который мог бы сообщить полезные сведения освободителям моей страны, и сообщил, что могу самостоятельно оживить его, если мне пообещают сохранить ему жизнь и свободу. Генерал граф Трологуб, человек, безусловно достойный, но получивший лишь военное образование, счел, что я шучу над ним. Он выскочил из лаборатории, захлопнув дверь перед моим носом, да еще и обозвал меня старым дураком.

В течение трех недель я продолжал откачивать воздух и поддерживать давление на уровне 3-5 миллиметров ртутного столба. По собственному опыту я знал, что животные могут ожить даже после того, как их в течение восьмидесяти суток продержали в сухом и холодном вакууме.

Прошел месяц, и 12 февраля 1814 года я констатировал, что состояние тканей не ухудшилось, вследствие чего я принял решение подвергнуть тело полковника дополнительным воздействиям, чтобы обеспечить более надежную консервацию путем его полного обезвоживания. С помощью специального крана я пустил под колокол воздух, затем приподнял колокол и приступил к следующей стадии эксперимента.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В Фонтенбло находится загородная усадьба французских королей, построенная задолго до Версаля и связанная с жизнью 34 монархов Франции, включая Наполеона Бонапарта. Дворец Фонтенбло не уступает Версалю в роскоши, но при этом пользуется незаслуженно меньшей популярностью.

Вернуться

2

Луи-Жак Тенар – французский химик и пэр Франции. Марсель Депре – великий французский электротехник.

Вернуться

3

Разновидность кальяна.

Вернуться

4

В настоящее время польский город Гданьск.

Вернуться

5

Греческий жрец и провидец. По преданию, он заснул в зачарованной пещере Зевса и проснулся лишь 57 лет.

Вернуться

6

В Тулон отправляли приговоренных к каторжным работам.

Вернуться

7

Устаревшее учение о наличии в живых организмах нематериальной сверхъестественной силы, управляющей жизненными явлениями – «жизненной силы». Теория постулирует, что процессы в биологических организмах зависят от этой силы и не могут быть полностью объяснены законами физики и химии.

Вернуться

8

С точки зрения теории органицизма, мир представляет собой единый организм, состоящий из отдельных органов, каждый из которых является самостоятельным организмом, а между живым и неживым нет непреодолимой грани.

Вернуться

9

Древнегреческая область, в честь которой назван утопический идеал, недостижимая гармония природы и человека.

Вернуться

10

Жестокий великан-циклоп.

Вернуться

11

Огнедышащий великан, сын Вулкана.

Вернуться

12

Диффузия веществ из клеток через их полупроницаемые мембраны.

Вернуться