Владимир Азаров
Монгольские этюды

© Владимир Азаров, 2023

© «ПРОБЕЛ-2000», 2023

* * *

Посвящается Намсрайджав Очир

Одну стрелу можно легко сломать, но много стрел невозможно сломать.

Чингисхан

Пролог

Торонто, Канада

12 октября 2012 г.

Чрезвычайному полномочному послу

Российской Федерации в Монголии

Самойленко Виктору Васильевичу

Уважаемый Виктор Васильевич!

Я – архитектор, вырос в Казахстане и учился в Москве. В начале 1970-х годов я руководил строительством российского посольства в Монголии. Сейчас я живу в Канаде, где стал писателем и поэтом. В настоящее время пишу о периоде работы над проектом и строительстве посольства в Улан-Баторе, что произошло несколько десятилетий назад. Я помню удивительную монгольскую женщину, которая работала координатором этого проекта со стороны монгольского правительства. Она стала моим другом. Эта женщина училась в Ленинградском университете и была подругой замечательного этнолога Льва Гумилева[1]; она также знала его мать – великого русского поэта Анну Ахматову.

Прошли десятилетия с тех пор, как я был в Монголии, и время стерло имя этой женщины. Я бы очень хотел посвятить ей свою книгу. Уважаемый Виктор Васильевич, прошу прощения за то, что утруждаю Вас этой просьбой, но мне очень хотелось бы, чтобы в архивах посольства нашли имя этой женщины.

Я ценю Вашу помощь и ценю время, которое выполнение моей просьбы займет не только у Вас, но и у занятых и ответственных работников, которые будут задействованы в поисках.

С уважением, Владимир Азаров

Посольство Российской Федерации в Монголии № 624

19 ноября 2012 г.

Азарову В.П.

Уважаемый Владимир Павлович!

По поводу Вашей просьбы помочь Вам найти имя монгольской женщины, которая курировала строительство здания нашего посольства в Улан-Баторе и которая также была другом Льва Гумилева, мы рады сообщить Вам, что, по мнению нескольких ветеранов дипломатической службы Монголии, этой женщиной, скорее всего, была Намсрайджав Очир (среди монголов она была известна как Ина Очир).

Коллеги помогли нам связаться с ее дочерью Герель, которая является профессором Монгольского государственного университета. Герель подтвердила, что ее мать была подругой Гумилева Л.H. во времена ее учебы в Ленинградском государственном университете. В распоряжении Герель находится переписка между ее матерью и известным ученым. Она готова ответить на ваши вопросы.

С уважением, посол Виктор Васильевич Самойленко

Торонто, Канада

21 ноября 2012 г.

Уважаемая Герель!

Я ищу информацию о Вашей матери: пишу книгу о своей поездке в Улан-Батор, когда я был архитектором, наблюдавшим за процессом строительства российского посольства в Монголии. Ваша мать курировала строительство со стороны правительства Монголии. Я почти закончил свою книгу стихов, в которой ваша мать Намсрайджав Очир занимает одно из центральных мест. Мне хотелось бы узнать некоторые подробности из ее жизни, хотел бы задать Вам несколько вопросов. Если Вы можете мне помочь, я буду глубоко признателен. Думаю, Вам также будут благодарны и читатели моей книги.

Насколько я помню, Ваша мать была выдающейся женщиной, высокообразованной, любила искусство и была другом Льва Гумилева. Дорогая Герель, я был бы очень рад, если бы Вы поделились со мной информацией для моей книги.

Всего наилучшего!

С уважением, Владимир Азаров

Улан-Батор, Монголия

23 ноября 2012 г.

Уважаемый Владимир Павлович!

Я была рада получить Ваше письмо. Мне очень приятно, что Вы пишете о Монголии и моей матери. Я видела ваш веб-сайт. Я рада, что вы так успешно адаптировались в Канаде. Я много раз бывала в Канаде и работала в совместном проекте с университетом Святой Марии в Галифаксе. Кроме того, я принимала участие в нескольких научных симпозиумах, проходивших в Квебеке и Торонто. У меня много друзей и коллег в Канаде.

Я постараюсь ответить на Ваши вопросы. Моя мать не была обычным человеком, она была образованной, интересной собеседницей, разбиралась в музыке, живописи, астрономии, ботанике и многих других областях, таких как, например, история религии.

Я хотела написать книгу воспоминаний о ней, но это было давно. Моя мать умерла восемь лет назад, и сейчас я занимаюсь образованием студентов, а также проектами и работой в нескольких международных организациях. Ваше письмо напоминает мне, что я хотела отдать дань уважения своей матери.

С наилучшими пожеланиями, Герель

Торонто, Канада

Понедельник, 26 ноября 2012 г.

Уважаемая Герель!

Вы прислали мне потрясающий материал! Ваши воспоминания о матери, а также о годах сталинской диктатуры остаются актуальными и в наши дни. Я сообщил своему издателю о том, что Вы мне прислали. Он прекрасно знаком с российской историей и с радостью опубликует Ваш материал в качестве приложения к моей книге.

Жизнь Вашей матери началась с трагедии. Мне очень понравилось то, что она написала, ее очень свободный, разговорный, живой и естественный стиль изложения. Я попрошу, чтобы Ваш материал перевели. Буду держать Вас в курсе.

Большое спасибо, Владимир

То, что нас связывает

В мою первую ночь в Монголии
Я спал в отеле без подушки,
Поселившись в номере,
Из которого только что выехали
Двое финнов,
Работавших на производителя лифтов,
Компанию Копе.
Финны оставили после себя
Одинокий, угрожающего вида
Галстук, висевший, как в небе,
В недрах пустого шкафа.

Бесконечная монотонность

В широкие окна автомобиля рвется
Бесконечная монотонность,
Ничего между Дарханом и Улан-Батором –
Пустое пространство,
Изрытое оранжевыми шрамами,
Марсианский пейзаж,
Намек на разреженный воздух,
Пустая подсвеченная
Полоска неба,
За евклидовым
Нагромождением холмов на холмы.
Лысые луга,
Простирающиеся за горизонт,
Уходящие в чудовищную тьму,
Гудящее давление в моих ушах,
Пустая, оглушающая тишина
Монголии – планеты на этой земле.

Из разбитого пространства
Вверх тянутся руки, свободные, как
Птицы с кремневыми глазами, парящие в воздухе,
Отслеживающие странствующих
Обитателей степи –
Стада сайгаков,
Большую одинокую лошадь и верблюда,

Стада овец и группы кротов,
Грызущих, перебегающих от норы к норе.
Никаких признаков человеческой жизни –
Безжалостная эрозия
Склонов, созданных сползающим вниз льдом,
Как и миллионы лет назад, нет дорог,
И наш караван, в составе
Двух машин, заглох!
Мы ошеломлены –
Двое сопровождающих меня мужчин
Сидят в тишине,
Ладони с мольбой повернуты к небу,
Колени в высоких сапогах сведены вместе,
Два погонщика верблюдов, превратившиеся в
Шоферов, целуют
Своих слепых и сломанных железных зверей,
Уповают на помощь высших сил,
И я, подобно древнему скифу,
Сижу в задумчивости
Под темно-красным нависающим небом

I. Намсрайджав

Разбитый бокал

Старинный набор хрустальных бокалов для вина,
Но – о!
Один из них разбился
Вечером под Рождество:
Несчастный, как я одинок, –
Подумал я.
Cava Codorniu – литр искристого
Испанского вина и женщина с мягким голосом
Могли бы изгнать
Мою меланхолию –
Итак: я выпил всю бутылку,
Она пила за мое здоровье
Только глазами.

Поставив бокалы
В посудомоечную машину,
И перед тем, как заснуть, –
Я услышал:
Дзынь-дзынь-дзынь –
Один из моих бокалов на длинной ножке,
Неправильно поставленный
В посудомойку, разбился,
Прощай, мой чудесный сет их шести бокалов!
Потеря этого
Бокала для вина
Является началом
Всей этой истории!
(И началом
Печального звона
В моих ушах!)
Я приехал в Улан-Батор
Для наблюдения
За строительством советского
Посольства –
Я был молодым
Провинциалом
Среди провинциалов,
Немного сдержанным, суровым,
Ушедшим с головой в работу парнем,
Советским архитектором,
Несущим чертежи и эскизы
У себя под мышкой,
Готовым добавить
Последние штрихи в
Интерьер комнат,
Готовый подбирать плитку, ткани и
Антиквариат
Для внутреннего убранства.
Приехал в январе,
И был поцелован в щеку
Женой посла!
Первой леди советского посольства в Монголии.
К июню
Мне подарили
Набор из шести стеклянных бокалов
Вместе с
Советско-монгольской
Почетной грамотой,
С профилем Ленина, отпечатанным
Малиново-красным цветом!

(О, недавний печальный звук
разбитого стекла!)
В конце декабря я подготовил всё
Для новогодней вечеринки
С несколькими добрыми
Подрядчиками строительства,
Говорившими на русском
С сильным акцентом,
Разражаясь
Воинственным смехом,
Убаюкивая хрустальные бокалы
Мозолистыми рабочими руками,
Бокалы, до краев наполненные
АРХИ – монгольской водкой,
Прямо из перегонного куба!
К трем часам утра
Я слышал, как
Катались по полу бутылки,
Лязг-лязг-лязг мертвых солдат
Под столом!
Я закрыл глаза
И не открывал их
До позднего утра…

Это было тогда, когда
Существовал так называемый
Международный стиль архитектуры!
(Сигрем-билдинг Мис ван дер Роэ
В Нью-Йорке был объявлен всеобщим стандартом
Влиятельным журналом – L´Architecture
DAujourd’hui – нашей французской
Архитектурной Библией!)
Никакого снисхождения к декоративным
Деталям! – чистая, но податливая
Геометрическая линия –
Казалось, что ван дер Роэ очень легко
Имитировать (но только тем из нас,
Которые были глупы): в его работах была
Решительная пуританская ясность,
Послевоенная расчистка завалов для
Того, чтобы прийти к спасительному минимализму,
Ясному, как простой жест,
Олицетворяющий то, что
Называется ЗОЛОТОЙ СЕРЕДИНОЙ
Или ЗОЛОТЫМ СЕЧЕНИЕМ,
В полном соответствии с древнегреческими
Представлениями
О пропорции и балансе.

Потом Ле Корбюзье
Вернул в архитектуру
Это точное осознание средства –
Стена, окно, дверь, потолок и т. д. – ты
Стремишься к тому, чтобы найти
Идеальное соотношение размеров
Внутри рабочего объема!
Где у тебя фасад, например,
Надо учесть соотношение между
Горизонтальным и вертикальным внутри
Общего целого –
Пусть «А» и «В» – две
Цифры – пропорциональность тогда привела бы
К обработанному идеально, точно так же, как
Соотношение «А» на «В»
Равно греческому π
1,6180339887… –
Независимо от количества
Черновиков, эскизов, чертежей и предложений!
Это всегда одно и то же – пи! –
1,6180339887…

Серьезная игра (французы
Считают, что игра является серьезной)
С пропорциями:
«Стекло? Металл? Вот,
Мой дорогой Владимир Павлович,
Товарищ архитектор!»
(Это от
Стареющего архитектора,
Который кое-что знал о международном стиле –
Я дал ему посмотреть предложения,
Которые сам в свое время делал,
Так много инстанций –
Так много
Черновиков и утверждающих инстанций…)
«Здесь – в Монголии,
Можете себе представить, –
Летом сильные ветра,
А зимой заносит снегом.
Представьте себе
Стеклянную коробку с облицовкой из
Полированного американского металла легче вздоха!
Ха! – балерина на пуантах
На монгольском картофельном поле!»
Это было еще во времена похмелья
Остатков диалектического материализма
И сталинской готики,
Годы оттепели –
Между Хрущевым и
Брежневым – годы полнейшего застоя,
Когда москвичи
РАЗУЧИЛИСЬ вспоминать о золотом сечении,
И не смогли открыто принять
Авангард в архитектуре!
Наш! Собственный! Русский!
Конструктивизм!

Прогуливаясь
В строну холмов за
Строительной площадкой здания посольства,
Я надеялся встретить
Древнего гунна – дикого кочевника
На своем верблюде –
(Я читал о гуннах
В библиотеке имени Ленина недалеко от Кремля –
Вместе с работами
Российских исследователей Монголии –
Пржевальского, Козлова и Позднеева,
Я погружался в историю
Монгольского плато, с пустыней Гоби
Посередине) –
С седельными сумками,
Нагруженными товарами для бартера:
Благовониями, молитвенными барабанами
И шелками.
Вместо этого я встретил
Не исторического гунна,
А эффектную современную женщину,
С глазами
Янтарного цвета темного меда
И высокими скулами –
Женщину с мягким сердцем
И с грамотной, правильной речью,
Курировавшей стройку со стороны
Монгольского МИДа в Улан-Баторе –
Первой, кто прикоснулся губами к моим бокалам.

Это моя подруга из монгольской столицы
По имени – Намсрайджав, –
Какой приятный звук!
Как дыхание!
Дыхание
Женщины с грамотной, правильной речью,
Которая работала в
Министерстве иностранных дел в Улан-Баторе,
И жила
В скромной квартире,
Где единственной картиной на стене
Была не тибетская танка,
А холст русского художника и философа,
Николая Рериха.
Картина называлась «Гималаи».
Время от времени
Появлялась ее внучка:
Маленькая бойкая девочка,
Говорившая по-монгольски,
Я ей никак не мог ответить,
Поэтому дипломатично смотрел в окно,
Из которого было видно
Несколько юрт,
Вокруг залитой бетоном
Индустриального вида площади
С пятиэтажными стандартными домами
Советского образца.
«У нас нет
Традиции
Окружать себя
Стенами, – сказала она, –
Особенно бетонными.
У меня, например, есть юрта
В пригородах».
После глотка
Крепкой
Архи,
Налитой Намсрайджав в
Серебряные
Стаканчики-наперстки, –
Она показала мне
Книги:
Альбомы буддийского духовного искусства,
Затем – неожиданно –
Книгу стихов Анны Ахматовой!
«Вот это моя любимая,
О, такая она страстная –
Не написала ни одного лживого слова!
Поэт с суровым взглядом, но с
Женским сердцем! –
О, Владимир, я свидетель этого,
Ее жизни – да!
Я читала ее слова –
Каждый день:

Ни в лодке, ни в телеге
Нельзя попасть сюда.
Стоит на гиблом снеге
Глубокая вода…

Анна стала вдовой в молодости,
Ее мужа расстреляли большевики в 1921 году.
Он был новатором, поэтом,
Его звали Николай Гумилев
(Я надеюсь, вы знаете о нем),
Он стоял у истоков
Акмеизма, стиля,
Появившегося в России после революции,
В молодости Ахматова
Сама была акмеисткой.
Аккуратно и с уважением
Намсрайджав достала
С полки
Несколько книг
И журналов.
Я читаю имя сына
(Анны Ахматовой
И Николая Гумилева) –
Льва Гумилева.
Намсрайджав посмотрела на меня,
Уголок ее рта растянулся в улыбке
Дело было в канун Рождества,
Она выпила со мной,
Только глазами, хрустальный бокал…)

«Что бы вы хотели услышать, О НЕМ,
Владимир Павлович,
Вы – наш посол советской архитектуры
Из Москвы,
Здесь в Улан-Баторе,
Так близко от
Вашей строительной
Площадки? Рассказать вам о
Монгольском буддизме? Или о
Наших завоевателях –
Батые? Чингисхане?
Тамерлане?
Мы – беспокойный
Кочевой народ –
Расскажу вам о НЕМ.

Он был студентом, как и я,
Дело было в 1936 году!
Нас отправили
В Ленинград из Монголии,
Нас было четверо или пятеро,
Все было за год до…
Этого Льва уже
Однажды высылали, но он
Вернулся к нам,
В Ленинград,
А потом была
Зимняя чистка 1937 года.
Поздно осенью нас всех отправили домой
Из университета, –
О, это было так давно, –
Его арестовали в январе,
Точно так же, как и в первый раз,
И увезли
В конце
Снежной бури…
Потом я писала
Ему письма из
Далекой Монголии,
Но, конечно,
Он не ответил,
Какой ответ можно ждать из ГУЛАГа?
Нашу дружбу
Разрушили на десятилетия, десятилетия!
Лев, да – в душе он был львом,
Царем диких зверей, воином,
Чье мировоззрение и интуиция
Основывались на
Этнологической теории.

В студенческие времена
Я побежала
По университетскому
Коридору, чтобы в дождливый зимний день
Послушать
Нашего любимого
Евгения Викторовича, –
О, в моей смешной монгольской меховой шапке
И овчинном тулупе!
Я
Насквозь промокла,
Молодая самка животного
Из степей.
Он
Остановился – схватил
Меня за руку,
Глядя на меня
Широко открытыми глазами!
Я чуть не упала в обморок
И попыталась вырвать руку,
Но он громко рассмеялся и
Воскликнул:
«О степная газель!
О изваянная из камня
Дева
Сибири!
О невеста Чингисхана,
Его любимая жена – Борте,
И быстроногий кулан!
О волчица с
Реки Алтай!
О Верблюд! Лошадь! Койот!
О летящая птица!»

Ленинград

Самобытная порывистая
Молодая девушка из
Граничащей с СССР республики
Монголия,
Ее отправили в Ленинград
Учиться, то было
Время послереволюционных
Лозунгов,
Перевоспитания
И обновления советской жизни!
Новой промышленности
И нового сельского хозяйства!
Восторженные плакаты с изображением
Решительных улыбающихся лиц и лозунгов,
На марше
Советская молодежь и молодежь всего мира:
«Намсрайджав! Девушка
Иной дальневосточной расы!
Быстрее иди к нам! Помоги нам
Исцелить наши послереволюционные
Раны!
Ты к нам пришла –
Нам нужна твоя помощь!
Не бойся русского языка,
Ты молода –
Ты сможешь говорить бегло!»
Но ее мысли были в
Монголии!
«Почему мы такие, какие есть?
Почему верблюд – это верблюд, а не машина?
Почему орел, а не самолет?
Почему мы уезжаем в дальние края?
Почему мы думаем, что наши юрты –
Это дворцы?
Почему так много вопросов «почему»?»
И опять «почему»?
У кого есть ответ? Кто может
Ответить?»

Мы встретились в главном
Зале
Исторического факультета,
У него был такой мечтательный вид,
И вскоре он доказывал нашей маленькой
Исследовательнице,
Что все мы, каждый из нас вместе
И каждый из нас, как нация,
Начинаем свою жизнь.
И потом мы стали друзьями –
Достаточно близкими для того,
Чтобы я попыталась
Понять его и его темперамент! –
Однажды,
Мы, громко смеясь,
Вбежали с холода
В его квартиру,
Он топал ногами
Чтобы стряхнуть снег,
Я сперва не обратила внимания, но
Потом, о! – Вот она,
Королева матерей! –
О, там была она!
Воистину –
Анна Ахматова –
Когда я заглянула
В гостиную и увидела
Заставленные книжные полки,
Массу фотографий на
Стенах,
Она сидела,
Словно в коконе своей
Собственной неподвижности,
Через открытую дверь я смотрела на
Ее вытянутое бледное лицо –
Она не замечала ни его, ни меня.
Мое сердце екнуло,
О мои монгольские боги!
Я была уверена, что здесь и сейчас
Я каким-то особым образом
Чувствую ее настроение.
Я услышала ее голос меццо-сопрано,
Эти отточенные, жесткие строки,
Написанные
Для ее любимого сына, –
Моего сокурсника Льва Гумилева:

Прошлое гниет в будущем –
Ужасный карнавал из опавших листьев.

«Сегодня нет солнца, – сухо сказала она,
глядя на меня, –
Только наш заснеженный, обычный мрак,
Сырая зимняя погода!
Почему ты так
Прищуриваешься?
Ты не сможешь рассмотреть наш город
Ленинград –
Санкт-Петербург –
Лучше, если будешь прищуриваться!
Невежливо быть такой гордой! Намсрайджав!
Маленькая девочка
Из Монголии!»

О! – Эти резкие,
Словно нож, слова
Вернули мысленно меня назад
В Монголию,
К моей собственной
Матери в Улан-Баторе,
Которая провожала меня в Ленинград,
Воя и предостерегая:
«Чтобы не было русских мужчин!
Ни одного!
Не надо мне их белой, как
Снег или лилия крови,
В венах моих
Внуков!»

Мне очень жаль, но именно так она сказала –
Так сказала Ахматова,
Посмотрев мне в глаза.
Я распахнула
Дверь и сбежала вниз по лестнице
С третьего этажа.
Лев бегом за мной:
«Намсрайджав, Намсрайджав! Постой!
Не обижайся!»
Вдалеке сквозь метель
Я заметила трамвай! –
«Намсрайджав! Постой, подожди!
Моя сумасшедшая муза племени гуннов!
Остановись!..»

Его слова
Звучали в моей
Бедной голове
Чем-то нереальным,
Под дразнящий
Перестук трамвайных колес, –
Горькие слезы –
Я чувствовала, как они наворачиваются
На глаза, –
И снова услышала
Слова его матери,
Королевы русской поэзии:

Не приползай, как щенок,
В мою одинокую постель.
Я тебя не знаю.

«Владимир Павлович,
Позвольте вас спросить!
Как давно с тех пор
Вы читали ее?
Вот ее записные книжки, почитайте их
Ночью, когда вы
Работаете над своими
Чертежами и проектами,
Я уверена, что ее чистая твердость
Слога поможет
Вашим рисункам».

II. Стихи Анны Ахматовой

Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада»?» Отвечает: «Я!»

Анна Ахматова «Муза»

Александру Блоку

Я пришла к поэту в гости.
Ровно полдень. Воскресенье.
Тихо в комнате просторной,
А за окнами мороз.

И малиновое солнце
Над лохматым сизым дымом…
Как хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен,
Мне же лучше, осторожной,
В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,
Дымный полдень, воскресенье
В доме сером и высоком
У морских ворот Невы.

Январь 1914

Он любил три вещи на свете

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики
…А я была его женой.

Под крышей промерзшей пустого жилья

Под крышей промерзшей пустого жилья
Я мертвенных дней не считаю,
Читаю посланья Апостолов я,
Слова Псалмопевца читаю.
Но звезды синеют, но иней пушист,
И каждая встреча чудесней, –
А в Библии красный кленовый лист
Заложен на Песне Песней.

Как ты можешь смотреть на Неву?

Как ты можешь смотреть на Неву,
Как ты смеешь всходить на мосты?…
Я недаром печальной слыву
С той поры, как привиделся ты.
Черных ангелов крылья остры,
Скоро будет последний суд,
И малиновые костры,
Словно розы, в снегу цветут.

Черная вилась дорога

Черная вилась дорога,
Дождик моросил,
Проводить меня немного
Кто-то попросил.
Согласилась, да забыла
На него взглянуть,
А потом так странно было
Вспомнить этот путь.
Плыл туман, как фимиамы
Тысячи кадил.
Спутник песенкой упрямо
Сердце бередил.
Помню древние ворота
И конец пути –
Там со мною шедший кто-то
Мне сказал: «Прости…»
Медный крестик дал мне в руки,
Словно брат родной…
И я всюду слышу звуки
Песенки степной.
Ах, я дома как не дома –
Плачу и грущу.
Отзовись, мой незнакомый,
Я тебя ищу!

Я улыбаться перестала

Морозный ветер губы студит,
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
И эту песню я невольно
Отдам на смех и поруганье,
Затем, что нестерпимо больно
Душе любовное молчанье.

Распятие

1

Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: «Почто Меня оставил?»
А Матери: «О, не рыдай Мене…»

2

Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

Ill. Лев Гумилев

Лев, мой Лев

Кто Лев,
Мое Львиное сердце?
Кажется вы мало о нем знаете.
Это нехорошо –
Русские должны знать своих героев:
Его не смогли сломать,
Ни за шестнадцать лет сталинских лагерей,
Ни на фронте Второй мировой,
Ни во время пребывания
В нацистском концентрационном лагере.
Он никогда не отказывался
От своей любви к жизни,
От своей работы, исследований, творчества.
Мы знаем, его во второй раз
Приговорили в конце 1940 годов
К десяти годам заключения
За антисоветскую деятельность,
Он продолжал,
Он расширял свое понимание этнографии,
Писал в мороз и холод,
Писал свой основополагающий труд
«Этногенез и биосфера Земли» –
С первым холодом,
С первым снегом,
Птицы улетали из гнезд:
«Летите, летите!»
Пульсирующие в небе
Миллионные стаи
Охвачены желанием кочевать,
Страстью оставить свой собственный дом –
Племена кочевников
Идут по холмистым степям, по
Земле, покрытой сухой травой,
Тащат за собой юрты.
В крови неизменное стремленье
К перемене мест:
Собрать вещи и мигрировать,
Пересечь границы,
Перепрыгнуть через социальные барьеры
И укрепления –
Движение в их сердцах –
Почему?
Эта необузданная тяга к жизни?
Этот биосигнал,
Что-то ангельское в костном мозге,
Этот постоянный пульс
Кочевого сознания –
Смотреть на прячущееся от ветра стадо,
Внимательно следить за
Появлением нового правителя, провидца,
Командира, мясника,
Первого консула,
Главного небесного всадника:
Чингисхана, Одегей-хана,
Гуюка, Батыя,
Мунке, Хубилая –
Ленина, Сталина, Люцифера –
Иисуса Христа – суперзвезды!
Будды среди птиц!

И за
Каждым лидером, зараженным
Вирусом,
Зараженным приливом крови
(Прозрение Льва Гумилева),
Страсть как средство –
Готовность сражаться –
Освобождать пленников или завоевывать рабов,
Сражаться за Слово, за воду, специи,
Богоматерь, масло,
О! – свист стрелы любви и
Войны, поэзия для Отелло, поэзия для
Ханов!
Хищный контур страсти,
Противоречащей жизни ради жизни.

Теория страсти

Лев Гумилев
Был сыном двух
Известных петроградских или
Ленинградских поэтов,
Советским диссидентом,
Искренним и откровенным мыслителем,
Неортодоксальные идеи которого о
Появлении и исчезновении групп стали
Известны как
Неоевразийство –
Новая этнология!

Лев Гумилев взял за основу исторические и философские теории, которые в то время почти все отвергали, он был отцом теории театрального этногенеза, согласно которой нации возникают из предсказуемых парадигм общественного развития.

«Страсть» – это передаваемая по наследству биологическая способность человека творить в своем «поле страсти» свою собственную историю.

Пророк Мухаммед, Александр Македонский, Наполеон, Владимир Ленин.

«Пассионарность» – это уровень жизненной бурлящей энергии, фактор силы этнической группы, заставляющий мужчин проходить через стадии: развития, кульминации, инерции, свертывания и воспоминания, даже когда человек или группа находились в состоянии глубокой инерции, как это было в то время в Европе, – в «состоянии», которое Гумилев назвал нашим периодом «введения в затемнение». Он верил, что Восточная культура и западная цивилизация слились в России, наложились в этой стране друг на друга, и он попросил нас понять в этом контексте, как и почему цивилизация и культура – это не одно и то же. Цивилизация – это использование результатов культуры, культура – это движение через тысячи поколений.

Близко к потолку

Летнее солнцестояние –
Палящее солнце Улан-Батора,
Сухой с песком ветер,
Погода – обычная для этого сезона.
Намсрайджав появилась на
Строительной площадке,
Я был в помещении,
Поэтому понятия не имел, какая была погода,
Я работал под потолком.
«Привет, Владимир! –
Сегодня мы едем в Гандан,
Где нас ждет монах!» –
Она поднимает глаза.
У меня масса
Заказов на производство,
Надо заниматься акустикой и
Подвесным потолком, –
Просматриваю строительные чертежи,
Сделанные моим главным партнером –
Финской компанией NOKIA.
Из Австрии должны привести дюжину
Хрустальных люстр,
Очень тяжелых.
Вот он я, –
Парю в пространстве будущего, носом
К подвесному потолку, в процессе подготовки
Для вечернего собрания:
Торжественные костюмы,
Треугольники белоснежных рубашек
В просвете
Между лацканами черного атласа смокинга,
Аромат одеколона, шелест
Шелковых платьев, шифона и атласа –
О, блистательные дамы!
Но в будущем, в будущем, будущем!
Я здесь, наверху! – О!
Намсрайджав:
«Владимир! Владимир!
Мы спешим!
С монахом надо даже больше
Пунктуальности, чем с дипломатами!»
И вот мы пошли быстрым шагом
Через площадь Чойбалсан мимо Мавзолея[2],
Затем, по тесным переулкам, где китайские
Крестьяне продавали овощи с прилавков:
Ярко-оранжевую морковь, фиолетовую свеклу,
Пурпурные баклажаны, зеленый лук.
Мой вопрос: «Китайцы?» И мой же ответ:
«У монголов, видимо, нет традиций сельского
Хозяйства, их страсть –
Это животные? Даже на окраине города
Есть только стада
Овец, лошадей, верблюдов».
Холмы серо-желтого цвета,
Трава, хижины, пронизывающий ветер
(Я был в шортах и в рубашке с короткими рукавами) –
Намсрайджав, в спешке, задыхалась –
У нее была одышка:
«Ничего, мы отдохнем,
Мы пойдем в библиотеку,
Вы увидите Священные книги и
Несколько манускриптов.
Будьте терпеливы,
Я немного расскажу
О нашей истории:
Все изменения – язык –
Наш великий ГАНДАН…
О, Владимир –
Нам нужно остановиться и отдохнуть,
Но еще полчаса езды!
Неважно. Давайте сядем, откроем бутылку воды
На этом холме, и
Смотрите…»

Наш самый старый сохранившийся литературный памятник. Он был написан для монгольской ханской семьи после смерти Чингисхана в 1227 году – на уйгурском языке – это единственное самое значительное исконно монгольское повествование о Чингисхане, поскольку оно является примером использования письменного, доклассического, монгольского и среднемонгольского языков, а также ПОЭЗИИ, написанной квадратным письмом, созданным Пагба-ламой[3]. Этот алфавит был разработан тибетским ламой Дрогён Чогьял Пагбой для Хубилай-хана, ставшего первым императором династии Юань. Алфавит использовался около ста лет во время правления династия Юань и был забыт с приходом к власти династии Мин в 1368 году.

Основанный на уйгурском монгольский алфавит не самым идеальным образом подходил для среднемонгольского языка, и оказался неудобным для использования в китайском языке с совершенно другой фонологией. Поэтому в начале правления династии Юань (ок. 1269) Хубилай-хан попросил Пагба-ламу разработать новый алфавит для использования во всей империи. Пагба-лама создал алфавит на основе своего родного тибетского (схожего с индийской письменностью деванагари), объединив монгольский и китайский языки, создав общий язык для использования на территории империи. В этом алфавите было тридцать восемь букв, и он известен под названием «квадратное письмо» или алфавит Пагба-ламы. Буквы писались на странице вертикально (сверху вниз), как и в предыдущих монгольских алфавитах. После этого алфавит использовался на тибетских деньгах в двадцатом веке, для надписей на тибетских печатях со времен Средневековья до двадцатого века и для надписей на дверях тибетских монастырей. В отличие от тибетского письма, все буквы писались последовательно и в строчку.

«Вы в порядке? – Я знаю,
Тяжело читать все это, –
Давайте, мы отдохнули,
Пора переходить к Пресвятым дарам».
Неожиданный
Порыв ветра приносит
Серые облака.
На нас падают крупные капли дождя.
Намсрайджав взяла зонтик для защиты от солнца,
Я прильнул к ней под ним, –
Сквозь шум льющейся воды,
Слышу
Звуки колокола – легкие и торжественные –
Осторожный звон того, кто прячется,
Или звуки птиц, плещущихся,
Хлопая крыльями.
Потом снова выглянуло солнце
Над дальним концом города, где
Холмы теряются в
Монотонности медного цвета.
А вокруг нас купола,
Юрты, бараки,
Верблюды, лошади,
Машины, здесь
В империи Святого ГАНДАНА –
Силуэты храмов,
Старейший буддийский монастырь в
Монголии!

В Монголии существовали небольшие передвижные монастыри кочевников, но в 1838 году на Ганданском холме был основан монастырь Гандантэгченлин, ставший центром тантрического буддизма. В этом крупнейшем центре монгольского буддизма находится буддистский университет с факультетами астрологии и медицины. Первый храм монастыря был построен по инициативе главы моигольских буддистов, пятого Богдо-гэгэна[4]. Храм был построен монгольскими мастерами из дерева, по канонам монгольской национальной архитектуры, с позолоченными крышами и буддистскими украшениями. В монастыре находится знаменитая 26-метровая статуя бодхисатвы Авалокитешвары – «Мэгжид Жанрайсэг» и собрание учений Будды – Трипитака (Гангиур) в ста восьми томах; стоит серебряная статуя Цонкапы (основателя тибетской секты гелукпа). В 1938 году монгольские коммунисты начали антирелигиозную кампанию, разрушили около 900 монастырей, некоторые из которых превратили в музеи. Монахов убили, заключили в тюрьму, заставили стать мирянами или забрали в армию. Пять храмов комплекса монастырей Гандан разрушили. В оставшейся части храмов разместили русских служащих или использовали храмы в качестве амбаров для содержания лошадей. В 1944 году по ходатайству монахов монастырь Гандан снова открыли, но за его работой строго следило социалистическое правительство. В настоящее время на территории комплекса Гандан действуют десять дацанов (храмов) и проживает приблизительно девятьсот монахов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Лев Николаевич Гумилев (1912-1992) – известный советский и российский востоковед, сын поэтов Анны Ахматовой и Николая Гумилева. К 1921 году нонконформизм его матери привел к тому, что к ней в советской поэзии стали относиться, как к аутсайдеру, что омрачило личную и профессиональную жизнь их сына Льва и стало причиной того, что он много лет провел в сталинских лагерях. Об Ахматовой и Гумилеве смотрите также в разделе Примечания.

Вернуться

2

В 1952 году в Москве скончался Хорлогийн Чойбалсан, возглавлявший страну с конца 1920-х. Его забальзамированное тело перевезли в Улан-Батор, где спустя пару лет была возведена усыпальница. Архитекторы, очевидно, вдохновлялись аналогом на Красной площади. Вместе с Чойбалсаном в крипте мавзолея был перезахоронен и Сухэ-Батор – вождь монгольской социалистической революции 1921 года.

Вернуться

3

Дрогён Чогьял Пагба (1235-1280) – пятый глава тибетской буддийской школы Сакья. Первый теократический монарх Тибета, на столетия вперёд задавший политико-религиозную роль Тибета в регионе. Был духовным наставником Хубилай-хана и государственным наставником империи Юань.

Вернуться

4

Богдо-гэгэн (монг. Богд гэгээн – «светлейший Владыка», Возвышающий веру, осчастливливающий живущих, святой владыка) – исторический глава буддийской сангхи Монголии, один из высших лам традиции гелуг, глава традиции джонанг. Третье, после Далай-ламы и Панченламы, лицо в тибетском буддизме.

Вернуться