Виктор Волков
Архангел. Стихотворения (2018–2023)

© Волков В.Д., 2023

* * *

Поэзия Волкова – сплав лирики и своеобразной эпичности. Сокровенное и трагическое, душевные порывы и непростая нынешняя повседневность, фантазия и документальность, хранимая в сердце тайна и оправданная откровенность в этих динамичных, выразительных, ярких, порою яростных по накалу мыслей и чувств, очень личных, со своим собственным взглядом на мир, со своим голосом, своим лицом, сразу же узнаваемых, всегда выстраданных, смелых, даже отважных стихах словно сплетены в некий энергетический, светящийся шар. Волков, по всему строю, по словарю, по структуре стихов, поэт очень русский. Он прямой продолжатель линии Леонида Губанова в нашей поэзии. В его стихах, как это было и у Губанова, есть то, что с такой силой высветилось когда-то у Бодлера, – ранимая и беззащитная прямота решительных и суровых определений, радость сквозь боль, готовность принять и понять все многообразие и все сложности жизни, умение смотреть прямо в глаза яви.

Владимир Алейников

Из книги «Глубокой ночью»

Он словно попал в неизвестную страну, где были свои законы и где очень быстро забывали друг о друге.

Ю. Тынянов

Труп (чей?)

Как только выпишусь из морга,
числа четвертого, седьмого
спою, как мог «Лесоповал»
спокойно, будучи в фуфайках,
про лебедя, про звёздный факел
всем исповедоваться вам.

Как сам я, лет восьми, шести ли,
притопывал ногой, в квартире,
кружился робко и вздыхал, –
но в чём таинственности смысл
я понял только лёжа, снизу,
убитый строго наповал.

Не спеть ли вам
«Лесоповал»?

«Сам ты сочинил тюрьму…»

Сам ты сочинил тюрьму
в рассыпной пустыне
и упёрся ты в бетон,
вне сомнений, сам,
и молитву лишь о том,
чтобы отпустили,
не прочёл, а на песке
пальцем написал.

Только если можно вскрыть
прутья гадкой клетки
и, отчалив, показать
шиш офицерью,
то пустынная тюрьма
держит крепко-крепко:
даже не пытайся – засмеют.

«Вокруг белеющие рты…»

Вокруг белеющие рты –
не с той банальной пеной,
как будто изменить им ты
всем невзначай успела,
и даже с пеною не с той,
что всякий, в дивном споре,
доказывает смысл пустой,
как будто что-то понял.

Белеющие рты вокруг
совсем иного сорта! –
не спрашивай теперь, мой друг,
о призрачном, высоком:
я вижу рты, белее дня,
светлее дум, рассветов,
и нету истин у меня,
и всех ответов нету.

И мой теперь, в песке зеркал,
белеет славный ротик,
хоть я и долго возникал,
хотя и был я против
тех окруживших чудаков,
молчаний тех, той пены,
хоть изо всех безумных ртов
белел мой – самый первый.

«С левой ноги встаю…»

С левой ноги встаю,
словно в колодец – бах, –
не соберёшь мою
душу теперь, судьба.

Снова, но с правой ноги,
этим же утром встал:
чувствую, что другим
станет теперь сустав.

Так уж и быть – больной,
встану с обеих ног:
шуточкам надо мной
весело и смешно.

Из-под пижамы хоть
высуни два крыла, –
не уберечь мне плоть,
так же, как и талант.

Я уж почти взлетел,
и подо мной диван, –
сколько там было тел
рядышком… Ну и дела!

С ними, пожалуй, в них
трепет мой, танцы чувств, –
от подобной родни
разве я улечу?

Лучше бежать в огонь
тоненьким и хромым, –
с этой больной судьбой
мы теперь паханы.

Кости ломаем, пьём,
часто к утру храпим:
я – ношу медальон,
она – грызёт мандарин.

Знают про нас почти
два человека, три, –
не поленись, прочти,
с нами поговори!

Всё мы расскажем, всем
лапу протянем – на! –
пусть я порою слеп,
пусть и она больна.

Нам нужна позарез
дружеская рука,
чтобы остаться здесь,
не улететь пока.

«Вот меня какими проводами…»

Вот меня какими проводами
задушить пытались дяди-суки!

Вот какие не помог я сумки
донести заматеревшей даме!

Вот какое было тут село
пол налётом горе-пепелища!

Вот меня зачем ты не отыщешь,
прошептав: – опять не повезло!

Вот – иду по трассовой струне:
провода в кармашек, сумки в зубы…

Ты не приближаешься ко мне
и не слышишь голос мой безумный.

На распутье

«Если, мразь упёртая такая,
ты ещё придёшь сюда ко мне…» –

это прочитал я не на камне,
и уж точно был не на коне.

Баллада отправления

Мой припозднившийся вагон
казался городу врагом,
когда с кошачьим интересом
разгуливал по мокрым рельсам:
он – пустоватый ветеран –
ветрами окна вытирал,
сопел, выплёвывал двуглазых
по нескольку десятков – разом.

На всё с опаской чёрный город
смотрел, насторожив перрон:
на то, как пассажирский рот
кричал: пропащий! где ты? скоро ль?
когда посадка? и куда ж
поедем в этот раз, мерзавцы? –
многоколёсный экипаж
им не хотел добром казаться.

Он стрелами безумный гуд
пускал, шутник, в кого ни попадя,
он обволакивал всех в копоти,
без разницы, как обзовут,
как наговняют в нужнике,
что выкинут от злости в тамбур, –
отплясывал на рельсах танго
вагон весёлый, налегке.

Я ждал его, весь не в себе,
мне мнилось, что неподалёку,
да-да, в каком-нибудь селе
он в омут, словно снайпер, с лёту
мог угодить, что не спасут
его мерзавцы-пассажиры,
что зря мы без него тут живы,
что недалёк и Страшный суд.

Там, на суде, конечно, спросит,
причёсывая градом проседь,
у всех и сразу Мировой:
– что скажете? – и грустный вой
подымется в стране снежинок:
– помилуйте! мы – пассажиры!
мы не дождались гордеца! –
и Бог смахнёт слезу с лица.

Вагон же где-нибудь вдали,
да не в селе, да не скандально,
полюбит любоваться далью
(а мы – бедняги – не могли):
без опасенья на трубу
ночь намотает, мглой уколот,
и въедет наконец-то в город,
и я к приезду подгребу.

«Вечер добрый! – едва ль…»

Вечер добрый! – едва ль
так назвать себя может
этих сумерек бред
в давке злых фонарей, –
а ещё ведь ветра
пробирают до кожи:
«уноси свои ноги скорей!»
Я-то, братья ветра,
подобру-поздорову,
скоро скроюсь, вот-вот,
в самый тёплый подъезд, –
ну а вы – как же вам
снова плыть на дорогу
в этот вечер? – как не надоест?

«Мы на койках больничных лежали…»

Мы на койках больничных лежали,
ты сказала: «Скорее, проснись!
ведь не зря же лететь собрались
в небо-небо стрижами-стрижами!»

И поднял затупившийся клювик
я, уставившись оком в окно,
говоря: «Разве небо нас любит?
разве сможет?..»

«Уже всё равно! –
только б ты здесь не числился лишним,
недоноском упадочным, лишь бы
на бесславную битву не шёл, –
ну же, в небо, стрижонком-стрижом!»

«Как хорошо у Господа в саду!..»

Как хорошо у Господа в саду!
как отдыхал я там! – но то и дело
шёл по пятам неуловимый демон,
и потому я больше не приду.

Не возвращусь, как ангел не маши:
бесчеловечен я, поди, не в меру, –
сочтите, если надо, за измену
моё решенье, мой позор души.

Но слышать эти страшные шаги… –
увольте! – нас, присутствовавших, мало,
у финиша кричащих: – помоги,
Отец небесный, дорогая Мама!

«Хорошо лежать на руках у кота…»

Хорошо лежать на руках у кота
и собаке подмигивать «фасом»,
хорошо удивлять болельщиков массы,
когда ты злой капитан.

Только плохо, если защитником сам
себе забиваешь вяло
и лежишь подобьем дворового пса,
слыша нахальное: – М-я-у!

…Я бы мог советовать, если бы вдруг
был кем-то вроде судьи,
но летит мяч в ворота мои,
и Бобик схватил за сюртук.

И стоит орда из толстенных мурлык
на пути в родимый подъезд,
как будто сейчас насадит на клык,
как будто сейчас съест!

«Я затевал игру…»

Я затевал игру:
высказывал в лицо,
что больше не умру,
не стану подлецом,
что, догорев дотла,
собой украшу печь,
что ночь меня могла
однажды не сберечь,
а выкинуть рукой,
с оттяжкой даже – за борт,
что ты мне рассказала,
кто я, зачем, какой.

Лица же злой анфас
смотрелся безучастным:
такое в первый раз
со мною (было часто), –
его не удивил
запальчивый рассказ мой
о юности прекрасной,
о трудностях без сил, –
потом уже глядели мы
с презреньем друг на друга
неделями, неделями,
неделями… По кругу.

«Иные шли туда…»

Иные шли туда,
где пахнет свежим луком,
и где бы можно мёд
тем луком закусить,
а я пошёл в район
из пьяных морд и глупых,
и с ужасом потом,
совсем уже без сил,
стал чучелом смешным
в том ненавистном самом
райончике, куда б
ваш лук бы, ваш бы мёд…

Одной тебе, душа,
пишу: – ты перестала
считать, сколь я прожил,
и сколько лет я мёртв?

«По отдельности, словно в разных…»

По отдельности, словно в разных
не купе, не вагонах – снах,
словно я до тебя добрался,
а при встрече и не узнал,
или будто в соседнем доме
мне махнули рукой на миг
и пропали, собою вдоволь
насладившись – и я возник,
в поле, взятый собой на мушку,
и от выстрела лишь воскрес.

По отдельности, потому что
невозможно иначе здесь.

«Я говорю стеклу…»

Я говорю стеклу:
и чем ты нам не пляжик, –
такие же пески
в тебе обильно пляшут,
и так же хороша
твоих сверканий гладь,
и вены хорошо
тобою нам вскрывать!

«В ближайшие годы…»

В ближайшие годы,
быть может, пойму,
кто скрытно по городу ползал:
восстанут прозренья
один к одному,
пока ещё слишком не поздно.

В ближайшие годы
раздастся салют,
и выйдут, уставы нарушив,
оставив пространную
клятву свою,
злодеи-шпионы наружу.

В ближайшие годы
держаться в руках
придётся мне всякие сутки, –
себя самого я
не стану ругать,
приблизившись к маленькой сути.

В ближайшие годы
я выползу сам,
и лягу, поближе ко змеям,
признав, что себе
оправданье писал,
как неуязвимый изменник.

«Страшно в этой пропасти…»

Страшно в этой пропасти –
оставь меня, забудься
и не только говори словами
всё о том, как было мне
с людьми настолько пусто,
что в конце они меня сломали.

Разве не оставишь ты,
забыться не сумеешь? –
я тогда перестаю бояться.
Люди превращаются
теперь в такую мелочь,
что до боли это всюду ясно.

«Желание понять…»

Желание понять
дымок над куполом и тополем,
желание коня
запрячь, и поскакать тропинкой тонкой
меня всегда к такому приводили,
в краю моём безрадостно родимом,
что ничего я больше не желал,
и до сих пор душа моя жива.

Миниатюра

Срезая все сугробы
своей ногой суровой
про вечер наш уютненький
ты думала сейчас,
но парочка бульдогов
с гримасою недоброй
заставила опомниться –
о помощи кричать.

Вот подлинный уютик
в трагической каюте
зимы, совсем растаявшей,
где цербер, доберман
устроили погоню
за маленькой тобою,
и я от представления
об этом – чуть с ума…

«…Нету времени теперь нам…»

…Нету времени теперь нам
рассуждать о чём-то грустном:
даже расправляя перья,
даже говоря по-русски, –
не найдёмся мы, не сможем
обрести покой, погаснув:
ты – у горла держишь ножик,
я – к трубе приделал галстук.

«В энциклопедию…»

В энциклопедию
загадочного смеха
я этим утром натощак приехал
и у железных, красочных ворот
остановился.

Из разных стран
и сказок знаменитых
ко мне слетели героини мигом, –
для них я был не более, чем шут
с пустой корзинкой.

И не смешно мне было,
и не грустно:
я мерзости им говорил по-русски,
с той настоящей злобою, что всех
пугает сразу.

Мои ботинки,
шляпу из резины
при входе снять русалки попросили,
и я не стал им нагло возражать,
и был пропущен.

На встреченных деревьях,
как иголки,
висели то ли рюмки, то ли колбы,
а под ногами, вместо мишуры,
скрипела желчь.

– Извольте улыбнуться, –
я услышал, –
то был не голос, и не песня свыше,
а просто гриб весёлый зашептал
из-под коряги.

«Изволю отказаться» –
не сказал я,
а лишь подумал и, на деле самом,
гримасою учтивого смешка
ответил робко.

Всё дальше было глупым,
бессюжетным:
кто приносил меня со смехом в жертву,
кто просто хохотал гиеной в лоб –
не помню я.

Искать меня
никто совсем не думал,
подумаешь, мол, потеряли друга,
или врага заветного… Но впредь
никто не мог смеяться.

Энциклопедию
загадочного смеха
навеки я припрятал и успешно
там провожу свои простые дни,
но без улыбки.

И все такие
грустные там стали,
как будто к этому стремились сами,
а я – смешной, украденный предлог
с пустой корзинкой.

«Со слов молчащей улицы…»

Со слов молчащей улицы
(ни кошек, ни воров)
вчера один прогуливался
парень – будь здоров:
из-под зелёной кепочки
торчали два вихра, –
он с полночи до самого утра
давал глодать комарикам
своей щетины лес,
топтался он и маялся,
а после вдруг исчез,
но улица не зря же ведь –
да, мне, и лишь о нём –
шепнула это всё сегодня днём.

И оттого мне хочется
теперь пойти за ним,
навек оставить творчество,
в колокола звонить,
чтоб не одна лишь улица
и уж не я один
запомнили, что парень тут ходил, –
должны о нём все дамочки
и всякое трепло
знать, как о некой данности,
себе самим назло,
тогда, быть может, вникнет он,
и вскорости тогда
вернётся, обезумевший, сюда.

«Никто не вправе…»

Никто не вправе
сказать, что ране
мы только жрали
и не хотели,
в сердцах надеясь,
создать идею.

Но если скажут,
но если даже
забьют камнями –
я самый первый
скажу: теперь вы
её отняли.

«Кто смел, а кто и трус…»

Кто смел, а кто и трус,
у каждого грешок есть, –
судить я не берусь
наш многолюдный округ.

Кто трус, а кто и смел,
грешок хранит свой каждый, –
не надобно краснеть,
и, запинаясь, кашлять.

Я сам сейчас боюсь
о том писать несмело,
и, как последний трус,
всё кашляю, краснея.

Я сам почти что смел –
вас уверяю точно, –
хотя и покраснел
на этой самой строчке.

«Уверенность моя всегда…»

Уверенность моя всегда
была на высоте:
я всё с рожденья про себя,
благодаря мечте,
легко и сразу понял,
и оттого в запои
шагал, живя с тобою,
собеседник боли.

Уверен, что, куда б ни шёл,
везде я обрету
в овраге – маленьком, большом –
могильную плиту,
и это будет лучший,
скорей, счастливый случай,
ведь можно сгинуть в луже
неблагополучно.

Ещё уверенность моя
на том всегда стоит,
что я останусь в тех краях,
где закопал свои
старинные печали,
в том радостном начале,
когда меня качали,
дёргая плечами.

С такою верою, с таким
сердечным огоньком,
я продолжаю ход строки
успешно и легко
и не смотрю на то, что
мне скоро станет точно
так больно и так тошно
от последней точки.

«Про случившееся бессмертье…»

Про случившееся бессмертье
не словами бы надо – в толк
не бери, для чего на свете
умираем – я не про то:
видно было, что умереть я
не сумел, хоть на стол прилёг
и две ночи храпел – на третью
(всю, безвылазно, напролёт)
от угла до угла другого
бегал, прыгал, потом опять,
наступая себе на горло,
лёг пластом – не на стол – в кровать:
и уж тут-то бессмертье в когти
ухватило меня – и с тем
я живу теперь! – успокойте
кто-нибудь моих бывших стерв.

«Много лет на этот сон…»

Много лет на этот сон
свой порыв я тратил –
если б думать, если б знать,
что приснится мне,
ни к чему бы заполнять
ребусом тетради,
и с луной другие сны
подошли б вполне, –
нет же, нет же, ворвалось
в голову такое,
и с таким теперь с утра
надобно вставать,
что, пожалуй, и она
никогда в покое
уж не сможет… ах, моя
милая кровать!

И ещё я попрошу
у своей подушки –
не прощения, а лишь
одобренья в том,
что придётся ей одной
плакать от удушья
и слезинок накопить
море, – а потом
всех шакалов, что во сне
появились резво,
всех (вы думали – принцесс?)
толстозадых жаб, –
всех запомнить навсегда,
словно интересно,
как я мог себя в руках
столько лет держать.

«Никого не будить…»

Никого не будить –
все проснутся и так:
невозможно храпеть в это время, –
разве только один
толстощекий простак
всё зевает и думает, верно:
– постелите-ка мне,
да помягче, кровать,
взбейте смело ночную перину:
только мне одному –
только мне можно спать,
что бы совесть не наговорила!

«В рукаве, локтя помимо…»

В рукаве, локтя помимо,
и козырных карт,
затерялась – как же мило!
невозможно как! –
то, что, видно, не найти мне
и не жить мне чем, –
нечто вроде паутины,
но без явных черт.

Он, рукав, теперь на полке,
где-то там, озяб,
про него совсем не помню,
и уже не взять
мне его оттуда – в мире,
где наверняка
мы похожи с ним – как мило!
невозможно как!

Из книги «Западня»

«Времена смолкают посекундно…»

Времена смолкают посекундно,
и часов молитвенная старость
снизошла до жалости, до скуки
говорить о вечности устала:
«раз» удар – и не было рождений!
«два» удар – и все мы не умрём тут!

Но зачем вы на меня надели
скользкую, нахальную верёвку?

«Не спорьте! Я – Врубель…»

Не спорьте! Я – Врубель,
меня укусили,
не помню, пчела или шершень:
молитва моя засыпает бессильно
и что-то всё шепчет и шепчет.

Мы все постепенно
во тьме потерялись,
охота сегодня найтись нам,
не стоит же вечно
испытывать радость,
строча безответные письма.

Я первый желаю
вот-вот отыскаться,
понять наконец-таки, где мы:
отсюда не знаю,
как выломать карцер –
скорее, не Врубель, а демон.

Два стука, три хлопа,
почти без ума я,
и с каждой секундою слепну, –
скажите невесточке,
бабушке, маме,
что пропадом я, что бесследно…

Что если услышат
когда-нибудь после
знакомые сердцу молитвы, –
пускай затыкают
все плачи за пояс,
врачуют замками калитку.

Не то прилетит он,
найдётся, проклятый,
души моей сказочный демон,
и все у копыт его лягут
и взмолятся: – что ж ты наделал?

«Если б суметь разделить…»

Если б суметь разделить
это лицо на частицы:
уши на полку метнуть,
глазки – в карманы трико… –
полно! чего только мне
каждую ночь не приснится! –
сердце мой разум порой
так заведёт далеко!

Только я уши заткну,
только я глазки закрою –
сразу же хочется их
(это во сне уже) – хрясь –
вырвать, как будто нельзя
сниться чему, бреда кроме,
будто я слышать не мог,
видеть не мог отродясь.

«Чуда Божьего хотели…»

Чуда Божьего хотели,
столько дней мы шли за ним,
и нашли не дом, не терем,
и не звёздные огни, –
так, легко, среди недели,
вдруг сама пришла идея –
в самом деле, в самом деле! –
просто взять и позвонить.

Клокотала тихо трубка,
рассыпаясь на гудки:
мир не помер и не рухнул
под давлением таким, –
мы хотели, видно, ругань
учинить с тобой, подруга:
нахамили зло и грубо,
и пропали, дураки.

«За пьяным камнем – куда трезвее…»

За пьяным камнем – куда трезвее
вода, текущая в общий хаос:
но всё допили детишки, звери –
им даром жажда, поди, досталась.

«Ты жуй солёный от спирта камень,
и будешь вечным себе похмельем» –
такие шутки мне отпускали,
так издеваться они посмели.

Я источил до бессмертья дёсна,
и не поможет резины капа,
но верю в то, что река найдётся,
что будет в глотку бальзамом капать.

И весь я в этом умру бальзаме,
и утону весь под гадкой щукой
с такими ангельскими глазами,
как будто тайну свою нащупал.

«Я ночь создаю…»

Я ночь создаю
занавеской под утро:
вот сквозь неё
и теплынью подуло –
слишком прилипчивой,
слишком дневной…

Значит, не ночь! Значит, не ночь!..

«Будет наш последний дом…»

Будет наш последний дом
вымощен из капель,
переливчат и цветист,
как притоки лжи,
и такая у крыльца
надпись «не пускайте
никого и никогда!» –
век нам сторожить!

Но ещё (о том я сам
догадался после):
крыша намертво зальёт
нас, когда мы спим,
что сказать и не смогу
«друг мой, успокойся»
в затопляемый пробел
меж влюблённых спин.

«Чумовое движение – нету конца…»

Чумовое движение – нету конца, –
я об этом не знал, никому не сказал:
вместе с ним, торопя свои ноги,
ускорялся без остановки.

Но ведь видел же кто-нибудь, кроме меня,
этот адовый вихрь, скольженье огня
по поверхности шляпок и лысин, –
не один же я зоркость превысил.

Почему же молчали, заткнули все рты,
будто вместе со мною в охапку взяты,
на той самой осине висели
в ожидании скорых спасений? –

Нет ответа, – движению нету конца:
я об этом впервые, шутя, рассказал,
и с боязнью, не стать бы мне модным,
лучше сразу обратно замолкну.

«Царский потерян след…»

Царский потерян след –
мы придумаем свой:
бегаем по росе,
скоро станем росой.

Где-то в траве лежит
мантия короля:
мёртв он? – скорее, жив!
ангел? – скорее, блядь!

Строить по новой нам
надобно гарнизон, –
угрожает страна
братская – слышишь зов?

Это славянский хор,
бычий, коварный залп:
думая о плохом,
их победить нельзя.

Я молоток беру,
ты за похлёбку скорей:
смерть красна на миру –
так побежим за ней!

Пусть и потерян след
царский… – нам нужен свой! –
бегаем по росе,
скоро станем росой.

«Это бывает единственный раз…»

Это бывает единственный раз:
вижу дворы в погрустневшей рассаде, –
облако спереди, облако сзади,
и на крыльцо в тот же вечер присядет
ангелов беленькая детвора…

Это бывает единственный раз.

«Пробежимся туда-сюда…»

Пробежимся туда-сюда –
не останется и следа.

Разве нужен особый след
тем, кто глух навсегда и слеп?

Всё же смелой стопой черкну,
оставляя свою черту.

Кто не глух до конца, кто зряч –
всё поймёт… И поймёт не зря.

«Преждевременно взял…»

Преждевременно взял
и утоп на костре, опалившем
всякий мой недоскок
и наивный в сердцах перегиб,
и судьба мне опять
самому же почудилась лишней,
и такое твердил
я себе, без конца: береги! –
изо всех своих сил
береги то, что вмиг утонуло,
то, что драмой в костёр
всеми косточками полегло, –
мне нельзя больше петь
без веселья, без чуда, понуро,
и на дно мне нельзя,
расшибая о сажу свой лоб.

Расправа

Замок на вспыхнувшую дверцу
назад уже не припаять:
хоть верьте, люди, хоть не верьте,
но эта дверь была моя, –
в неё прохожие стучали
и бормотали что-то в щель,
за ней послышалось – мой чайник
который час уже пищит!

Но спали пьяные соседи
и городили ерунду,
про то, как мальчик – я – засветит
на небе странную звезду,
мол, полетит на сей горящей
и черной от золы двери,
наверх, наверх, как дикий ящер,
над Переславлем, над Пари…

О, Боги светлые, о черти,
краснеющие тут и там,
зачем не придавал значенья
всему на свете я? – снята
с меня итоговая мерка,
и вышло – хуже не могло, –
сгорела, ах, не только дверка,
а вся деревня, всё село!

А что звезда? – о ней не только
забыли все и навсегда:
кричат озлобленные «То-то!
Ишь, угораздило! Балда!
Пора изгнать его! Поджечь ли?
А может быть, на дно – в овраг?»

Всех по домам: детишек, женщин, –
смерть не доводит до добра.

«…Нельзя же мне дышать огнём…»

…Нельзя же мне дышать огнём
и ждать Добрыню – ночью, днём –
которому до лампы
на все мои таланты.

Кощеем также мне нельзя
скакать меж наглых обезьян,
без цели и без толку,
пугаясь за иголку.

И уж конечно Вурдалак
не выйдет из меня никак,
поскольку сам на кровь я
смотрю ребенком кротким.

Жар-птица, Леший, Водяной,
и всяк Царевич – добрый, злой –
чужды мне или чужды,
как милосердья чувства.

Но есть один такой смельчак –
я расскажу о нём сейчас,
или смолчу – не стану
я нарушать уставы…

Пускай живёт во мне, со мной
тот скрытый ото всех герой
и ни во что не ставит
порядок сей престарый.

Его душа, как тёмный лес,
и неизвестно, сколько лет
ещё он будет бегать
на этом свете белом.

Не всё ль равно? – я вижу, как
он будет плавать в пустяках,
но не утонет в них он
одним лишь только мифом.

Его задача – утонуть,
не позволяя никому
додуматься до тайны
жестокой и фатальной.

Да и особой в том беды
не будет, если у воды
его потом отыщут
годков так через тыщу.

Не думаю, что б рассказал
он то, как я во все глаза,
дрожа всем тонким телом,
заплакал о потере.

«Есть сумочка: в ней все мои ресурсы…»

Есть сумочка: в ней все мои ресурсы, –
прошу тебя, пожалуйста, не суйся –
не трогай за изгибы ремешка,
иначе между нами будут войны
(ох, не люблю я вздором своевольным
судьбине предначертанной мешать).

Она лежит, моя большая сумка,
поблизости тебя вторые сутки,
и так она твоё сердечко злит,
что как бы кони в яблоках с возницей
тебя сегодня ночью в психбольницу
галопом от меня не увезли.

«Я продам свои стишки за три моря…»

Я продам свои стишки за три моря
даже платы не возьму ни гроша,
в этом будет «ого-го» не прямое,
а подпольное, и мне помешать
(выходите, не боюсь!) не сумеют,
потому что я всегда всех сильнее, –
пусть не всех и уж совсем не всегда:
одного лишь… одного лишь себя?

«Осторожно! Я вышел из дома…»

Осторожно! Я вышел из дома
и гляжу непременно в глаза
всякой целомудренной дуре,
всякому…
Надо сказать,
мне в ответ, совсем безотказно,
тоже бросают глаза
всякие…
Надо сказать,
взгляды их летят мимо кассы.

Так мы глядим и глядим,
глазки понемногу бросаем, –
почему ж я в мире один?
почему они в мире стали –
так ли? – далеки-далеки? –
ой ли? – навсегда одиноки?

Осторожно! Глаза в меня кинь
и лови мои понемногу!..

«Радость моя…»

Радость моя,
неразменное, старое детство,
поздно заснувшее,
вставшее рано с утра, –
где-то внутри тебя
бегают грубые дети,
прут, неизвестно зачем,
но всегда на таран.

Этот за куколку взялся,
другая за танчик,
после за криками страшными –
в общий комок
…и никогда меня к ним,
ни за что не затащит
детство проклятое
или проклятье само.

«Уже совсем не вяжем лыко…»

Уже совсем не вяжем лыко,
но выход найден – я нашёл
то место, где нам хорошо
и петь, и плакать.

То место, где берут взаймы
одну лишь грусть, одну тоску лишь,
где смерть свою заранье купишь
в канун войны.

«И ужасы, и зверства…»

И ужасы, и зверства
давным-давно известны –
приелись, нет ли? – я им не судья:
могу я только сбоку
стоять, как будто с Богом
мы вместе – наблюдателей семья.

Отрубленные головы,
на виселице голые
девицы, парни – всё им ни по чём, –
стоим вдвоём, и думаем
беспомощными дурнями,
и усмехается над нами чёрт.

«И не вплотную…»

И не вплотную,
и не поодаль,
и не продавшись
тем, кто не купит.

Правильно было б
знать, что мы оба
умерли молча,
но не от скуки.

Так, от песочка
или от моря
в сонных круженьях
тёплого ветра.

Только я знаю:
стали одною,
стали единой
частью навек мы.

«Надо мной Экзюпери…»

Надо мной Экзюпери,
может быть, летает,
или та – держу пари –
ведьмочка святая,
от которой все вокруг
без ума, без сердца, –
я вошёл в порочный круг,
на полу уселся.

Только глаз мне не поднять
в небо, как не ползай:
нету больше от меня
ни песчинки пользы.

Но с надеждою на приз,
на святую тайну,
верю в то, что я тот самый принц,
и летит, летит Экзюпери
надо мною – и не пролетает.

«И будто бы перед скандалом…»

И будто бы перед скандалом,
на палец кудри накрутив,
ты промолчала – не сказала, –
ты промурлыкала мотив,
что осветил мне весь мой вечер,
когда спустился я в метро,
и темноты подземный ветер
чихнул в глаза мне: – будь здоров!

Скандала не было, но прежде,
чем я узнал такой исход,
ещё жила во мне надежда,
что я вернусь, подземный крот,
не в нашу прежнюю квартиру,
а в теремок, что ты сквозь боль,
в приют прощальный превратила
с табличкой «Здесь живёт любовь».

«Движения души моей…»

Движения души моей –
банальные и вшивые:
придумайте, пожалуйста,
мне истинную цель,
чтоб я, вертя сюжетами,
собою мог пожертвовать –
собою мог пожертвовать в конце!

Не можете? – ну как же вы?
неужто не расскажете?
сокроетесь, как ёжики
в иголочную жуть? –
тогда я сам достану вас
банальностями старыми,
но истинную цель не расскажу!

«От непонятных песен в полночь…»

От непонятных песен в полночь
вставать с утра ещё трудней, –
ты, вероятно, и не вспомнишь,
как было жутко скверно мне,
когда садился я за завтрак,
не ощущая цвет и запах
ни «Геркулеса», ни воды, –
но если всё же вспомнишь ты,
тогда ответь на два вопроса:
зачем кидала в кашу соль,
ведь не люблю? – как это просто
запомнить слёту, и не спорь, –
и для чего водою сладкой
разбавила кипящий чай? –
не отвечай, молчи до завтра,
или совсем не отвечай.

«Вспомни, кого мы сегодня толкнули…»

Вспомни, кого мы сегодня толкнули
на эскалаторе днём:
после, прижавшись почти что вплотную,
нагло хихикали… В нём –
в том пострадавшем мальчишке –
скрылся, пожалуй, ответ
на возмущенье тирады речистой:
что с тобой сделалось?
что горячишься?
что тебе надо?
какой же ты, к чёрту, поэт?

«Убегала вперёд насекомая рвань…»

Убегала вперёд насекомая рвань
(я люблю всех людей, это – так),
мы бежали с тобою за ними сперва:
за этапом – такой же этап, –
только вдруг повернули обратно они,
и навстречу рванула толпа,
и пустились назад мы, крича: «догони!»
и, споткнувшись, я громко упал.

Надо мною свернулась в кольцо мошкара
и жужжать начала без конца,
да и ты не желала мне больше добра,
став частицей такого кольца, –
до сих пор кувыркаюсь я, лёжа в траве,
и в глаза никому не гляжу,
слыша только одно, слыша только навек:
поднимайся, вшенок! жу-жу-жу!

«Вы не спрашивайте, кто мы…»

Вы не спрашивайте, кто мы,
как мы, чем живём,
и за что пойти готовы
мы на смерть живьём,
и к чему все наши слёзы,
и зачем наш смех,
для чего так несерьёзно
мы глядим на всех.

Всех вопросов стоить может
тонкий возглас «эх», –
он залезет к нам под кожу
на виду у всех,
и ему-то всё как раз мы
за минуток пять
речью сбивчивой, прекрасной
сможем рассказать.

«Уже и кровь не та…»

Уже и кровь не та,
какой могла быть раньше,
и горлышко совсем
распухло, будто ком,
но песенки мои
как будто стали краше,
и говорят теперь
о таинстве таком,
которому и сам
я не гожусь в подмётки,
которое для всех
ещё сложней теперь…

Спасибо и за то,
что не совсем я мёртвый,
что всё-таки могу
ещё себя терпеть.

В плену

1

Ещё придут за мною в белом,
поздравят с громкою победой,
и на расслабленных руках
подбросят в райские века.

Там, в отдаленьи светлом, райском
придётся с мыслями собраться,
чтобы со всяким наравне
пропеть и не сфальшивить мне.

Я, как положено повесам,
в карман за словом не полезу:
свой страх и горечь проглотив,
начну излюбленный мотив:

«Ты лейся, песенка! ты лейся!
будь всем и каждому полезна!
представь себя во всей красе!
а про меня забудь совсем!»

2

Они пришли, к ногам припали,
как будто был я властелин,
а не простой печальный парень,
что всех и вся тут веселил.

Взмолились: «Слушай, наш волшебник,
инопланетный, ясный шелест!
знай – мы тебя не предадим,
что б не пугало впереди!»

И понесли… Я не запомнил,
где оказался, как пропал,
но из бессмертного запоя
не выходил ещё пока.

Душа развязана, как руки,
пишу которыми теперь
одной единственной подруге,
одной единственной – тебе.

3

И песне суждено кончаться,
устав от милого начальства,
от угрожающих кивков,
от умников и дураков.

За упокой души сей песни
я буду пить, авось, разбесит

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.