Евгений Шушманов
Разлучный чай

© Шушманов Е.Л., 2024

© «Пробел-2000», 2024

От автора

Всем известно, что чай бывает чёрный, зелёный, улун, пуэр, красный и даже белый. Так утверждают китайские знатоки чая. Но ещё бывает чай, как образ, «чай разлучный», который заваривают и пьют перед разлукой, чтобы вкусить терпкую горечь предстоящего расставания с любимыми, с близкими, с друзьями, со своей молодостью и прошлым.

Увы, такова жизнь, и порой разлука или уход – её вынужденная необходимость или безусловная закономерность.

Этот сборник стихов, стихов грустных и порой, может быть, безнадёжных, но всё же честных, выстраданных и лишённых лишних иллюзий с внутренней убеждённостью принимать то, что было, что дано и что будет, должен помочь читателю преодолеть тернистый путь сомнений и обрести житейскую стойкость.

Жизнь – не всегда радость, бьющая ключом, и надо иметь мужество и мудрость принимать её такой, какая она есть.

Спасибо за прочтение и понимание.

Разлучный чай

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Всё, что было. Уйдешь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».

(Анна Ахматова)

Мы с тобой на прощание чаю попьём,
вот варенье, берёг для тебя, из морошки,
помолчим, притворяясь, что прошлое ждём,
и, как принято встарь, посидим на дорожку.

Чтобы горечь разлуки язык ощутил,
заварю кипятком на двоих чай покрепче,
пусть придаст нам обоим отчаянных сил,
чтоб друг другу в глаза не смотреть было легче.

В бликах вазы хрустальной – курабье и зефир,
и любимые с детства тобою конфеты,
я не буду грустить, как обманутый Лир,
да и ты веселиться не будешь Джульеттой.

В сладкозвучный фарфор чай горячий нальём,
обожжёмся глотком, словно ложью, привычно,
прежде мы не сидели с тобой так вдвоём
с безразличным лицом, соблюдая приличье.

Перекинемся словом, помолчим о своём,
подсластим, как судьбу, чай конфетой с печеньем,
может, главное что-то сейчас предаём,
но оно для тебя не имеет значенья.

Тяжело, чего нет, словно крест свой нести,
оставаться друзьями ты мне не предложишь,
я скажу: «Не грусти…», ты в ответ мне: «Прости…»
и от дома ключи в блюдце молча положишь.

Изогнёшься спиной, разрешив приобнять,
занырнёшь в свою шубку игриво, как кошка…
Чем мне боль нестерпимую в сердце унять,
снова видя вблизи твою мочку с серёжкой?

На прощанье не будем словами сорить,
ты иди, тебя ждут у подъезда в машине…
Постарайся его, как меня, не любить
и… надень капюшон, после чая – простынешь…

Милая

Что ж ты, милая, снова мне врёшь,
сыплешь солью на старую рану,
ты же знаешь – мне вынь да положь
только правду одну, без обмана.

Почему мне в глаза не глядишь,
избегаешь ответов упрямо
и зачем свою тайну хранишь,
не решаясь всё высказать прямо?

Отчего, по причине какой,
на груди своей руки скрестила,
как в обнимку с душевной тоской,
так, что имя моё позабыла?

Тяжело, видно, правду нести
и держать её в сердце под спудом,
словно просит оно: «Отпусти,
мне совсем от любви твоей худо…»

Вот ресницы свои подняла
и шепнула, как будто убила:
«Ты прости, что я рядом была,
я тебя никогда не любила…»

Кислород

Промокло небо ветхой ржавой крышей,
дождь восемь дней, как океан сквозь сито,
и тучи злостью откровенной дышат,
лимит превысив водного кредита.

А мы в мансарде рядышком, как капли,
сливаемся в одну, подобно ртути…
В окне ворона замерла, как цапля,
увидев нас, не понимая сути.

Дождь барабанит в такт ударам сердца,
то пульс замрёт, то участится снова,
и частота растёт до мегагерцев[1],
когда звучит одно бессвязно слово.

Ты говоришь, лукавя, то, что любишь,
и в эту ложь отчаянно я верю,
хотя известно – правду не подкупишь,
но малодушно сердцу лицемерю.

Ведь дождь уймётся, и подсохнут лужи,
и знаю я, что с нами дальше будет,
ты просто скажешь, что со мною дружишь,
и то, что время пыл страстей остудит.

Простынку сбросишь и накрасишь губы,
«лонг драй» последний и допьёшь мохито,
решительно и, может быть, чуть грубо
ты скажешь мне: «Прощай, мой лётчик сбитый…»

Ну, а пока дождь дробью бьёт по крыше,
мы далеки с тобой от суеверий,
и кажется, что ты дана мне свыше,
как кислород в нездешней атмосфере…

Не будем

Никогда мы с тобою не будем вдвоём,
не простит нам судьба этот праздник,
не во мне ты нашла своё счастье, а в нём,
умертвив моё сердце без казни.

Неужели такой был по нраву итог
для тебя, когда таяла в ласках,
или ты не хотела озвучить предлог,
чтоб расстаться без ссор и огласки.

Ты почти безупречно вжилась в свою роль,
что любой режиссёр скажет: «Браво!»,
но решив отрубить, будь добра – обезболь
чувство тех, кто любил не лукаво.

Чтобы ложь над тобой не раскинула сеть
и как птицу бедой не накрыла:
невозможно на двух табуретах сидеть,
чтоб дышала расплата в затылок.

Пусть всё прошлое смоет осенним дождём,
пепел ласк, что огнём клокотали…
Никогда мы с тобою не будем вдвоём:
мы любовью любовь не назвали…

Давай расстанемся с тобой

Давай расстанемся с тобой,
уйдём решительно и смело,
так будто вместе надоело
нам быть друг другу не судьбой.

Давай представим, как конфуз,
любовь, волнующую тело,
что до другого нет нам дела
и сбросим с сердца тяжкий груз.

Давай с тобой перегорим
безумьем боли бессердечной,
надеждой глупой и беспечной,
что мы судьбу свою творим.

Давай попробуем на вкус
плоды печали и разлуки,
забудем боль сердечной муки
и жгучей ревности укус.

Давай расстанемся с тобой
и сквозь обиды улыбнемся,
над нашим прошлым посмеёмся…
Так предначертано судьбой…

Не любили
(романс XIX, XX, XXI века)

Завяли розы все давно,
и Вы меня давно забыли,
что означает лишь одно,
то, что меня Вы не любили.

Я тайно Вас боготворил,
но Вы меня не замечали,
и Бог меня благословил
быть вечным узником печали.

Вам лёгкий флирт приятен был,
прикосновения украдкой,
Вы в пепел превращали пыл,
без шансов для надежды шаткой.

Я к Вам не приходил во снах
и не был в них мечтою тайной,
мы не летали в облаках
с кольцом на пальце обручальным.

Избрав себе удобный путь,
меня не стали брать в дорогу,
судьбу стараясь упрекнуть,
свели начало к эпилогу.

Не всем надеждам суждено
сбываться, если вас забыли,
что означает лишь одно,
то, что меня Вы не любили…

Который месяц молча пью…

Который месяц молча пью,
придя домой с работы,
пусть Бог простит мне боль мою,
зачтя былые льготы.

И Новый год – не новый год,
зима не хуже лета,
я без тебя, как корнеплод,
что без воды, и света.

Грызу надежду, как сухарь,
на нём ломая зубы,
не слышу жизни, как глухарь,
лишь вспомню твои губы.

Вся жизнь течёт наоборот,
когда тебя не вижу,
я без тебя любой исход,
приемля, ненавижу.

Перебираю день за днём
воспоминанья лета,
когда мы были лишь вдвоём
вопросом без ответа.

Не размазня и не слабак,
и не фанат рюмашек,
мне просто без тебя – никак,
как полю без ромашек.

Мне без тебя, как в полынью
сводить с судьбою счёты…
Который месяц молча пью,
придя домой с работы…

Отражение

До дней своих последних, до конца,
во сне меня ты будешь вспоминать
и, глядя на уставшего юнца,
меня невольно рядом представлять.

Смывая утром окончанье сна
и приводя себя в порядок в ванной,
ты вдруг поймёшь, что здесь ты не одна,
и улыбнёшься зеркалу чуть странно.

Взъерошишь чёлку, лоб свой обнажив,
вглядишься, будто важное забыла,
самой себе прошепчешь: «Был бы жив,
ах, как бы я опять тебя любила…»

Чужие

И губы, и руки, красивое тело,
которое ты от природы имела, –
Надоело!

И песни, которые мы уже спели,
и тонны поваренной соли, что съели, –
Надоели!

И нежность, которая слаще повидла,
слова, за которыми правды не видно, –
Обрыдло[2]!

Признанья, которые мы говорили,
и клятвы, как гвозди которые вбили, –
Забыли!

И душ благородство, что в грош оценили,
и наши мечты, что в ломбард заложили, –
Сгнили!

И верность, Иудой которую предали,
измены, которые мнились победами, –
Изведали!

Как нам выбираться из лужи навозной?
Упрашивать Бога молитвою слёзной?
Поздно!
Чужие…

Купина

Забываются быстро прохожие,
промелькнувшие и не похожие
на любимых героев кино,
с кем вы были всегда заодно.

Забываются часто начальники,
как дырявые старые чайники,
в них дождаться нельзя кипятка,
вот и память о них коротка.

Кошельки и ключи забываются,
(но находки их всё же случаются),
а друзей не вернуть уже, нет,
если сам ты нарушил обет.

Забываем всё то, что нам хочется,
как давнишние злые пророчества,
забываем мы выключить свет,
забываем, кого уже нет.

Упускаем из вида всё главное,
даже то, что бесспорно и явное,
забываем мы сны и лица,
как прочитанные страницы.

Мы стираем из памяти прошлое,
если в нём не осталось хорошего,
забываем принять мы лекарства
и за счастье отдать полцарства.

Всё проходит и где-то заблудится,
и во времени долгом забудется,
только память хранит любимых,
как купина – неопалимых…

Безнадёга

Бездыханна безнадёга,
в лёгких воздуха немного,
выдох есть, а вдоха нет,
и на всё один ответ.

Жизнь похожа на сраженье,
словно шахмат отраженье,
только здесь зевать нельзя:
пешка в ней важней ферзя.

Здесь мечта соврать умеет,
светит тускло и не греет,
съеден пряник у мечты,
в прятках вечно водишь ты.

Над любовью здесь смеются,
честью больше не клянутся,
дёгтем мажет всё молва,
уверяя, что права.

Обнимают чьи-то руки
ради блажи и от скуки,
выплавляется свинец
из нелюбящих сердец.

Предают друзья и жёны,
обзывая прокажённым,
в ложь поверишь, если ложь
к горлу свой приставит нож.

Безнадёжна безнадёга,
если веры в ней немного,
безнадёжная стезя…
Без надежды жить нельзя…

Карта

Ты – карта краплёная, детище шулера,
тебя отличить невозможно в колоде,
как воду, которая пьётся из кулера,
от той, что идёт на полив в огороде.

Ты – карта кредитная, штучка из пластика,
банк «Русский прикол», Master Card или Visa,
не важен финал – твоя цель быть участником
и встречу обставить земным парадизом.

Ты – карта игральная в играх, что «втёмную»,
в которых судьба, как последняя ставка,
ты тело сдаёшь, словно комнату съёмную,
а чувства пугаешь возможной отставкой.

Ты – карта гадальная, можешь куражиться,
давая намёки на призрак надежды,
и, будто случайно, однажды отважиться
позволить, как бонус, с себя снять одежду.

Ты – карта дисконтная, щедрая скидками,
но чувства твои не мешают рассудку,
признанье в любви ты не выдашь под пытками,
а если и выдашь, то будто бы в шутку.

Ты – карта козырная, джокер без жалости,
ты вместо любви хочешь только свободы…
Как жаль, что желания нет, самой малости,
открыть своё сердца, как цифры ПИН-кода.

Крикнешь

Крикнешь… и отзовётся,
эхом пустым вернётся,
в голом лесу осеннем
стынет в ветвях веселье.

Осень – всегда итоги,
счастью платить налоги,
летних безумств медали
с кожей с груди содрали.

Больно, ещё как больно
слёзы глотать невольно
и одинокой птицей
сердцем к любви стремиться.

В поле у ветра спросишь:
лето кому уносишь?
И обезумевшей глоткой
ветра хлебнёшь, как водки.

Крикнешь – зачем же снова
чувство всего лишь слово?
Хочется быть любимым?
Крик закуси рябиной…

Оловянный солдатик

«Все мы бабы – стервы, милый, бог с тобой, каждый, кто не первый, тот у нас второй…»

Симон Осиашвили

Он не был даже у неё вторым,
а может, был четвёртым, как десятым,
он был влюблённым, но немолодым,
как надлежит быть отставным солдатам.

Она юлой крутила фуэте
или стояла гордо, словно цапля,
чтоб взгляд его терялся в декольте
и истекал восторгом от спектакля.

Солдат в немом восторге замирал,
когда она с ним находилась рядом,
и розами постель ей усыпал,
и небо украшал ей звездопадом.

Он ел, как кашу, повседневно ложь,
которой, не скупясь, она кормила,
но всё равно его бросало в дрожь,
когда притворно ревностью корила.

Надеждой, словно золотом, платил,
хотя и слышал, будто бабы – стервы,
но балерину эту он любил
и верил в то, что будет всё же первым…

Солдатик был из олова, чудак,
но думал, будто сделан он из стали,
и не менял мундир на модный фрак,
как верность не снимает с вдов вуали.

Когда же в доме начался пожар,
(видать, воспламенилась где-то пакля),
танцовщицу смял в пепел алчный жар,
солдат влюблённый превратился в каплю.

С тех пор расплавом капля та дрожит
и сердце жжёт любовью безответной
у тех, кто чувством этим дорожит,
как туфелькой оставшейся балетной…

Нечаянная радость

Ты моя нечаянная радость,
лучик солнца в серый зимний день,
снов моих и пробуждений сладость,
счастья не родившегося тень.

Ты моя весна, мои капели,
половодье ждущих губ и рук…
Жаль, что мы с тобою не посмели
пересечь предвзятых мнений круг.

Ты мое тепло, ты – бабье лето
жизни, без тебя уже пустой,
ты любовь, не давшая ответа,
почему мне не дышать тобой.

Почему, всю жизнь мою калеча,
ты не скажешь мне: «Ты мой родной…»?
Из роддома я тебя не встречу,
и не мне везти тебя домой.

Ты другого мёда вкусишь сладость,
не со мной пойдёшь ты под венец:
ты моя нечаянная радость,
я – в тебя влюблённый, как юнец…

Ты меня по имени назвала

Ты меня по имени назвала,
подошла, решимости полна,
и моё дыханье оборвала
нежности горячая волна.

Положила руки мне на плечи,
смежив веки, волю дав губам,
показалось, будто вечер вечен,
и судьба вняла моим мольбам.

Затянуло очи поволокой…
Неужели мною ты больна,
неужели я от сероокой
получу желанное сполна?

Неужели всё же ты решилась
не скрывать счастливого лица?
Нет, родная, это мне приснилось,
не забьются в унисон сердца.

Обняла руками мою шею,
допустила до своей груди,
только я тебе уже не верю,
и меня за это не суди.

Ведь зимою не приходит лето,
не бывает дыма без огня,
так и мне не получить ответа
на вопрос: а любишь ли меня?

Мне на шею положила руки,
ласку подарила невзначай…
Сердцу моему продляя муки,
на вопрос сейчас не отвечай…

Измеренная жизнь

Жизнь у неё вся взвешена,
отмерена на весах,
и верит она, что грешное
простится на небесах.

Жизнь её вся промерена,
как в половодье брод,
но и тогда уверенно
она не пойдёт в обход.

Жизнь на весах помешана,
важен ей каждый грамм,
чтобы от страсти бешеной
не разойтись по швам.

Жизнь её вся просчитана,
свёрстана, словно план,
а чувства других прочитаны,
как заурядный роман…

Ты – серая мышка

Ты – серая мышка, безликая бирка,
от бублика вкусного круглая дырка,
ты нолик без палочки, дробь без остатка,
обертка шуршащая от шоколадки.

Ты – лук без стрелы, ты без масла лампада,
любви и страстей тебе в жизни не надо,
ты пепел вчерашний, остывшая ласка,
болото покрывшая мелкая ряска.

Ты – рамка пустая без фото любимой,
вся жизнь твоя комикс и страхи все мнимы,
а может, бассейн ты (да как все упомнить),
который забыли водою наполнить.

Ты – компаса стрелка, ты просто обложка,
ты – эхо в лесу, где мяукает кошка,
служанка надуманных страхов и лени,
любви ты боишься, как собственной тени.

Ты – скучный бухгалтер, душа твоя – лед,
дорога, которая в храм не ведет,
собачка, которую слон раздавил…
Мне жалко того, кто тебя полюбил…

Разные

Мы на разных с тобой говорим языках
и по-разному чувствуем сердцем, и дышим,
ищем счастья в других, бродим, словно впотьмах
и признанья в любви мы по-разному слышим.

Даже ночью с тобой мы по-разному спим,
я – подушку обняв, ну, а ты, как кулёчек,
и всю ночь отчуждёнными рядом лежим,
как судьбою оторванный плоти кусочек.

Мы с тобою слова понимаем не так,
им вверяем судьбу, как клинкам дуэлянты,
и не можем понять мы друг друга никак,
огранённые стёкла, приняв за брильянты.

Ложь привычно с себя не снимает одежд,
тонет правда во лжи, умирая прилежно,
тает воском свечи свет сгоревших надежд,
и любовь к нам спиной повернулась небрежно.

Бьёмся насмерть, как кровные бьются враги,
никогда, никому, ничего не прощая,
возвращаемся снова на те же круги,
никому, никогда, ничего обещая.

И летят брызги яда от суетных ссор,
и разят наповал отчужденьем испуга,
разговор наш – немого с глухим разговор…
И не видно лица, и не слышно друг друга…

Подлянка

Я к нему подошел и сказал ему тихо:
«Я люблю эту женщину. Ты, отпусти…»
Улыбнулся недобро: «Не будил бы ты лихо…» –
и в карман свою руку невзначай опустил.

Я пытался ему о тебе говорить,
что ты счастье мое неземное
и никак невозможно тебя не любить,
что хочу обвенчаться с тобою.

Он в глаза не смотрел, он крутил головой
и молитву шептал суеверно,
и курил сигареты, одну за одной,
зажигалкою щёлкая нервно.

Только раз в разговоре он голос подал,
он спросил, словно выдал награду:
«А не думал ли ты, что уже опоздал…
Ты уверен, что ей это надо?»

Я случайно к нему повернулся спиной,
показалось – меня ты позвала,
оглянулся назад, слыша голос грудной,
ты и впрямь чуть поодаль стояла.

Я к тебе не успел даже шага пройти,
нож мгновенно воткнулся мне в спину.
Как же боль мне свою до тебя донести…
и обиду… так бьют лишь скотину.

Переспелою вишней я снег окропил
и лежал, провожая глазами,
как он по́д руку ловко тебя подцепил
и пошёл, заиграв желваками.

Ты шагам его в такт семенила за ним,
и ушла, и назад не взглянула,
но не он должником меня сделал своим,
это ты в меня финку воткнула…

Покаянное

Люблю другую… Господи, прости…
За что ты мне послал такую муку
и преподал страдания науку?..
Ты душу мукой мне хотел спасти?

Люблю другую… Думаю о ней
в полночный час бессонницей томимый,
мечтаю быть желанным и любимым,
как одинокий майский соловей.

Люблю другую… Господом клянусь,
не сладострастьем чувство согрешило,
и что бы мне молва ни говорила,
под пыткой от него не отрекусь.

Люблю другую… До скончанья дней
готов делить с ней радости и скуку,
и воскресать, преодолев разлуку,
и быть ещё желанней и родней.

Люблю другую, словно заболел
болезнью вечной и неизлечимой:
быть с женщиной с одной, неповторимой,
с которой душу разделить посмел.

Люблю другую… Господи, прости,
пусть грешен я, но честь моя в поруку,
готов отдать ей душу, сердце, руку,
так дай же счастье в жизни обрести…

Я – зеркало

Я – зеркало и сам в себя смотрюсь,
и вижу то, что могут не увидеть,
как ненависть свою же сам боюсь
и как могу любить и ненавидеть.

Мы в зеркале, как братья-близнецы,
внутри давно похожие на трупы,
зализываем раны и рубцы,
с души пытаясь корки снять, как струпы.

Как справедливы древние жрецы,
дары богам не принося без крови,
бесплодна месть, когда исход бескровен,
как скучный шаг в манеже под уздцы.

Я – зеркало, и я в него смотрюсь,
и вижу то, что никому не видно,
как близким быть обманутым обидно
и как свою я ненависть боюсь…

Боль наполняет злостью желваки,
снять с отраженья хочется мне кожу,
и, здравому рассудку вопреки,
своё отображенье уничтожу.

В лицо кулак… Пусть сгинет мой двойник,
рука в крови и зеркало разбилось…
Осколок всё же в сердце мне проник,
а мне казалось, будто всё забылось…

Не с тем…

Ты ляжешь спать не с тем и не с таким,
который бы тебя любил до дрожи,
готовым снять с себя свою же кожу,
чтоб быть взаправду для тебя родным.

Ты ляжешь спать не с тем и не с таким,
а с тем, кто будет целовать привычно,
и каждый праздник будет днём обычным,
а будний день – совсем невыносим.

Ты ляжешь спать не с тем и не с таким,
который неотступно ночью снится,
не с тем, с которым хочешь пробудиться
и наградить его теплом своим.

Ты ляжешь спать не с тем и не с таким,
который счастью словно воздух нужен,
который, ночью будучи разбужен,
твоей любовью будет опалим.

Ты ляжешь спать не с тем и не с таким,
привычке многолетней угождая,
свечу в своей душе не зажигая,
поняв, что выбор твой необратим.

Ты ляжешь спать не с тем и не с таким…
С каким же чувством утром ты проснёшься,
когда губами губ его коснёшься
и вдруг поймёшь, увы, он повторим?..

Ты ляжешь спать не с тем и не с таким…

Акварель

Эскиз, мечтой написанный когда-то,
нашла случайно память под капели,
не угадать теперь ни лиц, ни даты
в полупрозрачном шёлке акварели.

Запрятались в углах рисунка тени,
как снов былых надежды затаились,
ещё тогда не знавшие сомнений,
и эхом чувств наивных заблудились.

А в середине кто-то пышет страстью,
да так, что прожигается бумага,
он трепетным мазком приник к запястью
той, для которой слёзы – просто влага.

Правдоподобной кажется натура,
но всё же есть нюанс немного странный:
заметно, как напряжена фигура
и скрыт перчаткой палец безымянный.

Эскиз влечёт пространством и пейзажем,
наполнен беспокойством и смятеньем,
укрыты чувства, словно макияжем,
под выцветшим узором сожаленья.

В полутонах цветов нет разногласья,
и хочется в сюжет хороший верить,
но акварель – всего лишь призрак счастья,
а призраки умеют лицемерить.

* * *

Эскиз, мечтой придуманный когда-то,
нашедшийся под музыку капели,
стал не судьбою, а листком измятым,
листком давно забытой акварели…

Наверно, я сошёл с ума…

Наверно, я сошёл с ума,
мне всё равно, что ночь, что день,
пускай тюрьма или сума,
стрелок я или же мишень.

Я сам не знаю, что я жду:
зимой – весну, в мороз – капель?
Не знаю путь, каким иду,
и сколько в месяце недель.

Наверно, я сошёл с ума,
мне нечем без тебя дышать,
и даже утром с солнцем – тьма,
и задыхается душа.

Идёт ли снег, сирень цветёт,
в разгаре день ли, ночь без сна,
пусть за окном метель метёт,
твоя улыбка, как весна.

Наверно, я сошёл с ума,
не снять с меня судьбы оков:
разлит повсюду аромат
твоих волнующих духов.

Безумство не остановлю,
и в радость мне безумным быть,
я всё равно тебя люблю,
как ни пытался всё забыть…

Запах печали

Я завидовал белым облакам в вышине,
надо мною летевшим, как сладкая вата,
о таких я мечтал в давнем детстве во сне,
а теперь вижу только полоску заката.

У судьбы лишь герои пощады не просят,
принимая её без поблажек и проще,
и слетают в кювет, если круто заносит,
на ошибки свои малодушно не ропщут.

Я не знаю, что день мне грядущий готовит,
предсказуемо только движенье планет,
я не знаю, когда мою жизнь остановит,
не пришедший к утру долгожданный рассвет.

Я дрожу, будто воздух, и крадусь, словно тень,
я не чувствую горя чужого и боли,
как разбитая пулями в тире мишень,
как набитые тяжкой работой мозоли.

Неисправен мой компас, стрелки нет на оси,
я пространство вокруг постигаю на ощупь,
как слепой ощущаю, если дождь моросит,
и не слышу, когда моё имя полощут.

Я уже привыкаю жить один в тишине,
вот и имя моё только эхо доносит,
неужели, что было, лишь привиделось мне,
то, что ветер теперь равнодушно уносит.

Дом заброшен, и нет ни калитки, ни сада,
значит, так предначертано было судьбою,
есть лишь память – следы на щеке от помады –
и печаль, что по-прежнему пахнет тобою…

Пусть слепотой себя унижу

Я сердцем этот миг предвижу:
исчезнет время во Вселенной,
константой став из переменной,
когда тебя в толпе увижу…

Взорвётся солнце, всё сжигая,
надежды превращая в пепел…
Из пепла мы судьбу не слепим,
ошиблось время, ты – другая…

С орбит своих сойдут планеты,
закон нарушив притяженья,
и, изменив своё движенье,
пройдёшь ты мимо, как комета.

Ты пролетишь, собрать пытаясь
со звёздных россыпей алмазы…
Кометы затмевают стразы,
стеклом поддельным наслаждаясь.

Подделки прячут, как секреты,
как солнце прячется в затменье,
вкушая тайно наслажденья,
переступив через запреты.

Ты будешь крохотной частицей
лететь во мраке, чувств не зная,
в любовь всю жизнь свою играя,
до дыр зачитанной страницей.

Когда тебя я вдруг увижу
в толпе, с тобой соприкасаясь…
Тебя не видеть постараюсь,
пусть слепотой себя унижу…

Ветер

Ветер позёмку гонит,
кружит, как лисий хвост,
в поле тебя догонит,
чтобы задать вопрос.

В кружеве, неуклюже,
спросит: «Зачем живёшь?» –
снегом следы утюжа,
чтоб не ответил ложь.

Вьюжит коварно ветер,
крутит, сбивая с ног,
как на вопрос ответить,
знает, наверно, Бог.

Разве сквозь стон расскажешь,
губы не разлепить,
то, что уже не свяжешь, –
время порвало нить.

С небом сравняет поле,
мглою начнёт пугать,
мёрзнут душа и воля,
сил не осталось встать.

Ветер напором клонит,
что не подняться в рост,
здесь же и похоронит,
прямо в снегу – погост.

Может быть, и приснится
в этот последний день
счастья Синяя птица
или надежды тень…

Не жди

Не жди меня, я не вернусь,
ведь дом наш – пепелище,
по углям бродит тихо грусть
и день вчерашний ищет.

Кружится пепел, словно снег,
на седину ложится,
так ко́роток надежды век,
которая лишь мнится.

Замедлит время быстрый бег,
от дыма задохнётся,
любовь замыслила побег
и в дом наш не вернётся.

Чуть вьётся вкрадчивый дымок,
и угольки мерцают,
а в горле горечи комок,
но не от дыма – знаю.

Я в том пожаре обгорел,
без крыл своих остался,
я без любви как овдовел
и в пепле потерялся.

Ночной пожар зальют дожди
и заметут метели…
Домой теперь меня не жди
и не стели постели…

Пепелище

Как пронзительно остро почувствуешь боль,
когда ложь, словно бритва, судьбу рассечёт,
и обидных упрёков посыплется соль,
и начнёт злобно время свой новый отсчёт.

Когда память всю грязь из себя извлечёт
и прольются слова вызывающе грубо,
и предъявит обиды просроченный счёт
за аренду души и за лживые губы.

С затуманенным взором, не видя лица,
предадутся безумной жестокой охоте
и устроят в отместку отстрел подлеца
или стерву злорадно утопят в болоте.

Эта ссора – война, в ней гуманности нет,
как в бою рукопашном не быть состраданью,
а признанья в любви – суета из сует,
если веры им нет, пусть заслужат изгнанья.

Здесь добро не в почёте и в плен не берут,
и словами распишут, как мат на заборе,
здесь презреньем измажут и грязью польют,
и добьют ненавидящим взглядом за горе.

И зажмурится совесть и память убьёт,
забренчит мелочишкой в кармане, как нищий,
но душа всё равно на свиданье придёт,
чтобы прошлым согреться…
На пепелище…

Судьба

Он пил беспробудно и яростно, пил
дешёвый портвейн и палёную водку,
он только её в этой жизни любил
за цвет малахитовых глаз и походку.

Он помнил вкус слёз и дрожание ресниц,
тепло её губ, озорную улыбку
и голос, наполненный щебетом птиц,
и день без неё выносил, словно пытку.

Он запахи тела её сохранил,
как помнит собака все запахи дома,
который уютом её поманил,
где всё в этом доме ей было знакомо.

Собаке потом показали на дверь,
которую вслед, навсегда, и закрыли…
Как будет она без хозяйки теперь,
когда на любовь к ней надежды лишили?

Он помнил её заразительный смех
и родинку точкой под левою грудью,
и тел упоительный трепетный грех,
подвластный любви и её право судью.

Она была смыслом его бытия,
последней надеждой влюблённого ло́ха,
который, смысл жизни в любви обретя,
был верен любви до последнего вздоха.

Классической драмы окончен сеанс,
судьба беспощадно его наказала,
ему для любви не оставила шанс:
«Ты – стар, есть моложе!» – прощаясь, сказала…

Кусочек торта

Жизнь, как кусочек свадебного торта,
но рай теперь совсем не в шалаше,
порою больше хочется комфорта
не только телу, но уже душе.

Не радуют награды и подарки,
с плеча чужого кажется пиджак,
и письма из руки, как листья в парке,
упав бесшумно, на полу лежат.

Желанья нет повысить голос в споре,
чтоб истины банальные гласить,
вновь выбрать путь, который был проторен,
и для души прощенья попросить.

Готов прощать другим свои обиды
и покаяньем искупать грехи,
сложить с себя весы и меч Фемиды,
чтоб отделить зерно от шелухи.

Дни, как назло, становятся короче,
а ночи каждый день ещё длинней,
похожие на строчки многоточий,
одна другой щемящей и грустней.

И расстоянье мнится бесконечным,
а каждый шаг, как в гору на подъём,
всё чаще взор в Пути блуждает Млечном
и замирает, оставаясь в нём.

Союз непрочен выдоха и вдоха,
как будто надо что-то им делить,
никто из них не ведает подвоха,
себя пытаясь паузой продлить.

Блуждая в те́нях старого офорта,
как капля ртути, жизнь ещё дрожит…
Сухой кусочек свадебного торта
на блюдце недоеденным лежит…

Дед

Он так хотел внезапно умереть,
что водку пил, курил до посиненья,
а чтобы ум свой верою согреть,
в ближайший храм ходил по воскресеньям.

Молился на иконы, как и все,
и перед ними зажигал он свечи,
чтоб, наконец, на белой полосе
закончился грядущий поздний вечер.

Всё в этой жизни он познал давно,
любовь и страсть, измены и разлуки,
а дочь, которой было всё равно,
как он живёт, его продляла муки.

Он помнил её маленькой совсем,
когда катал в прогулочной коляске,
и жизнь была, как шоколадный крем,
когда читал он на ночь дочке сказки.

Ей объяснял пропорции секрет,
по физике учил решать задачи,
теперь её и внуков рядом нет,
теперь он для неё ничто не значит.

Жена ушла, рукой махнув: «Адью!» –
а с ней и дочь, чтоб покорять столицу,
признав в себе третейскую судью,
при этом посчитав себя истицей.

Дочь замужем давно, и внуки есть,
но кто они, он до сих пор не знает…
Чужим разлуку проще предпочесть,
кто не успел взлететь, тот опоздает.

Быть может, он не потянул с «ай кью»,
как в сельском магазине продавщица?
Так проще всё повергнуть забытью,
чем продолжать есть едкую горчицу.

Хотя он сам не гол – обут, одет,
на пенсии, над головой есть крыша,
но ждёт звонка и слов: «Ну, здравствуй, дед!» –
или что дочь письмо ему напишет.

Жестоки люди, близкие – вдвойне,
свои лишь зная беды и заботы,
а до других, то здесь, как на войне,
им дела нет, всем, кроме них, нет льготы.

Всё… Жизнь прошла… Каков её итог?
В ком он теперь свою продолжит душу?
Одна надежда – не откажет Бог,
что не заставит долго бить баклуши.

Он так хотел внезапно умереть,
что тот, кто наверху, пошёл навстречу…
Ведь если может только смерть согреть,
пускай он будет хоть в надежде вечен…

Позёмка

Смеркалось… Позёмка по полю мела,
и ветер взывал, словно дьякон с амвона,
ты снега белее и мела была,
смущённо с порога взглянув на икону.

Сняла капюшон, как фату, с головы,
вошла и присела на краешек стула,
давая понять, что теперь мы на «вы»,
по-детски в озябшие пальцы подула.

Не глядя в глаза, подбирала слова,
волнуясь, как будто себя предавала,
сидела чужой, ни жива ни мертва,
но с духом собравшись, мне всё же сказала:

«Прости, что так вышло, как ты не хотел,
чтоб стала женой я кому-то другому,
но, видно, костёр наш с тобой прогорел
и пеплом накрыл прошлой страсти истому.

Да знаю, что горько… но всё же скажу
и правдой закончу последний наш вечер,
наверно, пора – замуж я выхожу,
я верю – ты сильный, и время всё лечит.

Ты знаешь, с тобой не смогла бы я жить,
чтоб счастьем своим без забот наслаждаться,
но если ты хочешь – мы можем дружить
и изредка снова, как прежде, встречаться…»

Себе не лукавя, я ждал их давно,
её откровений, что надо расстаться…
Бессилье душило… Открыл я окно…
Закончился день, начинало смеркаться…

Смеркалось… Позёмка по полю мела,
как будто полой своего балахона…
Любовь ты сегодня мою предала,
лампада погасла в углу у иконы….

Гармошка

Будничный день на исходе,
звёзды украсили свод,
жизнь замерла́ в огороде,
спит утомлённый народ.

Где-то играет гармошка,
душу басами щемит,
то замурлычет, как кошка,
то словно птаха взлетит.

Может смеяться довольно
или заплакать навзрыд,
словно ей сделали больно,
грустным укором звучит.

Боль свою в звуках запрячет,
спрятав её про запас,
пальцы по кнопочкам скачут,
будто ударились в пляс.

Да, не срослось, не слюбилось,
вот и страдает душа,
и ничего не забылось,
верхней октавой дыша.

Без партитур и клавиров
память ей пальцы хранят,
звуки от кнопок пунктиром
к той, кого любит, летят…

Любит – не любит

Вновь с кофейною гущей промашка
получилась, как я ни старался:
там, на дне, появилась ромашка,
словно рок надо мной насмехался.

Так уж было – на луг у овражка
забредал, в разнотравье купался
и гадал целый час на ромашке,
о любви говорить с ней пытался.

Полевой я не верил ромашке,
мне гадала герань луговая,
что родился я сразу в рубашке,
и любовь меня ждёт роковая.

Мне соврал василёк синеокий,
что лишь он моё счастье рассудит,
но ответ был от счастья далёким,
ведь опять получалось – «не любит».

На траве, в небо глядя, влюблённый,
я лежал, всю испачкав рубашку,
мир казался мне сине-зелёным,
как домой приведённой дворняжке.

На душе словно камень тяжёлый
неприкаянной болью томился,
утешали меня гулом пчёлы,
что я просто гадать разучился…

Хорошо

«Хорошо быть молодым,
за любовь к себе сражаться,
перед зеркалом седым
независимо держаться».

Ю. Мориц

Хорошо, когда ты мал,
всё имеешь то, что надо,
три ступеньки прошагал,
ждёшь игрушку, как награду.

В школу утром не вставать,
можно спать хоть до обеда,
до чего же благодать
сладкий торт с утра отведать.

Хорошо быть молодым,
карты жизнь сама разложит,
день грядущий, словно дым,
память прошлым не тревожит.

Можно с чистого листа
сочинять в стихах романы
и вычёркивать места,
где похож на донжуана.

Хорошо в расцвете сил
знать прошедшей жизни цену,
кто б тебе ни говорил,
что пора уйти со сцены,

что пора чехлить ружьё
и заканчивать охоту,
что осеннее рыжьё
погрузит любовь в дремо́ту.

Хорошо быть пожилым:
умным, опытным, умелым,
был брюнетом – стал седым:
цвет волос торопит тело.

Дух сбивается на шаг,
тело всё еще гарцует,
для любимой – яркий флаг:
это сердце салютует.

Хорошо иметь мечту
вместе с милой не проснуться,
пусть тот день и час зачтут…
Вдруг захочется вернуться…

Ты похожа на блики

Ты относишься к тем,
кто не скажет: «Люблю!» –
и второй промолчишь,
и тем более первой,
даже если тебя
всё же я умолю,
от ответа уйдёшь
ты с улыбкой манерной.

Ты относишься к тем,
кто не скажет: «Давай
всё забудем плохое,
попробуем снова…» –
чтобы радость шампанским
лилась через край
и над дверью входной
красовалась подкова.

Ты относишься к тем,
кто не верит в себя,
кто боится в любовь
с головой окунуться,
и, одну лишь себя
непомерно любя,
позволяешь к себе
иногда прикоснуться.

Ты относишься к тем,
кто не скажет: «Прости…
Я была не права,
и закончим всё миром…»
Ты не можешь любовь
через смуты нести,
ты не точка в конце –
продолженье пунктиром.

Ты относишься к тем,
кто не скажет: «Поверь…» –
в то, что больше не будет
обидного спора,
ты забудешь меня,
лишь закроется дверь,
и причину найдёшь
для войны и раздора.

Ты относишься к тем,
кому свет фонаря
ярче тысячи солнц
в представленьях слепого,
ты похожа на блики
в куске янтаря,
где застывшие страхи
от чувства былого.

Ты относишься к тем,
кто не скажет: «Люблю…»

Если б ты меня любила…

Если б ты меня любила
не богатым, не крутым,
то меня бы не кормила
обещанием пустым.

Если ты бы захотела
быть любимою моей,
то назло молве сумела
стать свечой моих ночей.

Если ты бы захотела
быть мне главной из наград,
ты душою бы не тлела
и не строила преград.

Ты бы взглядом не молчала
и намёком не врала,
чувством чувству отвечала
и со мною ты была.

Ну, а если бы хотела
меня суженым назвать,
ты другого бы не смела
ночью в губы целовать.

Ты мне дверь не отворила
и дышала ты не мной,
а другого полюбила
и не стала мне родной…

Ночное

Я в ночное уйду
со своими опять скакунами…
Ах вы, кони мои, –
это память о прошлом моём,
никуда нам не деться,
всегда неотступная с нами,
словно совесть она,
неразлучны мы с нею вдвоём.

Я костёр разведу
из щепы мимолётных видений
и подброшу в него
то, что близко и дорого мне,
разгорится огонь,
задрожат и завьюжатся тени,
и увижу тебя
в очищающем этом огне.

И увижу тебя –
мою самую первую женщину,
ту, которой в любви
многократно я клялся своей,
ты – отрада моя,
хоть с другою давно мы повенчаны,
ты – надежда и боль
до конца моих суетных дней.

Зачерпну из костра
я белёсого дыма в ладони,
дальних стран и дорог
терпкий запах и вкус пригублю,
и копытом забьют,
и тревожно заржут мои кони,
и пройдут предо мной
те, кого я любил и люблю.

А пройдут предо мной
и друзья прошлых лет, и родные,
все, кому был я верен
и кто верил ответно в меня,
вот стоят, глядя грустно,
средь пламени, словно живые,
протянуть бы им руку,
но жгуче дыханье огня.

Вы простите меня,
если я вдруг кого-то обидел,
был без меры я горд,
и заносчив, и, может быть, груб,
долго ждать не умел
и сомненья свои ненавидел,
всё куда-то спешил
и на доброе слово был скуп.

Покаяния дым
в чёрном небе ночном растворится,
словно страждущий в церкви,
затихнет душа до утра,
а забрезжит рассвет –
зазвенят колокольцами птицы
и подёрнутся пеплом
горячие угли костра.

Догорит мой костёр,
я коней подзову, расстреножу,
пусть летят скакуны,
словно стрелы, сквозь лес напролом,
соберу их в ночном,
снова светлую грусть растревожу…
Ах вы, кони мои, –
это память о прошлом моём…

«Собака баскервилей»

Дворовый пес – «собака Баскервилей», –
здоровья вам и пожеланья сна…
Ах, если б нас так все вокруг любили,
как безнадежно любит вас она.

И ради вас терпеть готова боли,
за вами вслед на край земли идти,
что может быть ещё желанней роли,
чем ждать хозяев, даже взаперти.

Как нестерпимо быть ей нелюбимой
И, вам навстречу морду протянув…
Но вот и вы сейчас пройдёте мимо,
на мокрую дворнягу чуть взглянув.

Она готова вылизать вам руки,
держа в секрете то, что голодна,
но вы её погладите от скуки,
и вновь она останется одна.

Посмотрит вдаль с тоскою безнадёжной,
слезу мохнатой лапою смахнёт,
не веря в то, что счастье невозможно,
и глубоко, прерывисто вздохнет.

На лапы ляжет, поскулит немного,
судьба собачья – не завидуй ей,
пойдёт прохожий прежнею дорогой,
через минуту позабыв о ней.

А пес дворовый рода «Баскервилей»,
засеменит вдоль улицы опять,
куда, не зная сам, но чтоб любили,
чтоб не смогли, погладив, потерять.
………………………………………..
Порою жизнь – безрадостная штука,
ведь нам милей спокойствие своё,
и неизвестно, кто же больше – сука:
собака или гладивший её?..

Не долюбив

Жаль, что уйду, тебя не долюбив
и не узнав, что для тебя я значу,
уйду, любовь свою к тебе убив,
отдав другому счастье и удачу.

Отдам другому запах твой и смех,
и губ тепло, и трепетное тело,
он станет для тебя роднее всех,
а я уйду, как ты того хотела.

Отдам дыханье, твой лукавый взгляд,
то, от чего я как снежинка таю,
тебя оставлю, не взглянув назад,
уйду, а встретив снова, не признаю.

Мы оба знаем – время истекло,
я опоздал, а ты не торопилась,
и лопнула надежда, как стекло,
и в сердце безнадёжность поселилась.

Уйду совсем, тебя перечеркну,
как записи ненужные в блокноте,
но прошлое своё не упрекну,
лишь скорость увеличу в повороте.

Что ж, вышло так, и нам не повезло,
жизнь нас, в конце концов, не обвенчала,
и незачем судьбе своей назло
пытаться всё переписать сначала.

Пусть даже, если рок несправедлив,
я от судьбы глаза свои не прячу…
Жаль, что ушёл, тебя не долюбив,
и не узнал, что для тебя я значу…

Стынет озеро…

Стынет озеро тихо и жутко,
в полынье в окружении льда
замерзает затравленно утка,
та, которой лишь путь в никуда.

Два крыла крякве дробь перебила,
не взлететь ей уже никогда,
а того, с кем гнездо разделила,
помнит небо и эта вода.

День, другой… и, бедой своей клича,
утка выбрала жизни лимит…
Жаль, что многим удобен обычай
оставлять – кто уже не взлетит.

Захлебнётся вечерним морозом
дикой утки отчаянный крик,
вороньё загалдит на берёзах,
и прошепчет молитву тростник.

День закончится грустною прозой,
словно саван накинуть спеша,
ляжет хлопьями снег, будто розы,
и позёмкой завьюжит душа…

Умирала женщина в палате

Умирала женщина в палате
на больничной койке… Эх, не в масть…
Медсестричка в беленьком халате
не умела в вену ей попасть.

И пока девчонка колдовала
над её безжизненной рукой,
женщина счастливо вспоминала,
как её любил не муж – другой.

Пусть и целовал её украдкой,
но она, как мотылёк в свече,
обжигаясь лаской терпко-сладкой,
засыпала на его плече.

Как ласкал до нежного озноба,
растворяясь в ней всё вновь и вновь…
Хоть в любви и не клялись до гроба,
Может, это и была любовь?

Только всё же не сложилось счастье,
не ему она сказала: «Да».
Всё равно – и в солнце, и в ненастье
помнила о нём она всегда.

Долг его – поднять на ноги сына,
долг её – пред мужем и роднёй…
Быть бы вместе им одним единым,
быть бы вместе им одной семьёй.

Так и жили, отделясь долгами
и желанной не подав руки,
не смогли, не стали берегами
у одной-единственной реки.

Жизнь прошла размеренно и серо,
как один осенний хмурый день:
дом, семья, ненужная карьера,
чувства пересохшего в меже́нь[3].

Где же он, единственно любимый,
чьим теплом хотелось дорожить?
И щемило прошлое незримо
сердце, утомившееся жить.

Сердце не умеет жить обманом,
без любви страдая и греша,
породнилась с вечным океаном
в маяте живущая душа.

Умирала женщина в палате,
ей ещё пожить бы, да напасть –
медсестричка в беленьком халате
не успела в вену ей попасть…

Медсестричка

Палата, три на пять, на восьмерых,
и в ней на всех едва хватает места,
и каждый день туда, без выходных,
входила медсестричка, как невеста.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Мегагерц – частота один миллион колебаний в секунду.

Вернуться

2

Обрыдло (ст. славянск) – надоело, опостылело, опротивело.

Вернуться

3

Меже́нь – самый низкий уровень воды в реке жарким летом.

Вернуться