# Предки под куполом

Мила Шлык

Купили старую квартиру — получили портал в гардеробе. По ту сторону — райская планета, вкуснейшие фрукты и вечная молодость. По сю сторону — работа, кредит и осенняя слякоть. Казалось бы, мечта! Но скоро выяснилось, что мы — незваные гости на «Чумных островах», наши микробы здесь смертельно опасны, а по соседству живет сам Кощей Бессмертный со своей армией полукровок. Теперь решаем, что опаснее: земная ипотека или межпланетная война? Выбор, как не странно, оказался в шкафу.

## Глава 1 Портал по цене ремонта

Все началось с нового шкафа. Казалось бы, пустяк — обычная житейская история. Однако последствия этой незначительной, на первый взгляд, затеи перевернули нашу жизнь с ног на голову. Хотя виноват, конечно, был не шкаф, а этот странный дом. Или земля, на которой он стоял. Но обо всем по порядку.

Нас трое: я, моя мудрая и степенная мама Мария Степановна и сын Егор. Мама, несмотря на почтенный возраст, все еще красавица: ее некогда русые волосы отливают благородной платиной, а пронзительные голубые глаза светятся спокойной мудростью. Егор — невысокий, крепко сбитый парень с темными глазами, отменным чувством юмора и, что немаловажно, надежным плечом. Ну а я, как вы понимаете, уже давно не девочка — мать взрослого сына.

Дом наш в историческом центре города старый, с богатой биографией. Фасад украшен массивным изящным барельефом, но внутри капитального ремонта, кажется, не было никогда.

Объявление о продаже квартиры в этом доме нашла в интернете. Предложение казалось невероятным: большая площадь, смешная цена и самый центр города. Правда, сомнения грызли, и на смотр позвала подругу — для трезвой оценки и моральной поддержки.

И вот мы внутри. Худшие опасения подтвердились. Состояние было удручающим: обшарпанные серые стены с выцветшими, почти неразличимыми обоями, от которых пахло пылью и старостью. Единственным достоинством когда-то был высокий потолок с гипсовой лепниной, но и он почернел, испещренный паутиной трещин. На кухне, среди оставленного хлама, выделялась допотопная газовая плита, вокруг которой на стене застыл серый ореол въевшегося жира. Полы скрипели и стонали под ногами, так что могли послужить охранной сигнализацией не хуже японских соловьиных, предупреждая о каждом шаге.

В ванную было страшно заглядывать: обшарпанная, с потрескавшейся эмалью сантехника и ржавые краны, рычащие на все голоса при попытке их повернуть. Настоящий кошмар, а не уютное гнездышко для моей семьи. Подруга была категорична: «Беги отсюда!». И, по логике вещей, она была права. Но сквозь эти облупленные стены я почему-то видела не руины, а будущий дом, наполненный светом и теплом. Высокие потолки, пусть и в трещинах, дышали историей. А главное — балкон в гостиной выходил на тихий сквер с вековыми деревьями, шептавшими свои тайны. Да и цена была просто смехотворной. Что-то незримое манило меня сюда, вопреки здравому смыслу. Подруга, пытаясь утащить меня прочь, бросила с порога: «Нормальный человек просто развернется и уйдет!»

«Ну, то ж нормальный!» — мысленно парировала я.

Вопреки протестам близких я квартиру купила. Выбросила весь хлам, сняла со стен многолетние «культурные слои» вплоть до кирпича и затеяла грандиозный ремонт. Возможно, именно это и пробудило дремавшее здесь чудо.

После ремонта настало время для новой мебели. По моему замыслу, все предметы интерьера довольно быстро нашли свои места. Все, кроме одного — самого громоздкого и необходимого, гардеробного шкафа.

А вот с ним случилась заминка. Мы выбрали место, где его разместить, но каким он будет никак не могли определиться. В общем, мучились долго и в итоге придумали последним. Шкаф вышел огромным и чтобы сэкономить пространство, решили прикрепить его прямо к стене, без задней стенки. Матовые белые фасады с резной филенкой, продуманное внутреннее пространство с полочками и ящиками — все это радовало глаз. Но, как выяснилось позже, главное было не в этом.

История начала набирать обороты с приходом осени. В один из тех теплых дней, что у нас зовут «бабьим летом», солнечные лучи, пробиваясь сквозь легкую занавеску, рисовали на стене радужные зайчики. Я как раз раскладывала по полкам свежевыглаженное белье, пахнущее полевыми цветами, как вдруг в глубине шкафа, за развешанной одеждой, заметила странное марево. Словно стена за висящими шубками, куртками и пальто превратилась в вертикальное дымчато-зеркальное озерцо. Оно пульсировало, переливаясь оттенками индиго и серебра, и от него исходили тепло и легкий запах озона. Оно притягивало, при этом почему-то не пугало.

Не понимая, почему и зачем это делаю, в полузабытьи я протянула руку и коснулась его. По коже побежали мурашки. Поверхность оказалась упругой и теплой, она слегка вибрировала и казалась абсолютно безопасной. Движимая любопытством или просто глупостью, я погрузила в марево сначала палец, а затем и всю кисть. В тот же миг я почувствовала легкий укол, а в голове прозвучал безжизненный механический голос:

«ДНК опознан и принят, доступ получен».

От неожиданности я вскрикнула и рывком отдернула руку. На шум в комнату заглянули мои домашние. Они сразу заметили, что со шкафом творится неладное, но не сразу поняли, в чем дело. Егор тут же решил, что я снова что-то «усовершенствовала», и оба они с бабушкой принялись дружно критиковать такую непрактичную идею, как зеркало в глубине гардероба. Мне пришлось прервать этот поток мысли и сознаться в содеянном. Выслушав объяснения и разглядев аномалию, родные устроили мне форменный разнос. В тот день я услышала о своей «неразумной голове» много нелестных слов.

Увидев мое растерянное лицо, мама обняла меня. Ее голос дрожал: «Ну, что ж ты натворила-то, а? Как теперь мы здесь жить будем?»

Пока Мария Степановна отчитывала меня за «безбашенность», Егор с вызовом сунул в марево мизинец.

- Эксперимент — это круто! — заявил он. — Надо повторить опыт! И не так жалко пожертвовать мизинцем, если что. Он в работе почти не участвует. Мам, да у нас в шкафу прямо Нарния! Ой!..»

Видимо, это у нас наследственное. Едва его палец погрузился в сияющее марево, в моей голове вновь прозвучал холодный голос:

«ДНК принят. Доступ разрешен».

Улыбка мгновенно сошла с лица Егора. Он быстро выдернул палец, на котором, как и у меня, темнел крошечный прокол.

— Вы слышали? — удивленно произнес он, глядя на нас с бабушкой. — Мне сказали, что ДНК совпадает. Доступ разрешен. Это куда мне теперь можно? Мам, в следующий раз при ремонте давай, всякий случай, штукатурку со стен не сдирать. Что все это значит?

— Значит, — вздохнула Мария Степановна, — нас ждет очередная мамина авантюра. Я права, дочь?

«Да что ж сразу я-то!» - мысленно возмутилась я.

Но вслух у меня не нашлось ответа. Выяснив, что бабушка ничего не слышала, мы с Егором принялись взволнованно обсуждать эксперимент, возможные риски и нашу общую семейную «неразумность». В общем, что нам теперь со всем этим делать

— Мы даже не знаем, куда это может привести! — воскликнула я, вспоминая книжки о параллельных мирах и временных парадоксах.

Увлекшись спором, мы проморгали момент, когда Мария Степановна, с озорным огоньком в глазах, пробормотала: «А чем я хуже?» — и, не дожидаясь нашего одобрения, сунула палец в колышущееся сияние. Вот так! Аргумент внука сработал.

Результат повторился дословно. На этот раз голос в голове услышали только мы с мамой. Егор нахмурился: «Почему я не слышал? Что это значит?» Стало ясно, что это система распознавания и допуска, и эталоном служит моя ДНК. Но доступ куда или к чему? Пока непонятно. Может, это просто древняя система безопасности, а портал никуда не ведет?

Требовались новые эксперименты. В этот момент у наших ног, как всегда, завертелась наша любопытствующая любимица --- сибирская кошка Атика. Она настороженно смотрела на шкаф, взъерошив шерсть на загривке дыбом. Мы не стали рисковать и экспериментировать на любимице --- и, как выяснилось позже, правильно. Решили провести опыт на менее ценном для нас существе. Эксперимент мог пойти и не так удачно, как с нами, но любопытство оказалось сильнее. Сбегав в ближайший зоомагазин, купили самого тихого и безобидного хомячка. Он был таким маленьким и дрожащим, что мне стало стыдно, но цель опыта --- проверить, что происходит по ту сторону марева, --- заставляла закрыть глаза на жестокость. Чтобы вернуть зверька, привязали к нему тонкую прочную веревку.

«Прости, малыш», — мелькнуло у меня в голове, животинку было жалко…

Вернувшись к шкафу, обнаружили, что марево изменилось. Раньше это было серебристое переливающееся озеро, а теперь трансформировалось в плотную непрозрачную дымную завесу. Видимо, наше вмешательство изменило что-то в структуре объекта. Так и стали её называть — Завеса.

Эксперимент провалился. К нашему огромному сожалению, едва хомяк наполовину скрылся в дымке, в моей голове прозвучала новая команда:

«ДНК не принят. Доступ запрещен».

Вспышка света, короткий визг, и веревка оборвалась, оставив после себя лишь запах гари и маленькую серую кучку пепла. Волшебство кончилось. Домашние смотрели на меня с вопросом и ужасом. В глазах Егора был немой вопрос: «Что мы натворили?»

— Сказали: "ДНК не принят. Доступ запрещен". Атику сюда не пускать! — озвучила я услышанное от завесы.

Шок — это мягко сказано. Теперь наша беспечность с засовыванием пальцев в Завесу виделась в ином свете. Расстроенные, закрыли дверцы шкафа, чтобы кошка не сунула туда свой любопытный нос, и побрели на кухню. На столе стояла недоеденная пицца, но аппетита не было ни у кого. Каждый молча ковырялся вилкой в своей тарелке, перебирая кусочки колбасы и грибов. В голове крутились одни и те же вопросы: «Что это было? Что мы наделали?»

День, полный беготни и эмоциональных бурь, окончательно вымотал нас. Мы решили, что нужно отдохнуть и всё обдумать. Ночевать рядом с неисследованным и потенциально опасным явлением никто не решался. Чуть придя в себя после утренних потрясений и кое-как перекусив, мы всё же нашли в себе силы для нового эксперимента — на этот раз с другим объектом.

В качестве подопытного решили выбрать что-то неодушевленное. Если веревка осталась невредима, то, возможно, и цветок уцелеет — такова была наша логика. К счастью, домашних растений у нас было в избытке, так что искать далеко не пришлось.

— Тащи саперную лопатку! — шепнула я Егору, стараясь не нагнетать атмосферу. Да-да, в нашем хозяйстве нашлась и такая.

Для эксперимента выбрали из домашней коллекции самый хилый росточек гибискуса в маленьком горшочке — не так жалко будет потерять. Установив горшок на широкое полотно лопаты и держа ее за черенок, мы осторожно, чтобы не перевернуть, затаив дыхание, переправили растение за Завесу. В голове, как и прежде, раздалась холодная команда:

"ДНК не принят. Доступ запрещен."

Озвучив ответ Завесы я дала команду вернуть лопату назад. К нашему удивлению, цветок был цел и даже приподнял подвядшие листочки. Озадаченность длилась недолго. Егор сходил, осмотрел соседний с выбранным нами цветок, сравнил их и радостно объявил:

— Мам, вот теперь я знаю стопроцентный способ, как избавиться от мошек на твоих растениях! Если цветок выжил, значит, вся живность на нем просто сгорела!

Повторив опыт еще с несколькими растениями, мы убедились в результате. Несмотря на мрачные итоги опытов с животными, мы легли спать уставшими, виноватыми, но невероятно заинтригованными. Что будет дальше? Что там, за Завесой? Стоит ли рискнуть и самим заглянуть туда? Эти мысли не давали покоя, но сон все же быстро сморил нас.


## Глава 2 Мир, где окна дышат, а двери кусаются.

Утром в мою «не самую светлую голову» пришла идея — сходить туда самой. Цветок за ночь не рассыпался, листья выглядели даже лучше. Значит, с той стороны не всё так плохо. Да и доступ у меня уже получен!

Разбудив домашних и напоив всех свежесваренным кофе, я огласила свой «гениальный» план, созревший за беспокойную ночь. Суть была проста: привязать к себе веревку. После перехода, если всё в порядке, дерну два раза. Если проблемы — то беспорядочно много раз или один, в общем, любое количество, кроме двух. Игнорируя протесты семьи, я твердо стояла на своём: первой кто уйдёт за завесу должна быть я.

— Ты сумасшедшая! - воскликнула мама.

Завязался нешуточный спор. Мама, волнуясь, настаивала:

— Если так рисковать, то мне, как старшей! А вдруг там нет кислорода? Лучше всего вызвать спецслужбы, пусть разбираются!

Она уже полезла за телефоном, но Егор выхватил его. Аргументы сына совпадали с моими мыслями:

— Баб, цветок же не завял, значит, с температурой и атмосферой все в порядке. Да и я в лучшей физической форме, чем вы обе. Поэтому пойду первым. Вот вызывать спецслужбы будет себе дороже, нас же выселят из дома неизвестно куда и на сколько. Надо оно нам?

Я даже не успела вступить в спор, как наша разумная и рассудительная бабушка, не сказав ни слова, развернулась и шагнула в Завесу, в чём была — домашнем платье и босиком.

— Мама! - вскрикнула я, бросившись к шкафу. Но было поздно. Завеса сомкнулась за ней, оставив нас в полном недоумении и тревоге.

— А веревку?! - спохватившись, дружно охнули мы.

В тот же миг в голове все тем же механическим голосом прозвучало: "Объект определён. Подобраны идеальные условия. Ядовитых существ нет. Атмосфера и условия существования на 100% соответствуют биологическому виду".

Я передала информацию Егору, и мы с облегчением выдохнули.

— Так, ладно, действуем по плану, — сказала я. — Если с бабушкой что-то случится, будем вытаскивать. Раз уж ты сильнее, на ту сторону иду я.

— Не понял, где связь? — Егор даже обиделся.

— Я вас обоих не вытяну, сил не хватит, а у тебя получится. К тому же, — добавила я, — я должна убедиться, что с мамой все в порядке.

С этим доводом сын не мог не согласиться. Привязав веревку к поясу и обмотав ее конец через стояк батареи, так было бы проще Егору зафиксировать и тянуть обратно, я шагнула в Завесу, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. При переходе уже привычный голос произнес: "Объект определён. Биологические характеристики идентичны. Выбор конечного пункта зафиксирован."

Никаких особых ощущений не было, в этот раз завеса не стала заниматься сбором и подтверждением генетического материала. И слава богу! А то никаких пальцев не напасёшься.

Оказавшись по ту сторону, я первым делом огляделась в поисках бабушки. Её нигде не было видно. Чувство вины и собственной глупости накатило с новой силой. «Надо было послушать маму и вызвать спецслужбы», — пронеслось в голове. Паника начала душить, и я, забыв об осторожности, закричала:

— Мама! Ма-а-ам! — начиная все больше паниковать, срывала я в крике горло.

— Да здесь я. Всё в порядке! Не кричи так! — её спокойный голос донесся откуда-то издалека.

Успокоившись я дернула верёвку два раза, чтобы не держать Егора в напряжении, и принялась распутывать узел. Минут через пять из Завесы появился Егор.

Сделав шаг, я поняла, что мои босые ноги (я же была в домашней одежде) тут же утонули в прохладном, восхитительно шелковистом ковре из чего-то наподобие изумрудной травы. Травинки росли в разных направлениях, создавая сложный узор из пересечения плавных линий и спиралей, описать который я не берусь.

Пока сын приходил в себя, я осмотрелась. Мы были в помещении — значит, здесь есть, ну или была когда-то, жизнь. Просторное помещение было залито золотисто-розовым сиянием. Свет струился сквозь ажурные оконные проемы, окрашивая стены в теплые, медовые тона. Стены из монолитных плит, по структуре напоминали малахит, но бирюзового цвета с прожилками ярко-голубого и золота. Потолок украшал природный орнамент наподобие лепнины, переходящий на стены где веточки и завитки лиан причудливо вились и сплетались в центе потолка в единый жгут, держащий изысканные полупрозрачные золотистые гроздья — похоже, это была люстра, но я могла и ошибаться, сейчас она не горела. Комната напоминала гигантский каменный цветок. В нишах окон — прозрачная хрустальная сетка, сквозь которую лился свежий воздух, напоенный незнакомыми экзотическими цветочными ароматами, и яркий свет. Я шагнула вперед, коснувшись прохладной стены рукой.

"Интересно, что это за место?" - пронеслось в голове.

Позже мы узнали, что этот «хрусталь» был отнюдь не украшением, а живым существом — биологическим фильтром, обитавшим в оконных проёмах в симбиозе с домом. Я прикоснулась к нему — и ощутила под пальцами прохладу и лёгкий, ровный пульс. Присмотревшись, я увидела, что вся поверхность состоит из бесчисленных микроскопических ячеек, находящихся в постоянном, размеренном движении.

— Мама, смотри, окна дышат! — поразился Егор.

И это была чистая правда. Фильтр дышал, поддерживая идеальный микроклимат в реальном времени. Ячейки, напоминавшие живую сетчатку, чутко реагировали на погоду: сужались в зной, задерживая избыток тепла, и расширялись в прохладу, запуская внутрь согретые лучи. Накопленная энергия аккумулировалась, чтобы зимой подогревать поступающий воздух. Несмотря на постоянное движение, ячейки были столь малы, что не искажали картину мира за окном. После земных стёкол эта живая мембрана казалась верхом совершенства — не барьер, а лёгкая, невидимая грань.

— Это невероятно! - воскликнула я, поражённая уровнем развития технологий в этом мире.

К тому же, как потом оказалось, что по ночам работу фильтра поддерживали бабочки-чистильщицы, привлекаемые особым веществом, которое он выделял в местах засорения. Длинный хоботок этих бабочек позволял проникать в ячейки и собирать сорные частицы с обеих сторон фильтра.

Первой же ночью, проведенной в этом мире, я увидела, как сотни маленьких светящихся точек кружатся вокруг окна. Это были они, ночные санитары. А при повреждении фильтр самовосстанавливался, хоть и повредить его очень непросто. Это было просто какое-то чудо!

Когда Егор переходил, Завеса подтвердила: "Объект определён. Биологические характеристики идентичны. Конечный пункт зафиксирован по образцу."

— Ух ты, как круто! А где бабушка? — осматриваясь и вертя во все стороны головой, спросил появившийся Егор.

— Долго же вы! — в проёме стояла улыбающаяся Мария Степановна.

Мы с Егором переглянулись. «Долго? Да мы же потратили на все сборы и переход минут пять, может, десять, не больше.»

Мария Степановна на наше негодование озадаченно вздернула бровь. Как в последующем выяснилось, время в наших мирах текло с разной скоростью, и здесь оно бежало намного быстрее.

— Ну хорошо-хорошо, верю! Пойдёмте за мной, я тут кое-что уже разведала! – успокаивающе произнесла она.

Так нашим первым гидом в новом мире стала бабушка. С загадочно-радостным видом она позвала нас «на кухню», и у нас даже не возникло желания отказаться или хотя бы насторожиться. Идя по дому вслед за мамой, я поражалась дверям: они были созданы из дерева, но без металлических петель. И, несмотря на явно давно пустующий дом, они не просели, не перекосились, не рассохлись от времени и открывались бесшумно, как, впрочем, и закрывались. Каждую дверь украшала удивительно искусная, неиспорченная временем, тонкая и неповторимая резьба, плавно переходящая в ручки-лианы. Решив заглянуть в соседнюю комнату, из любопытства я потянулась к одной, но та, развернувшись, больно царапнула меня.

— Ой! - отреагировала на её вероломство я. Дверь в комнату открылась, но желания заходить уже не осталось.

— Забыла предупредить, двери царапаются! – мама обернулась и взглянула на меня через плечо. Оказалось, пока мы разбирались с Завесой она успела исследовать часть комнат и уже познакомилась с суровым нравом дверных ручек. Как выяснилось позже, в этом мире существовал своеобразный запорный механизм дома: в первый день пребывания в новом доме лиана-ручка обязательно царапала нового хозяина, запоминая его и давая таким образом право на беспрепятственное перемещение по дому.

Посасывая оцарапанный палец и ворча себе под нос: «Да уж, безопасный мир. Безопаснее некуда...», вопреки логике я не удержалась от упрёка:

— Мам, почему ты ушла, не дождавшись нас? Хоть бы записку оставила!

Мама, продолжая идти впереди, спокойно ответила:

— Я поняла, что мир обитаемый, и здесь, скорее всего, есть люди. Решила проверить. Здесь никого нет, совсем никого. Ну, по крайней мере, мне никто не встретился, и вокруг очень тихо.

— Значит, авантюризм и любопытство — наше семейное, — пробурчала я. Её объяснение настроения мне не улучшило.

Тем временем Егор решил проверить дверной механизм. Надев перчатку, он попытался открыть дверь, но створка не поддалась, словно была отлита из цельного куска стали, а не из дерева. Мы начали экспериментировать и быстро выяснили принцип: двери закрывались плавно и самостоятельно, будто в них были встроены невидимые доводчики, а вот открыть их мог лишь тот, кого «пометила» ручка-лиана. Любые попытки обойти систему — будь то перчатка или просто нажатие на дверное полотно — оставались безуспешными.

Как мы поняли позже, строптивый характер лиан был следствием долгого запустения. Все данные о прежних хозяевах стёрлись, и в первый же день нашего появления механизм начал формировать новую базу допуска. Егору волей-неволей пришлось подставить палец под царапину — иначе ему грозила участь вечного спутника, который не мог бы сделать и шага без нас.

Пока мы разбирались с дверными нравами, бабушка, шедшая впереди, сообщила, что уже успела найти кое-что удивительное — кухню, которая её не на шутку позабавила. Именно там она нас и поджидала, явно желая показать свою находку.

Мария Степановна щедро поделилась с нами своими открытиями, и рассказать ей было действительно о чём. Во-первых, разница в скорости течения времени — этот факт мы уже успели осознать на собственном опыте. Во-вторых, сила тяжести здесь была ощутимо меньше земной. Идеально комфортная: ты не подпрыгиваешь, как кузнечик, от каждого шага, но при этом почти не чувствуешь веса собственного тела. В-третьих, здесь царила поздняя весна или самое начало лета, в то время как в нашем мире за окном была осень.

Дышать и двигаться здесь было на удивление легко и приятно. Лёгкие наполнялись пьянящей воздушной смесью, чистой, без малейших следов техногенных примесей и напоенной густыми экзотическими ароматами. Воздух был настолько свеж, а гравитация так мала, что тело словно пело — хотелось бежать, прыгать и дурачиться, будто внезапно вернулось детство. Голова слегка кружилась — то ли от избытка кислорода, то ли от восторга, — все вокруг словно вибрировало едва уловимой, живительной энергией. Это новое состояние не пугало, а, наоборот, было бесконечно приятным.

На «кухне» бабушка обнаружила удивительный живой холодильник — крупный голубой цветок, будто выросший прямо из пола. Его полупрозрачные лепестки излучали приятное тепло и источали тонкий пряный аромат. Стоило прикоснуться к одному из них, как цветок раскрывался, предоставляя прохладное пространство для хранения. В отличие от земных холодильников, еда здесь не замерзала, а просто оставалась неизменной, будто время для неё останавливалось. Мы убедились в этом, достав серебристую тарелку с красиво уложенными розовато-прозрачными колечками — похоже, это было блюдо прежних хозяев, напоминавшее нарезанные фрукты. Выглядело оно абсолютно свежим, как будто только приготовленным, но пробовать мы всё же не решились.


## Глава 3 Первый день в режиме «всё включено»

Продолжив исследование, убедились в не малых масштабах дома и окончательно пришли к выводу: создавшая его цивилизация избрала биотехнологический путь развития. Об этом красноречиво свидетельствовало полное отсутствие пластика, крайне малое количество металлических предметов и техники, зато биологических чудес здесь оказалось в избытке.

Обойдя комнаты, не нашли ни одной вещи из уцелевшей ткани — лишь истлевшие лохмотья, едва напоминавшие о бывших когда-то здесь кроватях и диванах. Предстояла титаническая работа по наведению порядка.

Эта мысль ещё витала в воздухе, когда, пройдя по коридорам, засыпанным остатками украшений со стен, оказались перед «хрустальной» дверью. Легко отворив её, замерли на пороге в восхищении, сражённые внезапно обрушившейся на нас звуковой лавиной — оглушительным, многоголосым птичьим гомоном. Воздух, казавшийся внутри дома лишь тонким ароматом, здесь ударил в нос всей палитрой незнакомых, ярких запахов, опьяняющих и насыщенных.

Пейзаж, открывшийся перед нами, был столь же поразителен. Слева в небо вздымалась исполинская стена гор увенчанная ослепительными снежными шапками, откуда низвергался хрустальный водопад, разбивавшийся на солнце мерцающей серией каскадов. Крутые склоны их были покрыты величественными пирамидами хвойных исполинов. Справа же, за небольшими аккуратными домиками-цветами, спускающимися вниз уступами, простирался белоснежный пляж и бескрайнее море, переливавшееся всеми мыслимыми оттенками бирюзы.

Мы ожидали всего, но только не этого. Двор оказался ухоженным: белоснежные плиты, образующие причудливый узор, обрамляли клумбы с экзотическими цветами, напоминавшими нечто среднее между розой и орхидеей. Сквозь полукруг деревьев с шапками сине-фиолетовых соцветий виднелся проход на улицу, куда не сговариваясь и направились. Эта дорога вела нас к морю!

Дорожка стелилась под ногами плотно подогнанными друг к другу бархатистыми плитами, на удивление теплыми и пружинистыми. Босые ступни сами просились на эту нежную поверхность, и мы даже не вспомнили об обуви. Весь берег, простиравшийся перед нашими глазами, походил на гигантскую мраморную клумбу: стены домов-цветов переливались перламутром, а в их изгибах, словно капли утренней росы, сверкали хрустальные окна и балконные двери. Когда-то оживленные, а ныне безмолвные улочки дышали тишиной и покоем, ведя нас к бирюзовому сиянию моря.

Мы приблизились к пляжу и замерли, пораженные открывшейся картиной. Песок, состоящий из белого перламутрового бисера, был идеальным — нога в него не проваливалась, а лишь нежно погружалась, создавая невероятно приятное ощущение при ходьбе. Сделав еще несколько шагов, мы остановились у самой кромки воды. Бирюзовая гладь так и манила окунуться, но что-то заставляло замереть в сладкой нерешительности.

— Думаешь, безопасно? — спросила мама.

— Море солёное? Холодное или теплое? — поддержал ее Егор

— Да откуда же я знаю?! Рискнём? — это уже я пошла на очередную авантюру.

— А почему рискнём? — возразил Егор. — Завеса же нам сказала, опасности для нашего биологического вида на этой планете нет.

— Но людей здесь нет, а были. С ними что-то ведь произошло? — пыталась образумить нас мама.

— Думаешь эпидемия? На войну не похоже, всё сохранилось в целости. — предположила я, пытаясь включить голос разума, но, если честно, не очень это у меня получалось, да и не сильно хотелось.

— Может, для них когда-то и была опасность, но не сейчас и не для нас. Если верить Завесе. — сказала я, понимая и разделяя желание Егора убедить нас всех в безопасности этого удивительного мира, но должен же кто-то быть голосом разума в нашей семье.

Решающий аргумент Егора возымел действие и спустил стопор. Мы медленно, все еще преодолевая остатки сомнений, двинулись к воде. Я первой опустила в волны палец, затем и всю руку. Вода оказалась удивительно теплой и мягкой, словно жидкий шелк. Вынув руку, я завороженно наблюдала, как капли на коже излучают нежное свечение, не причиняя видимого вреда. Дождавшись, пока морская вода на коже высохнет, понаблюдала и, убедившись, что всё в полном порядке, не стала себя сдерживать. Я скинула домашние брюки и в одной футболке вошла в воду по пояс, затем обернулась и поманила родных.

Они откликнулись с радостью: Мария Степановна — осторожно и мягко, внимательно глядя под ноги, Егор — с громким смехом буквально влетел в воду, подняв фонтаны брызг. Морская вода оказалась восхитительной — теплой, чуть солоноватой и необычно плотной. Эта плотность делала невероятно простым как плавание, так и простое удержание на поверхности, превращая купание в чистое наслаждение.

Накупавшись, так как плавать в нашей семье умел только Егор, а наши с бабушкой неуклюжие всплески вряд ли можно было назвать плаванием, — мы выбрались на берег и растянулись на перламутровом песке. Лежа на спине и глядя в небо, мы наконец-то разглядели его должным образом: над нами сияли два солнца. Все сомнения отпали — это определенно была не Земля. Одно светило, золотистое и в целом привычное, напоминало наше, разве что горело мягче, и на него можно было смотреть без «зайчиков» в глазах. Второе же излучало нежный розовый свет, окутывая пейзаж теплым, жизнерадостным сиянием. Интересно, как назвали бы эту звезду на Земле? И в какой вообще звездной системе мы оказались?

Полежав еще немного под ласковыми лучами, мы отряхнулись и двинулись дальше на разведку местности. На окраине поселка мы обнаружили нечто удивительное — не то сад, не то огород, размещенный под сводами огромной хрустальной оранжереи.

Идеальный порядок, царивший там, поражал воображение: ни единого сорняка, только организованное буйство незнакомых растений. Я запустила приложение для распознавания флоры — к счастью, оно работало офлайн, а заряда батареи еще было достаточно. Деревья и кусты будто сочетали в себе несколько видов плодов одновременно — или это лишь нам так казалось? Вокруг порхали бабочки невероятных расцветок, форм и размеров, словно живые цветы, подхваченные шаловливым ветерком. Воздух звенел от слаженного птичьего многоголосия, такого мощного и гармоничного, что казалось — сама природа аккомпанирует этому волшебному танцу.

Больше всего нас удивило знакомое растение. Приложение уверенно опознало в нем яблоню, усыпанную огромными наливными плодами, хотя определить сорт оказалось невозможно. На экране тут же всплыло предупреждение о возможной токсичности неизвестного сорта, так что пробовать мы, конечно, не стали. «Срочно нужен новый хомяк, — мелькнула у меня мысль. — В следующий раз возьмем его с собой через Завесу. Надо же проверить, что здесь можно есть и последствия от питания местными растениями».

Решив, что на первый день впечатлений от нового мира достаточно, мы отправились обратно. Переход через Завесу прошел на удивление спокойно. Мы опасались, что нас занесет неведомо куда, но очутились в собственной квартире. Однако облегчение было недолгим.

Вернувшись домой, мы не обнаружили Атику. Наша кошка, всегда встречавшая нас у порога, на этот раз не вышла навстречу. Егор, пытаясь заглушить тревогу, носился по квартире, надеясь что она где-то спит и пропустила наше возвращение, заглядывая во все уголки, заманчиво шелестя пакетиком с кормом — но тщетно. С каждым мгновением он понимал: надежды нет. Наконец, срывающимся от отчаяния голосом он начал корить всех подряд: себя — за незакрытую дверь шкафа, меня — за открытую Завесу, бабушку — за то что ушла без подстраховки, и, наконец, саму Атику: «Глупая! Ну зачем ты полезла за нами?»

— Думаешь, она пошла за нами через Завесу и... сгорела? — проговорила я самое страшное, что вертелось у нас в головах.

— Конечно, нет! Мам, что ты! Я бы почувствовал! — почти крикнул Егор.

Не в силах больше обсуждать это, не такая огромная у нас квартира, чтобы не найти любимицу, мы в полном расстройстве побрели на кухню. По меркам мира за Завесой мы провели на природе у моря целый день и изрядно проголодались. Взгляд, брошенный на настенные часы, поверг нас в новое изумление: в нашем мире отсутствовали всего ничего — неполных три часа.

К тому моменту, как ужин был готов, мы обнаружили нашу любимицу. Атика вышла из комнаты с завесой, с гордо поднятым хвостом, и, как обычно, направилась к нам выпрашивать еду. Но на этот раз она принесла и нам подарок. В зубах у кошки была маленькая птичка с радужным оперением, и уже с первого взгляда стало ясно, что эта птаха — не из нашего мира.

Мы застыли в изумлении, а в голове у меня пронеслось: «Не может быть! Завеса сжигает чужую ДНК!»

— Стойте! — резко остановила всех мама, ее взгляд был пристальным и серьезным. — Но как это возможно?! Хомяк был уничтожен, а она — прошла. И даже принесла добычу обратно. Значит, Завеса распознает ее иначе.

Егор кивнул, подхватывая ее мысль:

— Верно! — подхватил Егор. — Значит, система не просто сканирует ДНК. Она же видит нашу ДНК на ней! Шерсть, слюна... Понимаете? Она анализирует долгий контакт. Постепенно сканирует и признает своей. Не захватчиком, а... частью нашей стаи.

— Получается, Завеса как умный иммунитет? — вклинилась я — Она может привыкнуть к безвредному соседу, но безжалостно убьет настоящего врага.

Егор схватил свою любимицу в охапку, та уронила свою добычу, а он чмокнул ее в пушистый лоб:

— Я же говорил!!! — радостно выдохнул он. — Мам, теперь за нее можно не бояться, пусть ходит гуляет на ту сторону!

— Да кто ж ей это запретит! — с облегчением рассмеялась я, глядя на мурлыкающий комочек в руках сына. — Теперь у нас есть собственный бесстрашный исследователь, который будет снабжать нас ценной информацией. И, судя по всему, не только информацией, — я с сожалением посмотрела на радужную птичку. — Жаль птаху. Видимо, Атике Завеса тоже разрешила взять с собой «подарок». Выходит, она читает не просто гены, а целый биопортрет семьи, который складывается со временем.

Утро после возвращения началось с сообщения на телефоне: "Сестренка, ты дома? Звонил несколько раз. С Ольгой заедем в воскресенье вечером, соскучились!". Я показала телефон маме и вздохнула:

— Никита с Ольгой завтра нагрянут. Смотри не проговорись ни о чем.

Мы понимали, что наш вид вызовет вопросы, но врать родному брату не хотелось.

Чтобы с пользой провести субботу и не волноваться по поводу разговора о Завесе с родными, мы решили привести в порядок и обустроить наш новый дом на Славе. Вооружившись беспроводным пылесосом, кучей тряпок, моющими средствами, тазиком и ведёрком, мы отправились на свершение трудовых подвигов.

Пройдя через завесу, которая на этот раз хранила молчание, мы, всё еще ощущая легкое волнение, приступили к уборке в комнате, куда попали в первый раз. Решили не тащить пыль и мусор нового мира на своей одежде и обуви. Сохранившиеся трухлявые вещи и лохмотья ткани, хранившие следы былой роскоши, при любом нашем движении по комнате поднимали тучи пыли. Мы увлеклись, стаскивая старую развалившуюся мебель в кучу у дальнего угла, как вдруг неожиданно услышали мужской голос:

— Здрав буде, хозяева новые! Пошто не угашаете, в помощь не зовете?

Еще никогда мы не подпрыгивали так дружно и синхронно. Озираясь по сторонам, мы увидели, как из-за уже сваленной в углу кучи мусора к нам вышел маленький старичок. Говорил он на интуитивно понятном, но очень старом русском языке с причудливыми оборотами.

Не буду передавать его речь дословно — не ручаюсь за точность написания сказанных фраз. Изъяснялся он столь витиевато, что мой мозг улавливал лишь суть сказанного, да и то не всегда. Выглядел наш гость потешно: ростом меньше полуметра, в начищенных до блеска крошечных черных сапогах, одетый в ярко-синие штаны и ярко-красную рубаху, сшитые из блестящего материала, похожего на наш шелк или атлас. Одежда была без единой пуговицы или застежки. Несмотря на весь этот лоск — а было видно, что он старается произвести впечатление, — волосы его были растрепаны так, будто их ни разу в жизни не причесывали. Или же специально взлохматили и поставили дыбом. Он казался сердитым или расстроенным — сходу было не разобрать, и я решила уточнить:

— Здравствуйте! А вы кто?

Вероятно, сложно было придумать вопрос глупее. Старичок уставился на меня таким пронзительным взглядом, что мне тут же захотелось провалиться сквозь землю. Но через мгновение до него дошло, что я не издеваюсь, а в самом деле не знаю, кто он, и он представился:

— Я старшой над домовыми. Нафаня!

Сын зажал рот, чтобы не расхохотаться в голос, а я сама чуть не присела на пол — настолько комичной была ситуация. Выходит, сказки про домовых — вовсе не сказки.

— Домовой из мультика!!! — давясь смехом, прошептал мне на ухо Егор, от чего мне стало еще труднее сдержаться. Положение спасла мама. Видя, что мы не в состоянии прийти в себя, она спокойно и доброжелательно протянула руку для рукопожатия:

— Здравствуйте! Меня зовут Мария Степановна. А это моя дочь и внук Егор.

Нафаня, заметив царапину и прокол на ее пальце, недоверчиво поднял брови и радостно воскликнул:

— О, вы все же вернулись! Вижу, вы здесь совсем недолго, и дом вас принял!

— Вернулись? Откуда? — я все еще не могла взять себя в руки и стать серьезной. Трудно было справиться с позывами рассмеяться, ведь ситуация складывалась невероятно комичной: реальное присутствие мультяшного персонажа с его необычным произношением.

Видя наше полное непонимание того, куда мы попали, Нафаня решил просветить нас. Он взялся рассказать историю этого мира и родного острова, а также о том, почему наши предки ушли в новый мир — в мир Ингарда, или, как мы его зовем, Землю.

Едва старик начал свой рассказ, как вся наша веселость разом испарилась. Мы замерли, сосредоточенно вникая в каждое слово, с трудом расшифровывая причудливую речь. Стоит сказать, что всю историческую и бытовую информацию, которую мы получили, я в дальнейшем буду излагать адаптировано — на современном и понятном нам языке. То же касается и речей всех местных жителей. В оригинале же их говор был столь архаичен, что мы лишь через наводящие вопросы улавливали суть, да и то не всегда находя точные аналоги в нашем языке.

Итак, много веков назад — Нафаня и сам не помнил, сколько точно, ведь в те времена он был еще мальчишкой, — здесь стоял цветущий город. Там, где мы вышли из Завесы, располагались богатые кварталы. Люди со средствами и властью не любят тесноты, да и могут себе позволить выбрать лучшие виды из окна. Вот и селились они вдали от шумного, густонаселенного города, у белоснежных пляжей, бирюзового моря и живописных гор. И именно в этом месте впервые в истории этого мира и произошел Пробой.

Однажды утром в центре этого богатого квартала, на площади, возникло странное марево. Из-за густого тумана, стелившегося почти до самого обеда, его заметили не сразу. Первой тревожной весточкой стало исчезновение няни с тремя детьми местного главы, не вернувшихся с прогулки.

Были начаты масштабные поиски, и именно тогда случилось необъяснимое: люди, участвовавшие в розыске, на глазах у своих товарищей бесследно исчезали, стоило им пробежать через определённый участок площади. Так была обнаружена аномалия. Место немедленно оцепили и призвали учёных из столицы.

Начались многочисленные опыты, целью которых было понять природу загадочного явления и, что главное, — вернуть людей из-за Завесы. Поначалу проход работал лишь в одну сторону, и все попытки вернуться обратно в ходе экспериментов долгое время оставались безуспешными.

При этих словах Нафани мы переглянулись. Выходило, мы и сами могли здесь застрять. Не знаю, как остальные, но я аж похолодела, представив такую перспективу. Мы готовились ко многому, но о такой опасности даже не подумали.

Нафаня, продолжая свой рассказ, сообщил, что в конце концов двустороннюю связь между мирами наладить удалось. Однако радость открытия была омрачена страшной бедой: вместе с вернувшимися людьми в этот стерильный мир проникли наши бактерии и вирусы, оказавшиеся для него смертельно опасными.

Вновь прибывших не догадались изолировать. Те, кто вступал с ними в контакт, почти сразу начинали болеть и сами становились разносчиками заразы. Так на острове разразилась пандемия. Местные жители, не имевшие никакого иммунитета, умирали стремительно и массово. Чтобы остановить распространение болезни, правительство приняло жестокое, но, видимо, единственно возможное решение: локализовать угрозу, объявив весь остров зоной строгого карантина. Отныне его запрещалось покидать при любых обстоятельствах. Людей охватила паника, боясь заболеть, они всеми правдами и неправдами пытались покинуть чумной остров.

В те времена на острове жил гениальный учёный — его имя, увы, не сохранила память Нафани. Этот человек за свою жизнь совершил больше открытий, чем вся планетарная академия наук вместе взятая.

Именно этот ум, опережавший своё время, сначала рассчитал возможность возвращения людей обратно, а затем — и полного закрытия Пробоя. Так это явление и стали называть на планете.

Следуя вычислениям учёного, власти попытались ликвидировать Пробой в центре площади. К несчастью, попытка обернулась новой трагедией: едва его удалось закрыть в одном месте, как он немедленно сместился и разверзся в другом — прямо в резиденции главы города.

Это случилось в большом зале, где как раз проходило расширенное совещание с участием учёных и городского совета. Погибло множество людей. Гений, руководивший работами по закрытию Пробоя, на том совещании отсутствовал и по счастливой случайности уцелел. Однако он возложил вину за случившееся на себя и больше не мог рисковать. Учёный принял решение не уничтожать аномалию, а изолировать её, создав для этого особый мембранный купол.

Купол, распространившийся на огромную площадь, накрыл всех, кто оставался на острове, и даже тех, кто в панике пытался уплыть морем. Однако гений, вынужденный действовать в спешке и без возможности провести предварительные опыты — ведь нужно было срочно остановить разносчиков заразы, — снова допустил роковую ошибку. У него не было ни времени, ни возможности экспериментально проверить расчёты. Он не учёл мощность создаваемого поля, не предусмотрел последствия установки купола и возможность его последующей коррекции.

В результате все, кто приближался к куполу изнутри, будучи заражёнными или даже просто неся в себе частицы чужеродного ДНК, мгновенно сжигались. Учёный рассчитывал, что купол будет лишь блокировать выход с острова и, подпитываясь солнечной энергией, со временем иссякнет, когда её станет недостаточно. Но в его расчётах не было учтено страшное обстоятельство: блокировка оказалась смертоносной, а энергия, высвобождаемая при сожжении жертв, поглощалась куполом, многократно продлевая время его существования. За пределы купола в те дни выплывали лишь пустые лодки с пригоршнями пепла. При этом здоровые люди и прочие живые существа могли преодолевать его беспрепятственно.

Купол стал вселять ужас. Многие не знали, заражены они или нет, а способа проверить это наверняка не существовало. Со временем массовый мор прекратился: у выживших стал формироваться иммунитет, утихла паника, и жизнь понемногу начала налаживаться. Люди, запертые под куполом, стали задумываться о том, как жить дальше.

Жители этого мира не были привычны к замкнутым пространствам — они свободно путешествовали не только по своей планете, но и в пределах солнечной системы. Именно поэтому, едва оправившись от первого шока, они решили, что выжившие после эпидемии и выработавшие иммунитет люди могут безопасно перемещаться через Завесу. Была организована экспедиция в наш мир.

Экспедицию переселения подготовили основательно: снабдили оружием, оборудованием для строительства жилья, семенами и фильтрующими масками. А тот самый гениальный учёный дополнительно установил на Завесу биофильтр. Отныне вернуться обратно могли только те существа, в чьей структуре ДНК присутствовал код ушедших жителей этого мира.

Экспедиция увенчалась успехом, и почти все жители с островов под куполом переселились в новый мир. Те же, кто поначалу оставался в старом мире — так было проще для остальной планеты, — в условиях полной изоляции начали медленно угасать: одни скучали, другие деградировали, третьи боролись за призрачную власть. В конечном счёте и они ушли в наш мир.

Тут Нафаня с гордостью пояснил, что в экспедиции участвовали и некоторые представители «малого народца» — так себя называли домовые, лесовики, водники и многие другие обитатели того мира, память о которых в нашем суровом мире сохранилась лишь в сказках и легендах.

Малый народец сильно привязан к своим местам обитания, и потому переселились лишь самые отчаянные авантюристы. Долгое время они поддерживали связь с родиной, передавая вести с нашей стороны, но выжить здесь удалось немногим. Они научились скрываться, со временем почти перестав показываться даже людям, которые сами сильно одичали и деградировали со временем. Искусство маскировки уцелевшие представители малого народца довели почти до совершенства.

Засыпав Нафаню вопросами о структуре этого мира, мы узнали, что его солнечная система состоит из семи планет и светила. Само солнце носит короткое имя — Ра. А то, что мы поначалу приняли за второе солнце — ласковое, теплое, излучающее розовый свет, — на самом деле было дневным спутником этой планеты, и звали его Мама.

Второй спутник, Месяц, являлся альтер эго Мамы и появлялся только ночью. Услышав эти названия, мы снова переглянулись.

— Понятно, откуда берут свои корни в нашем языке эти слова! — радостно хмыкнул Егор.

— Интересно, что ещё мы у вас позаимствовали? — озвучила общую мысль бабушка.

И она была права. Из дальнейшего рассказа Нафани стало ясно, что имена многих богов в нашем мире тоже отсюда. Но я забегаю вперед.

— Наш мир состоит из шести земель! — провозгласил Нафаня.

— Ого! Земля! — мы ахнули хором и снова переглянулись, на этот раз в изумлении.

— Что-то не так? Вам это о чём-то говорит? — сбился с мысли старичок.

— Потом и мы расскажем тебе свою историю, — поспешила я его успокоить. — Только не сбивайся, Нафаня, продолжай, пожалуйста. Что ты имеешь в виду под «землями»?

Из пространных и витиеватых объяснений Нафани мы наконец извлекли ключевую информацию: то, что мы называем «планетой», здесь зовётся «землёй», а «планетная система» — «миром». Обитаемыми были шесть земель из семи. Но настоящее потрясение ждало нас в описании их народов. Стало ясно: теория земной эволюции Дарвина ни при чём. Все мы, люди Земли унаследовали свою внешность — цвет кожи, разрез глаз, физические пропорции тела — все те признаки, что объединяют людей в расы, от своих предков, потомков колонистов из этого мира.

Первая от солнца Ра земля, Шанго, располагалась так близко к светилу, что близость к светилу превратила её поверхность в пылающий ад. Её ландшафт был вечно бурлящим океаном магмы, где материки рождались и гибли за несколько столетий. Атмосфера Шанго клубилась парами расплавленных металлов и ядовитыми газами, а над этим хаосом бушевали магнитные бури — ослепительные сполохи, хорошо видимые даже в скромные телескопы жителей Ошун, второй земли.

Именно на Ошун, спасаясь от испепеляющего зноя, обитали высокие, крепкие люди с бьющимися мелкими колечками волосами цвета воронова крыла и угольно-чёрной кожей — признак, обусловленный близостью их планеты к солнцу. В этом красочном и детальном описании мы без труда узнали черты негроидной расы Земли.

Ошунцы были повелителями огня и камня. Их культура, суровая и величественная, была целиком построена на покорении этих стихий. Они не просто добывали редкие элементы и драгоценные минералы в недрах своей планеты; они — они вдыхали в них жизнь. В грохочущих кузнях, питаемых геотермальной энергией планеты, ошунские мастера создавали оружие, не знавшее себе равных по прочности и красоте, а ювелирные изделия такой утончённости, что они, казалось, были сплетены из застывшего света и звездной пыли. Их цивилизация по праву считалась колыбелью металлургии и геологии для всей системы, а их непреклонный характер и чувство чести стали легендой.

Третья земля, Ваиирри, была миром непроходимых лесов и раскисших равнин, где царила могучая гравитация, прижимавшая все сущее к земле. Эта сила сформировала и ландшафт, и самих его обитателей. Ваииррийцы, чьи черты лица напоминали аборигенов Австралии, были приземистыми, невысокими и невероятно коренастыми. Их тела были плотными и мускулистыми, среди них нередко встречались пигмеи, чей рост с лихвой компенсировался невероятной силой и ловкостью в густом подлеске.

Но главным чудом Ваиирри была не физическая мощь ее народа, а его уникальный дар. Ваииррийцы были повелителями жизни. Они не просто собирали и выращивали диковинных существ со всех земель системы — они установили с ними безмолвное управление. Их сознание было способно устанавливать глубинную ментальную связь с любым живым существом, от крошечной радужной шестиногой колибри до гигантского бронированного ящера. Эта связь была тоньше и богаче простого послушания; они обменивались ощущениями, делились инстинктами и мыслями, становясь с животным единым целым. Благодаря этому дару они могли направлять стаи крылатых разведчиков через всю планетную систему или успокоить разъяренного зверя на другом конце галактики. Их фермы и заповедники были живой библиотекой фауны вселенной, а сами ваииррийцы — ее вечными хранителями и собеседниками.

Четвертая земля, Шивар, представляла собой бескрайний живой гобелен, сотканный из полей, садов и виноградников. Планета-сад, чьи леса пахли специями, а в реках струился не вода, а сок питательных растений. Именно здесь обрели свой дом предки индоиранских народов и индейцев нашего мира — шиварийцы, рожденные творцы и хранители флоры.

Их дар превосходил обычное растениеводство. Шиварийцы были художниками жизни, виртуозами, переписывавшими генетический код растений так, как поэты слагают стихи. Они не просто адаптировали культуры к чужим мирам — они создавали новые формы жизни, способные цвести в магматических трещинах Шанго или плодоносить в разреженном воздухе высокогорий. Именно их руками были выведены знакомые нам пшеница, рис и картофель, ставшие потом основой земледелия на Земле.

Будучи приверженцами вегетарианства, шиварийцы подняли его на уровень высокого искусства. В их садах вызревали «дынные перцы» со вкусом копченой грудинки, стручки «бобовой салями» и сочные грибы с текстурой и ароматом запеченной дичи. Но их таланты не ограничивались пищей. Из стеблей особых лиан они получали волокна прочнее стали и нежнее шелка, а из цветовых палитр растений создавали краски, не выцветавшие тысячелетиями. Неудивительно, что лучшие ткачи, портные и модельеры системы были родом с Шивара. Их одежда была не просто предметом гардероба — это были живые симфонии цвета и формы, способные менять оттенки в такт биению сердца владельца или согревать в лютый холод. Шиварийцы одевали всю планетную систему, а их ботанические технологии стали основой медицины, строительства и даже архитектуры других миров.

Пятая земля, Слава, на которой нам довелось оказаться, была для нас миром, одновременно чуждым и до боли знакомым. Её просторы населяли люди европеоидного типа, а их речь, звучавшая как музыкальная архаика, была удивительно похожа на древнеславянский язык. Эта лингвистическая и антропологическая близость и ввела в заблуждение Нафаню — он не мог и предположить, что мы, далёкие потомки переселенцев, затеряли память о своей прародине и не знаем ни его, ни законов этого мира.

Славяне, как гордо именовали себя местные жители, исполняли в планетной системе роль арбитров, негоциантов и защитников. Их белоснежные города, украшенные выращенными деревянными теремами и сияющими куполами храмов, были центрами межземельной дипломатии и торговли. Здесь, на великих соборах, разрешали споры между купцами с Ошун и учёными с Аматерасу, здесь заключались договоры, связующие все шесть земель в единое целое. А на орбитальных верфях Славы строились знаменитые на всю систему боевые корабли — «богатыри», экипажи которых несли дозор на дальних рубежах, охраняя мир от неизвестных угроз.

Но самой поразительной чертой Славы были её океаны — безбрежные, полные тайн и жизни. Их бирюзовые воды породили уникальную ветвь человечества — атлантов, или морян. Добровольно отказавшись от суши, эти отважные пионеры океанов обжили глубоководные впадины, построив сияющие города из коралла и прозрачного сплава. Их тела со временем обрели возможность трансформировать ноги в ластообразные конечности и способность долго находиться без воздуха, а их культура, окутанная флёром морских легенд, была для сухопутных славян таким же символом тайны, как и для нас — далёкие звёзды.

Шестая и последняя из обитаемых земель, Аматерасу, была миром, где царил разум в его самой утонченной и возвышенной форме. Её народ, аримы, чьи черты — с характерным разрезом глаз и скулами — мы без труда узнали как монголоидные, создал цивилизацию, построенную на многовековой мудрости и неутолимой жажде познания.

Аматерасу была планетой ученых, философов и целителей. Именно здесь, в тишине белоснежных пагод, утопающих в цветах сакуры, рождались теории, разгадывающие тайны мироздания. Местные физики проводили вычисления, способные предсказать движение планетарных систем, а математики создавали языки, описывающие гармонию вселенной с изяществом поэзии. Филологи же этого мира почитались как хранители первозданной сути слов, ибо они верили, что правильная речь способна исцелять душу и преобразовывать материю.

Но истинной гордостью Аматерасу были их врачи-аримы. Их искусство простиралось далеко за рамки врачевания тел, ибо любую болезнь они видели как дисгармонию между духом, разумом и плотью. В их руках даже иглоукалывание и травничество преображались в высокое таинство, способное не только изгнать недуг, но и успокоить мятежную душу. В основе их философии лежала простая, но всеобъемлющая истина: здоровье — это равновесие. И своей высшей миссией Аримы считали поддержание этого хрупкого баланса, пронизывающего всё — от микрокосма человека до макрокосма всего мира.

Седьмая земля, Се Вера, висела на самой окраине системы ледяным безмолвным стражем. Это был мир вечной зимы, где свет солнца Ра был призрачным и не давал тепла, а пустыни из замерзшего азота простирались до самого горизонта. Атмосфера здесь была слишком разрежена, а холод слишком суров для любой формы жизни.

Её единственными обитателями были не люди, а автоматизированные комплексы и маяки, размещенные в славянских куполах-крепостях. Эти сооружения, похожие на гигантские хрустальные цветы, проросшие сквозь лёд, служили передовым рубежом обороны. С их вершин неусыпные взоры и датчики стражей отслеживали подступы к системе, готовые в любой миг поднять тревогу. Се Вера не давала жизни, но именно её ледяное безмолвие позволяло остальным мирам спать спокойно. Это был щит, вознесенный на краю света, молчаливый и незыблемый, как и вера в безопасность дома, которую он символизировал.

Пространственные пробои возникали на всех землях без исключения. Подход к решению этой общей проблемы везде был разным, но исследовательские экспедиции снаряжали все — некоторые насчитывали сотни участников. Однако после тщательного изучения последствий контактов руководство каждой из земель пришло к единому выводу: необходимо полностью изолироваться от источника заражения — мира, где условия среды постоянно менялись, порождая всё новые смертоносные штаммы вирусов и бактерий. Методы изоляции отличались: где-то проход заливали в гигантскую стелу, в других местах возводили курганы, а кое-где заключали Завесу под герметичные купола.

Лишь на Славе создали уникальный проницаемый купол, который, отсекая заражённых, позволял свободно мигрировать птицам и животным. Все экспедиции, сформированные из жителей этого мира и ушедшие через Завесу, обратно уже не вернулись.

Повествование Нафани о мире заняло немало времени — многое было непонятно с первого раза, приходилось постоянно переспрашивать, да и множество слов оказались для нас совершенно незнакомы. Языковой барьер ощущался весьма остро.

Мы узнали, что у всей системы земель был единый язык и письменность, хотя у жителей каждой планеты существовали свои диалектные особенности и сленг. При этом каждая земля разработала собственный шрифт, по начертанию букв которого можно было безошибочно определить происхождение человека. По нашему предположению, именно эти шрифты и местные наречия, развиваясь в изоляции на нашей потерянной колонии — Земле, — со временем и породили всё многообразие языков, которые мы знаем сегодня.

Из рассказа Нафани наконец стало понятно, почему люди Земли, столь разные внешне и живущие порой на разных континентах, в основном имеют языки с общей структурой — все они произрастали из одного корня.

Мы вдруг спохватились, что до сих пор не предложили угощения хозяину этого дома и нашему рассказчику. Мама предложила сделать перерыв и перебраться на кухню. На этот раз мы проявили предусмотрительность и захватили еду с собой. Однако Нафаня вежливо отказался от наших блюд и вместо этого направил Егора с младшим домовёнком — тем, что ещё не получил имени, — в сад-огород.

Вернувшись с полной корзиной плодов, сын с восторгом принялся рассказывать, сколько всего удивительного мы пропустили.

Оказалось, младший домовёнок познакомил Егора с садовиком по имени Лесь. Это был высокий, невероятно стройный юноша с зелёными волосами и застенчивой улыбкой. Позже мы узнали удивительную особенность: волосы Леся, подобно шерсти белого медведя, были полыми и прозрачными. Они впитывали в свою структуру споры грибов, цветочную пыльцу и микроскопические семена практически всех растений сада-огорода. Каждое время года меняло его облик. Весной в его волосах начиналась настоящая жизнь — они прорастали молодыми побегами и становились изумрудно-зелеными. Летом, когда Лесь неспешно проходил по садовым дорожкам, его шевелюра превращалась в живую кисть, опыляя растения легким движением головы. К осени она постепенно золотела, украшенная алыми вкраплениями спелых ягод и лепестков, а зимой иней и снег превращали ее в сверкающую, абсолютно белую корону, сливающуюся с заснеженным пейзажем.

Сын не скрывал удивления: почему малый народец так искренне рад нам, непрошеным гостям, явившимся без даров? Мы попросту не ведали, что в этом доме обитает столько незримых жителей. И всё же каждый из них встречал нас с неподдельной теплотой.

Лесь с радостью демонстрировал удивительные свойства местных растений. Оказалось, наш «холодильник» оставался холодильником лишь до первого полива — стоило увлажнить его причудливые корни, как он начинал излучать тепло, превращаясь в настоящую печь. А весь сад-огород и вовсе напоминал волшебную лавку, полную диковинных припасов.

Выяснилось и другое: деревья, которые мы поначалу приняли за гибриды, на самом деле были уникальными созданиями природы — их ветви одновременно несли плоды на разных стадиях созревания. В доказательство Егор продемонстрировал содержимое своей корзины, где соседствовали плоды с одного дерева и куста — от нежных завязей до сочной спелости. Мы даже не успели придумать им названия, а запомнить местные, причудливые имена и вовсе казалось невозможным.

Оказалось, что зелёные плоды, напоминающие небольшие мячики, требовали термической обработки. Егор с готовностью продемонстрировал процесс выпекания на принесённом из соседней комнаты молодом цветке-«холодильнике», который ещё умещался в горшке. Как позже пояснил Нафаня, эти удивительные растения испокон веков служили местным обитателям своего рода каминами-обогревателями в холодное время. Использовать же наш цветок – «холодильник» для подобных экспериментов мы не могли — в нём бережно хранились привезённые из дома пицца и бутерброды.

Полив принесённый цветок, мы стали свидетелями чуда: из голубого он превратился в алый, хотя на ощупь оставался таким же тёплым. Легко коснувшись лепестка, Егор поместил плоды-мячики внутрь получившейся «печки». Лесь пояснил, что цветок сам определяет готовность блюда: по мере приготовления он начинает переливаться от красного к голубому, а лепесток раскрывается, приглашая достать угощение. Для следующего использования цветок нужно было просто полить снова.

Дальнейшие тонкости процесса нам помог освоить Нафаня. На кухне обнаружились специальные приборчики, которые при соприкосновении с горячим плодом мгновенно прилипали к нему, позволяя извлечь его из цветка, а через несколько секунд на воздухе так же легко отлипали — этого времени с лихвой хватало, чтобы донести горячую «булочку» до тарелки.

Аромат готовящегося угощения был настолько божественным, что даже сытый человек не смог бы устоять перед соблазном попробовать хотя бы кусочек. Что же касается самого плода, то он демонстрировал настоящие метаморфозы: в средней степени зрелости, приняв форму горшочка, после приготовления он напоминал по вкусу нежнейшее картофельное пюре, а в полностью созревшем виде превращался в нечто, почти неотличимое от копчёной колбасы — и готовить его уже не требовалось.

И тут до нас дошло: вот почему мы так любим все эти блюда в нашем мире! На подсознательном уровне их вкус и аромат хранили память о далёкой прародине, напоминая нашим генам о настоящем доме.

Волшебная корзинка Егора преподнесла нам еще один сюрприз — целую коллекцию удивительных напитков, заключенных в плоды-кувшинчики. Эти диковинные дары природы, росшие на невысоких кустарниках, как и всё в этом мире, меняли свои свойства в зависимости от степени зрелости, и каждый плод был совершенным творением.

Они напоминали миниатюрные растительные сосуды с аккуратной крышечкой, словно созданные руками искусного гончара. Но самое удивительное заключалось в том, что цвет этой самой крышечки безошибочно указывал на содержимое сосуда. В незрелом состоянии, когда крышечка сияла нежно-зеленым цветом, внутри скрывался игристый лимонад, в более зрелом под розовой крышкой — нежный кисломолочный напиток, напоминающий «Снежок», а ярко-красная крышечка сигнализировала о наступлении новой стадии — теперь в кувшинчике находился густой молочный ванильный коктейль. Настоящим же открытием стали плоды с тёмными, шоколадно-коричневыми крышечками. Внутри оказывался изысканный алкогольный коктейль с фруктовыми нотами и лёгкой игристостью.

Нафаня, заметив наш интерес, пояснил: «Чем темнее крышечка, тем крепче напиток, — заметил он, — Детям — строго запрещено».

Вспомнив, что в саду я насчитала с десяток таких кустов, я с радостью подумала, сколько ещё вкусовых открытий ждёт нас впереди.

Пока мы восхищались разнообразием напитков, мой взгляд упал на изящную хрустальную вазочку, стоявшую на столешнице, с матово-белыми шариками испещрённые морозными узорами — «чистиками». Положив один в рот, я почувствовала, как он завибрировал, безупречно очищая зубы. Приятный мятный вкус сменился легкой прохладой, когда, по совету Нафани, я его проглотила, ощутив необыкновенную лёгкость в желудке.

— Ух ты! — восхитился Егор, тут же последовавший моему примеру. — Мам, это же мечта! Никаких зубных щёток и паст в походы таскать не нужно! Нафаня, а они откуда берутся, очередное дерево?

— Какое дерево? — удивился домовой. — Да нет же, они сами по себе растут! Смотрите.

Он подвёл нас к стене, где в ажурной нише с хрустальной стеной вилась изящная лиана с мелкими серебристыми листьями. Её стебель и сам был похож на живой хрусталь, усыпанный небольшими бутонами.

— Это чистильница, — пояснил Нафаня, с нежностью проводя пальцем по листу. — Сама знает, сколько плодов дому нужно. Почует, что в вазочке пусто — новый выпустит.

Мы завороженно наблюдали, как один из бутонов на наших глазах медленно раскрылся, и из него покатился тот самый матово-белый шарик. Он докатился до края ниши и замер в почтительной готовности.

Я с новым уважением посмотрела на скромную вазочку. В этом мире даже гигиена была продумана до мелочей и превращена в изящный, волшебный ритуал. Оставалось только выяснить, что здесь используют вместо туалетной бумаги, но этот вопрос я, пожалуй, отложу на потом.


## Глава 4 Тайны Чумного острова


Так и пролетел наш день в этом удивительном мире — между практическими опытами, теоретическими познаниями и знакомством с новыми законами природы. Мы совершенно забыли о первоначальной цели — навести порядок. Когда солнце стало клониться к закату, Егор спохватился:

— Мам, а у нас там ведь ещё только обед! Весь биоритм собьём!

Он был прав: здесь был вечер, а в нашем мире — всего три-четыре часа дня. К нашему счастью, Нафаня предложил простое решение:

— Зачем уходить? Давайте подготовим для вас комнаты?

Мы втроём уставились на домового с немым восторгом. «А что, так можно было?!» — читалось в наших глазах.

Быстро закивав головой, я попросила сделать нам такое одолжение:

— Будем невероятно благодарны, если это не слишком обременительно для вас!

Нафаня расплылся в улыбке и что-то тихо приказал маленькому безымянному домовёнку, который всё это время скромно сидел в уголке комнаты, внимательно слушая наши разговоры. И понеслось!

Буквально через мгновение комната наполнилась стремительным движением. Со всех сторон — хотя откуда именно, оставалось загадкой, ведь вокруг были сплошные стены — набежало, наверное, с десяток-полтора домовых. Они мелькали так быстро, что я не успевала не то что разглядеть, но даже сосчитать их.

— Оказывается, дом сильно перенаселён! — вырвалось у меня.

Нафаня рассмеялся:

— Я же старшой над домовыми, не извольте беспокоиться. В ваших покоях обитаем только я да мой внучок. Да-а-а... — он протяжно вздохнул, — давненько мы не готовили дома для людей. Совсем навыки подрастеряли, вон сколько суеты. Ничего заранее не подготовили.

Он грустно покачал головой, но в его глазах теплилась надежда, когда он взглянул на нас:

— Вам у нас нравится? Может, станете новыми хозяевами? Не зря, поди, я не ошибся, назвав вас так сразу?

Мы переглянулись с мамой и Егором — и синхронно пожали плечами, словно репетировали этот жест. Решение ещё не созрело; мы слишком мало знали об этом мире, чтобы раздавать обещания. Нафаня всё понял без слов, но искорка надежды в его глазах не погасла. С гордостью он повёл нас знакомить с обновлёнными покоями.

И тут нас ждало чудо. Прошло всего минут пятнадцать, а дорога к комнатам сияла чистотой, стены выглядели свежепокрашенными, а потолок излучал ровный тёплый свет. Как они успели?

«Так, — мелькнуло у меня в голове, — нужно не забыть узнать у Нафани, как включается это освещение!»

Первая комната была для бабушки, домовята решили, что она устала больше всех. Ну как же мы и не заглянули бы к ней?!

Я переступила порог спальни — и остолбенела от восторга.

— Как вам удалось?.. — только и смогла выдохнуть, бессильно опуская руки.

Просторная комната дышала уютом. Стены, окрашенные в нежный, прозрачно-бирюзовый оттенок — цвет утреннего моря в ясную погоду, — были украшены изящными барельефами, выполненными с ювелирной точностью. Каждый элемент рельефа казался живым: переплетающиеся лианы с бархатистыми листьями и гибкие ветви экзотических растений, покрытые причудливыми узорами, словно тонкое кружево, струились по стенам, устремляясь к центру потолка. Там они формировали изысканную подвесную композицию, где крупные, идеально гладкие сферы, мерцавшие перламутром, были собраны в подобие виноградной грозди. Каждая «ягода» излучала лёгкое внутреннее свечение, наполняя пространство таинственным сиянием.

Этот филигранный растительный узор, где каждый завиток и листок был проработан с изяществом и любовью, находился в идеальной гармонии с хрустальными оконными проёмами и балконной дверью. Наверно утром их микроскопические грани будут преломлять свет, создавая на стенах и полу подвижные еле заметные радужные блики, похожие на игру света в кристаллах.

Нафаня легким, почти невесомым движением коснулся чуть выступающего резного лепестка на одной из стенных лоз — и в тот же миг люстра под потолком мягко вспыхнула. Она не просто зажглась, а будто проснулась: тёплый золотистый свет, струящийся из той самой «виноградной грозди», залил всё пространство, окрашивая бирюзовые стены в медовые тона и заставляя хрусталь окон чуть искриться. Свет был удивительно живым и приятным для глаз, создавая атмосферу мгновенного уюта и покоя.

Комната, просторная и наполненная мягким сиянием, буквально дышала уютом, который ощущался физически — как тёплое, невидимое объятие. Воздух здесь был свеж и чист, с едва уловимым ароматом цветущих луговых трав. Пространство не было загромождено лишней мебелью — каждая вещь занимала строго отведённое ей место, создавая ощущение гармонии и порядка. Все предметы обстановки были подобраны с безупречным вкусом: формы — плавные и обтекаемые, материалы — природные и благородные.

К моему изумлению, взгляд сразу же привлекла кровать. Она была уже застелена, будто её только что приготовили для долгожданной хозяйки. Постельное белье, сотканное из ткани невероятной мягкости, поражало своей красотой. Нежный кремовый цвет полотна украшал вышитый серебристой нитью орнамент — стилизованные ветви с мелкими листьями, перекликающиеся с барельефами на стенах. Подушки, пухлые и упругие, в таких же шелковистых наволочках, манили прикоснуться к ним.

Рядом, в небольшой зоне для отдыха, стояли низкий диванчик и пара глубоких кресел. Их обивка, выполненная из прочного, но приятного на ощупь материала цвета спелой сливы, не имела ни малейших следов времени, потертостей или выцветания. Мягкая мебель выглядела так, словно её только что принесли из мастерской. Между ними располагался изящный столик, казавшийся почти воздушным. Его столешница, сделанная из цельного матового молочно-белого камня, была настолько тонкой и гладкой, что напоминала лепесток гигантского цветка. Она покоилась на тонких, изогнутых ножках, напоминающих стебли экзотических растений.

Вся обстановка в комнате сверкала безупречной, тщательно продуманной новизной. Ни пылинки, ни намёка на запустение. Создавалось впечатление, что эта комната не стояла годы, а была специально подготовлена, законсервирована и ждала своего часа, чтобы раскрыть гостеприимство именно в этот момент.

Нафаня с загадочной улыбкой указал на едва заметную панель в стене. При его легком прикосновении стена бесшумно отъехала в сторону, открывая проход. Я, разумеется, не удержалась — сунула туда свой не в меру любопытный нос, и дыхание перехватило от открывшейся картины.

Это была не просто ванная комната, а целая зала — называть её иначе казалось бы неуважением. Пространство было просторным и наполненным тем же умиротворяющим светом, что и спальня. Стены здесь, сохраняя нежный светло-бирюзовый оттенок, на ощупь оказались приятно теплыми, словно нагретыми летним солнцем. Они плавно, без единого угла, переходили в пол, покрытый удивительным ковром — его короткий ворс напоминал шелковистую золотую траву и был на удивление мягким и пружинистым под босыми ногами.

Главным элементом залы была огромная, просторная чаша, образованная самой стеной и занимавшая добрую половину помещения. Её гладкая, отполированная до зеркального блеска поверхность имела мягкие, обтекаемые формы. По её отвесной стене с тихим, мелодичным журчанием струился непрерывный поток хрустально-чистой воды, образуя прозрачный, искрящийся водопад. В воздухе стояла легкая свежесть, а от воды исходил едва уловимый аромат цветущих альпийских трав.

Рядом, в нише, освещенной мягким рассеянным светом, располагалась гардеробная. Она была просторной и абсолютно пустой. Гладкие, матовые стены и размер помещения наводили на мысль, что прежние хозяева действительно обладали обширным гардеробом.

Нафане и домовым, столпившимся в дверном проёме, явно льстило наше искреннее изумление. Их лица расплылись в самодовольных улыбках. А ведь мы прекрасно помнили, что ещё несколько часов назад комната была завалена хламом ничуть не меньше остальных.

— У нас есть свои секреты, — таинственно произнёс Нафаня, явно играя на моём любопытстве. — Может, когда-нибудь и расскажу. Ваши комнаты тоже готовы!

— Чудеса! Егор, бежим смотреть!

Мы с сыном, словно сорванцы, помчались по коридору наперегонки, обсуждая, что же нас ждёт за дверями. И не разочаровались — каждая комната оказалась удивительно точным отражением нашего характера и вкусов.

Так, в череде бытовых открытий и исследований новой реальности, незаметно пролетела целая неделя нашего пребывания в этом мире.


## Глава 5 Штормовое предупреждение


Спустя несколько дней мы наконец спохватились: работу и учёбу на Земле никто не отменял. Пришлось с утра вернуться в привычный мир. День тянулся мучительно долго — владеть такой фантастической тайной и не иметь возможности поделиться ею ни с кем было невыносимо трудным испытанием. Однако мы твёрдо решили пока хранить молчание.

Едва дождавшись вечера, мы запаслись мороженым, сменной одеждой, купальниками и сбежали обратно на Славу. В тот вечер мы позволили себе настоящее блаженство — вволю наплавались в тёплой воде и назагорались под ласковым солнцем этого удивительного мира.

А вот ночь прошла неспокойно, нас разбудил оглушительный рёв шторма, в котором невозможно было различить, где кончается яростный вой ветра и начинается грохот разгневанного моря. Впервые за всё время пребывания в этом, обычно столь идиллическом мире, мы столкнулись с настоящей мощью его природы. Сын выразил общую мысль об атмосфере царившей за стенами дома одним точным словом: «Эпично!»

Выйдя на хрустальную террасу — мы уже привыкли называть «хрусталём» удивительно прозрачный и прочный материал, из которого были сделаны окна и стены, — мы замерли, поражённые разверзшимся перед нами хаосом. Ещё вчера ласковое и спокойное, игравшее всеми оттенками бирюзы, море теперь представляло собой грозное зрелище. Огромные чёрные валы, похожие на движущиеся горы, с рёвом и грохотом обрушивались на берег.

Ветер с такой яростью хлестал в прозрачный барьер стен, что сквозь тончайшие фильтры проникали солёные брызги, оставляя на лицах и одежде липкие, холодные капли. От каждого нового удара стихии по стенам и по телу пробегала дрожь, сердце замирало в ожидании, что вот сейчас хрупкая с виду преграда не выдержит и рассыплется на осколки. Сын же, напротив, был в неописуемом восторге. Он впитывал каждую деталь этого буйства, не сходя с места, пока его одежда не промокла насквозь, а волосы не слиплись от солёной воды.

Лично у меня в эту ночь сердце неумолимо рвалось назад, в наш тихий, привычный мир. Сон был коротким и тревожным, прерываясь от каждого нового оглушительного раската грома. Однако мои домашние, очарованные дикой красотой шторма, решили остаться. И к утру природа, словно и впрямь истощив свою ярость, полностью успокоилась. Воздух, напоенный свежестью, был чист и прозрачен, и в нём явственно витал резковатый запах озона, смешанный с насыщенным ароматом моря.

Нужно было проверить, уцелело ли наше скромное имущество после столь бурной ночи, и мы всей семьей направились на пляж. В своих блужданиях по острову мы с Егором нашли домик, совсем как игрушечный, он был ближе всего к пляжу, у самой черты, где перламутровые шарики бисера пляжа переходят в изумрудную траву и белые плиты. Небольшой, уютный, с большой открытой террасой, обращённой к морю, он стал использоваться нами как пляжный. Вот в его сохранности и решили убедиться.

Едва спустившись к морю, мы замерли: по ослепительно-белому песку, словно кости гигантского зверя, были разбросаны тёмные, мокрые обломки дерева. Первой мыслью было, что шторм уничтожил наше укрытие, однако реальность оказалась куда страшнее и трагичнее.

Среди щепок и обломков на песке, в неестественной позе, лежал навзничь старик. Серебряные волосы на его виске были склеены алой, ещё живой кровью, а ноги безвольно касались пены набегающих волн. Мы бросились к нему, и, оттащив его тяжёлое, безжизненное тело подальше от воды, на сухой, тёплый песок, Егор стремглав помчался за Лесем. Мы надеялись, что садовик знает, какой местной травой можно остановить кровь. Применять наши, земные лекарства на обитателе этого мира, чья реакция организма была нам не ясна, побоялись, а бежать за одними бинтами и антисептиками в наш мир я посчитала неразумной тратой драгоценного времени. Лесь, выслушав сбивчивый рассказ Егора, лишь кивнул, подтвердив мои догадки, и вскоре вернулся, неся в сплетённой из лиан корзине целый набор различных целебных трав, мхов и гибких побегов.

Оставив маму и Леся присматривать за стариком, мы с сыном двинулись дальше вдоль берега в поисках других пострадавших. Рассматривая разбросанные повсюду обломки, мы, не будучи специалистами в кораблестроении, всё же поняли: судно было огромным. Даже в своих искалеченных останках оно сохраняло отпечаток былого величия и искусности мастеров. Исполинские доски, пропитанные морской солью до черноты, обломки мачт, похожие на сломанные кости великана, клочья прочной и когда-то искусно украшенной парусины — всё это было фрагментами деревянного гиганта, павшего жертвой разъярённой стихии.

И тут нас с Егором осенила леденящая душу мысль: если корабль был настолько велик, где же остальные члены команды? Наверняка должны были быть и другие выжившие.

Наши предположения оправдались. Пройдя дальше, мы нашли мальчика и молодую девушку, которая, судя по всему, до последнего пыталась утащить его подальше от воды, но сама потеряла сознание.

Сын, не раздумывая, подхватил на руки девушку и, кивнув в сторону ребёнка, коротко спросил: «Мам, справишься?». Я лишь молча кивнула в ответ, чувствуя, как предательски дрожат мои руки. Глубоко вздохнув, я наклонилась и осторожно подняла мальчика. Его тело казалось невесомым, как пушинка, а кожа была холодной, словно лёд.

Перенеся пострадавших подальше от кромки прибоя, мы принялись оказывать им помощь. Небо над нами было ясным и безмятежным, оба солнца — Ра и Мама — ласково согревали кожу. Птицы, похожие на чаек, с криками кружили над головой, а лёгкий бриз доносил свежий запах соли и водорослей. Казалось, природа полностью успокоилась после вчерашней ярости. Но что-то было не так.

На душе почему-то было тревожно. Смутное предчувствие беды сковывало движения и сдавливало горло. Внезапно с моря донёсся мощный всплеск, и я инстинктивно подняла голову, надеясь увидеть ещё спасшихся.

Но то, что я увидела, заставило меня застыть на месте. Ноги вдруг стали ватными, и я едва удержалась на ногах, впиваясь пальцами босых ног в прохладный бисер пляжа. Меня накрыла первобытная, всепоглощающая волна ужаса, от которой перехватило дыхание.

«Что это? Какой кошмар? Этого не может быть... Надо бежать! Спасти Егора...» — панические мысли роем закружились в голове, но я застыла, не в силах оторвать взгляд от разворачивавшейся передо мной картины.

Внезапно спокойная морская гладь буквально вскипела, забурлив от бесчисленных всплесков. Но это были не дельфины и не обычные обитатели глубин. Из пены на гребнях волн показались десятки, сотни массивных чешуйчатых хвостов, взметающих в воздух облака брызг.

Существа, выныривавшие из пучины, были порождениями самых тёмных человеческих морских легенд. Их верхние половины тел напоминали человеческие, но искажённые и отталкивающие: кожа мертвенно-бледная, почти фосфоресцирующая, покрытая слоем липкой слизи и обрывками гниющих водорослей. Длинные волосы, спутанные в колтуны, облепленные ракушками, хлестали по их плечам, скрывая черты лиц — если те вообще можно было назвать лицами.

Нижняя часть туловища переходила в мощные, покрытые чёрной блестящей чешуёй хвосты, которые с силой били по воде. Плавники на их спинах и хвостах заострялись к концам, напоминая отточенные клинки. Но самое жуткое — это были их пасти. Когда они разевали их, обнажались ряды острых, как бритва, зубов, сверкавших в солнечном свете, словно отполированная сталь. А их глаза... Они были огромными, круглыми, стеклянно-прозрачными и абсолютно пустыми. В них не было ни мысли, ни эмоций, лишь первобытный голод, бездонная пустота и безумие, без единой капли сострадания. От их вида кровь стыла в жилах.

С хриплым, булькающим рыком, больше похожим на предсмертный хрип, эти твари набрасывались на плавающие обломки корабля. Их мощные хвосты и острые плавники с лёгкостью расщепляли толстые деревянные доски, словно те были сделаны из картона. Они хватали искалеченные тела, без разбора живых или мёртвых, и с ними скрывались в тёмной пучине.

Воздух наполнился тяжёлой, тошнотворной смесью запахов: солёной морской воды, гниющей плоти и свежей крови. Предсмертные крики и мольбы о помощи тонули в оглушительном шуме волн и жутком рычании монстров. Казалось, само море пожирало останки трагедии.

Заметив мою окаменевшую фигуру, Егор обернулся к морю и вздрогнул. Он впился пальцами в мою руку, словно боясь, что я рухну без опоры. Его лицо побелело, как мел, а в глазах застыл неподдельный ужас.

— Мам, кто это? Они забирают их в море, мёртвых? — прошептал он, не отводя взгляда от воды.

Я не могла ответить — горло сдавил спазм страха и отвращения. Ледяная хватка ужаса сковала всё тело. Похоже, мы столкнулись с местными санитарами моря. Они стремительно разбирали останки корабля, который буквально растворялся на наших глазах.

И вдруг тишину разорвал крик, полный невыносимой боли и отчаяния. В бурлящей воде мелькнула чья-то рука, беспомощно тянущаяся к небу... и исчезла, утянутая в пучину. Даже живые, оказавшиеся в воде, становились жертвами — для этих тварей не существовало различий. И, казалось, они приближались...

Мы стояли в оцепенении, парализованные ужасом, и наблюдали за разворачивавшимся перед нами кошмаром. Тогда мы ещё не знали, что за создания предстали нашим глазам. Лишь значительно позже водяницы — не путать с русалками! — поведали нам об этих тварях. Сами водяницы, добрые духи воды, панически боялись существ из морских глубин.