Фэн Тезий
Амелия. Повёрнутое время

1

На улице ярко светило августовское солнце. Его лучи пытались проникнуть в окно и залить всё ярким светом, но дикая яблоня преграждала им путь. Иногда лёгкий ветер качал ветви, и тогда солнечные блики прорывались между листьями и начинали плясать на подоконнике и на полу. Наблюдать за бессмысленной игрой солнечных зайчиков – это, пожалуй, единственное развлечение, оставшееся Амелии Глор. Ей запретили даже заниматься вышиванием.

Впрочем, Амелия считала, что ей ещё повезло, ведь вместо лечебницы для душевнобольных она могла оказаться в тюрьме за убийство мужа. К счастью для неё, суд признал, что девушка не стреляла из кольта, а доктора подтвердили, что её психическое состояние требует лечения.

Лечение. Это слово навевает панический страх. Доктор Конорс очень добр к Амелии. Пока он применял только щадящие меры. В первые дни пребывания в лечебнице её поили специальным отваром, вызывающим сильную тошноту. Доктор говорил, что это будет способствовать отвлечению больной от дурных мыслей и страхов.

Для этой же цели применялись и компрессы со жгучей мазью. Чтобы девушка не смогла сорвать с себя пропитанные лекарством бинты, её привязывали к кровати ремнями. Когда Амелия не выдерживала боли и начинала кричать, ей в рот вставляли кляп. Мучения продолжались несколько часов, потом обессиленную пациентку развязывали, убирали компрессы и смывали остатки мази.

Предполагалось, что после такого лечения наступит усталость и сон будет крепким, но Амелия, напротив, долго не могла успокоиться. Кожа после мази нещадно зудела, а на тех местах, где были ремни, выступали синяки. Когда молодая женщина наконец-то забывалась в тревожной полудрёме между сном и явью, к ней начинали приходить видения и слышался голос. Он пугал Амелию. Иногда ей казалось, что она слышит давно умершую мать, а порой девушка ясно осознавала, что это её собственный голос, но каждый раз он просил только об одном.

Зачем он мучает её? Зачем уговаривает сделать то, что она выполнить не в силах? Её дар перестал действовать. Какая-то тёмная сущность не позволяет вернуться в прошлое, хочет завладеть душой девушки. Эта тьма преследует её всю жизнь, не давая поступать так, как хотелось бы, превращая в безвольную, послушную куклу.

После таких навязчивых снов молодая женщина вскакивала с кровати и начинала неистово молиться. Она боялась, что, возможно, это дьявол говорил с ней ночью. Наверное, он задумал нечто ужасное. Видимо, так и становятся одержимыми. Она совершила убийство – вот Зло и смогло проникнуть в её душу.

Нужно было бы признаться доктору Конорсу, что её одолевают нечестивые сны, попросить, чтобы он привёл священника, но так страшно! Вдруг доктор решит, что голос, появляющийся в её голове – это результат сумасшествия?

Психиатрическая клиника доктора Конорса располагалась в четырёх корпусах. Самым большим зданием был корпус «Дельта». Он находился в глубине сада и был окружён дополнительным забором. Там как раз лечили запущенные случаи сумасшествия. И хоть это отделение скрывали высокие кроны деревьев и ограждение, но они не могли препятствовать ужасным крикам, доносящимся оттуда.

До Амелии доходили слухи, что в корпусе «Дельта» применяются очень жёсткие методы лечения, сравнимые со средневековыми пытками. Говорили, что в некоторых палатах там находятся по две-три дюжины больных, которых приковывают к кроватям, а за непослушание стегают плётками, а самым безнадёжным делают трепанацию черепа, чтобы «проветривать» мозг от плохих мыслей. Амелии совсем не хотелось проверять достоверность сплетен на своём опыте. Она решила, что, пожалуй, будет лучше не рассказывать доктору о ночном голосе.

Корпус «Бета», в котором располагалась комната Амелии, медперсонал клиники в шутку называл «Королевскими покоями». Тут было всего шесть апартаментов, по три на каждом из двух этажей. За привилегированными больными закрепляли личную сиделку и двух санитаров. Лечение в «Королевских покоях» стоило больших денег, но и отношение персонала было соответствующим.

Но даже среди самых важных пациентов корпуса «Бета», Амелия была, пожалуй, самой обласканной вниманием и заботой. Всё это благодаря доктору Конорсу. Когда-то отец Амелии служил в городском управлении и очень помог Стиву Конорсу с открытием этой самой лечебницы.

Доктор оказался благородным человеком, ценящим помощь и умеющим отдавать долги. Когда он узнал, что дочь его покровителя попала под суд, то первым бросился на защиту Амелии и настоял, чтобы её отправили именно в его лечебное учреждение. Но хоть он и проявлял к ней почти отеческую заботу, Амелия всё же боялась полностью довериться целителю.

Когда-то в детстве она была наивной и беспечной. Мир казался сотканным из яркого света. Рядом находилась мама, добрая нянюшка Агата, много игрушек, веселья и радостных открытий. Девочка готова была доверять людям. Но потом всё стало рушиться.

Сначала умерла мама. Это произошло внезапно. Вечером она поцеловала дочку, пожелав ей сладких снов, а наутро не проснулась. Врачи сказали, что у неё просто остановилось сердце. Амелия долго не могла поверить в это. Несмотря на уговоры и крики няни, девочка каждое утро бежала к спальне матери и стучала в дверь кулачками, рыдая и упрашивая впустить её. Но никто ей не открывал. С тех пор всё вокруг Амелии словно заволокло тёмной пеленой, которая с трудом пропускала яркие краски. Девочке даже казалось иногда, что тьма эта имеет странную форму, похожую на кляксу с вытянутыми щупальцами. Именно такой образ иногда виделся ей во снах, вызывая приступы паники и заставляя просыпаться в холодном поту.

Отец тоже постепенно стал отдаляться от дочери. Если раньше он находил время, чтобы побыть с женой и «Рыжей тыковкой», как они называли Амелию, то теперь всё чаще пропадал на службе, даже в выходные. Наверное, он пытался таким образом заполнить пустоту в сердце работой, помощью другим людям и не замечал, что дочь страдает без него.

Амелия пыталась привлечь внимание папеньки и уговорами, и слезами, но его глаза тоже как будто заволокло туманом. Он смотрел на свою «Рыжую тыковку», но словно не видел её. Взгляд его оставался отстранённым и безразличным. Любые эмоциональные проявления дочери он стал считать «неприемлемыми капризами избалованного ребёнка» и нанял гувернантку мисс Торндайк.

– Пора Амелии начинать взрослеть, – объяснял он гувернантке. – Я хочу, чтобы вы сделали из этой девочки настоящую благовоспитанную и утончённую леди. Мне приходится много времени проводить на службе, да и чему может научить мужчина свою дочь? Я полностью передаю её воспитание в ваши руки.

С приходом новой учительницы жизнь девочки стала практически невыносимой. Мисс Торндайк гордилась тем, что за свою жизнь смогла наставить на истинный путь множество детей с испорченным характером. Она взялась за «исправление» Амелии с завидным рвением. Мистер Ричардс был очень великодушен, позволив поселиться наставнице дочери в своём доме, чтобы воспитание ребёнка не прерывалось ни днём, ни ночью.

Первым делом гувернантка известила воспитанницу, что много кушать, спать, говорить и улыбаться – это чрезвычайно вредно для здоровья. Лишняя еда забивает кишечник, долгий сон – провоцирует возникновение пролежней, продолжительная болтовня утомляет язык и горло, а улыбка приводит к растяжению кожи на лице, отчего потом непременно возникнут отвратительные морщины. У самой мисс Торндайк как раз были такие глубокие морщины, особенно когда она недовольно поджимала губы, но ведь ей приходилось много говорить, чтобы научить «несносных детей» уму-разуму.

Если свои губы учительница ещё и могла признать несовершенными, то всё остальное в себе она считала идеальным и говорила, что добьётся такого же совершенства от Амелии. Девочка очень боялась этого. Ей совсем не хотелось становиться такой же старой, худой и костлявой, как мисс Торндайк. Часто воспитанница подбегала утром к зеркалу и разглядывала своё отражение: не появились ли у неё морщины и впалые щёки, не стала ли кожа сухой и желтоватой, как у гувернантки, не превратились ли её вьющиеся рыжие волосы в прямые, редкие и полуседые.

Пока таких изменений с ней не произошло, но мисс Торндайк обладала большим опытом и завидным упорством. Из пухленькой, румяной и весёлой девочки она довольно быстро сделала худую, бледную и грустную. Спать малышке разрешалось не больше пяти часов. В её спальне и комнате для занятий окна были всегда распахнуты настежь даже в лютый мороз. Ходить и сидеть полагалось с идеально ровной спиной, говорить и смотреть в глаза собеседнику, только когда разрешат, читать и учить наизусть требовалось не меньше двадцати страниц текста в день.

На завтрак гувернантка приносила ребёнку кусок хлеба и молоко, разбавленное водой; на обед – пару ложек варёных овощей или супа; на ужин не полагалось есть ничего. При такой диете Амелия должна была бы скоро превратиться в ходячий скелет, обтянутый кожей, но слуги как-то умудрялись подкармливать девчонку, хоть гувернантка глаз с неё не спускала. К самой же мисс Торндайк прислуга относилась с презрением, слишком уж высокомерно вела себя учительница, считая себя выше по социальному статусу по сравнению с горничными и кухарками и постоянно подчёркивая это обстоятельство.

На самом деле, гувернантка сильно завидовала служанкам – они имели больше свободы, чем она, могли отдыхать после работы, заниматься своими делами, болтать между собой, кокетничать с мужчинами. Сама мисс Торндайк родилась в семье пастора. Отец держал её в строгости и, приходя домой после службы, рассказывал ужасные истории о своих прихожанах. «Каждый грешник получает по заслугам, – твердил он, гневно сверкая глазами. – Миссис Паркс, блудница, вся покрылась язвами и гниёт заживо! А, почему? Потому что, вероятно, изменяла своему мужу Эмосу! А скряга Лесли Филдс давно не ходил в церковь и не оставлял пожертвования – вот и лишился трёх пальцев на правой руке! Молись, Джорджия, дочь моя! Молись, как в последний раз! Гони от себя мысли грешные, ибо за них придёт скорая расплата! Посмотришь на мужчину – ослепнешь, скажешь что-то плохое – лишишься языка!»

В детстве мисс Торндайк часто молилась исступлённо до глубокой ночи, иногда засыпая прямо на полу. Её вера в нравоучения отца была так велика, что даже, став взрослой, Джорджия ещё долго боялась смотреть на мужчин. Впрочем, они тоже не стремились проявлять к ней интерес. Она никогда не отличалась особой красотой, старалась не улыбаться, а при общении с представителями сильного пола тут же замыкалась. На лице у мисс Торндайк словно навсегда застыло недовольно-брезгливое выражение.

Получив прекрасное образование, Джорджия сразу устроилась на службу гувернанткой, стараясь выбирать работу с проживанием. Она не хотела жить в родительском доме. Отец к тому времени совсем выжил из ума, и девушке приходилось содержать его и свою мать.

Где бы ни приходилось работать мисс Торндайк, везде слуги относились к ней недружелюбно. Хозяева тоже не питали к учительнице нежных чувств. Хоть она и была хорошо воспитана и образована, но всё же являлась наёмной работницей, а, следовательно, была ниже по статусу и обращаться с ней следовало соответствующе. Часто и воспитанники гувернантки выказывали ей своё неповиновение и даже враждебность, особенно если они были чрезмерно набалованы своими родителями, прощавшими им любые выходки. С Амелией мисс Торндайк в этом плане повезло больше. Отец практически перестал интересоваться девочкой, и гувернантка могла поступать с ней так, как считала нужным.

За любую провинность, будь то даже неучтивый взгляд или недовольный вздох, мисс Торндайк строго наказывала воспитанницу: била её по пальцам, плечам и спине костяной ручкой своего зонтика, отчего возникали болезненные синяки, запирала в пыльном тёмном чулане с пауками или лишала скудного обеда. Рыжие кудрявые волосы девочки гувернантка самолично со всей силы стягивала в тугой узел и заставляла прятать под чепцом или шляпкой.

Частью воспитательного процесса были не только различные наказания, но и постоянные словесные унижения. Мисс Торндайк была убеждена, что похвала или одобрение вызывают в ребёнке завышенное самомнение и лень, а вот чем чаще называть девчонку «лентяйкой», «грязнулей», «тупицей» и «мерзавкой», тем больше она будет прилагать усилий к исправлению своих пороков.

Каждый месяц гувернантка отчитывалась перед нанимателем об успехах его дочери. Он внимательно слушал, но сам Амелию не навещал. До сих пор он не мог отойти от внезапной смерти жены, а дочь была слишком похожа на неё, и незатягивающаяся рана в душе снова начинала «кровоточить», напоминая о потере любимой. Мистер Ричардс занимал высокий пост в министерстве. Он постоянно был в разъездах, уходил в работу с головой, видимо, это помогало ему забыться и отвлечься от душевных мук.

Амелия редко встречалась с отцом, хоть они и жили под одной крышей. Иногда она видела его на лестнице второго этажа возле перил, когда они с мисс Торндайк возвращались с воскресной службы из церкви. Мистер Ричардс словно дожидался их прихода. Амелии всё время казалось, что он окрикнет её по имени, а потом спустится по ступенькам вниз, подхватит на руки и прижмёт к себе… Но отец всегда разворачивался и уходил в свой кабинет.

Однажды Амелия допустила ужасную ошибку. Как-то по весне, в один из погожих воскресных дней, они с гувернанткой возвращались домой. На улице было так солнечно и тепло, что даже мисс Торндайк ворчала меньше обычного. Девочка вошла в свой дом в прекрасном настроении и сразу заметила фигуру отца, стоявшую на лестнице, что вела на второй этаж. Он был на самой верхней ступеньке, но Амелия могла бы поклясться – на лице папы явно читалась радость, когда он увидел дочь. Он даже развёл руки в стороны и шагнул на ступень ниже. Конечно, малышка не смогла сдержаться. Она так долго ждала этого!

Амелия выпустила ладонь гувернантки из своих пальчиков и кинулась к лестнице, путаясь в подоле длинного пальто. Мисс Торндайк крикнула ей вслед что-то недовольное, но девочка уже скакала вверх по ступеням в объятия отца. Она видела, точно видела, как резкие черты на лице отца становятся мягче. Он улыбнулся ей. Ещё немного… Несколько ступеней… Девочка вытянула руки вперёд… И тут вдруг, обгоняя её, словно нечто живое, по лестнице пронеслась тень. Амелия успела заметить, что тёмное полупрозрачное нечто имеет отростки, похожие на щупальца. Тень скользнула к отцу, затенила его лицо, и девочка с ужасом заметила, как оно разом начинает каменеть, становится снова безразличным и угловатым.

Амелия резко затормозила и едва не споткнулась. Фигура отца выпрямилась. Он смотрел на неё холодно и недовольно.

– Тебе не говорили, что бегать по лестнице – не достойно молодой воспитанной леди? – прозвучал строгий, резкий голос. – Мисс Торндайк, вы не смогли донести до моей дочери самые простые правила приличия?

Гувернантка что-то невнятно пробормотала в своё оправдание и, поднявшись по ступеням, крепко схватила Амелию за руку. Мистер Ричардс не слушал её. Он резко развернулся и, больше не оглядываясь, проследовал в свой кабинет.

Ох, и досталось девочке в тот день от учительницы. Сначала она долго отчитывала воспитанницу, потом, когда немного успокоилась, сказала:

– То, что ты проявила сегодня непослушание и невоспитанность – это ещё полбеды. Ты, видимо, думаешь, что кроме твоего папы и меня этот проступок никто не видел? Ошибаешься. Твоя бедная мама, которая умерла так рано и попала на небеса, конечно всё видит сверху. Родители несут ответственность за своих детей, даже находясь в царстве божьем. Любое твоё вранье, шалость или дерзость становятся её грехами. Очень скоро душа твоей мамы может попасть в Ад за твои поступки. Ей предстоит снова и снова, мучаясь, умирать в кипящем котле. Подумай об этом, прежде чем в следующий раз сделаешь очередную гадость.

Амелия на мгновение представила себе, описанную гувернанткой картину, и ей стало так страшно, что даже скрутило живот. Девочка прикусила губу, чтобы не застонать. Мисс Торндайк внимательно наблюдала за ней и кривила губы в подобии улыбки.

«Нет, – подумала девочка. – Она нарочно пугает меня. В церкви на воскресных проповедях и в Библии говорится о том, что каждый человек сам ответит перед Богом за свои поступки». Эта мысль словно открыла Амелии глаза. Раньше она без рассуждений верила всему, чтобы ни сказала гувернантка, но теперь воспитанница стала замечать, что её наставница часто говорит или действует просто, чтобы запугать её.

Впрочем, это открытие не сделало жизнь Амелии лучше. Мисс Торндайк после того случая стала ещё злее. За два года она превратила воспитанницу в подобие бледной тени, качающееся от недосыпания и голода и вздрагивающее от любого громкого звука. Девочка часто болела, но даже тогда гувернантка не позволяла ей пропускать занятия. Жалобы на плохое самочувствие учительница просто игнорировала, считая лишь предлогом, чтобы отлынивать от учёбы. Даже обмороки, начавшиеся у Амелии, гувернантка сначала не воспринимала всерьёз. Однако, вскоре произошла трагедия, изменившая привычный ритм жизни.

В тот день у девочки должно было состояться занятие по верховой езде. Конюх заметил, что Амелию качает от слабости, лицо её бледное до синевы, а под глазами пролегают тёмные круги. Он пытался предостеречь, что в таком состоянии молодой хозяйке лучше не садиться верхом на резвую норовистую кобылу, но мисс Торндайк отчитала его, заявив, что леди из высшего общества как раз и отличает от деревенщины белизна кожи. Пришлось конюху оставить своё мнение при себе и помочь Амелии забраться в седло.

Как ни старалась девочка сидеть прямо, её всё время клонило вперёд и шатало из стороны в сторону при каждом шаге лошади. А когда кобыла перешла на галоп, Амелия не удержалась и выпала из седла. Гувернантка первой подбежала к рыдающей воспитаннице, и сразу заметила у неё неестественно вывернутую в сторону стопу правой ноги. Не говоря ни слова, тщедушная мисс Торндайк неожиданно легко подхватила бедняжку на руки и унесла в дом.

Впервые Амелия увидела на худом и вечно злом лице учительницы испуганное выражение. Уложив девочку на кровать в её спальне, гувернантка трясущимися руками стала снимать с неё костюм для верховой езды.

– Какая ты всё же упрямая! – ворчала женщина, и голос её дрожал не меньше, чем пальцы. – Зачем ты полезла на лошадь, если ощущала слабость? Ты должна была сразу сказать мне про своё недомогание!

– Я пыталась сказать вам об этом с утра, но вы же велели мне молчать, – тихо оправдывалась Амелия, чувствуя, как в ноге при малейшем движении вспыхивает боль.

– Вздор! Я запрещаю тебе болтать всякую ерунду или спорить со мной, но, если у тебя обморок – это же совсем другое! – мисс Торндайк начала потихоньку стягивать с ноги девочки сапожок, и Амелия закусила губу, чтобы не закричать в голос. Ей показалось, что в лодыжку втыкают раскалённые металлические гвозди, и перед глазами вспыхнули яркие искры.

– Ну вот, ничего страшного, – осипшим голосом известила гувернантка и быстро укрыла подопечную одеялом. – Всего лишь вывих. Я раздобуду холодную воду и полотенца, чтобы сделать компресс. К вечеру всё пройдёт… Ещё принесу с кухни кусок пудинга. Кухарка сегодня расстаралась. Пудинг просто тает во рту. Ты только с кровати не вставай. Можешь даже поспать.

Амелия не могла поверить своим ушам и глазам. Мисс Торндайк вдруг потеряла всю свою строгость и стала приторно услужливой. Она даже спину перестала держать прямо, а вся как-то странно сжалась и сгорбилась, внезапно постарев.

В тот же миг за дверью послышались быстрые шаги, и в комнату без стука ворвался отец Амелии. Мистер Ричардс был не один. За его невысокой кряжистой фигурой, облачённой во фрак, маячил тот самый конюх, что помогал Амелии сегодня сесть на лошадь.

– Где моя дочь?! – громко вопросил хозяин, обводя широкое помещение грозным взглядом из-под сдвинутых густых бровей.

– Я тут, – девочка слабо вскинула руку, привлекая к себе внимание.

Мисс Торндайк стала пятиться к стене, пока не упёрлась в неё турнюром. Её лицо побелело, словно алебастровая маска.

– Мне доложили, что ты сегодня упала во время верховой езды, – мистер Ричардс подошел к кровати девочки. – Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь повредила себе?

Амелия ощутила, как её лодыжка болезненно пульсирует под одеялом. Это было очень неприятно, но ведь мисс Торндайк сказала, что её нога к вечеру перестанет болеть. Девочка украдкой посмотрела на гувернантку, та прижала руки к груди и едва заметно отрицательно помотала головой.

Конюх явно нажаловался отцу, сказал, что учительница заставляла маленькую госпожу забираться на лошадь. Если девочка сейчас подтвердит это, то наверняка гувернантку накажут. Несмотря на то что мисс Торндайк была строга с ней, а иногда даже жестока, воспитанница не испытывала к ней ненависти. А ещё Амелия очень боялась гнева отца. Девочке казалось, что он разозлится на неё за то, что у него такая неумелая и никчёмная дочь, и больше не захочет её видеть.

Нельзя было сейчас расстраивать папу. Сегодня вечером он должен был отплыть в Америку по поручению самой королевы Виктории, и лишние переживания для него были бы совсем некстати.

– Я сама виновата, – тихо проговорила Амелия. – Не удержалась за поводья – вот и упала. Немного ушиблась, но сейчас уже всё хорошо.

Мистер Ричардс с шумом выдохнул воздух. Его взгляд стал теплее, брови уже не хмурились.

– Я очень испугался за тебя, Амелия. Ты мой единственный ребёнок, и должна знать, что даже если я постоянно пропадаю на службе, то это не значит, что я не думаю о тебе. Обещаю, что как только вернусь из Америки, мы будем чаще проводить время вместе. А вы, – он повернулся к мисс Торндайк, – проследите, чтобы моя дочь лучше питалась. Эта глупая мода на болезненную аристократичность зашла слишком далеко. По всей Англии молодые девушки доводят себя до могилы, травмируя внутренние органы корсетами, или умирают от истощения в погоне за утончённостью.

– Да, сэр, – выдавила из себя гувернантка, сгибаясь в поклоне. – Всё сделаю, сэр.

Мистер Ричардс ещё хотел что-то добавить, но тут прибежал посыльный с каким-то срочным донесением, и отцу Амелии пришлось спешно удалиться.

После его отъезда, вечером, когда слуги уже не ходили по дому, мисс Торндайк привела в детскую странного бородатого мужчину, назвавшегося доктором Вудсом. Он имел неопрятный вид и был больше похож на извозчика, чем на доктора. От него неприятно пахло табачным дымом, луком и ещё чем-то кислым и забродившим.

Мистер Вудс молча осмотрел распухшую и покрасневшую лодыжку девочки, угрюмо покачал головой и отозвал мисс Торндайк в сторону. О чём они шептались, Амелия не поняла, смогла разобрать только несколько слов: «перелом», «опиум», «Лауданум» и «срастание». В обмен на несколько монет доктор передал гувернантке запечатанную бутылку и сказал, что придёт завтра.

Так началось лечение Амелии. Мисс Торндайк давала девочке лекарство «Лауданум», принесённое доктором. Сам мистер Вудс приходил по выходным поздно вечером. Гувернантка ждала, когда все слуги в доме улягутся спать, и тайно запускала доктора через чёрный ход в детскую комнату. Он прикладывал к ноге Амелии деревяшки и туго бинтовал.

Странное дело, но после снадобья девочка почти совсем не чувствовала боли. Всё окружающее начинало казаться ей каким-то размытым и нереальным. Она много отдыхала и ела и даже была рада, что с ней произошло такое несчастье.

Иногда от горького лекарства девочку рвало, иногда она теряла сознание, но мисс Торндайк уверяла, что «Лауданум» самое лучшее средство, в нём много опия, который лечит любые болезни.

Последние дни гувернантка сильно изменилась, она уже не кричала на Амелию, не требовала учить уроки, приносила ей в комнату обеды и вкусную выпечку и просила лишь только одного – не вставать с кровати.

Будни Амелии теперь проходили скучно и уныло, она пребывала в каком-то непонятном состоянии между сном и явью. Часто она вспоминала умершую маму и однажды нашла способ поговорить с ней…

2

Когда Амелии было семь лет, няня учила её вышивать. Они садились возле окна, доставали корзинку с нитками, шкатулку с иглами и принимались мастерить. У няни в руках была большая льняная скатерть, а у девочки тонкий батистовый платок, натянутый на пяльцы.

Если у воспитанницы что-то не получалось, женщина откладывала своё рукоделие и терпеливо объясняла малышке, как правильно делать стежки или вдевать нить в иголку. Но ребёнку казалось скучным всё время сидеть на месте и выполнять однообразные действия. Девочка с нетерпением ждала, когда проснётся её мама, придёт к ней и позовёт на прогулку в парк, а потому цветочек на белом платке получался кривобоким и некрасивым.

Когда наконец-то появилась мама, Амелия вскочила с места, бросила на пол незаконченную вышивку и побежала к родительнице.

– Мамочка, как мне надоело это вышивание, – пожаловалась девочка. – Я уколола пальчик. Пойдём скорее гулять.

Мама была сегодня чудо как хороша: в голубом платье с драпировкой по подолу, украшенной кружевами; её талию подчёркивал тугой корсет, на голове возвышалась шляпа с широкими полями, из-под которой виднелись тщательно завитые и уложенные локоны. Она грустно улыбнулась, сняла перчатки и шляпку, отложила в сторону зонтик от солнца и села в кресло.

– Мне очень жаль, но нашу прогулку придётся отложить, – печально сказала она. – Ты не закончила свою вышивку, а ведь бросать работу недоделанной – это очень плохо.

– Почему? – не поняла Амелия. Ей казалось, что весёлая прогулка гораздо важнее скучного рукоделия.

– А вот представь себе, моя дорогая, что наш повар начнёт готовить пирог, а потом бросит это дело и убежит на улицу. Нам тогда придётся есть сырое тесто вместо вкусной выпечки. Или нянюшка станет одевать тебя на прогулку, но ей надоест, и она отправится на рынок, оставив тебя в одном нижнем платье. Разве это хорошо?

– Я понимаю, что это нехорошо, – застыдилась девочка и подняла с пола пяльцы, – но делать эти бесконечные стежки – так скучно и утомительно.

Мама взглянула на вышивку и удручённо покачала головой.

– Посмотри, твой цветочек, словно завял, а ведь он может распуститься, стать очень красивым и радовать всех. Есть способ превратить рутинную работу в весёлую. Ты замечала, что когда наша горничная убирается по дому, то всегда что-то напевает? Ты тоже можешь придумать свою песенку про красивый цветочек, когда будешь вышивать. Или можешь вспоминать сказки, которые тебе рассказывала нянюшка.

– Я знаю все её сказки и про брауни, и про пикси, и про бобовый стебель, – недовольно оттопырив губу, пробормотала Амелия.

– Тогда я расскажу тебе совершенно новую сказку, но при условии, что ты будешь слушать и вышивать, – хитро улыбнулась мама. – Сказка называется «Алиса в стране чудес».

Мама начала рассказывать, а девочка послушно принялась за вышивку. Так, действительно, было интереснее заниматься рукоделием. Если Амелия вдруг забывалась и замирала с иголкой в руке, слушая историю, то и мама останавливала рассказ. Приходилось девочке снова браться за работу.

Сказка была интересной и необычной. Таких Амелии слышать не доводилось. Когда закончилось повествование, девочка как раз сделала последний стежок. Получилось очень красиво: красная сердцевина цветка, пять жёлтых лепестков и два зелёных листочка. Мама тогда похвалила Амелию. Батистовый платочек позже вставили в деревянную рамку, и с тех пор он висел на стене возле кровати девочки.

Сейчас, когда Амелия лежала в постели с перевязанной ногой, она смотрела на вышивку и вспоминала голос мамы. Девочке так хорошо запомнился тот день, что в памяти сохранились даже мельчайшие подробности. Несмотря на то что её слегка мутило от настойки опия и всё вокруг качалось перед глазами, сознание оставалось ясным, а воспоминания казались красочными и очень чёткими.

В ушах у девочки зашумело, стало очень легко и радостно. На миг она увидела со стороны своё тело, лежащее на кровати, затем комната завертелась, сознание Амелии потянуло в какой-то расплывчатый туннель. Мимо промелькнуло тёмное пятно, похожее на кляксу, и тут же исчезло. То с одной, то с другой стороны появлялись мутные образы – это были самые яркие воспоминания из жизни девочки: вот она падает с лошади, вот отец спускается по ступеням, раскинув руки в стороны, а вот семилетняя Амелия сидит с пяльцами возле няни. Изображение стало чётче, приблизилось настолько, что глаза девочки заслонили весь обзор. Амелия как будто вдруг вернулась в детство. Она снова стала семилетней малышкой, сидящей с вышивкой в руках и услышала родной и любимый голос мамы, которая опять, как и тогда в детстве, рассказывала ей про страну Чудес и девочку Алису. Рядом была няня, которая помогала вдевать нитки в иглу.

Вот её морщинистые пальцы взяли клубочек жёлтых ниток. И Амелия, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, вдруг сказала:

– Нет, нянюшка, дай мне другие нитки. Я хочу, чтобы у цветка были синие лепестки.

Няня не стала спорить, взяла другой клубок и продела нить. Почему девочка решила изменить свои воспоминания? Она и сама не знала. Просто захотелось.

Амелия снова слушала голос мамы и делала стежок за стежком, но нитки теперь были ярко-синими, а в голове раздавался тихий детский голос. Получается, что она вернулась в прошлое и проникла в тело себя самой. В тело семилетней Амелии. И не просто проникла, а потеснила её сознание, загородив своим, заглушая своими мыслями. Это было так странно и необычно. Руки продолжали вышивать и делали это более уверено, чем тогда, когда она была малышкой.

Амелия попыталась разобраться в своих ощущениях, и ей стало страшно. Она хотела выбраться из своих воспоминаний, вернуться обратно. Это оказалось не так просто. Память не хотела отпускать её. И только внезапная боль в ноге помогла вспомнить, что на самом деле она сейчас не с мамой, а совершенно одна лежит в кровати в своей комнате.

Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, сознание Амелии покинуло тело ребёнка и снова завертелось в каком-то размытом стремительном потоке. С трудом удалось вынырнуть из мутного забытья и открыть глаза. Кажется, она застонала. Тут же послышались шаги, шорох юбок и в поле зрения появилась мисс Торндайк в своём бессменном сером платье с белыми манжетами и воротником, плотно обхватывающим морщинистую шею.

– Ты стонала во сне, – сообщила она, – Может, пить хочешь или в туалет?

– Пить, – прошептала Амелия пересохшими губами.

Гувернантка поспешила за водой, а девочка расширенными от ужаса глазами уставилась в стену. Там в деревянной тонкой рамке висел её белый платочек с вышитым на нём СИНИМ цветком! Но Амелия точно помнила, что раньше он был жёлтым! Как он мог поменять цвет? Неужели её путешествие в воспоминания – это не сон и не игра воображения?

На следующий день Амелия снова попробовала проникнуть сознанием в прошлое. Ей было немного страшно, но любопытство пересилило осторожность. Она опять до мельчайших подробностей представила обстановку комнаты, свет, струящийся из окна, мамин голос, нянюшку в её чепце и простом синем платье.

На этот раз девочка попросила другие нитки. Цветок должен был стать тёмно-красным с жёлтой сердцевиной. Пока Амелия пребывала в теле себя самой семилетней, она слышала в голове детский отчаянный голос, который плакал и просил уйти. Впрочем, голос был негромким, он затихал, если Амелия не обращала на него внимания и не прислушивалась к словам. Сделать это оказалось несложно, ведь девочка сейчас снова была рядом с мамой, слушала любимую сказку. Никто и никогда больше не рассказывал маленькой мисс Ричардс что-то настолько увлекательное.

Но сказка всё же закончилась и последний стежок тоже нашёл своё место на белой ткани.

– Вот, видишь, какой замечательный цветок у тебя получился?! – мамин голос был таким тёплым и добрым. Таким живым.

Амелия едва не заплакала.

– Мамочка, скажи, у тебя бывают боли в сердце? – сглотнув подступивший комок в горле, спросила девочка.

– Откуда ты знаешь, дорогая? – мамины брови приподнялись, а глаза расширились от удивления. – Корсет такой неудобный, он сдавливает рёбра. Доктор Томас говорит, что это очень опасно… Ты плачешь?

Амелия и правда почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она едва сдерживала рыдания. Дыхание перехватило, и голова закружилась. Девочка хотела предупредить маму, сказать, что её сердце болит вовсе не от тугого корсета, но тут её сознание начала выталкивать из детского тела какая-то сила.

«Уходи, оставь меня в покое!» – кричал в голове испуганный голосок маленькой девочки. На какое-то мгновение всё вокруг потемнело, и в следующую секунду сознание Амелии оказалось вне тела ребёнка.

Она снова стала бесплотным духом и парила где-то между полом и потолком. Это было очень неприятно. Видимо, душа без тела не могла долго существовать, и поэтому комната со всей обстановкой и люди, находящиеся в ней, постепенно начали терять очертания и цвет. Сознание Амелии тоже стало слабеть. Она вспомнила, что её настоящее тело сейчас лежит в кровати и постаралась вернуться к нему.

В этот раз перенос удалось осуществить гораздо легче. Амелия поворочалась в постели, открыла глаза и сразу посмотрела на стену. Вышитый цветочек на белом фоне теперь был КРАСНЫМ с ЖЁЛТОЙ серединкой. Девочка уже не боялась произошедшего изменения, а даже ожидала его. Она поняла, что каким-то невероятным образом научилась перемещать своё сознание в прошлое, изменять события.

Конечно, на следующий день ей снова захотелось проделать тот же фокус, чтобы увидеть маму, а возможно и поговорить с ней, но в этот раз всё получилось иначе. Да, Амелия смогла отправить свою душу в прошлое, она опять была рядом с мамой, но проникнуть в тело себя семилетней не получалось. Какая-то тёмная полуразмытая клякса плавала рядом, мешая и отбрасывая душу назад. В конце концов, пришлось возвращаться в своё время и своё настоящее тело, потому что воспоминания стали быстро меркнуть и исчезать.

Следующим утром девочка уже не решилась проводить опыты со своим сознанием, а вечером произошли события, которые едва не стоили ей жизни.

3

Было воскресенье. Мистер Родман, секретарь отца, известил, что завтра приезжает сам хозяин дома. Амелия очень обрадовалась. Наконец-то, после долгих дней разлуки она снова увидит папу. А ещё доктор Вудс обещал снять тугие бинты, и она снова сможет ходить, как раньше.

Днём Амелия решилась попросить мисс Торндайк, чтобы та помогла ей принять ванну. Три недели девочка не мылась, только протирала лицо и руки мокрым полотенцем, а ей хотелось к приезду папеньки выглядеть чистой и красивой. Вдруг он всё же захочет её увидеть? Амелия боялась, что гувернантка откажет ей в просьбе, но та неожиданно согласилась. В последнее время она уже не была такой взыскательной и строгой.

Гувернантка распорядилась, чтобы горничные принесли в детскую огромный жестяной таз и наполнили его горячей водой, затем она помогла воспитаннице раздеться и забраться в него. Мыться пришлось, выставив наружу забинтованную ногу и неудобно согнув спину. Девочка впервые за три недели увидела своё тело. Она ощутимо поправилась, теперь её рёбра не торчали из-под кожи, как раньше. А ещё, груди Амелии оказались немного припухшими, видимо, она уже стала постепенно превращаться в девушку, ведь ей скоро исполнится тринадцать лет.

Девочка сама смогла помыть тело, а вот с волосами пришлось долго мучиться. Её рыжие кудри так свалялись за долгие недели, пока девочка лежала в постели, что стали похожи на паклю. Мисс Торндайк нещадно драла их щёткой для волос, поливала водой, мылила и всё время ругалась. Она и раньше говорила, что волосы девочке достались ужасные, что они похожи на ржавые спутанные пружины. Впрочем, не только они, но и вся воспитанница вызывала в гувернантке раздражение и неприязнь.

По мнению мисс Торндайк у Амелии было слишком румяное лицо, светлые брови и ресницы, слишком огромные и яркие веснушки, напоминающие пятна на перепелином яйце.

– Как жаль, что я могу только лишь знания и приличные манеры вбить в твою бестолковую голову, но не могу изменить эту отвратительную внешность, – часто говорила она. – Такой мерзкий индюшонок никогда не превратится в прекрасного лебедя. Вряд ли кто-то из мужчин посмотрит в твою сторону и захочет взять в жёны пугало. Придётся отцу искать для тебя какого-нибудь старого подслеповатого вдовца.

Такие слова было обидно слышать, но Амелия уже привыкла, что после смерти матери с ней обращаются подобным образом. Впрочем, последнее время, мисс Торндайк поумерила свою неприязнь и ругалась всё реже, а сама девочка под воздействием лекарства постоянно находилась в каком-то полубессознательном состоянии. Ей часто мерещились странные видения: то стены как будто двигались и изгибались, то мебель начинала кружиться, то тени в вечерних сумерках принимались плясать на полу. Чаще всего виделась тень кляксы, которая тянула свои сплющенные щупальца к кровати.

Наконец, после многочисленных рыданий и выдранных клоков, гувернантке удалось привести волосы Амелии в надлежащий вид. Она вытащила девочку из таза, вытерла полотенцем, облачила в чистое бельё и уложила в постель.

Сегодня мисс Торндайк не давала больной лекарство, а заставила её читать библию вслух. Пока Амелия читала, она время от времени наблюдала за гувернанткой и заметила, что та нервничает. Видимо, это было как-то связано со скорым появлением доктора Вудса.

Каждый раз, когда он под вечер пробирался в дом, мисс Торндайк становилась чрезвычайно рассеянной и дружелюбной. Амелия заметила, что в такие дни гувернантка пользуется пудрой и подкрашивает губы – совсем немного, едва заметно. Вот и сегодня женщина то и дело подходила к зеркалу, смотрела на своё отражение, постоянно поправляла платье и чепец.

Мистер Вудс прибыл под покровом ночи. Мисс Торндайк, как всегда тайно, провела его в дом через чёрный ход в детскую комнату. Доктор протопал грязными сапогами, оставляя на полу мокрые некрасивые следы, и сел на край кровати. От него неприятно пахло, лицо казалось помятым.

Он долго разматывал бинты огрубевшими пальцами, потом мял ногу Амелии и хмурил брови, бормоча что-то в густую бороду. Было ясно, что доктор недоволен представшим перед ним зрелищем. Девочка тоже увидела, что её больная нога отличается от здоровой. Щиколотка до сих пор выглядела опухшей, стопа была повёрнута в сторону, пальцы не хотели сгибаться.

– Давай-ка попробуй пройтись по полу, – пробормотал доктор Вудс и помог Амелии спуститься с кровати.

Он придерживал её за руки, и девочка решилась сделать несколько шагов. Нога всё ещё немного побаливала и казалась короче здоровой, а потому Амелии пришлось двигаться, прихрамывая. Мистер Вудс раздражённо сопел и даже присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть, как она шагает.

Наконец он подвёл девочку обратно к кровати, помог лечь, позвал гувернантку, и они вышли из детской в комнату для занятий. Дверь они за собой затворили неплотно. Амелия слышала сердитое ворчание доктора и взволнованный голос учительницы, переходящий в тихие рыдания.

Видимо, доктора разозлило, что больная нога долго заживает. Амелия испугалась, что он может забрать её в больницу, а, возможно, даже решит, что необходимо делать операцию. Ей совсем не нравился мистер Вудс. Он казался грубым и всегда мрачным. Девочке захотелось узнать, о чём сейчас говорят гувернантка и доктор. Наверняка они решают, что делать с Амелией дальше. Вот бы подойти поближе к приоткрытой двери и послушать, но мистер Вудс может вернуться в любую секунду и страшно рассердится.

Амелия всё ждала и ждала. Доктор появился только тогда, когда минутная стрелка на часах отсчитала пятнадцать делений. Он был крайне возбуждён и хмурил брови больше обычного. Подойдя к туалетному столику, он схватил бутылку «Лауданума», открыл пробку и наполнил лекарством любимую чашку девочки. Затем, порывшись в карманах своего помятого и потёртого сюртука, доктор достал маленький бумажный пакетик и что-то высыпал из него в ту же чашку.

– Давай пей! Это лучшее лекарство от всех болезней, – он сунул чашку в руки Амелии, едва не расплескав жидкость.

– Моя нога снова станет, как прежде? – робко уточнила девочка.

– Ты глухая или притворяешься?! – заорал мужчина и отвёл взгляд в сторону. – Я уже всё сказал. Пей быстрее и ложись спать!

Амелия почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Было очень обидно. Ещё никогда на неё так грубо и зло не кричали. Она поднесла чашку к губам, но пить боялась. Раздражение мистера Вудса и взгляд, который он прятал, красноречиво говорили о неискренности. А вдруг он усыпит её, а потом унесёт к себе в больницу?

Вдруг дверь, ведущая в комнату для занятий, приоткрылась и оттуда выглянула мисс Торндайк. Лицо её было бледнее обычного, глаза покраснели от слёз, а губы дрожали.

– Джек, прошу тебя, не делай этого, – голос гувернантки звучал тихо, но девочка без труда расслышала каждое слово.

Доктор повернулся к учительнице, и пальцы его сжались в кулаки.

– Немедленно закрой дверь, Джорджия, и жди меня там! – угрожающе прорычал он сквозь сжатые зубы.

Мисс Торндайк тут же скрылась, затворив за собой дверь, а мистер Вудс повернулся к Амелии.

– Ты всё ещё не выпила лекарство?! – его глаза бешено выпучились, уставившись на девочку. – Хочешь, чтобы я влил его в тебя силой?!

Он даже сделал шаг к кровати, и Амелия торопливо стала пить горькое снадобье большими глотками, едва не захлёбываясь. Когда чашка опустела, доктор вырвал её из рук девочки и широкими шагами направился к выходу.

Дверь захлопнулась. Амелия опустилась на подушку и натянула одеяло до самого подбородка. Ей было по-настоящему страшно. Почему мистер Вудс так взбесился? Что за порошок он высыпал в её чашку? Амелии исполнилось всего двенадцать лет, но глупой она не была и понимала, что лекарства, выпрямляющего ногу за одну ночь, не существует. Может он решил отравить её? Но зачем? Она ведь не сделала ему ничего плохого.

Раньше у них был семейный доктор, которого звали Томас. Его все любили. Когда приходил Томас, то в доме слышался его бодрый весёлый голос, и все тут же невольно начинали улыбаться, даже ворчливая экономка миссис Френч. Если Амелия простужалась, то доктор Томас давал ей сладкий сироп от кашля и шутил, что такая рыжая, как солнышко, девочка не должна болеть простудой.

Он всегда был гладко выбрит, выглядел очень ухоженно и опрятно, в руках носил кожаный саквояж с множеством блестящих, загадочных инструментов, а осматривая девочку, надевал белые перчатки. Одежда Вудса всегда казалась пыльной и засаленной, борода нечёсаной, руки грубыми, а под ногтями виднелась грязь. Он был полной противоположностью доктора Томаса.

Девочка не могла понять, почему гувернантка не позвала доктора Томаса лечить её. Может, отец после смерти мамы решил, что прежний доктор не справился со своими обязанностями? И всё же, папа никогда не нанял бы мистера Вудса – ему не нравились люди, которые так себя запускают.

Амелия почувствовала, что ей становится холодно. Её начал бить озноб, руки и ноги заледенели. В животе тоже происходило что-то непонятное. Где-то внутри появилось жжение. Оно разрасталось, накатывая волнами. Несмотря на то, что конечности оставались холодными, всё тело наливалось жаром. Дышать стало неимоверно трудно.

Может быть, следует позвать доктора? Амелия попыталась подняться с кровати, но желудок отозвался резкой болью. Девочка застонала и опять легла. Ей пришлось повернуться набок и подтянуть колени к груди. Боль то отпускала, то снова накатывала. В животе словно ворочался огромный еж. При каждом его движении иглы царапали и рвали её нутро. Амелия каталась по кровати и стонала, прижимая руки к больному месту. Она попыталась позвать на помощь, но к горлу подкатила тошнота, и девочка закашлялась.

Всё её тело теперь трясло, словно в лихорадке, холодный липкий пот выступил на лице, затекая в глаза. Амелия стащила с себя одеяло и, превозмогая боль, стала подниматься с кровати.

«Боже, я не хочу умирать! – билась в голове отчаянная мысль. – Пожалуйста, пусть мне кто-нибудь поможет, умоляю! Я стану хорошей, буду мало есть и спать. Я буду всё время молчать, перестану улыбаться, выучу всю Библию наизусть. Только бы прекратилась эта невыносимая боль!»

Амелия очень боялась смерти! Мисс Торндайк говорила, что она некрасивая и непослушная девчонка, и таких Бог не любит, и если Амелия умрёт, то никогда не попадёт на небеса к маме, а будет вечно мучиться в аду. Это её пугало больше всего.

И это дало ей силы подняться с постели. Девочка опустила ноги на пол, неуверенно сделала шаг, и тут же её скрутил новый приступ боли. Такой сильный, словно желудок вырывали из тела живьём. Она упала на пол и захрипела. В глазах потемнело. Сердце билось всё реже и реже. Амелия поняла, что сейчас умрёт, и спасти её будет уже невозможно. Тень-клякса зашевелилась в дальнем углу и, словно живая, стала приближаться к ребёнку.

4

Она лежала на холодном полу, её тело сотрясали предсмертные судороги, рот открылся в беззвучном крике, зрачки закатились вверх, видны были только белки с красными прожилками мелких сосудов.

В последние секунды жизни Амелии Ричардс мозг ещё продолжал работать, а перед внутренним взором мелькали прежние мгновения жизни. Такие чёткие, словно они снова ожили в настоящем времени.

Вот она ещё совсем маленькая. Девочке всего пять лет. Папа держит её на руках и несёт к воде. Он ступает босыми ногами по золотистому песку, залитому ярким светом, а впереди видна бескрайняя водная гладь. Небо невероятно синее и огромное. Порывы ветра играют с волосами, треплют рыжую чёлку девочки. Волны с тихим шелестом набегают на берег, касаются папиных ног и, пугаясь, отползают обратно. Папа такой сильный, добрый и надёжный!

– Вода очень тёплая, – слышится рядом нежный голос мамы. – Малышка, тебе, несомненно, понравится море.

– Нет! Я не хочу в воду! – пугается Амелия и цепко хватается за папину руку.

– Не надо бояться, милая, – ласково говорит мама. – Папа тебя держит. Он никогда и никому на свете не позволит обидеть свою «Рыжую тыковку». Никогда…

Видение тускнеет и сменяется другим. Вот она уже в своей детской комнате. Нянюшка Агата пытается загородить своим телом дверь, но Амелия на четвереньках шустро проползает под её подолом, выскакивает в другую комнату, а затем в коридор. Няня что-то кричит вслед, но девочка не слушает. На её глазах слёзы. Она бежит босиком по холодному полу к маминой спальне и хоть знает, что мамочки больше нет, девочка будет стучать в двери и звать её, надеясь на чудо…

Воспоминание растворяется и пропадает. Вместо него в памяти возникает зелёная лужайка и гнедая кобыла с блестящими умными глазами. Девочка слышит, как мисс Торндайк отчитывает конюха. Если бы Амелия сказала тогда, что чувствует себя плохо? Разве это остановило бы гувернантку? Вряд ли она стала бы её слушать. Можно было начать кричать, плакать, звать отца, но… что-то всегда останавливало девочку от неповиновения и мятежа, опутывало липким страхом, сковывало волю, делая послушной и бессильной.

Перед мысленным взором вспыхивает следующий кусочек памяти. Амелия лежит на кровати после приёма лекарства, а доктор Вудс и горничная выходят из комнаты, неплотно затворив за собой дверь. Слышится их невнятное бормотание. Девочка садится в постели, подтягивает ноги и смотрит на настенные часы.

Амелия помнит, что доктор вернулся в комнату только через пятнадцать минут. Она могла бы успеть дойти до двери и узнать, о чём он говорил с мисс Торндайк. Но девчонка на кровати всё сидит и боится встать. Амелия видит её словно со стороны – видит себя саму. Это так странно – рассматривать себя. Можно сосчитать все веснушки на лице, можно заглянуть в глаза и разглядеть выражение испуга. Амелия была сейчас словно бесплотным духом, душой, которая вернулась на несколько минут назад и застала себя на прежнем месте. Только эта девочка, сидящая на постели, не знает, что будет дальше, а Амелия знает, что доктор Вудс вернется, всыплет какой-то порошок в лекарство и заставит девочку выпить. И потом ей будет очень плохо. Вот если бы получилось вселиться в неё, как это произошло в прошлый раз! Можно было бы спасти малышку.

Бесплотная сущность Амелии приближается к напуганной девочке. Ближе… ещё ближе. Расширенные детские глаза заслоняют собой весь обзор. Амелия чувствует, что удаётся проникнуть в тело. У неё даже получается двигать руками и ногами.

Голосок девочки в голове что-то испуганно бормочет, но Амелия мысленно успокаивает её: «Не бойся. Так нужно. Я должна занять твоё тело, чтобы спасти нас». Голосок звучит всё тише. Он смирился, принял её, словно слился в одно целое с сознанием Амелии.

Как это произошло? Почему воспоминание вдруг стало реальностью? Амелия совершенно не понимает, как такое могло случиться. Может быть, сейчас она всё так же лежит на полу, трясётся в предсмертных судорогах, а всё происходящее – это только игра воображения?

Девочка ущипнула себя за руку. Больно! Похоже, что всё взаправду. Наверное, милостивый боженька услышал её молитву и сделал так, что она вернулась на час назад. А может мамочка с небес помогает ей?

Амелии как-то удалось освободить своё сознание, свою душу, и с помощью воспоминаний перенестись во времени. И не просто перенестись, но и вселиться в своё же тело. Может быть, позже она подумает об этом, а сейчас нужно узнать, о чём говорят гувернантка и мистер Вудс.

Амелия пошевелила кистями рук, покрутила головой. Тело слушалось её, как и раньше. Она взглянула на часы. Доктор вернётся в комнату через двенадцать минут. Надо спешить.

Девочка стряхнула с себя оцепенение, смело опустила ноги на пол и попробовала встать. Её больная нога, действительно, оказалась короче другой – это было заметно даже из-под подола длинной ночной рубашки. Амелия уверенно сделала первый шажок, получилось очень неуклюже. Ей пришлось опираться на всю стопу здоровой ноги, а вот другой ногой она могла касаться пола только подушечками пальцев, приподняв пятку выше. Ещё шаг… Кажется, что в распухшей лодыжке что-то хрустит. Это болезненно и неприятно отдаёт во всю ногу. Ничего, она потерпит, до двери не так далеко.

Вытянув руки в стороны, чтобы сохранить равновесие, девочка, словно канатоходец, стала потихоньку продвигаться к выходу из комнаты. Голоса теперь слышались громче, но слова всё ещё разобрать не удавалось. Надо подойти ближе. Амелия добралась до двери, ухватилась рукой за косяк и вытянула вперёд шею.

– …Но ты же говорил, что был доктором, – голос мисс Торндайк перемежался всхлипами и хлюпаньем носом. – Неужели нельзя что-то сделать с её ногой, чтобы исправить перелом? Наверное, ты неправильно накладывал бинты.

– Я никогда не утверждал, что был доктором, – громким шёпотом ответил мистер Вудс. – Я говорил, что работал в Бетлемской королевской больнице. Я был санитаром. Но с ногой девчонки ничего нельзя было сделать – у неё закрытый перелом со смещением кости. Чтобы выправить её, нужен специалист. Ты ведь не могла позвать хирурга, Джорджия? Разразился бы скандал и приехала полиция! У тебя не было выбора, кроме как позвать меня. Я сделал всё, что мог, а ты ещё и недовольна! Вот какова твоя благодарность! И после этого, ты ещё говоришь мне о каких-то чувствах.

– О, Джек, я, действительно, благодарна тебе и люблю всем сердцем, – захныкала мисс Торндайк, – но что же нам теперь делать? Завтра приезжает мистер Ричардс! Если он увидит дочь в таком виде… Я даже боюсь представить, что он со мной сделает!

Послышался шорох одежды. Всхлипы гувернантки стали приглушёнными. Амелия представила, как мисс Торндайк уткнулась лицом в грудь доктора, а он гладит её по голове, пытаясь успокоить.

– Джорджия, сейчас не время лить слёзы, – послышался его тихий, но твёрдый голос. – Нужно действовать, и быстро. Скоро приедет хозяин, он не пощадит тебя, упрячет в тюрьму, где ты и сгниёшь заживо.

Плач гувернантки стал громче.

– Умоляю… Джек, спаси меня… Сделай что-нибудь, – раздались слова сквозь невнятное бормотание.

– Я с самого начала предлагал бежать, выправил документы на новое имя, но ты отказалась!

– У меня нет денег, – взахлёб рыдала мисс Торндайк. – Мне некуда бежать.

– Ты говорила, что в комнате хозяйки куча всяких ценных безделушек, – голос доктора Вудса зазвучал напряжённо. – Я знаю скупщика, который отвалит за них хорошие деньги. Мы спрячемся с тобой в Бетлемской больнице, где нас точно не найдут. У меня остались там связи. А когда всё немного успокоится, мы сможем купить домик где-то на окраине и заживём счастливой семейной жизнью… Ты достала ключ от комнаты, как я тебе велел?

– Да, я достала ключ… Он в моей спальне. Я так боюсь, ведь это же воровство.

– Дура! – рявкнул раздражённо мистер Вудс. – Хозяйка мертва, украшения и побрякушки ей теперь ни к чему, а тебе они помогут начать новую счастливую жизнь! Тебе слишком мало платили, Джорджия. Забрать причитающееся – это справедливо!.. Тащи сюда ключ, а я пока закончу с девчонкой.

Снова послышались истерические рыдания и шорох одежды.

– Я тебя умоляю, Джек, не надо её травить! Смерть ребёнка останется на твоей душе до конца жизни. Бог не простит нас! Мы уговорим Амелию ничего не говорить отцу, запугаем её.

– Она видела меня, Джорджия! Она знает моё имя и может описать внешность! – голос доктора стал жёстким и злым. – Надо избавиться от девчонки! Иначе никак! Послушай, мы сделаем ей этим одолжение. Всё равно хромой калеке жизнь будет не в радость. Обещаю, что яд подействует быстро и безболезненно. Она просто умрёт во сне и ничего не почувствует. Пойми, что всё это я делаю из любви к тебе… Неси быстрее ключ и мешок побольше…

Дальше Амелия слушать не стала. Она взглянула на часы. Мистер Вудс войдёт в комнату через три минуты. Прихрамывая на больную ногу и прикусив губу от боли, она поспешила вернуться в постель. Двигаться получалось не так быстро, как хотелось бы.

Амелия едва успела добраться до кровати, упасть в неё и укрыться одеялом, как отворилась дверь, и появился доктор. Он протопал своими сапожищами прямо к туалетному столику и схватил бутылку «Лауданума». Вот он плеснул жидкость в чашку, всыпал туда порошок из бумажного пакетика и направился к девочке.

Что же делать? Нельзя пить отраву! Но, если Амелия попробует отказаться, доктор силой заставит её сделать это. Надо кричать, вырываться, звать на помощь! Нет, никто её не услышит. Дверь из детской ведёт в комнату для занятий. Тут второй этаж, а вся прислуга – на первом. Чтобы её могли услышать, Амелии требуется пересечь две комнаты, выбраться в коридор и кричать во всё горло. Но мистер Вудс намного сильнее и быстрее, он не позволит ей сбежать. Мысли лихорадочно метались в голове, но она не могла ничего придумать.

– Давай пей! Это лучшее лекарство от всех болезней! – доктор смотрел угрожающе и был настроен решительно. Нечего было даже и думать о том, что его могут остановить уговоры или угрозы.

Он с силой ткнул Амелию чашкой в грудь, и ей пришлось схватить её руками, чтобы жидкость не расплескалась. Девочка поднесла посуду к лицу и попыталась поймать взгляд мужчины.

– Вы, правда, хотите, чтобы я это выпила? – жалобно спросила она.

– Да! И немедленно! – заорал он надвигаясь. – Иначе…

Амелия, трясясь от страха, влила в рот отраву…

5

В ту же секунду дверь в комнату приоткрылась, из-за неё показалась заплаканное лицо гувернантки.

– Джек, прошу тебя, не делай этого, – проговорила она сквозь слёзы.

Мистер Вудс обернулся к ней, и тут Амелия поняла – эта пара секунд и есть её шанс на спасение. Она стремительно выплюнула в чашку всю отраву, что была у неё во рту и стала торопливо оглядываться. Она отчаянно искала, куда бы выплеснуть зелье. На пол? Доктор сразу заметит. Тогда он в бешенстве просто придушит её своими руками!

– Закрой дверь, Джорджия, и жди меня там! – закричал мистер Вудс, обращаясь к гувернантке.

Амелию затрясло. Сейчас он повернётся в её сторону! Решение пришло внезапно. Девочка приподняла край одеяла, выплеснула яд прямо на простыни и снова вернула одеяло на место.

Дверь за гувернанткой захлопнулась, доктор повернул к Амелии раскрасневшееся злое лицо.

– Я всё выпила, – пискнула девочка, и протянула в качестве доказательства пустую чашку.

– Теперь ложись и спи! – Вудс выхватил посуду из её рук и быстро пошел к двери.

Амелия послушно опустилась на подушку, подтянула одеяло к подбородку и облегчённо вздохнула. Лежать было неприятно. Мокрая ночная сорочка отвратительно липла к телу.

Сейчас доктор и мисс Торндайк идут грабить мамину комнату. Она находится в конце коридора. Они будут там, и если Амелия доберётся до лестницы и спустится на первый этаж, то успеет позвать на помощь.

А если не успеет? Если грабители услышат её шаги? Как же страшно! Но оставаться тут тоже нельзя, ведь мистер Вудс вполне может вернуться, чтобы проверить, подействовал ли на неё яд.

Придётся выбираться из постели и хромать в сторону двери. Хорошо, что отец так трепетно относился к дому. Тут не скрипели ни двери, ни половицы – мистер Ричардс этого не выносил.

Амелия опустила ноги на пол, встала с кровати и направилась к двери. Ночная сорочка была мокрой и липкой, пол – холодным. В этот раз девочка пересекла комнату гораздо быстрее. Она уже приспособилась ходить, прихрамывая и слегка подпрыгивая, чтобы не травмировать больную ногу.

У выхода пришлось остановиться и прислушаться. Всё было тихо. Только часы на стене продолжали безразлично тикать, отсчитывая секунды. Амелия тихонько приоткрыла дверь, заглянула в комнату для занятий. Никого. Бледная полная луна пялилась в окно, освещая всё мутным нереальным светом. Ночью комната казалась совсем другой. Мебель приобретала странные очертания и тени. Даже обои и портреты в золочёных рамах на стенах казались чужими, виделись совсем в других тонах.

С замирающим от страха сердцем девочка пересекла полутёмное помещение и приоткрыла следующую дверь, что вела в коридор. В противоположных концах длинного коридора было по большому окну. Штор тут не вешали, и лунный свет беспрепятственно проникал, очерчивая предметы в темноте голубоватым контуром.

Коридор делился на две части с одинаковым количеством комнат в каждой, а посередине была широкая лестница, ведущая на первый этаж. На полу лежала мягкая ковровая дорожка. Она скрывала звук шагов.

Когда Амелия, придерживаясь за стену и хромая, добралась до лестницы, она услышала, доносящиеся из другой части коридора тихие звуки: то ли царапанье, то ли постукивание. Там находилась комната матери. Видимо, грабители были сейчас внутри и торопились забрать всё самое ценное, что могли найти.

Амелия подумала, что если сейчас спустится на первый этаж и начнёт кричать, созывая слуг, то мистер Вудс и гувернантка её тоже услышат и могут успеть сбежать. Что же делать? Как задержать преступников?

Прижав руки к груди, с колотящимся от ужаса сердцем, девочка мелкими шажками отошла от лестницы и стала приближаться к комнате мамы. Было очень страшно. Она почти перестала дышать, напряжённо вслушивалась в каждый шорох, но шла вперёд. Вот первая дверь… Вторая… в мамины покои вела третья дверь от лестницы.

«Боженька Всепрощающий, помоги мне, защити, не оставь меня без своего покровительства. Огради меня от всякого видимого и не видимого зла, закрой от злобы людской сделанной, задуманной или намеренной. Прикажи, Господи, сопровождать меня моему Ангелу Хранителю и отводить от меня любые беды и несчастья. Спаси и сохрани меня мой Ангел, не позволь злым людям нанести мне духовный и телесный урон. Храни меня, Всевышний и Всемилостивый».

Послышались шаги, тихие голоса и стук каких-то мелких предметов друг о друга. Все эти приглушенные звуки доносились из-за закрытой двери, к которой подошла Амелия.

Девочка пошарила рукой. Вот ручка… ниже… Сердце Амелии радостно подскочило в груди. Ключ! Он торчал из замочной скважины. Видимо, грабители надеялись, что быстро заберут всё ценное и сразу уйдут. Они отперли дверь, вошли, а ключ оставили торчать снаружи.

Девочка ухватилась одной рукой за дверную ручку, потянула её на себя, а второй рукой быстро повернула ключ. Послышался щелчок. Грабители оказались запертыми в комнате.

– Ты слышала? Там кто-то есть! – раздался из-за двери голос мистера Вудса.

Прихрамывая, Амелия поспешила к лестнице. Ах, как же часто нянюшка Агата ругала девочку, когда та съезжала вниз по перилам! Сейчас нянюшки не было, а мисс Ричардс нужно было быстрее спуститься на первый этаж.

Амелия оседлала перила и торопливо скатилась вниз. В конце пришлось спрыгнуть. Больная нога подвернулась, и девочка упала на пол. То ли от боли, то ли от страха, но крик, которым она огласила окрестности, получился таким громким, что его услышали все находящиеся в доме…

6

Когда на следующий день приехал мистер Ричардс, возле дома стояла полицейская санитарная тележка, а внутри здания было полно констеблей. Сам главный комиссар Столичной полиции, который был под непосредственным руководством министра внутренних дел, прибыл на место происшествия. Были здесь и детективы из Скотланд-Ярда.

Комиссар вышел навстречу хозяину дома и рассказал о том, как малышке Амелии удалось поймать двух грабителей, главным из которых оказался опасный мошенник и вор, скрывающийся под именем Джек Вудс. Ещё вечером, когда девочка позвала слуг и объяснила им, что произошло, и пока лакей, посланный дворецким, бегал в полицейский участок, преступники едва не сбежали из дома.

Лжедоктор Вудс связал воедино все шторы в комнате, спустил их через окно во двор и стал выбираться по ним на улицу. Скорее всего его план побега увенчался бы успехом, но мисс Торндайк всё испортила. Она боялась оставаться одна в запертой комнате и полезла из окна сразу вслед за подельником. Ткань не выдержала вес двоих, шторы порвались, и незадачливые грабители упали на землю с большой высоты. Мистер Вудс ударился головой, получил серьёзную травму и сильное сотрясение мозга, а гувернантка сломала руку и два ребра. Её крики и привлекли внимание слуг, которые выскочили на улицу и задержали преступников до прибытия полиции. Весь день стражи порядка толпились в доме Ричардсов, допрашивали слуг и Амелию, заполняли какие-то бумаги, отгоняли, неизвестно откуда явившихся, пронырливых репортёров.

Уже поздно вечером мистер Ричардс попрощался с комиссаром, потом отдал необходимые распоряжения дворецкому и, наконец-то, смог навестить дочь. Было уже за полночь, но Амелия не спала и ждала отца. Он был в сильном волнении и не мог даже говорить. Девочка вскочила с кровати, прихрамывая, подбежала к нему и обняла. Он тоже прижал её к себе, и они долго ещё стояли, боясь пошевелиться. Казалось, что они не виделись вовсе не три недели, а несколько лет. Смерть матери и жены, словно разорвала связь между дочерью и отцом. Амелия не могла остановить слёзы, наворачивающиеся на глаза. Сквозь полупрозрачную пелену она разглядела тень в углу комнаты. Тень была густая, с длинными расплющенными щупальцами. Она подрагивала, таяла и сжималась, а потом и вовсе скользнула под кровать, словно клочок пыли, уносимый сквозняком.

По щекам сурового мужественного лица мистера Ричардса тоже текли слёзы. Ещё никогда в жизни он не чувствовал такого стыда и угрызений совести. Как мог он поддаться унынию и заполнить своё сердце скорбью, когда рядом находилась дочь, которая страдала не меньше и нуждалась в помощи и поддержке отца? Почему он был таким эгоистом и отгородился от собственного ребёнка? Чувство вины жгло душу изнутри – так тяжело было осознавать, что из-за него дочь едва не погибла и стала калекой.

Сейчас мистер Ричардс словно очнулся от долгого сна. Он снова почувствовал себя отцом, и как заклятье твердил одно и то же: «Прости меня. Я никогда больше не позволю тебе страдать, обещаю!»

А потом наступило утро нового дня. Лондонский туман мутной пеленой маячил за окном, но первые лучи восходящего солнца пробили в нём брешь и ворвались в открытое окно комнаты. Мисс Торндайк никогда не позволяла закрывать створки окна даже зимой, но теперь её тут не было. Мистер Ричардс плотно затворил их, преграждая путь утренней прохладе. Затем он сел на край кровати, где уже лежала Амелия, и они всё утро проговорили, обсуждая, как будут жить дальше. Такого долгого разговора у них никогда ещё не было. И такого эмоционального. Девочка чувствовала, что с этого дня жизнь её начнёт меняться.

Так и произошло. Теперь отец всегда был рядом. Он всё так же служил в министерстве, но теперь обзавёлся помощником, и у него появилось больше времени, чтобы проводить его с дочерью. И всё же, следующие два года стали для Амелии, хоть и счастливыми, но не самыми лёгкими. Мистер Ричардс возил девочку по лучшим клиникам, нанимал самых известных специалистов, которые пытались исправить последствия травмы Амелии. Её лечили мазями, иглоукалыванием, вытягивали стопу с помощью жутких металлических конструкций. Не раз врачи предлагали повторно ломать кость, чтобы затем закрепить её для правильного срастания, но Ричардсы сразу отказывались от этого. Однажды отец даже привёз какого-то странного колдуна-шамана, который читал заклинания и провонял весь дом едким дымом, от чего и слуги и хозяева едва не задохнулись.

В другой раз мистер Ричардс купил за огромные деньги пучок сушёных индийских трав. Торговец, продавший ему это сено, уверял, что если делать из него отвар и ежедневно окунать туда ногу, то она непременно удлинится. Как ни странно, такое дорогостоящее средство не подействовало.

Амелия терпела на себе различные, подчас болезненные, процедуры. Она видела, как отец старается загладить свою вину и как он пытается изо всех сил помочь ей, и не хотела обидеть его отказом. Кроме того, девочка пробовала воспользоваться ещё и своим даром, пытаясь вернуться с помощью воспоминаний назад в то время, когда получила перелом. Тот день запомнился ей не очень чётко. Тогда Амелия чувствовала себя плохо, была на грани обморока, и воспоминания расплывались перед её внутренним взором. У неё так и не получалось проникнуть сознанием в тело себя двенадцатилетней. Тень-клякса снова появилась и отчаянно мешала, хоть и была теперь меньше по размеру.

После двух лет мучительного и изнуряющего лечения больная нога девушки стала выглядеть гораздо лучше, но всё же она оставалась немного короче здоровой. Амелия слегка прихрамывала, даже когда надевала специальную обувь. Отец заказывал для неё туфли у лучших лондонских мастеров. Они специально делали подошву правого башмачка чуть толще, чем на левом.

Мистер Ричардс, наверное, так и не прекратил бы своих попыток найти чудо-доктора или волшебное исцеляющее средство, но Амелия так устала от болезненных процедур, что на своё пятнадцатилетие вместо подарков попросила отца отменить лечение. Пришлось ему уступить просьбам дочери.

Амелия уже не была той маленькой девочкой, что когда-то съезжала с перил и бегала по дому. Гувернантка мисс Торндайк ошиблась – из некрасивого «индюшонка» малышка стала превращаться в милую и симпатичную девушку. Её густые кудряшки приобрели насыщенный тёмно-рыжий, почти каштановый цвет; стройная фигура, подчёркнутая модными нарядами от самых известных портных, притягивала к себе мужские взгляды; яркие веснушки девушка научилась маскировать пудрой, а бледные брови и ресницы делала тёмными и выразительными с помощью косметики.

Образованием девушки теперь занимались наёмные учителя, а следила за ними тётушка Шарлотта. Она прибыла в дом Ричардсов через несколько дней после ареста гувернантки и «доктора» Вудса. Это была почтенная добрая леди, предпочитающая тёмные платья из дорогой ткани и устаревшие чепцы. Муж тётушки Шарлотты был богатым предпринимателем. Он занимался строительством железных дорог в Америке и часто бывал в отъезде. Их единственная дочь Мэри тоже ездила с отцом в Америку, и тётушка, чтобы не скучать дома одной, перебралась жить к Ричардсам.

Наконец-то у Амелии снова появилась семья. Тётушка не оставляла её ни на минуту. Эта почтенная леди была полна энергии и сопровождала племянницу на прогулках, поездках в театр и в церковь. Шарлотта много знала и охотно делилась с воспитанницей жизненным опытом. Вот только, когда речь заходила про мать Амелии, тётушка вдруг начинала путать слова, зевать и сбиваться с темы.

В дом Ричардсов стали регулярно приезжать гости. Отец, чтобы надолго не оставлять дочь одну, часто проводил переговоры в своём кабинете или за ужином. Его помощник Ноэл Шерман посещал их дом почти каждый день. Иногда он привозил и своего сына Кристиана, который был на два года старше Амелии.

Сначала девушка очень стеснялась, когда приходил Кристиан. Он казался ей таким взрослым и рассудительным, что Амелия боялась показаться рядом с ним посредственностью. Она была слишком строга к себе. Память хранила нелестные отзывы мисс Торндайк о её внешности и умственных способностях. И, конечно, хромота девушки должна была вызвать у красавца Кристиана пусть и не отвращение, но как минимум жалость.

Парень казался мисс Ричардс чрезвычайно симпатичным, несмотря на то, что он тоже был… рыжим. Только волосы Кристиана отливали не таким ярким и насыщенным цветом, как у Амелии. Они скорее напоминали спелую золотую пшеницу, слегка подсвеченную багряным закатом. Веснушки у него на лице были светлыми, почти неразличимыми, а вот брови и ресницы имели гораздо более тёмный оттенок, отчего зелёные глаза выглядели очень выразительными.

Слишком выразительными. Все эмоции можно было прочитать по этим глазам: то они вдруг становились внимательными и сосредоточенными, словно Кристиан пытался считывать мысли собеседника; то насмешливыми, с озорным прищуром; то широко открытыми, выражающими крайнюю степень удивления. В зависимости от выражения глаз тут же менялось и лицо молодого человека.

Амелия подумала, что с такой богатой и живой мимикой Кристиан мог бы стать непревзойдённым актёром. Она украдкой подглядывала за ним и отмечала, что при любом выражении лицо юноши остаётся чрезвычайно милым. Особенно Амелии нравилось смотреть на то, как Кристиан улыбался. Никто другой не мог проявлять радость так же обаятельно, открыто и искренне, как он. А уж эти его очаровательные ямочки на щеках, появляющиеся при каждой улыбке!

Амелия хорошо понимала, что такой завидный жених не останется без женского внимания, и она… Вряд ли когда-нибудь такая девушка сможет заинтересовать его. Впрочем, юноша и не стремился к общению с ней. Да, когда они здоровались при встрече, Кристиан вежливо улыбался, и глаза его начинали радостно сиять, но разговоров он не заводил, предпочитая проводить время до ужина в обществе книг в обширной библиотеке Ричардсов.

В такие моменты Амелия чувствовала себя глубоко обиженной. Не такая уж она и страшная, чтобы сразу сбегать от неё и прятаться за книжными стеллажами. Она ведь даже не собиралась флиртовать с ним, вполне достаточно было бы дружеских бесед.

Амелия затаила обиду, и при встрече с парнем нарочно демонстрировала равнодушие и скуку. Но всё же он занимал её мысли. Девушка не могла заставить себя не думать о светловолосом красавце и, вопреки голосу разума, ждала его приезда. Она даже в библиотеку стала заглядывать после того, как он там бывал, чтобы попытаться отыскать те книги, которых касались его руки.

Мистер Ричардс был влиятельным человеком. Кто-то из издателей привозил ему в качестве подарков лучшие книжные новинки. Амелия и сама любила читать, но обычно предпочитала любовные романы. Кристиан, похоже, тоже был романтиком, но его привлекала приключенческая литература.

Амелия специально выровняла в библиотеке все тома на полках таким образом, что любое их перемещение сразу становилось заметным. Те книги, что брал молодой мистер Шерман, выбивались из общего ряда. Девушка брала их, гладила обложки, словно они могли хранить тепло его рук. Она и не заметила, как начала читать эти книги, погружаясь в увлекательные истории Вальтера Скотта и Роберта Льюиса Стивенсона. Теперь Амелия приходила в библиотеку каждый день, садилась в любимое кресло Кристиана и подолгу пропадала, растворяясь в книжных мирах приключений и путешествий.

Однажды она так увлеклась, что не услышала, как приехали гости, и вошедший в библиотеку Кристиан, застал её в кресле с книгой о Франкенштейне.

7

Кристиан растерянно взглянул на Амелию, сидящую в кресле, затем на книгу в её руках. Глаза его удивлённо расширились, а брови поползли вверх. Что его так поразило, интересно: девушка с книгой в руках или сама книга?

– Добрый вечер, мисс Ричардс, – выдавил он, застыв у дверного проёма и растерянно улыбаясь. На его щеках опять появились эти забавные ямочки, делающие его лицо таким милым.

– Добрый вечер, мистер Шерман, – Амелия легко поднялась с кресла. – Простите, я так зачиталась, что даже не услышала, как вы прибыли.

– Зачитались?.. Но ведь у вас в руках книга о Франкенштейне! Это же страшный роман, он не подходит для молодой леди.

Амелия почувствовала, как обида нахлынула на неё, накрывая с головой, словно волна. Да кто он такой, чтобы решать, что ей можно читать, а что нельзя?!

– Должна с вами не согласиться, мистер Шерман, – проговорила она решительно и недовольно нахмурила брови. – В этом произведении нет никаких пометок насчёт того, что девушкам его читать не следует. Более того, возможно, вы не знали, но эту историю придумала и написала, как раз девушка, которой было всего лишь восемнадцать лет!

Амелия прижала книгу к груди и с гордо поднятой головой хотела покинуть библиотеку, но Кристиан продолжал загораживать проход своим телом.

– Простите, мисс Ричардс… Амелия, я вовсе не хотел вас обидеть, – его чересчур эмоциональное лицо выражало крайнюю степень раскаянья, даже щёки покраснели от смущения. – Это, действительно, замечательное произведение, но обычно истории о путешествиях и необычных явлениях читают всё-таки мужчины. Мне есть с чем сравнивать. Все мои кузины очень редко притрагиваются к книгам, а если такое случается, то они берут либо романы о любви, либо пособия по рукоделию. И говорят они обычно лишь о нарядах и танцах или сплетничают друг о друге. Вы совершенно не похожи на них: не закатываете глаза к потолку, не дуете недовольно губы, не хихикаете после каждой фразы.

Амелия растерялась. С одной стороны, Кристиан вроде бы похвалил её, дал понять, что она не похожа на глупых инфантильных барышень, но с другой стороны, получается, что она не совсем нормальная девушка. Впрочем, ей ли обижаться? Со своей хромотой она и так навсегда останется изгоем.

– Хорошо, я принимаю ваши извинения. Мне очень жаль, что вами руководят устаревшие взгляды на жизнь. Мы живём в самой прогрессивной стране, наши колонии расположены по всему миру, технические возможности достигли невиданных высот, женщины пишут книги, рисуют картины, занимаются наукой, а вы удивляетесь этому, словно живёте сто лет назад.

Амелия тряхнула головой, и её непослушные задорные кудряшки взметнулись каштановым облаком над головой. Вряд ли она представляла сейчас, что выглядит особенно очаровательной с раскрасневшимися щеками, горящими праведным гневом глазами. Ей так шло ярко-жёлтое платье с атласной лентой, подчёркивающей тонкую талию. Смело отодвинув в сторону застывшего в дверях парня, девушка решительно вышла из библиотеки.

С этого дня их отношения изменились. При каждом удобном случае юноша пытался заговорить с ней. И это уже не выглядело обычной учтивостью, ему, действительно, было интересно её мнение. Теперь они часто обсуждали любимые книги, иногда – политику. Мистер Ричардс, читая перед завтраком газеты, всегда разговаривал вслух, делясь с Амелией новостями, и она была в курсе всех важных событий, происходящих в мире.

Так уж получилось, что именно девушка придумывала темы для разговоров с Кристианом. Она готовилась к его приходу, читала книги, находила интересные статьи. Её забавляло, что он считает её очень умной, рассудительной и сведущей во всех вопросах. Парень совсем не стеснялся спрашивать у неё совета. Иногда они спорили до хрипоты, а иногда, наоборот, молча сидели близко друг к другу и рассматривали старинные карты или гравюры в книгах.

В такие моменты сердце девушки начинало биться в груди, как сумасшедшее. С каждым днём она испытывала всё более сильное влечение к Кристиану. Она чувствовала рядом его тепло, слышала голос, ощущала дыхание, видела его яркие зелёные глаза… но он не принадлежал ей. Ах, если бы она могла хоть раз прижаться к нему, почувствовать его объятья! Хотя бы на одну секунду. И пусть она потом сгорит со стыда, пусть её сердце остановится, но ради этого мгновенья она не боится умереть.

К сожалению, Кристиан не испытывал к ней таких же чувств. Он считал её подругой, с которой можно общаться на любые темы, которая не высмеет, не укорит и не обидит. Он даже не стеснялся говорить при ней о том, какие девушки его привлекают. И хоть отец Амелии и мистер Ноэл многозначительно улыбались, видя, как их дети сдружились, а тётушка Шарлотта в шутку называла Кристиана женихом, девушка понимала, что она не пара такому красавцу.

Так продолжалось почти год. Амелии исполнилось шестнадцать. Кристиан тоже повзрослел. Он стал выше и раздался в плечах. Теперь его уже трудно было назвать юношей, это был молодой мужчина с пробивающейся щетиной на подбородке и над верхней губой. Голос его стал более низким и бархатистым.

Этот голос буквально сводил Амелию с ума. Их общение стало превращаться для неё в сплошную пытку. Всё чаще девушка ловила себя на том, что рядом с Кристианом забывает, о чём говорила. Мысли её начинали путаться, дыхание сбивалось, а слова, что хотела сказать, куда-то терялись. Амелия стала нервной и раздражительной. Всё падало у неё из рук. Она часто плакала без причины, иногда впадала в уныние или испытывала равнодушие ко всему, что происходило вокруг.

По ночам её мучила бессонница. Перед глазами возникал образ Кристиана. Он словно нарочно улыбался, смотрел нежным умоляющим взглядом, протягивал к ней руки. Пару раз Амелия забывала, что всё это ей только кажется. Она в ответ тоже протягивала ладонь, гладила Кристиана по щеке, и… тут же понимала, что пальцы её касаются не его лица, а всего лишь подушки.

После Рождества молодой мистер Шерман стал появляться в доме Ричардсов всё реже. Его отец возлагал на сына большие надежды, и Кристиану приходилось проводить много времени за учёбой и даже выполнять какие-то поручения в министерстве.

Когда его долго не было, Амелия словно впадала в спячку, делалась ко всему равнодушной и вялой. Ей не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать с кем бы то ни было. В такие дни девушка ссылалась на плохое самочувствие и просила оставить её в покое. Отец лишь качал головой и делал вид, что верит в её мнимые болезни, но тётушку Шарлотту такое положение дел не устраивало. Она была женщиной умной, и, конечно, давно разгадала причину страданий племянницы.

Однажды, когда Амелия не вышла из своей комнаты ни к обеду, ни к ужину, родственница не выдержала и явилась к ней сама. Увидев, что девушка лежит на кровати в платье и туфлях, тётушка Шарлотта сильно рассердилась.

– Что же ты, дорогая моя, лежишь в верхней одежде, и даже не спустилась в столовую? – гневно вопросила она, входя в комнату. – Отец тебя ждал, хотел рассказать о том, что вас пригласили на бал к послу.

– Ах, тётушка, вы же видите, что мне нездоровится, – тихо проговорила Амелия. – Вряд ли я смогу присутствовать на приёме. Так и передайте папеньке.

Девушка отвернулась, считая разговор оконченным, но родственница уходить не собиралась.

– В таком случае придётся пригласить доктора, вдруг у тебя серьёзная болезнь. Возможно, это даже заразно. Гостей в дом пускать, пока не следует. Надо сообщить мистеру Шерману об этом, а то вдруг он опять явится на ужин с сыном.

Амелия тут же подскочила на кровати.

– О нет! Пусть они приходят! Я не настолько сильно больна!

Девушка подбежала к тёте и умоляюще прижала руки к груди.

– Как же не больна? – ахнула Шарлотта. – Вот же: и глаза блестят лихорадочно, и лицо бледное, и губы дрожат! Пусть я и не врач, но вполне могу поставить точный диагноз: у тебя, милочка моя, определённо присутствует болезнь, и название ей – влюблённость.

Амелия, не в силах вымолвить ни слова, только отрицательно мотала головой. Шарлотта подхватила её под локоть, подвела к кровати, усадила на край и сама села рядом.

– Уж не считаешь ли ты меня совсем старой, слепой и выжившей из ума? – строго проговорила она. – Думаешь, я не видела ваших воздыханий с мистером Кристианом? Думаешь, не замечала, как ты смотришь на него? Даже слуги уже говорят об этом, а отец твой давно с мистером Ноэлом о помолвке шепчутся.

Амелия почувствовала, как лицо её начинает гореть от прихлынувшей к нему крови. Боже, как это неприлично! Она и не предполагала, что её чувства к Кристиану видны окружающим. Наверное, все осуждают такое поведение.

– Но мы… – она с трудом сглотнула, подступивший к горлу комок. – Мы всего лишь друзья.

– На друзей так не смотрят, – припечатала тётя Шарлотта, – и не плачут, не страдают так, когда их долго нет.

– Я не знаю, – пролепетала девушка, опуская глаза и чуть не плача. – Я никак не могу заставить себя не думать о нём. Я пыталась, правда.

– Но, зачем?! – старая леди коснулась её руки. – Вы будете прекрасной парой! Всё так замечательно складывается! У вас одинаковый социальный статус, ваши родители будут только рады. Ты не представляешь, дорогая моя, какая редкость для женщины нашего положения выйти замуж по любви! Ты просто счастливица! Кристиан – замечательная партия, он достигнет больших высот в карьере и так тебя любит!

– Нет, – Амелия не смогла сдержать слёз. Они хлынули из глаз ручьём. – Он не любит меня. Я некрасивая и хромая. Кристиан относится ко мне, как к другу. Он рассказывал, какие девушки ему нравятся.

Тётушка обняла племянницу за плечи и прижала к себе.

– Что это за глупости? Я же видела, с каким восторгом он на тебя смотрит. Поверь, уж я-то знаю, каким взглядом мужчины одаривают тех, в кого влюблены. Ты очень красивая, а хромота почти незаметна. А ещё, ты очень добрая, весёлая и умная девушка. Иногда, правда, слишком умная. Мужчины предпочитают, чтобы женщина была глупее их. Что там твой Кристиан говорил про других девушек?

– Он упоминал, что ему нравятся такие, которыми можно восхищаться каждую минуту, которые умеют обратить на себя внимание мужчины и знают, как его увлечь. Его отталкивают слишком болтливые особы и те, кто навязывает своё общество. Я совсем не подхожу под описание идеала. Ему нравятся роковые красотки, от которых сходят с ума.

Амелия безвольно опустила руки и снова едва не разрыдалась.

– Ах, какая же ты ещё, в сущности, глупышка, – улыбнулась Шарлотта. – Надо же так всё перевернуть с ног на голову! Хотя, как тебя винить, если ты совсем не знаешь мужчин. Они ведь мыслят совершенно иначе, чем мы. Твой Ромео хотел сделать комплимент тебе, но, видимо, побоялся выразить свой восторг открыто, ведь ты при нём стараешься показать себя слишком умной и независимой. Вот он и намекал, что восхищается тобой каждую минуту, что ты знаешь, как привлечь его внимание, чем заинтересовать. Он всего лишь пытался сказать, что ему с тобой всегда интересно и приятно находиться вместе. Влюблённые мужчины порой с трудом могут справиться со своими эмоциями, а уж озвучить свои ощущения и чувства – подавно.

Амелия с трудом подняла на тётушку заплаканные, красные от слёз глаза.

– Но он же говорил, что не может терпеть болтушек и навязчивых девиц, а ведь я только и делаю в присутствии Кристиана, что болтаю без умолку и не оставляю его в покое.

Шарлотта достала из рукава белый тонкий платок и принялась вытирать племяннице слёзы.

– Твой красавчик приезжает сюда исключительно ради тебя. Он слушает тебя открыв рот, беседует, спорит. Это не пустая болтовня, а общение. Наверняка он жаловался на молодых барышень, что способны рассуждать только о модных шляпках, да пересказывать сплетни.

Амелия всхлипнула и жалобно посмотрела на родственницу.

– Ах, тётушка, неужели я могу ему нравиться? Почему же он никогда не говорил мне этого?

– Не оттого ли, что ты слишком строга с ним? Я замечала, что как только он пытается говорить комплименты, ты оборачиваешь всё в шутку или переводишь разговор на другую тему.

– Мне кажется, что все эти фразы: «Как вы сегодня прекрасны» или «На вас такое очаровательное платье» – это всего лишь вежливое обращение, которое положено говорить любой женщине.

– Пора тебе уже научиться отличать искренние комплименты от дежурных фраз, поэтому скоро мы отправимся на бал. Думаю, что твой Кристиан тоже прибудет туда со своим отцом. Невеста ты у нас состоятельная, многие кавалеры почтут за честь танцевать с тобой. Вот пусть молодой мистер Шерман и увидит тебя в высшем свете. Если будешь слушать мои советы, то ещё до окончания бала он признается тебе в своих чувствах.

8

Следующие три недели были заняты приготовлениями к предстоящему балу. Мистер Ричардс хотел, чтобы первый выход в свет его дочь запомнила на всю жизнь и осталась довольна. А вот сама Амелия очень сомневалась в том, что своей хромотой сможет произвести на балу благоприятное впечатление. В отличие от других богатых лондонских красоток, она никогда не жаждала блистать на праздниках и кружить головы кавалерам.

Она сказала об этом отцу, и он признался, что его практически вынудили принять это приглашение на бал. Мистер Ричардс был в хороших дружеских отношениях с графом Сэвилом. Тот часто ездил по дипломатическим делам в Индию, а по возвращении обязательно приглашал лучших друзей в свой джентльменский клуб.

Из последней поездки граф привёз множество интереснейших приобретений и собирался по этому поводу устроить бал. Имелась ещё одна причина…

– Пора бы моему старшему сыну Генри подумать о женитьбе, – в который раз уже повторял граф, раскуривая длинную трубку. – Я ведь уже дважды устраивал балы, но этот повеса так и не смог выбрать себе невесту. Придётся, видимо, этим заняться мне.

Все присутствующие знали, что на самом деле подходящая партия для Генри давно уже выбрана, но необходимо было соблюсти приличия. Впрочем, по большому счёту бал нужен был для того, чтобы граф мог похвастаться привезёнными новинками, а также для того, чтобы развлечь графиню, которая так долго скучала всё то время, что муж был в отъезде.

Несмотря на всеобщую осведомлённость о планах хозяина клуба, джентльмены важно закивали головами, соглашаясь с графом уже в который раз.

– Но Генри ещё так молод! – прервал одобрительный гул барон Уолтон. Он был давним приятелем графа и всегда имел наготове подходящие фразы, чтобы поддержать разговор. – Вашему сыну всего лишь двадцать пять, он впервые побывал с вами в индийских колониях, можно сказать, только мир начал познавать, занялся карьерой, а тут ещё и жена появится!

Джентльмены опять одобрительно загудели и закивали головами.

– Согласен, друг мой, на женщин, несомненно, приходится тратить много внимания и времени, но без них – никуда. Я ведь женился как раз в его возрасте, и, как видите, только выиграл от этого. Мне не терпится поскорее увидеть внуков. Так что бал состоится! Это дело решённое. Надеюсь, джентльмены, увидеть всех вас на празднике.

Мистеру Ричардсу удавалось прежде избегать шумных светских развлечений. Он надеялся, что и в этот раз приглашение минует его, ведь все знали о смерти его жены и несчастье, произошедшем с дочерью, но сегодня граф неожиданно подошёл к нему и, взяв под локоть, отвёл в сторону.

– Дорогой мой друг, слышал, сколько сил, средств и времени вы тратите на лечение дочери. В этот раз я привёз с собой удивительного лекаря-индуса. Не поверите, но он спит прямо на острых гвоздях, вбитых в доску, и питается исключительно фруктами. Удивительно, но с помощью массажа этот врачеватель излечил спину моему камердинеру, когда тот упал с лестницы. А ведь лучшие лондонские врачи разводили руками и ничем не могли помочь. Я мог бы одолжить вам своего индуса, возможно, он и вашей малышке поможет.

– Я безгранично благодарен вам за заботу, граф, – ответил мистер Ричардс. – К счастью, всё уж позади. Мы прекратили лечение. Амелия вполне здорова, и она уже не та крошка, что вы помните. Ведь ей исполнилось шестнадцать.

– Вот как?! – граф, похоже, был искренне рад такому повороту событий. – Подумать только, как быстро бежит время! В таком случае, я буду настаивать, чтобы на предстоящем балу вы присутствовали с юной мисс Ричардс. Нет-нет, возражения не принимаются! Вам не удастся и далее прятать сей драгоценный бриллиант за семью стенами! Пора уже молодой леди увидеть высший свет!

Граф был настроен очень решительно и не принимал отказа. Пришлось отцу Амелии уступить, хоть он и понимал, что вывести дочь в высшее общество стоит целого состояния. Но это было делом чести, да и портить отношения с графом – значило бы навредить своей карьере.

Первым делом предстояло объехать самых дорогих лондонских портных, чтобы заказать бальное платье. И тут уж ни в коем случае нельзя было экономить, ведь наряд девушки даёт понять окружающим, состоятелен ли её отец и насколько он щедрый.

Конечно же, платье дебютантки должно подчёркивать её нежность и невинность и быть пронзительно белым или с едва различимым цветовым оттенком. К нему полагалось приобрести перчатки, сумочку, веер, и ещё множество различных необходимых аксессуаров.

Особое внимание пришлось уделить обуви. Для Амелии требовались специальные туфли с разной толщиной подошвы. Они должны быть настолько удобными и лёгкими, чтобы даже во время быстрых танцев никто не заметил хромоту девушки.

Мистеру Ричардсу пришлось раскошелиться и на дополнительных учителей по танцам, французскому языку и светским манерам. Амелия была достаточно образованной девушкой, но для бала требовалось отточить эти умения до совершенства, ведь любую даже самую малую оплошность сплетницы раздуют до катастрофических размеров.

На последнем балу граф Сэвил попросил одну из прелестниц исполнить на пианино музыкальное произведение, дабы порадовать гостей. Девушка сыграла недостаточно хорошо, и тут же бедняжку заклеймили, навесив на неё ярлык необразованной, ленивой и глупой особы. Сплетни так сильно разрослись, что несчастную перестали приглашать на балы и званые вечера.

Мистер Ричардс решил перестраховаться и нанять дочери нового учителя музыки. Амелия вполне сносно владела пианино, могла сыграть пару незатейливых этюдов, но отцу этого казалось мало. Ему хотелось, чтобы дочь разучила какое-нибудь сложное произведение и при случае могла поразить гостей графа музыкальным талантом.

К сожалению, найти подходящего учителя музыки, отвечающего всем нужным параметрам, не получилось. С приходом сезона балов всех лучших преподавателей расхватали. Оставшиеся были не настолько хороши, и мистер Ричардс, решив рискнуть, нанял на работу некоего мистера Энтони Глора. Кандидат в учителя казался всем хорош, но у него имелись два существенных недостатка: он был довольно молод и хорош собой.

Для девушки на выданье такой учитель категорически не годился. Его присутствие в доме могло вызвать ненужные сплетни и подозрения. Впрочем, если соблюдать все предосторожности, то сплетням не останется ни одного шанса. К тому же услуги преподавателя музыки потребуются на непродолжительное время.

Мистер Ричардс выяснил, что Энтони Глор принадлежит к аристократической семье, которая разорилась из-за пристрастия отца семейства к азартным играм. Им даже пришлось продать поместье, чтобы покрыть все долги. Но сам Энтони никогда и ни в каких махинациях замечен не был.

Рекомендации от прежних нанимателей у него имелись только самые хвалебные, но, как правило, приглашали учителя на небольшой срок, видимо, тоже опасались, что он может оказаться охотником до богатого приданого. Увидев лощённого и чересчур услужливого молодого человека, мистер Ричардс решил внимательно за ним приглядывать.

Амелия тоже удивилась появлению учителя-мужчины в своей комнате для занятий. Мистеру Глору на вид было немногим больше тридцати лет. Он имел средний рост, ладную фигуру и привлекательное, хоть и чуть вытянутое вперёд лицо. С первых же минут он показался Амелии чем-то похожим на лиса, возможно, формой лица, прищуренными глазами или хитроватой улыбкой тонких губ, обрамлённых чёрными усиками-стрелками. Голос у Энтони Глора тоже оказался тихим и вкрадчивым. Он представился, учтиво поцеловал руку мисс Ричардс, попав губами чуть выше запястья и виновато улыбнулся.

В это мгновение Амелия почувствовала, как её сердце сжалось от напряжения, словно хотело предупредить хозяйку о чём-то.

9

Три недели пролетели, словно три дня. С утра до вечера Амелия была занята приготовлениями к балу. Требовалось часто ездить на примерку платья в другой конец Лондона. Несколько раз она с отцом и тётушкой бывала в театре, опере и музее. Нужно было узнать обо всех новинках культурной жизни, чтобы при случае поддержать разговор и не прослыть невеждой.

Занятия с учителями занимали всё свободное время, оставляя крохи его лишь на еду и сон. Преподаватели по танцам, французскому языку и этикету оказались очень строгими и требовательными, а вот учитель музыки Энтони Глор, напротив, был мягок и отзывчив. У Амелии даже с ним возникло что-то похожее на дружбу.

Тётушка Шарлотта, приставленная отцом следить, как проходят уроки, сразу принималась клевать носом едва слышала первые аккорды. Она чистосердечно призналась, что плохо разбирается в музыке, потому что она наводит на неё сонливость. Как только Амелия начинала играть на пианино, веки тётушки становились тяжёлыми и опускались.

Энтони обычно занимался с девушкой игрой на пианино около часа, а затем разрешал ей перебраться в кресло и отдохнуть. Он сам садился за инструмент и начинал играть. Ах, как великолепно он это делал! Едва его пальцы касались клавиш, как он преображался. На людях мистер Глор держался, словно натянутая струна, сдерживая свои чувства и эмоции, но, когда слышалась музыка, его сдержанная показная холодность растворялась.

Он виртуозно умел передавать через мелодию человеческие чувства. Клавиши от его касаний как будто плакали и смеялись, музыка то накатывала, нагоняя страх, то звучала нежно и успокаивающе, словно ласкала душу. На лице музыканта в это время отражались тени эмоций. Казалось, он пытался спрятать их, но они проявлялись в едва уловимых движениях уголков губ, в подъёме бровей или подрагивании ресниц.

Если у Кристиана лицо казалось слишком подвижным, и все чувства явно читались на нём, то у мистера Глора, словно имелась маска, которая становилась чуть прозрачнее, когда он пропускал через своё сердце музыку. Зато пальцы Энтони выдавали его с головой. Они жили какой-то своей жизнью, становясь то гибкими, нежно ласкающими клавиши, то жёсткими, отбивающими по ним чёткий ритм.

Амелия любовалась тем, как он играет. Она словно зачарованная впивалась взглядом в уверенные движения рук и в глаза музыканта. Ах, почему же он сдерживает себя? Ей так хотелось увидеть каким будет лицо Энтони в моменты эмоционального подъёма, радости или печали без этой «маски». Человек, который так тонко чувствует музыку, наверняка так же остро может ощущать и проявлять свои чувства.

Иногда, пока тётушка Шарлотта сладко посапывала в кресле, им удавалось поговорить. Делать это приходилось почти шепотом под музыкальное сопровождение, но у Энтони был острый музыкальный слух, и он понимал слова девушки, даже когда она говорила очень тихо.

Сначала их тайные беседы касались только музыки. Мистер Глор говорил, что Амелия лучшая его ученица и очень талантливая потому, что она хорошо чувствует любую мелодию, пропускает её через своё сердце. Энтони уверял, что если девушка будет стараться, то талант себя проявит.

Амелия жаловалась, что очень устаёт от подготовки к балу и сильно нервничает. Тогда мистер Глор стал рассказывать о том, как сам посещал балы, пока их семья не разорилась. Девушка из его историй узнавала светскую жизнь изнутри с её тайнами, интригами и лицемерием.

Преподавательница по этикету миссис Флетчер требовала от Амелии только знания правил, а Энтони делился практическими навыками, которые могли пригодиться неискушенной в светских хитростях дебютантке.

Через несколько дней Амелия так сдружилась с мистером Глором, что не заметила, как стала делиться с ним своими душевными переживаниями. Она всё ещё сомневалась, что нравится Кристиану. Ей было сложно понять его «мужское» поведение, и разъяснить его поступки смог бы только другой мужчина.

Мистер Глор успокаивал Амелию, говорил, что она очень мила, и Кристиан наверняка влюблён в неё. А то, что парень не проявляет своих чувств, говорит только о его природной скромности. Нужно всего лишь дать ему время для того, чтобы он поборол робость и начал действовать. Энтони умел говорить убедительно. После разговора с ним Амелии становилось легче на душе.

Наконец, наступил знаменательный день. С самого утра дверь в дом Ричардсов не закрывалась. Слуги, лакеи, портные, модистки – все они носились туда-сюда, словно на пожаре. Амелию дёргали во все стороны одновременно, одевая, сооружая причёску, поучая как себя вести. Собраться на бал было не простым делом. В комплект одежды входил и корсет, и тонкая рубашка из батиста, которая надевалась под него, и накрахмаленные панталоны, и нижняя шелковая юбка, и турнюр. Затем следовало облачиться в само платье и нацепить украшения. Ко всему этому прилагались сумочка, веер и карне. Амелии было душно и утомительно. Хотелось вырваться и бежать, куда глаза глядят, но она собрала всю волю в кулак и стойко терпела, молясь про себя и успокаиваясь тем, что скоро этот кошмар закончится.

После обеда, на котором девушка от волнения не смогла проглотить ни кусочка, стали собираться в дорогу. Путь предстоял неблизкий. Наконец сборы тоже закончились и экипаж отправился в путь. Мистер Ричардс был в белоснежной рубашке с высоким воротником, в жилете и фраке. На голове его красовался цилиндр, на шее платок, скреплённый заколкой с бриллиантом. Тётушка в платье цвета морской волны выглядела лет на десять моложе. Амелия, как и положено дебютантке, облачилась в белое. Плечи её были открыты, причёску украшали полураспустившиеся бутоны роз, в ушах покачивались маленькие изящные серьги с россыпью изумрудов, а на шее – кулон.

Всю дорогу Амелия провела словно в оцепенении. Она боялась лишний раз пошевелиться или вздохнуть в тугом корсете, и даже не слышала, о чём говорят отец и тётка. Дом графа Сэвила казался настоящим дворцом. Все окна огромного трёхэтажного здания сияли огнями. Вдоль дороги, ведущей к нему, тоже горели фонари. Прибывающие экипажи даже учинили небольшой затор, и Ричардсам пришлось слегка поволноваться, прежде чем они смогли подъехать к входу.

Гости поднимались по широкой лестнице, где у дверей их встречала сама хозяйка дома – графиня Сэвил в шикарном алом платье со шлейфом, расшитым золотыми нитями, с высокой причёской, украшенной рубиновой диадемой, по плечам струилась полупрозрачная накидка, концы которой развевались на ветру, как фантастические крылья. Выглядела она великолепно. С годами графиня не потеряла красоту и изящество.

Графиня так радушно приветствовала Ричардсов, словно они являлись её лучшими друзьями. Последовал взаимный обмен светскими любезностями. Дебютантку представили леди Сэвил. Они обменялись несколькими фразами, и, хоть девушка сильно робела, у неё получалось отвечать на вопросы хозяйки дома толково и внятно. Графиня осталась довольна собеседницей и сказала, что желала бы чаще видеть девушку в своём доме.

Затем леди Сэвил переключила своё внимание на мистера Ричардса. Отец Амелии не раз бывал на званых вечерах и в совершенстве освоил правила изысканных бесед. Пока не закончилось «расшаркивание», Амелии пришлось, скромно потупив взгляд, топтаться рядом. К счастью, это длилось недолго. По лестнице поднимались ещё гости, и графиня переключила внимание на них. Ричардсам позволили пройти внутрь помещения.

Лакей проводил их в главный зал, залитый ослепительным светом. Здесь находился оркестр, играла лёгкая музыка. Зал оказался огромным, с колоннами, с лепниной по стенам и потолку, с лакированным блестящим полом. У Амелии даже дух перехватило от такого великолепия.

У входа в зал гостей встречал сам граф с двумя сыновьями. Он был немного грузным, но чрезвычайно подвижным и разговорчивым.

– Вот он, злодей! – радостно закричал граф, подходя к ним, широко расставив руки. – Как ты мог, друг мой, скрывать такую жемчужину взаперти?! Ах, какая красавица! Мисс Ричардс, я просто очарован! Несказанно очарован! Можно было не тратиться на такое огромное количество свечей, вы своей красотой ослепили всех присутствующих! Посмотрите, как остолбенели мои сыновья!

Он рассмеялся, крайне довольный своей шуткой. Амелия почувствовала, что её щёки пылают. Никогда ещё в жизни ей не пели таких дифирамбов. Казалось, что взоры всех присутствующих обращены к ней. Сыновья графа тоже выказали девушке своё почтение. Генри, старший из них, внешне очень походил на отца – такой же светловолосый, с грубоватыми чертами лица, и являлся как бы молодой и более стройной версией графа.

Он учтиво и сухо поклонился и коснулся губами руки девушки, не выказывая какой-либо особой симпатии. Праздник и наличие большого количества гостей его явно утомляли. Взгляд наследника казался слегка затуманенным и рассеянным. Он пробормотал, что рад видеть мисс Ричардс на балу и, казалось, тут же забыл о ней, погрузившись в свои мысли.

Младшему сыну графа, Уильяму на вид можно было дать чуть больше двадцати. Он выглядел стройным, черноволосым, черноглазым и чрезвычайно симпатичным. В отличие от брата он рассматривал Амелию с явным интересом. Она словно физически ощутила его взгляд, скользящий по фигуре, плечам и лицу.

Пока граф о чём-то оживлённо разговаривал с мистером Ричардсом и тётушкой Шарлоттой, Уильям подошёл к Амелии, галантно поцеловал ей руку и, распрямляясь, прошептал:

– Теперь я понимаю, почему Кристиан потерял покой и сон.

Это высказывание было таким неожиданным, что девушка растерялась, не зная, что на это ответить, а Уильям с лёгкой усмешкой на губах, уже поклонился и отошел в сторону.

10

Тётушка Шарлотта подвела Амелию к одному из диванов, где уже сидели другие дебютантки в светлых бальных платьях, а сама отошла к группе пожилых леди. Амелия заметила, что многие прибывшие мужчины тоже рассредоточились по небольшим группам. По залу прохаживались в основном семейные пары под ручку, здороваясь друг с другом и рассматривая диковинные скульптуры, изображающие индийских богов.

Постепенно зал всё больше заполнялся людьми. Распорядитель бала объявлял вновь прибывших. Граф уделял каждому внимание, старался, чтобы гости чувствовали себя непринуждённо. Наконец появился и мистер Шерман со своей супругой и сыном Кристианом.

Миссис Шерман оказалась невзрачной особой с недовольным выражением лица. Она была в платье слишком тёмного цвета, плечи её прикрывала шаль. Женщина смотрела на всех присутствующих с неодобрением, словно они делали что-то непристойное. А вот Кристиан, напротив, выглядел великолепно. Фрак идеально сидел на его ладной фигуре, светлые волосы были тщательно уложены. Однако Амелия отметила, что он похудел, а под глазами у него появились тени.

Граф очень тепло приветствовал мистера Шермана. Было заметно, что они давние друзья. Младший сын графа Уильям тоже оживился и подошел к Кристиану. Они сразу о чём-то стали шептаться, иногда бросая косые взгляды в сторону Амелии.

– Ах, он опять посмотрел на меня! – негромко воскликнула одна из девушек, сидящая на диване рядом с Амелией. – Его взгляд пробирает меня до мурашек. Вы ведь тоже заметили, какой у него взгляд? Я ведь не выдумываю?

Амелия очнулась от разглядывания приглашённых, повернулась к белокурой кокетке и вынуждена была признать, что та выглядит чрезвычайно мило.

– Меня зовут Джастина, – представилась девушка, заметив, что Амелия обратила на неё внимание. – Как вы считаете, Уильям Сэвил симпатичнее своего старшего брата? Мне вот кажется, что – да. На прошлом балу я танцевала с Уильямом два раза. Он прекрасно танцует! Хотя Кристиан Шерман тоже хорош собой, но мне показалось, что он почему-то сторонится девушек, мало общается. Он меня ни разу не пригласил на вальс.

– Возможно, этому есть причина, – вмешалась в разговор брюнетка с высокой причёской, сидящая по другую сторону от Амелии. – Мне кузина Кристиана говорила, что у него при рождении обнаружился какой-то порок. Может быть, у него есть физический недостаток, из-за которого он стыдится.

У Амелии прямо руки зачесались – так захотелось треснуть сплетницу по макушке веером, но брюнетка, словно почувствовав это, быстро поправилась:

– Правда, верить Хелен особо нельзя, она такая сплетница и завистница. Они с Кристианом друг друга терпеть не могут.

Амелия уже собралась сказать что-то в защиту своего друга, но тут оркестр прекратил играть, и граф вышел на середину зала, обращаясь к собравшимся с речью. Он снова поприветствовал гостей, объявил, что в скором времени собирается женить старшего сына, а также известил о том, что через несколько месяцев снова вынужден будет отбыть в Индию. На этот раз со своим младшим отпрыском.

Амелия плохо прислушивалась к речи. Всё её внимание было приковано к Кристиану. Он выглядел расстроенным и каким-то потерянным. Возле него всё время был Уильям Сэвил, который что-то нашептывал и трогал друга за плечо, словно хотел поддержать и приободрить.

– Ах, какая жалость, – всхлипывала блондинка слева от Амелии. – Уильям уедет с отцом в Индию на два года. Я ведь не могу ждать его так долго, вдруг он не влюблён в меня.

Её последние слова потонули в звуках музыки. Публика оживилась. Кавалеры стали приглашать дам на танец. Кристиан и Уильям направились к дивану, на котором сидели девушки. Блондинка Джастина тихонько запищала от восторга и подалась всем корпусом вперёд, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить с места, но Уильям подошёл к Амелии.

– Не окажете ли мне честь танцевать со мной? – он поклонился. Чёрные глаза хитро блеснули, взгляд был внимательный, изучающий.

Амелия боковым зрением заметила, как Кристиан ангажировал на танец какую-то пухленькую девицу, сидящую возле блондинки Джастины. Что задумали эти двое приятелей? Почему Кристиан избегает её? Возможно, удастся выяснить об этом у Уильяма во время танца. Амелия изобразила очаровательную улыбку и встала с места.

Жаль, что кадриль – это быстрый танец и не предполагает долгого сближения с партнёром. Особого мастерства тут не требуется, достаточно знать рисунок танца. Гости выстроились в линии: кавалеры напротив партнёрш. Зазвучала игривая мелодия. Повороты, лёгкие реверансы, поклоны, кружение. Уильям то отдалялся, то приближался. Его стройная фигура скользила возле девушки, рука касалась её руки, пальцы сжимали её запястье и снова отпускали. Даже через перчатки Амелия ощущала тепло его ладоней. Танцующие сменяли друг друга, затем возвращались к своим парам.

Игривая кадриль не позволяла обмолвиться даже словом. Уильям не сводил своих чёрных глаз с Амелии, словно пытался прочесть мысли по её лицу, но та держала эмоции при себе, глядя на партнёра холодно и, даже, несколько вызывающе. Наконец танец закончился, кавалеры стали провожать дам на место. Уильям повёл Амелию к дивану, она сжала пальцами его ладонь и прошептала:

– Вы едва не прожгли взглядом во мне дыру, барон. Чем я заслужила такую пытку?

– Вы сводите с ума моего друга, – так же тихо проговорил Уильям. – Я пытался понять, чем же вы на него так действуете.

– Видимо он, действительно, не в себе, раз трусливо избегает общения со мной и подсылает друга, – быстро ответила Амелия, продолжая мило улыбаться.

Уильям изменился в лице, словно получил пощёчину.

– Он не подсылал меня! Он мучается, но открыться перед вами выше его сил из-за страха быть отвергнутым.

– Такое поведение называется малодушием, – припечатала Амелия, затем сделала реверанс и, быстро, пока барон не успел ничего ответить, невинно хлопая ресницами, села на диван.

Чёрные брови Уильяма нахмурились, губы недовольно сжались, а глаза превратились в две злые щёлочки. Он молча поклонился, развернулся и с идеально ровной спиной отошёл в сторону. Амелия тоже была рассержена. Она считала Кристиана близким человеком, думала, что они могут полностью доверять друг другу, а оказалось у него есть секреты, о которых знают другие, но не она. Блондинка Джастина хотела что-то спросить у неё, но глянув в лицо девушки, так и подавилась вопросом.

На следующий танец Амелию пригласил какой-то полноватый молодой человек с зализанными назад жидкими волосами. Он старался вести себя очень уверенно, пытался завести с девушкой разговор, но та его почти не слушала и крутила головой, пытаясь отыскать в зале Кристиана. Кавалер сдался и замолчал. После танца Амелия снова оказалась на диване, где остальные девушки вполголоса обсуждали какую-то маркизу, которая надела на бал слишком массивные украшения.

«Я неправильная, – с тоской подумала Амелия. – Здесь так замечательно: музыка, блеск, красивые люди, атмосфера праздника. Все кругом смеются, радуются жизни, а я совершенно разбита из-за того, что близкий друг не общается со мной. Нужно взять себя в руки и не поддаваться унынию!»

Но на глазах сами сбой выступили предательские слёзы, в носу защипало. Ещё не хватало начать при всех шмыгать носом и реветь. Внезапно в поле зрения появилась тётушка Шарлотта и поманила её рукой.

– Очень горжусь тобой, дорогая, – похвалила она Амелию, как только они отошли от других дебютанток. – Ты себя ведёшь очень достойно и учтиво – это многие отметили. Только выглядишь ты не очень радостной. Попытайся получить хоть чуточку удовольствия от праздника. Многие хотят танцевать с тобой. Бальная книжка заполнена, кавалеры расписаны уже на все танцы.

– Ах, тётушка… – всхлипнула Амелия.

– Знаю, о чём ты вздыхаешь, – перебила её Шарлотта. – Драгоценный Кристиан будет кружить тебя через два танца. Я же говорила, что никуда он не денется. Ходит по залу, смотрит в твою сторону, кусает губы и томно вздыхает, как барышня. И если сейчас же не начнёшь улыбаться, я скажу ему, что танцевать ты отказываешься по причине плохого самочувствия!

– Видимо, мне придётся выглядеть радостной, – благодарно улыбнулась Амелия, – иначе вы придумаете мне ещё какое-нибудь наказание.

Тётушка тихонько засмеялась, а девушка вернулась на диван, где уже во всю болтали дебютантки, не в силах сдерживать свои эмоции от пережитых впечатлений. Но просидела она недолго, новый танец и новый кавалер заставили её покинуть насиженное место. Молодой джентльмен был очень галантен и мил, он умело вел, и Амелия даже получила удовольствие от танца. Она не заметила, как стала поддаваться всеобщему настроению праздника и веселья.

Следующий танец девушка уже вовсю улыбалась и даже добродушно рассмеялась, когда её не слишком ловкий кавалер запутался и развернулся не в ту сторону.

– Не смущайтесь, – подбадривала она неуклюжего молодого человека, когда он провожал её на место. – Вы очень милый, и с вами было приятно танцевать.

В ту же секунду Амелия почувствовала на себе обжигающий взгляд. Она обернулась и увидела Кристиана. Он слышал её последнюю фразу, и лицо его было перекошено от боли и раздражения. Пытаясь справиться с бушующими внутри эмоциями, он подошёл к ним и учтиво поклонился.

– Могу ли я пригласить вас на танец, миссис Ричардс?

– Так никакого танца ещё и нет, сейчас небольшой перерыв, – Амелия невинно захлопала ресницами. – И я так устала кружиться… Вы не находите, что здесь стало душно?

Кристиан с силой сжал челюсти, краска прихлынула к его лицу, он ни слова не говоря метнулся к разносчику напитков, наряженному в индийский халат и тюрбан, и, схватив с подноса бокал, вернулся к Амелии.

– Держите! Это должно остудить вас! – он сунул бокал ей в руку и выжидающе уставился на девушку горящим взором.

Партнёр Амелии по танцу что-то невнятно пробормотал и тут же ретировался, стараясь не оглядываться.

– Вам бы тоже не помешало охладиться, мистер Шерман. Вы выглядите немного взволнованным, – с невинной улыбкой проговорила Амелия и протянула ему бокал. – Я уступлю вам этот напиток, а вы потом принесёте мне другой.

– Пейте уже наконец-то, – едва не прорычал в отчаянии Кристиан сквозь сжатые зубы, – и идёмте танцевать.

Амелия не спеша осушила бокал и позволила вести себя на вальс. Кристиан сумел справиться с эмоциями и даже попытался улыбнуться.

– Вы сегодня выглядите невероятно красивой, Амелия.

– К сожалению, о вас я такого сказать не могу, – ответила девушка. – Вы бледны, под глазами синяки, видимо, тайны совсем вас измучили. Раньше вы считали меня другом и делились тем, что на душе, а теперь избегаете даже говорить со мной.

– Да, раньше я считал вас другом, Амелия, но потом понял, что испытываю к вам совершенно другие чувства, – с жаром зашептал Кристиан. – И мучаюсь я от того, что мой секрет может оттолкнуть вас от меня.

– Значит, вы плохо меня знаете, мистер Шерман, – с обидой в голосе произнесла девушка.

Она так расстроилась, что готова была прервать танец и уйти, но Кристиан удержал её за руку.

– Я приду к вам на ужин в субботу и всё объясню.

Амелия прикусила губу и ничего не ответила. Вальс закончился, и всех гостей пригласили перейти в другой зал к столу. Кристиан хотел сопровождать Амелию, но она отказалась и стала искать тётушку. Впрочем, долго искать не пришлось, Шарлотта сама уже спешила к племяннице. Гости, оживлённо беседуя, торопились к выходу, и тётушка тоже потянула свою подопечную вслед за ними.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.