Стихи на снегу
Константин Александрович Уткин

Валерия Максимович Дизайнер обложки

Екатерина Москалева Редактор

© Константин Александрович Уткин, 2024

© Валерия Максимович, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0060-9942-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Константин Уткин – это бренд. Это фирменный стиль с жёстким волчьим оскалом, выверенной поступью формы и чем-то невероятно тёплым за пазухой. Константин Уткин – автор, которому я верю. Да и как не верить ему, когда его поэтическое становление стало плодом не подражаний, упражнений, экспериментов и попыток – самой жизни. Жизни, в которой всё по-настоящему. Он пишет о собаках потому что знает собак и о людях потому что любит людей. Пишет о людях, которым не слишком здорово и чувствуешь за каждым словом переживание и надежду. Надежда – вот на мой взгляд – нить, на которую нанизывает Константин свои образы.

Константин Александрович Уткин – истинный слуга поэзии. Его служение не только в личном творчестве. Константин передает свои знания тем, кто только становится на поэтический путь. В своей поэтической студии «НАДстрочник» Константин учит работать над словом, прививает поэтический вкус, делится секретами мастерства с начинающими поэтами. И делает это абсолютно безвозмездно. Благодаря поэтическим семинарам мы, его ученики, обогащаемся новыми знаниями, чувствуем точку опоры для нашего дальнейшего творчества и безмерно благодарны ему за наставничество.

Андрей Хамхидько

Студийцы литературной студии «НАДстрочник»

Стена

Какое на фиг чувство локтя?
Сосед надсаженно хрипит.
Я в верх ползу, срывая когти
То о бетон, то об гранит.

И до надрыва сатанея —
Давно не видима земля-
Скребёмся к небу по стене мы,
Толь пирамиды, то ль кремля.

Она пестра от тел распятых,
На расстоянии руки
Звенят настырные ребята
Об альпинистские крюки.

Но ненадёжен даже камень
И то и дело там и тут
Летят, царапаясь руками
За трещины и пустоту.

Да перетертой ли веревке
Свои секунды доверять?
Ухватки молодой сноровки
Увы, но не утешат мать.

Старьё же на сведенных пальцах,
Вжимаясь в камень животом,
Ползет бессмысленным скитальцем
Уже почти на свете том.

Красная площадь

И беспокойный обрящет покой,
Как говорят – по елею и мощи.
Как тебе спится под тяжкой рукой
Гнета державного, Красная площадь?

Камни дробил за парадом парад,
Лег под гранитом двойник мой картавый,
И громыхало тройное «ура»,
И грудой знамена без славы.

А до того – перезвоны церквей,
Львами порыкивал ров Алевиза,
И отражался в текущей Москве
Брошенный вечности вызов.

Казни, указы, ряды, балаган,
Польская спесь да стрелецкая злоба —
И откатились со стуком к ногам
Головы, словно на Лобном.

Сыпь шелухою, гулящий народ,
Пьяно глазей на товары,
Лей под усы в перекошенный рот
Сбитни, отвары да взвары.

Сердце страны и гнездовье царей,
Ветер шинели полощет.
Там где когда-то был бор на горе,
Древняя, древняя площадь

Санкт-Петербург

Коль на холмах московских тесно
Стихи сменяют некрологи,
Ждёт Питер, каменная песня
Под небом низким и далёким.

Он плещет в грудь простором Невским,
Горит рассвета серый порох.
Но жаль, что петь его мне не с кем
На набережных и в соборах.

И старым судном у причала,
Застывшим перед неизбежным,
Меня пьянила и шатала
Тоска, отчаянье, надежда.

Когда канатом нервы свиты,
Смог не ломаться а бороться.
И бились голуби- молитвы
Как эхо в каменных колодцах.

Что дальше будет-неизвестно,
Но, чтобы душу успокоить,
Есть Питер -каменная песня
Над серой северной рекою.

Соль

Ничего не вернуть – на коленях проси, падай ниц
И пластайся в пыли – даже легче, поверь мне, не станет.
Слеза неожиданно капнет с намокших ресниц
И растворится в соленом людском океане.

И вздымая валы – до небес, до просвеченных туч,
Иль лучи пропустив в ледяные немые глубины,
Знай – ему все равно, был ты нищ, был ты стар, невезуч
Перед кем и зачем ты сгибал, ты сгибал свою спину.

Знай, ему все равно, как саднила под ребрами боль,
Как давила тоска в своих гладких змеиных объятьях —
Это только лишь соль, океанская горькая соль,
Ее столько вокруг – что с лихвою и правнукам хватит…

Одиночество

Оливы спят,
Синеет тень на камне,
И по траве рассыпан бисер рос,
По небу взгляд —
За что дана тоска мне?
Отец, ты слышишь мой немой вопрос?

Ничком лежат
Поверившие люди
Бесчувствием укрыл их крепкий сон.
И каждый рад
Весть разнести о чуде
По всем дорогам четырех сторон.

Подсохший хлеб,
Вино осталось в плошке,
Почти доеден черный виноград.
Ослаб? Окреп.
Готовлюсь понемножку
К предательству – как высшей из наград.

Я ни о чем
Былом жалеть не буду —
Зачем жалеть, коль вечно буду жив?
Вон калачом
Свернувшись, спит Иуда
Под голову ладони подложив.

Отец, вернись.
В час этот предрассветный
До онеменья тошно одному.
И смерть, и жизнь
И свет, и ласку ветра —
Все, что захочешь, от тебя приму.

Склон

Он проповедовал еще, но
Дорога режет в кровь ступни
И род неверный, развращенный
Кричит – «Распни его! Распни!»

Камнями черни бьют проклятья,
И бесконечен мертвый склон.
Отец, пославший на распятье,
Слепит, как солнце раскален.

И тёрн шипами колет череп,
И крест все весом гнет хребет…
Понять бы сыновьям и дщерям
Что смерть – последняя из бед,

Что лишь порог пред жизнью вечной,
Где нет ни горя, ни тоски…
Крест сброшен с плеч и лег под плечи,
И застучали молотки.

Упырь Лихой

Сердцу зябко под дохой,
Тянет холод жилы.
Сумрак. Поп Упырь Лихой
Бряцает кадилом.

Где там грецкий теплый рай,
Где Афона кручи?
Над церквой вороний грай
Да дымок ползучий.

По урочищам лесным
Идолищ богато.
Срубы низки и тесны,
На крестах нет злата.

Злата нет, писанья нет,
БОрзый люд да грубый,
И рассеян веры свет
То древлянским дубом,

То березой, то ольхой,
То худой осиной.
И скрипит Упырь Лихой
Стерженьком гусиным.

Васька-голый

Гам застолья невеселый
Свечи пышут горячо.
Васька тощий, Васька голый
Льет вино через плечо.

Толстомордые бояре —
Руки бороды в жиру-
Голося в хмельном угаре
Разговелись поутру.

Разговелись, разогрелись
Так и прут на всех парах-
Закипает в душах ересь,
Души обращая в прах.

А кафтан с плеча Ивана
И не нужен и не люб —
Даже армячишко рваный
Отберет московский люд.

За слюдой оконцев – воля,
Дышат паром рты зевак,
И косится на застолье
Царский зрак, недобрый зрак.

Времена и нравы люты,
Но пускает слух народ-
Даже пес цепной Малюта
Васю тронуть не рискнет.

А пожар в рядах торговых
Обнял бревна горячо…
Вася пусть – не виден всполох —
Льет вино через плечо.

Юрод

У него ни ножа и ни образа,
Ни дешёвого ни золоченого,
Он не мясом питается- обрезью,
Знаменит лишь повадкой никчемною.

Он уступит второму и третьему,
По скоромным дням, и по праздникам,
И кострам на заставах бы греть его,
На раскатанном льду да на грязненьком.

Хоть над ногтем кривым заусеницей,
Узелком на рогоже взлохмаченной,
Зацепить -все равно же не ценится,
Что оплачено или растрачено.

Что пропето и пропито попусту,
Что раздарено или припрятано…
Но крестов золочёные лопасти
Все манят его в небо закатное.

Причал

Я похож на причал – неподвижный, массивный, обросший.
На щербатом бетоне седеет засохшая соль.
Только чайки кричат и змеиной искрящейся кожей
Море льнет и толкает и рушит меня исподволь.

В этой яркой дали паруса синеву рассекают,
Режут волны форштевни и пашут трудяги-винты…
Нас роднила судьбина – бродяжья, хмельная, морская,
Но моя неподвижность порой тяжелей немоты.

Они все же приходят – с оснасткой истерзанной в клочья,
Полным трюмом воды и командой, забывшей про твердь.
Ранним утром приходят и сумрачно плещущей ночью,
И земля за спиной их готова спасти и согреть.

Вновь щекочут мне спину босыми ступнями креолки,
Душно пахнут гирлянды на смуглых точеных плечах.
Желторотому юнге, и трижды испитому волку
Я дарил эти встречи – а встречи разлукой горчат.

И красавицы яхты, уткнувшись уютно в плечо мне
От настырного ветра дают отдохнуть парусам…
Я их слышал сто раз, я своими годами ученый —
Вновь на палубах сонных под утро заплачет роса.

Ксанф

Вот дернул черт меня под утро, в споре,
Когда несу – чего не знаю сам,
К восторгу пьяных брякнуть – выпью море!
Они взревели – Выпей море, Ксанф…

Насмешки жалят, словно злые осы,
Кусают – впору меделянским псам…
Рабы – и те, заметил, смотрят косо
Мне в спину – Ну же, выпей море, Ксанф…

И он, который жизнью мне обязан
Той самой, что, как воды рек, пресна,
Помочь – помог, но все-таки, зараза
Сказал мне тихо – выпей море, Ксанф…

И дело, в общем, даже не в позоре —
Сняв голову, не плачь по волосам —
У каждого есть собственное море
И не проси – ну, выпей море, Ксанф!!

Молитва

Перед окладом язычок огня
Горит упорно среди мглы кромешной…
Ты не молись, родная, за меня
А помолись за спившихся и севших.

Мы выдержим – пускай порой нас жизнь
Швыряет, как телегу на ухабах —
И ты за нас, родная, не молись
А помолись за брошенных и слабых.

Ведь огонек некрепкий не погас,
Хоть и бывало нам порою скверно,
И ты, родная, не молись за нас,
Молись за тех, в ком больше нету веры.

Не зная, что нас встретит впереди,
Шагать мы будем до последней дрожи,
И ты за нас молиться обожди —
Молись за тех, кто встать уже не может.

Август

Такой стоит покой – он чист и осязаем,
Прохладой тихих дней прольется благодать;
И август – мой пацан с прозрачными глазами
Вновь будет в темноту пригоршни звезд швырять…

Раз – ими заискрит наш зодиак прывычный,
Что снова поднят ввысь ущербною луной;
Как у мальчишек всех, среди крючков и спичек
В карманах у него летучих звезд полно…

Вопросами меня смешить не перестанет,
И под моей рукой некрепкое плечо…
«Пап, ты чего, опять не загадал желанье?
Пап, не переживай – сейчас швырну еще…»

Подбелка

Моя Подбелка, милая Подбелка,
Рай коммунальный – что в тебе нашел?
Налево пьют – звон вилок по тарелкам,
А справа тетя Люба моет пол.

Любаня драит яростно, обильно,
Задрав и заголив мясистый тыл,
Любаня драит бурно, в хлопьях мыльных,
Вложив в процесс весь одинокий пыл.

А за стеной – малОй пришел с отсидки,
Опять мотал за тунеядку срок,
Теперь сидит с маманей, Таней, Лидкой
И, щурясь, дым пускает в потолок.

Там форток нет – тяжелые фрамуги,
Там навощенный золотист паркет,
И дни, как будто лошади по кругу
Идут без мелких драм и крупных бед.

Счастье

Здесь суеты нет раздраженных улиц,
Здесь на рысИ теней навстречу бег —
Смеется счастье и глядит, прищурясь
Холодным солнцем сквозь летящий снег

В седле тепло. Выдергивая повод
Срывает хвою на ходу гнедой,
И угловатый лед лежит, наколот,
И серый пар курится над водой.

Летят над лесом за закатом птицы,
Как после скачки дышится легко!
Еще чуть-чуть – и можно насладиться
Заварки горькой вяжущим глотком

Фас

Когда закончится всеобщий этот фарс,
Всяк показал и стать, и ум, и норов —
Господь вздохнет и с облегченьем скажет – фас!
Пустив на Землю застоявшуюся свору.

Апокалипсиса худели долго псы,
На трех цепях извылся Цербер старый —
И чуствовали мокрые носы
Манящий запах всех земных пожаров.

Терьеров- к крысам, булей – на быков,
Питбулей в яму а борзых за волком —
А псы небесные из глубины веков
Смотрели вниз, рвались – да все без толку.

Пришел их час. Наскучили Творцу
Мы – как известно, ищущий обрящет.
Теперь же – хоть карьером, хоть гарцуй
Не увернуться от клыков разящих.

Когда же с перебитою спиной
Я буду брошен дворней трехголовой
К Его ногам – все псы мои со мной
Придут, чтоб встретить приговор суровый.

Я промолчу – попал, так не ропщи,
Вцепился в холки -не пошли б в атаку.
Бог цыкнет – Ты кого мне притащил?
Не видишь – свой?
Назад его, собаку…

Медь

Дни уходят в туман
Чередой недолюбленных женщин
Детским плачем в ночи
И рассветной росой ледяной.
Был же полон карман —
Только меди все меньше и меньше,
Не звенит, а бренчит
И, все в штопке, виднеется дно.

А когда-то играл
Золотой полновесный на солнце,
И, за плечи обняв,
Одобрительный скалилась жизнь.
Этот страстный оскал
Говорил, что, мол, все обойдется,
Что, разбита по дням,
Возле ног просто вечность лежит.

Ты был пьян без вина —
Но по горло залился отравой.
Ты любить мог одну —
Но менял, как перчатки, других.
Камнем падал до дна,
Виноватым был чаще, чем правым,
И лелеял вину,
Как поэт недописанный стих.
И пойди разбери —
На лесных ли путях- перепутьях
Сорным блеском листвы
Ты рассеял весь свой капитал?
Прогорят январи,
В новый год перевалятся люди,
И на небе застыл
Злой рассвет, неподвижен и ал.

Хоть дрожи, хоть служи
Все равно ты случайный прохожий
Растерявший детей
Отпустивший совсем тормоза.
Вновь глумливая жизнь
Обезьяньею скалится рожей —
Что цена нищете
Только два медяка на глаза.

Городской романс

Ты меня предала. Ты, редчайшей невинности шлюха.
Не за медь, не за злато, а так – за обычный каприз.
И теперь мне при встрече кивнуть недостаточно духу,
Да и ты смотришь вниз. Ты проходишь, уставившись вниз.

Как тебя я хотел – я, редчайшей кристальности грешник,
Шел к тебе по кривой – и кривая в тупик завела.
Я монету кидал, выходила все решка и решка.
Ты ж хотела орла. Ты, зараза, хотела орла.

И стою в стороне – руки в брюки, надвинута кепка,
Жгу дешевый табак да пускаю за тучами дым.
Наблюдая, молчу – по-кошачьи, изящно и цепко,
Ты играешь с другим. Как со мной, ты играешь с другим.

Покемон

Не мыша, не таракана
(что совсем неплохо)
Достаю я из кармана
Покемона-кроху.

Он садится на ладони
И глаза прищурив —
Режет обо мне, пижоне,
Правду со всей дури.

Глажу я его по спинке,
Просто по привычке.
Глазки серые, как льдинки,
И торчат косички.

Вот такой вот я страдалец,
Натерпелся страху —
Поки бьет ботинком палец
Со всего размаху.

Он дает команду – Вира!!!
Цепкий, словно муха
На плече моем, задира,
Дергает за ухо.
Исполняет наказанье —
Я молчу и внемлю —
С матюгами и слезами
Просится на землю.

Там другие покемоны
Водят хороводы,
Веселы, неугомонны —
Он со мной, уродом.

Он давно меня стыдится,
Возраста и роста —
И смотреть не может в лица
Прочим мелким монстрам!!!

Все слова – не то чтоб жалом,
А, скороей, горохом,
Но я отпущу, пожалуй,
Покемона- кроху.

Салун

Что за дрищ сидит на стуле – с утомленно – постной рожей,
Плечи в перхоти, как в пепле – но насилует рояль?
Так ревут весной бизоны, на индейцев непохоже,
И в него я не стреляю…. Не стреляю я!!! Как жаль!!!

В диких прериях все лето я гонял своих мустангов,
Удирал от краснокожих и от их сердитых скво,
Там не пива нет, ни виски, ни клубнички и не манго,
Ни салуна, ни канкана, ничего и никого!!!

Нынче я хочу разгула, нынче я хочу веселья,
Пусть гремят салютом кольты, хлещет виски, как река.
Но для счастья все же надо – я клянусь своим похмельем —
Продырявить за бездарность у рояля паренька.

«Не стреляйте в пианиста» – кто придумал эту ересь?
Сколько можно мучить уши гордых прерии сынов?
Поднимаю грозно кольт я и практически не целясь
Вышибаю табуретку у него из- под штанов.

А потом сбиваю шляпу, а потом сшибаю пряжку —
А салун ревет восторгом, улюлюканье и свист,
Не красоток развеселых голые мелькают ляжки,
Удирает от рояля (не подстрелен) пианист…

Сюжет

Вот наш герой – такой весь положительный,
Пьет раз в году не дольше трех недель,
И никаких листов вам исполнительных,
И не грозит финансовая мель.

Кормил ее икрою черной – палтуса,
Строгал салатик, создавал уют,
И мог бы крылья отрастить по статусу,
Но не решился – дети засмеют.

Чуть-чуть не вышел ростом, вышел рожею,
И прикрывал от сплетен и проблем.
Вы знали ситуацию похожую,
Знакомую, конечно же, нам всем.

Короче. Злоязык и красен мордою —
Не в смысле перепоя, а красив —
Он мнил ее такой конкретно гордою,
Что наступал в сознаньи когнитив.

Он мнил ее такой конкретно милою,
Хотел сограть, как воробья, в горсти —
Но жизнь с хорошим кажется унылою,
Без драйва, перца… Господи, прости.

Ликуй, читатель, дальше будет весело —
Отделанный, как поц, и там и тут,
Хотел наш ангел на трубе повеситься,
Но побоялся – дети засмеют.
Теперь живет – с огромными усильями
Не пьет в году не больше двух недель,
Лежит себе, во сне укрывшись крыльями,
И храпом чуть не вышиб дверь с петель.

А с ним она, приняв под вечер три по сто
– Такой вот финт судьбы, такой вот ход —

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.