Татьяна Пеплова
Кар(м)а

Пролог

Гроб опускался в могилу под протяжный вой тети Люси, чьи глаза, отечные от литров пролитых слез, стали похожи на щелочки. Волчара Пална одним глотком опустошила чекушку и хрипло запричитала. Вам бы в зеркальце глянуть, уважаемая, а то помада размазалась.

Циркуль поправил съехавшую набекрень ушанку и по-мужски скупо всхлипнул. Он перекрестился и бросил горсть мерзлой земли на крышку гроба. Его примеру последовали все собравшиеся. Почти все.

Янка Баженова смотрела на меня так, будто я была виновницей трагедии. Поздравляю, серая ж ты мышь. Наконец-то попала в десятку. Утрите слезы, тетя Люся. Теперь я знаю, как все исправить.

Глава 1. Новичкам здесь не место

Оха, сентябрь 2019 г.

Обшарпанные стены кабинета физики были украшены выцветшими портретами Альберта Эйнштейна и Исаака Ньютона. Оба угрюмо пялились на меня в предвкушении очередного позора вселенского масштаба.

Наука эта мне, мягко говоря, не нравилась. Я уверена, что в моей абсолютной нелюбви к физике была виновата Тамара Павловна – самый бездарный и бездушный учитель на свете. Все старшеклассники за глаза величали ее не иначе как Волчара Пална.

Среди школьников бытовало мнение, что беспощадная злоба, с которой физичка морально растаптывала своих учеников, была обусловлена ее одиночеством. А я считаю, что одиночество – лишь следствие ее гнилого характера.

– Опять вырядилась, будто за окном +30, – фыркнула Ирка, недобро глядя на Нику, нашу самоназначенную королеву класса.

Ника никогда не блистала умом, зато хитрости в ней было хоть отбавляй. Она беспардонно пользовалась своей смазливой внешностью на всех уроках, где учителями были мужчины. Но для Волчары Палны мы все, увы и ах, были равны. Поэтому на уроках физики Ника проникалась особой любовью к нашему затюканному очкастому гению, Антоше Киселеву. Последний таял при одном только взгляде на едва прикрытые девичьи прелести Ники и с готовностью выполнял любые ее прихоти.

– Здесь тебе не курорт, дорогуша, – издевательски пропела Ирка, в ответ на что королева класса продемонстрировала ей средний палец.

Антоша Киселев смерил Ирку самым надменным взглядом, на который только был способен. Действительно, как это Ирка посмела посягнуть на ее величество Сиськи?

– Лидия, к доске, – рявкнула Волчара Пална.

Терпеть не могу, когда меня так называют.

– Лида, – поправив физичку, я обреченно направилась к пьедесталу почета.

По волчарской шкале успеваемости я болталась где-то в самом низу. Виной тому была моя внешность. Миндалевидные глаза, прямые черные волосы, пухлые губы и курносый нос, мягко говоря, бесили Волчару Палну.

Ее убежденность в моем японском или (на крайняк) корейском происхождении невозможно было пошатнуть. Отсюда и непоколебимая уверенность в том, что я плохо понимаю русский язык. Для нее я «понаехала». А вот для моей мамы все было с точностью до наоборот.

– Я надеюсь, сегодня ты не забыла голову дома? – буркнула Волчара Пална и, самодовольно ухмыльнувшись, обвела моих одноклассников взглядом в ожидании реакции на свою остроумнейшую шутку.

– Бра-а-а-аво, – протянула Ирка, театрально зааплодировав физичке.

Волчара Пална, поджав губы, схватила со стола шариковую ручку и что-то чиркнула в классном журнале.

– Голицына, два, – резюмировала она, скрестив руки на груди. – И если ты продолжишь применять свои актерские способности в неподобающем для этого месте, – Волчара Пална выдержала многозначительную паузу, – неуд за четверть тебе гарантирован.

– Вы очень доходчиво обрисовали ситуацию, Тамара Павловна. Уверяю вас, такое больше не повторится. – Ирка умудрилась подмигнуть мне, не прерывая лживого раскаяния.

Как говорится, друг познается в беде. Обожаю Голицыну. До знакомства с ней я считала, что наличие актерских способностей – удел возвышенных, романтичных персонажей. Не тут-то было. Ирка, будучи типичной неформалкой со всеми вытекающими (первый пирсинг она сделала сама себе в 10 лет за кухонным столом, имея в арсенале только гнутую иглу от шприца и зажигалку), рвет все актерские шаблоны. Любительница вычурного макияжа и фруктовой жвачки. Мастер спорта по экстремальному уходу за каштановыми кудрями. Эталонная пофигистка с потрескавшимся лаком на ногтях. Мы дружим с первого класса, и за это время я убедилась в одном – нет на свете роли, которую Ирка Голицына не смогла бы сыграть.

– Вернемся к нашим баранам, – уставившись на меня, выдала Волчара Пална.

Кем-кем, а бараном она меня еще не нарекала.

– Второй закон Ньютона, – физичка указала на доску, предлагая излить на нее все свои знания.

А знаний было маловато. Но делать нечего, и я, вцепившись в огрызок мелка, принялась царапать на доске едва различимые символы. Вдруг кто-то громко постучал в дверь кабинета. От неожиданности я выронила из рук злосчастный мелок.

– Добрый день, – проворковал некто, пока я с грацией картошки разыскивала утерянное орудие письма. – Прошу прощения за опоздание.

Поднявшись на ноги, я с интересом уставилась на Бессмертного, посмевшего ворваться в кабинет Волчары Палны посередь занятия. Ничего такой, высокий, загорелый. Но я никогда не видела его раньше.

– Я новенький, – улыбаясь, продолжил Бессмертный. – Только вчера прилетел из Москвы, пока не успел перестроиться на местное время.

– Макаров? – промямлила физичка.

Готова поспорить, она в жизни не видела никого симпатичней этого несчастного парня. Да, дружок, сочувствую. И чем ты так провинился перед родителями, что из Москвы тебя сослали в дыру под славным названием Оха?

– Да, Максим Макаров. – Бессмертный улыбнулся еще шире. – Ускорение тела прямо пропорционально равнодействующей сил, приложенных к телу, и обратно пропорционально его массе, – выдал он, мельком взглянув на мои каракули.

Волчара Пална расплылась в улыбке, и я с нескрываемым отвращением уставилась на ее кривые запачканные розовой помадой зубы.

– Думаю, мы подружимся, Максим, – физичка смерила новенького хищным взглядом. – Присаживайся. Пять.

– Что?! – возмутилась я.

Волчара Пална не сразу сообразила, что я все еще стояла у доски.

– И что, собственно, тебя так удивило, Лидия? – уточнила физичка.

– Лида, – машинально поправила я.

– Да хоть Ада, – взбеленилась Волчара Пална и хлопнула по столу с такой силой, что с него слетел наш классный журнал. – Как ни назови, мозгов-то у тебя от этого не прибавится!

– Но… – проблеяла я, тыча дрожащим указательным пальцем в доску.

– Что «но»?! – сверкала глазами физичка. – Что «но», Цыханская?! Законы Ньютона от зубов должны отскакивать, как таблица умножения! Которую ты, не сомневаюсь, тоже до сих пор не осилила! Садись. Два.

Опешив от такой несправедливости, я молча направилась к своему месту. Волчара Пална, пыхтя, подняла с пола журнал и, открыв его на нужной странице, продолжила расстрел. Следующей под раздачу попала Ника. От пары за текущее занятие ее не смог спасти даже суетливо размахивавший руками Антоша.

Волчара Пална прекрасно знала, что рвение Киселева к доске было обусловлено только лишь его нежной любовью к Никиным буферам, а никак не желанием проявить себя. Угомонился Антоша только после того, как Волчара Пална, не утруждая себя разъяснением причин, вознаградила парой и его.

Направившуюся к доске Янку Баженову от участи двоечницы избавил звонок с урока.

– Дорогие мои бестолочи, – заголосила физичка. – На следующем уроке я проведу контрольную работу. Настоятельно рекомендую подготовиться к ней лучше, чем Цыханская к сегодняшнему занятию.

Удивительно. Половине класса понаставила неудов, а эталонной незнайкой сделала именно меня. Трясущимися от злости руками было довольно сложно сгребать учебные принадлежности в рюкзак, но я справилась. Ирка как ни в чем не бывало лыбилась во весь рот.

– Что? – нахмурилась я, не разделяя ее энтузиазм.

– Да так, – Ирка стрельнула ехидным взглядом в Макарова. – Просто интересно, сколько времени потребуется нашей приме, чтобы охмурить новенького.

Я закатила глаза. Как говорится, против лома нет приема. Это как нельзя лучше описывает Нику Цареву. Максимум неделя, и Бессмертный под стать Антоше будет вилять хвостом у ее королевских ног. А вот насколько это затянется, одному богу известно. Большинству ухажеров Ника умудрялась надоесть меньше чем за месяц. В конце концов, одними сиськами сыт не будешь, как бы двусмысленно это ни звучало. Но были в ее арсенале и особо преданные поклонники, к коим относился не только Киселев, но и Егор Глинин. Насчет последнего особенно обидно. Ведь он по совместительству наш с Иркой лучший друг.

Из ненавистного кабинета физики мы с Голицыной направились прямиком в школьную столовку. Полутеплые булочки с изюмом и мочай (приторная жижа, гордо именуемая поварихами «свежезаваренный чай», по цвету больше походила на одну известную физиологическую жидкость) не только не вызывали у нас отвращения, но и странным образом поднимали настроение.

Мы не раз задавались вопросом, где поварихи затаривались смехотворящим изюмом. Накануне одной из школьных дискотек даже собирались спросить их об этом, но не стали. Из-за Егора не стали, между прочим. Он был уверен, что поварихи первым делом настучали бы о нашем нездоровом интересе к изюму директрисе, а у него, мол, и без того проблем с ее предметом хватало.

Вспомнишь солнце – вот и луч. В дверях столовки появился Егорик. Астеник наш несуразный. Но он не парился – пошел фигурой в папу, а тот был статным мужиком. Так что лет через пять Егорик обрастет мышцами и станет грозой женских сердец. А пока… Чем богаты, тем и рады.

– Историчка заболе-е-ела-а-а, – пропел он радостно.

– Скорбный вид хоть сделал бы ради приличия, – хмыкнула Ирка.

– Зачем? Я рад за нее. Пусть человек выспится и отдохнет в кои-то веки, – подмигнул нам Егор.

– Ага, а потом с новыми силами продолжит свои пытки Великой Отечественной, – невесело отозвалась Голицына. С историей дела у нее обстояли не намного лучше, чем с физикой.

– И что, вас домой отпускают? – позавидовала я.

– Лидка, ты сама наивность, ей-богу, – улыбнулся Егор. – Нас с вами объединяют на черчение.

Да, да. Несмотря на то, что практически во всей стране черчение давно перешло в разряд факультативов, в нашей школе этот предмет никто не отменял. Почему? Все банально – наша директриса, она же историчка, души не чаяла в преподе по черчению. Отдать должное Андрею Валерьяновичу, выглядел он в свои 45 очень даже ничего. Худощавый, правда (недаром его прозвали Циркулем), зато без залысин. Чего еще желать разведенной женщине бальзаковского возраста в лице Нелли Федоровны?

Честно говоря, я была рада, что нам оставили черчение. По сути, это единственный предмет, который мне нравился. За исключением изо, конечно. Но его, к сожалению, в старших классах не преподавали даже в нашей школе.

– Кисель снова впал в немилость? – Егор сощурился при взгляде на потерянное лицо Антоши.

– Типа того. – Ирка оторвала кусок от булочки с изюмом и виртуозно закинула его в рот. – Но на твоей улице праздника не будет.

– Почему это? – обиделся Егор.

– У мадам Царевой другие планы, – Ирка многозначительно взглянула на Бессмертного, так кстати появившегося у столовского порога.

– Это что за крендель? – по выражению лица Егорика стало понятно, что мысленно он уже проиграл схватку за сердце Царевой загорелому Макарову.

– Наш новенький, – ответила я.

– Надеюсь, Волчара предстала перед ним во всей красе? – ухмыльнулся Егор.

– Ага, как же, – насупилась я. – Он приперся посередь занятия, а она мало того что на него не наорала, так еще и пятерку нарисовала!

Ирка с готовностью прикрыла слишком широко открывшийся рот удивленного Егорика.

– Король законов Ньютона, – вздохнула Голицына.

Стоп. Мне это не привиделось? Под плотным слоем ее тоналки выступил едва заметный румянец. И это могло означать только одно.

– Ага! – я бессовестно ткнула пальцем в краснеющее на глазах свидетельство Иркиной симпатии к Бессмертному.

– Что? – вздернула брови Голицына.

– Он тебе понравился, вот что, – заговорщически прошептала я, довольная своей прозорливостью.

– Кто? – не сдавалась Ирка. – Новенький? Не смеши меня, – фыркнула она.

– А Лидка права, – расплылся в улыбке Егорик. – Театральный грим не скроет твои свекольные щеки.

– Тоже мне, Шерлок и доктор Ватсон, – прошипела пойманная с поличным Ирка. – Заткнитесь, пока я не натравила на вас собаку Баскервилей.

Звонок на урок застал нас врасплох. Жадный до еды Егорик вмиг заглотил недоеденную Иркину булочку. Мы понеслись на второй этаж к кабинету черчения и, поцеловавшись с закрытой дверью, поняли, что впихнуть пятьдесят учеников на совмещенный урок можно только в актовый зал.

От зала этого, к слову, осталось одно лишь название. Некогда начищенный до зеркального блеска пол безбожно скрипел. Доски, выстилавшие центр сцены, не шлифовались так давно, что даже счастливые обладатели обуви на толстой подошве не были застрахованы от острых заноз. Добрая половина кресел была пригодна разве что… Да ни для чего. Обивка разодрана, сиденья разболтаны, даже рюкзак на них не положишь.

В общем, не зал, а этакая миниатюра нашего города – обители нефтяников, не справившейся с кризисом 90-х и превратившейся в обитель зла. Одним словом, Оха. Самый неприветливый уголок Сахалинской области. Треть населения уже свалила отсюда на материк. Еще треть собиралась последовать примеру первой. Я и сама с удовольствием оказалась бы в числе отъезжающих, будь на то моя воля. А пока горстке местных жителей, включая меня, приходилось довольствоваться догнивающим наследием застройки 70-х годов.

Мы успели вбежать в зал ровно за секунду до того, как Циркуль начал перекличку. Все вакантные места с худо-бедно приспособленными для размещения пятых точек креслами были заняты, и нам пришлось усесться на свои рюкзаки прямо посередь прохода. Спустя десять минут закономерно начала ныть поясница. Неудобная поза и сквозняк – так себе сочетание.

Циркуль был представителем вымирающего вида учителей. Он умудрялся преподавать свой предмет интересно, и ему, в отличие от Волчары Палны, не нужно было запугивать нас двойками за поведение или черт знает чем еще ради соблюдения тишины в классе. За это ценное качество Андрею Валерьяновичу спускали с рук регулярное потребление алкоголя. Все знали, что в своем волшебном термосе он таскал отнюдь не мятный чай. Зато на уроках черчения никто не боялся выходить к доске. Плохих отметок Циркуль не ставил. И вот как раз за это ему часто прилетало от начальства. Еще бы. Из-за высокого среднего балла по черчению рушилась вся школьная статистика успеваемости.

Мои затекшие ягодицы были застигнуты врасплох внезапной вибрацией. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы достать смартфон из единственного надежного кармана рюкзака. Краем глаза я увидела, что все мои одноклассники тоже потянулись за гаджетами. Прекрасно. Наверняка кто-то настрочил очередную идиотскую шутку в общий чат.

Сашка Петров, наш единственный и неповторимый админ, в начале учебного года создал в Ватсапе два чата: один с Любовью Станиславовной, второй – без. В первом чате – тишь да гладь. Любовь Станиславовна была бесхребетным классным руководителем, да и биологом тоже. Однако всем хватало ума не материться в ее присутствии. Чего не скажешь о втором чате… Случались, конечно, и конфузы, когда особо невнимательные личности путали переписки между собой и отправляли свои скользкие опусы, приправленные отборной нецензурной лексикой, в чат с классухой. Любовь Станиславовна вряд ли стала бы их скриншотить для демонстрации родителям на собрании, но всегда лучше перестраховаться. Поэтому литературные шедевры молниеносно удалялись их же создателями.

– Вот сучка, – прошипела Ирка сквозь зубы.

Заинтригованная ее реакцией, я таки заглянула в чат. Санек уже успел добавить в него Бессмертного, а взбесившее Голицыну сообщение выглядело так: «Добро пожаловать в наш дружный класс, Максим! С радостью поможем обжиться на новом месте))» Следом шло до тошноты идеальное селфи Царевой, посылающей Бессмертному виртуальный воздушный поцелуй. Картину портило разве что перекошенное лицо Янки Баженовой, не успевшей подготовиться к эпичному фото. Но Нику подобные мелочи мало волновали. Еще меньше они волновали Егорика.

– Держи, – хмыкнула я, протягивая другу салфетку.

Егор вопросительно взглянул на меня.

– Вытри слюни, – объяснила я шепотом. – Твой восторг от царевского селфи слишком очевиден.

– Жестоко, – криво улыбнулся Егорик.

– А этот сразу потек от радости, ты погляди, – бубнила Ирка, метая молнии в несчастного новичка.

Жгучая ревность Голицыной позабавила меня даже больше, чем собачья преданность Егорика. И если с чувствами Глинина все было понятно еще с 6-го класса (именно тогда он признался нам с Иркой в тайной любви к Нике), то с проявлением голицынских симпатий я столкнулась впервые за всю нашу с ней дружбу.

– Что вас так возмутило, позвольте полюбопытствовать? – громко спросил Циркуль.

Мы одновременно отвернулись в надежде, что он обращался к кому-то позади нас.

– Вас, Голицына, вас, – Циркуль уставился на нее поверх очков с толстенными линзами.

– Меня? Ничего. – Ирка невинно улыбнулась.

– Тем лучше, – процедил Циркуль сквозь зубы. – В таком случае будьте любезны напомнить нам, что такое золотое сечение.

Я осторожно придвинулась как можно ближе к Иркиному уху.

– Это наилучшее отношение частей и целого, при котором отношения частей между собой и каждой части к целому равны, – пропела Ирка под мою диктовку.

– Верно.

Голицына расплылась в довольной улыбке.

– Не обольщайтесь, – одернул ее Циркуль. – В следующий раз я разделю оценку напополам между вами и вашим суфлером.

Пристыженная Ирка уткнулась носом в пол. Мы не сговариваясь убрали смартфоны куда подальше. Циркуль, конечно, мужик адекватный, но и незаряженное ружье раз в год стреляет. А схлопотать второй неуд за день не было ни малейшего желания.

С физкультуры нас, слава богу, отпустили домой пораньше. Видимо, даже Валентине Игоревне, ЗОЖнице в пятидесятом поколении (не меньше), осточертело смотреть на наши тщетные попытки разыграть хотя бы одну стоящую комбинацию в волейболе.

Мы воодушевленно засобирались в штаб-квартиру комитета по перемыванию костей нерадивых одноклассников и прочих нехороших людей. Иными словами, к Егорику в гости.

– Идем, Кенни. – Ирка потрепала меня за рукав.

Они с Егориком давно постановили, что я неимоверно похожа на этого мультяшного персонажа. Особенно, когда натягивала капюшон своей рыжей парки по самое не балуй. Сначала мне это сравнение не особо нравилось, ведь по сюжету Кенни мочили чуть ли не в каждой серии. Но в нашем трио царила власть большинства, и мне пришлось смириться. А со временем мне даже начала нравиться эта нелепая кличка, и я сделала ее частью своего ника в инсте.

– Лида, – шелковистый бас Бессмертного застал меня врасплох.

Я застыла как вкопанная.

– Тебя ведь Лида зовут, верно? – Максим вкрадчиво посмотрел мне в глаза.

Благо остальные части моего озадаченного лица были скрыты под капюшоном.

– Э… Да, – промямлила я.

Бессмертный улыбнулся во все зубы. Такие белые, аж засверкали. Это как-то противоестественно.

– Я хотел извиниться перед тобой, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу.

А я-то думала, что московские красавчики не из тех, кто нервничает перед… ну… перед такими, как я.

– За что?

– За твою двойку по физике, – хмыкнул Бессмертный. – Неловко вышло.

– Я тебя умоляю. – Мои глаза закатились сами собой, честное слово. – Волчаре не нужен повод, чтобы смешать кого бы то ни было с дерьмом.

Услышав бранное слово, Бессмертный скривился, и мне даже стало немного стыдно. Но ненадолго.

– Зачем так выражаться.

Ох, и зря же ты начал нравоучения, Максимка.

– Ты же девушка.

Терпеть не могу лицемеров.

– А ты, значит, из тех, кто предпочитает следовать принципу «жопа есть, а слова нет» вместо того, чтобы называть вещи своими именами? – теперь я жалела, что мое лицо было прикрыто капюшоном, иначе Бессмертный точно был бы сражен наповал его надменным выражением.

– А тебе палец в рот не клади, – он загадочно улыбнулся.

Тупой трюк.

– Себе палец в рот положи, – пробубнила я и, не дожидаясь ответа, поспешила к топтавшимся у выхода Ирке и Егорику.

Обожаю Крайний Север. На дворе только сентябрь, а в Охе уже зима на пороге. Обледенелый асфальт был припорошен снегом, что создавало иллюзию безопасности передвижения. Надежда бодрой поступью преодолеть скользкий участок разбилась вдребезги, как только мы с Иркой одновременно наступили на замерзшую лужу. От позорного падения нас не спасли ни рифленые подошвы Иркиных новеньких тимб, ни подхвативший меня под руки Егорик. Самоотверженный друг шлепнулся рядом с нами. Ожидаемо. С таким весом Егорику было никак не справиться.

К нам подскочил Фил. Имя смахивает на собачью кличку, согласна. Однако обладателем несравненного погоняла был Артем Филаретов, покровитель гопников всея Охи. Ромео местного розлива. Однажды Ирке «посчастливилось» стать его Джульеттой (перебрала, с кем не бывает), с тех самых пор Фил не давал ей прохода.

– Так и будешь стоять, как истукан? – процедила сквозь зубы Голицына в тщетной попытке встать самостоятельно.

– Пардон, мамзель. – Фил подхватил ее на руки и в два шага перенес на безопасный участок школьного двора. Его бы силу да в мирное русло…

– А остальные пусть сами корячатся? – возмутилась Ирка, позабыв о благодарности за спасение от неминуемой гибели во льдах.

– Одна сек, отвечаю, – заверил ее Фил.

И не соврал: уже через мгновение я стояла рядом с Иркой. Правда, к Егорику Фил был не столь благосклонен. Глинина гопники вообще никогда не жаловали. И если бы не крепкая дружба с «мамзель» Голицыной, Егорик страдал бы от систематических побоев, как и все остальные «недогопники».

– Куда путь держите, ненаглядные? – ощерился Фил, намеренно игнорируя страдальческие вздохи подползавшего к нам на четвереньках Егорика.

– Не твое собачье дело, – мило улыбнулась Голицына.

– Малая, я ведь и втащить могу, не забывай, – оскорбился царь гопников.

– Ты че, совсем страх потерял? Втащит он, – Ирка звонко рассмеялась.

Ценой неимоверных усилий Егорик таки смог принять вертикальное положение. Мы с Голицыной подхватили его под руки с обеих сторон и побрели прочь от Фила.

– Будешь моей, так и знай! – крикнул он вдогонку.

Ирка промолчала, дабы не провоцировать гоп-царя на продолжение разговора. Иначе он того и гляди увязался бы за нами, несмотря на откровенную неприязнь к Егорику.

Комитет по перемыванию костей базировался в типичной давно нуждавшейся в капитальном ремонте хрущевке. Однако квартира Егорика выгодно отличалась от остальных. Нет, не планировкой. И даже не дорогущей мебелью и навороченной техникой (кредиты на которую, к слову, его матушка до сих пор исправно выплачивала). Все просто: в его квартире всегда было очень чисто. И всегда вкусно пахло сосновым лесом. Тетя Люся, мама Егорика, всю свою сознательную жизнь проработала уборщицей и к настоящему моменту повысила квалификацию на этом поприще до уровня бог.

Егорику было всего два года, когда его папы не стало. Он был первоклассным геологом, участвовал в разработке шельфа. После этой фразы все думают, что папа Егорика погиб в какой-нибудь аварии на месторождении. Это не так. Папу сожрал рак. Да так быстро, что никто и оглянуться не успел. Всего через два месяца после постановки диагноза здоровый и жизнерадостный молодой семьянин пошел на корм червям. И тетя Люся осталась совсем одна. Близкие родственники предлагали ей вернуться на материк, но она так и не смогла покинуть место последнего пристанища папы Егорика.

Сына нужно было чем-то кормить, да и себя тоже. Профильного образования у тети Люси не было, и она, недолго думая, занялась уборкой замызганных подъездов. Какой-никакой, а заработок. Со временем тетя Люся так навострилась, что ее стали нанимать для профессионального клининга элитных квартир. А это уже совсем другие деньги. И вот по прошествии нескольких лет тетя Люся заработала себе безупречную репутацию, а вместе с ней и тяжелую степень остеохондроза.

Кроме того, здоровье тети Люси подтачивало скребущее чувство вины перед Егориком за отсутствие отца. Она заваливала единственного сына дорогущими подарками по поводу и без. К нашему с Иркой счастью, эта избитая до чертиков ошибка матерей-одиночек никак не сказалась на характере Егорика. Скорее, наоборот: вдоволь насмотревшись на мамины страдания, Егорик задался целью купить ей двухэтажную виллу в Испании. Уборкой виллы, согласно его грандиозному замыслу, должна была заниматься не тетя Люся, а специально обученный человек под кодовым названием «секси-горничная». Клише, Егорик. Но я тебя прощаю.

Тетя Люся включила чайник и, выставив на кухонный стол весь имевшийся в арсенале Глининых ассортимент съестного, побежала собираться на работу. Егорик залил кипятком раскиданные по трем кружкам остатки растворимого кофе. Он приоткрыл дверцу полки над вытяжкой и беззвучно достал початую бутылку дешевого армянского коньяка. Тетя Люся использовала его для приготовления своей фирменной ром-бабы, ну а мы – по прямому назначению.

Егорик без зазрения совести пригубил немного прямо из горла, а затем подлил адского пойла в наши кружки с кофе. Тут главное не переусердствовать. И я не про количество алкоголя, потребляемого за один присест несовершеннолетними. Сколько нальют, столько и выпьем. Я про нервы тети Люси. Убывание коньяка не должно было бросаться в глаза.

– Долго не засиживайтесь, завтра будний день, – крикнула тетя из коридора.

– Да, сэр, – крикнул ей в ответ Егорик.

– Мэм, – поправила его тетя Люся и захлопнула за собой входную дверь.

– Ну и денек. – Егорик вальяжно раскинулся в любимом кресле. – Колитесь, как вам новенький?

– Придурок он редкостный, – сказала я и тут же пожалела об этом: Ирке только повод дай для допроса с пристрастием.

– Что-то больно долго вы с ним ворковали в таком случае, – сощурилась Голицына.

Я присосалась к кружке, не желая комментировать ее домыслы.

– Мне кажется или кто-то все-таки ревнует? – хмыкнул Егорик, за что был моментально наказан фирменным голицынским щипком.

Когда Ирке что-то не нравилось, она применяла свой болевой прием. Для нас с Егориком до сих пор оставалось загадкой, как можно двумя пальцами заставить человека пожалеть о сказанном. И делиться секретом Голицына, ясное дело, не собиралась.

– Мне кажется или кто-то слишком много на себя берет? – Ирка перевела взгляд с корчившегося от боли Егорика на меня. – Ну так и? О чем вы болтали?

– Он просто извинился, – пробубнила я в надежде как можно скорее закончить неприятный разговор.

– За что? – Ирка продолжала сверлить меня взглядом.

– За то, что Волчара влепила мне из-за него пару.

– Так, может, она и мне из-за него пару влепила? – спросила Голицына с издевкой. – Что ж он передо мной не извинился?

– Не знаю, – разозлилась я. – Возьми и спроси его завтра. Давай сменим тему, иначе я и правда начну думать, что он тебе нравится.

– Да ладно тебе, я же прикалываюсь, – улыбнулась во весь рот Ирка.

– Да, Фил вряд ли обрадовался бы такому раскладу, – вставил свои пять копеек Егорик.

Ну не идиот ли?

– А я в его одобрении не нуждаюсь, – ответила спокойная, как удав, Голицына.

От удивления я чуть не поперхнулась псевдокофе.

Мой телефон коротко пиликнул, извещая о новом сообщении в Ватсап: «Лидуша, ты где? Папе снова плохо. Нужна твоя помощь». От мамы. Как обухом по голове.

– Что-то случилось? – Егорик усердно тряс меня за плечо. Судя по его нахмуренному лицу, он уже не в первый раз спросил меня об этом.

– Все нормально, – соврала я. – Пойду потихоньку. А то мама негодует, что дома бардак.

Ирка с Егориком мне не поверили, но докапываться не стали. Наскоро собравшись, я выскочила на лестничную клетку и на бегу написала маме ответное сообщение: «Точи карандаши».

Глава 2. Рисующая сны

Айны. Жаль, что мне на глаза ни разу так и не попался ни один живой представитель этой народности, иначе я отвесила бы ему язвительное «спасибо» за предоставленную возможность проживания в промозглой охинской дыре. Ладно, вру. Если верить маме, я имею самое прямое отношение к коренному народу Сахалина. Ведь я – наполовину айн(ша).

Чинукара Куру, или Большая Медведица. Так зовут мою маму. Нет, никто не называет ее полным именем, это ж язык сломать можно. Для всех она просто Кара. Да уж. Небесная, не иначе.

Мама свято верила во всю эту мифическую айнскую ерунду. Знакомство с папой и мое зачатие (прости господи) были для нее не чем иным, как подтверждением ее правоты. Переубедить маму было невозможно. Мы пробовали. И не один раз. А потом просто забили, списав все на ее психологическую травму.

Травма эта, кстати, не надумана: мама родом из Нефтегорска. В Оху ей пришлось перебраться после жуткого землетрясения, случившегося в лохматом 1995 году. Мама не любила рассказывать об этом. Ее можно понять: из-за катастрофы она осталась круглой сиротой. Если верить интернету, мамин родной поселок стерло с лица земли за каких-то 17 секунд. Уму непостижимо. Стихии потребовалось меньше полминуты, чтобы похоронить под завалами большую половину населения. Если верить маминому дневнику (нет, мне не стыдно, что я периодически его почитываю), изнутри трагедия выглядела иначе.

Да, дома действительно рассыпались целиком (печально, что при их строительстве подозрительным образом не была учтена повышенная сейсмоопасность района). И да, уцелели только жильцы верхних этажей. За одним маленьким исключением. Квартира, в которой жила мама с родителями, находилась на первом этаже. Шансы выжить у всех троих были нулевые, но мама спаслась. Лучше не спрашивать у нее как. В ответ она каждый раз выдает свои бредовые идеи о возложенной на нее защите предков. Да не каких-то там, а самых древних. Даю подсказку: айны считали, что произошли от медведей.

Все, что происходило с мамой после трагедии, она ассоциировала исключительно с этими самыми медвежьими услугами. Даже первое время после переезда в Оху, когда мама жила в чулане у приютившей ее сердобольной многодетной семейки, она вспоминала с благодарностью к мохнатым бурым предкам.

Мама просиживала в городской библиотеке дни напролет, изучая айнскую мифологию. И вот однажды ей предложили стать ответственной за секцию древней истории Сахалина и Японских островов. Символично, что именно благодаря этой должности мама познакомилась с папой. Конечно же, не без медвежьего участия. Но в этом случае спорить и правда сложно: папа окончил Университет нефти и газа имени не абы кого, а самого И. М. Губкина, да еще и с красным дипломом. И одному лишь медвежьему богу известно, зачем его понесло работать за тридевять земель от родного дома.

На мой взгляд, заниматься охраной труда и окружающей среды (да-да, вместо престижного факультета геологии и геофизики, до краев напичканного блатными детишками, папе пришлось довольствоваться факультетом комплексной безопасности) можно было и поближе к Москве. Не на одном же единственном Сахалине добывали шельфовую нефть.

Но из песни слов не выкинешь: амбициозный молодой специалист приехал покорять «красавицу» Оху. А вместе с ней и мою маму. Папа страсть как любил историю и был одним из двух посетителей вверенной маме библиотечной секции. И, в отличие от второго (редкостного брюзги), папа с благоговением слушал мамины лекции об айнах. Контрольным выстрелом в мамину голову стало его замечание о том, что она очень похожа на представительницу этой уникальной народности. Не хватало разве что традиционной татуировки – «улыбки» (которую, к папиной радости, мама так и не отважилась сделать). Этот сомнительный комплимент разбил мамину броню вдребезги, и она согласилась на свидание с папой, несмотря на то, что мечтала выйти замуж за чистокровного айна.

Мама с папой говорят, что их до сих пор тянет друг к другу, словно магнитом. А мне верится в это с трудом. Особенно когда они ссорятся. Случается это редко, но метко: мама не умеет сдерживать гнев, так что в ход идут все подручные средства, включая цветочные горшки и фарфоровые тарелки (последние швыряются в папу со снайперской точностью). Хотя, если родители в их-то возрасте все еще способны на эмоциональные фейерверки, может, это и правда любовь.

Куда хуже, когда людям становится глубоко плевать друг на друга, а они продолжают жить вместе. По привычке, как соседи. Это случай родителей Ники. Она сама рассказала нам об этом в туалете на прошлой школьной дискотеке, едва отдышавшись от очередного приступа рвоты. А ведь мы предупреждали, что мешать вермут с водкой – так себе идея. И хватит стрелять в меня укоризненными взглядами. Погоня за дешевым алкоголем перед тусовкой объединяет даже таких заядлых врагов, как мы.

«Ты скоро?» – от мамы. Елозить носом по сенсорному экрану в попытке ответить на сообщение не было никакого желания. К тому же я почти добралась до дома. Но звоночек тревожный: мама ни за что не стала бы дергать меня просто так. А значит, дело дрянь: у папы снова случилась паническая атака.

Мне кажется, что этот недуг свойственен умникам, к коим я со спокойной душой могу причислить своего папу. Человеческий организм не приспособлен к взаимодействию с мегамозгом, вот и противится его наличию в теле. А как еще объяснить тот факт, что большинство известных гениев были душевнобольными? Прав был Грибоедов. От ума одно только горе.

Дебют папиной паники пришелся на мое рождение: он так сильно боялся мне навредить, что чуть не лишился рассудка, когда взял меня на руки. Так самый счастливый момент в его жизни (скромности во мне хоть отбавляй) стал одновременно и самым печальным. Папу накрыл всепоглощающий страх, но уже не за мою жизнь, а за свою собственную. Его сердце, ухнув в пятки, стало отбивать ритм так сильно, что по всему телу вздулись вены. Рубашка насквозь промокла от пота. В глазах потемнело, стало трудно дышать. Мне сложно представить, каково ощущать все это в совокупности. Одно могу сказать точно: во время приступов на папу без слез не взглянешь.

Но есть и ложка меда в нашей дегтярной бочке – мама нашла способ борьбы с паническими атаками. Пусть и моими руками.

– В этот раз хуже. – Мама шмыгнула носом и закрыла за мной входную дверь.

Я скинула тяжелые ботинки и побежала в свою комнату, старательно игнорируя папины стоны. Нужно было сосредоточиться. Карандашный набросок самого счастливого папиного дня всегда требовал особой концентрации.

День этот, кстати, каждый из нас запомнил по-своему, но до таких мелочей, что невольно поверилось в аномальную зону вокруг скалы Лягушка (я не издеваюсь, она правда так называется). На вершине этой скалы мы провели свой лучший день. По папиной версии. По пути нам пришлось соблюсти кучу идиотских обрядов: потрогать валуны, и без того затертые ладошками неравнодушных туристов; занырнуть в ледяную реку Айичку; предкам помолиться… Куда ж без них. Спасибо, мама.

Папу, кстати, все это бесило не меньше, чем меня. Но ровно до тех пор, пока мы не уселись на вершину скалы. В этот момент в нем что-то изменилось. Папа не просто созерцал (да, видок оттуда открывался что надо). Он словил дзен. Красноречием папа не отличался, и на мамин вопрос о том, что он почувствовал, сухо пробурчал что-то типа «как будто сквозь меня прошел мощный энергетический поток». Смех смехом, а каждый раз, когда папа вспоминал об этом, он будто светился изнутри, ей-богу.

Чего не скажешь обо мне. Всю дорогу и туда, и обратно я мандражировала, как никогда в жизни. Видимой причины для тревоги не было. Но от этого места меня трясло. А когда сильно чего-то боишься, обостряются все чувства. Так вот, даже при наличии обостренного слуха я не слышала ровным счетом ничего во время нашего подъема на вершину по крутой лесной тропе. Ни треска деревьев, ни щебетанья птиц, ни звука наших шагов. Я даже решила проверить, не оглохла ли: достала мобильник и попыталась включить диктофон. Не вышло. Сумасшедший гаджет наотрез отказался выполнять команды. Благоразумие вернулось к нему, лишь когда мы спустились обратно к поселку Весточка.

Готова поспорить, что в походе мама чувствовала себя ненамного лучше, чем я. Но она никогда в этом не признается. Еще бы. Это ж айнская святыня. И таким, как мы, здесь, наоборот, должно было быть хорошо. А у мамы, несмотря на ее богатую родословную, всю жизнь с этой скалой не ладилось. Когда она впервые попыталась подняться на Лягушку, подвернула ногу. Во второй раз покорению скалы помешала гроза (хотя погода везде, кроме этого злосчастного места, была прекрасная). В третий раз на полпути к Лягушке сломался автобус, и мама сумела добраться до подножия только затемно. В конце концов мама решила отложить обреченные на провал попытки. Ровно до нашего лучшего дня. Собственно, поэтому она и настаивала на соблюдении всех обрядов: боялась, что предки в любой момент опять развернут ее и не дадут добраться до вершины.

Но сейчас речь не о нашем с мамой восприятии, а о папином. Или, как говорится, клиент всегда прав. Поэтому на листе бумаги я изобразила наше счастливое семейство, завороженно разглядывавшее лягушкинский пейзаж. Каждая черточка была выверена с такой точностью, что рисунок запросто можно было принять за распечатанную фотографию. Да, сам себя не похвалишь – никто не похвалит.

– Снотворное уже дала? – спросила я маму.

Она нежно растирала папины виски эфирным маслом. Мятным. Фу.

– Конечно. Сразу, как написала тебе.

Папа вцепился в рисунок, как в спасительную пилюлю. Хотя почему как. Взгляд был по-прежнему расфокусирован, но осознание близости облегчения уже начало просачиваться в его воспаленный мозг. Папины руки сильно дрожали: он едва сумел сложить рисунок пополам. Спустя пару минут он вырубился, свернувшись калачиком на диване.

– Спасибо, доченька, – мама облегченно вздохнула. – Не знаю, что бы мы без тебя делали.

– Вы меня, небось, только для этого и родили.

Судя по маминому взгляду, прикол пришелся ей не по вкусу.

– Что за глупости!

Ой, ну начинается.

– Мам, я пошутила.

Но Кару небесную уже было не остановить. Отдать должное, она все-таки сумела разлить чай по чашкам, не проронив ни капли мимо. Несмотря на то, что всю дорогу продолжала возбужденно бухтеть о моем невежестве.

– Как только язык повернулся, – не унималась мама. – И это после всего, что я сделала ради твоего появления на свет!

О да. Эта история требует отдельного внимания. Постараюсь опустить неинтересные подробности о высчитывании подходящего дня цикла и подборе наиболее благоприятного времени для зачатия девочки по лунному календарю.

Итак, родительские сердечные дела быстро набирали обороты. Через полгода после первого свидания мама уже и думать забыла, что мечтала выйти замуж за айна. И вспомнила об этом, только когда папа сделал ей предложение. Мама впала в депрессию. Она не знала, как быть: пустить псу под хвост свою родословную и сказать папе заветное «да» или сидеть в девках до седых волос в ожидании рыцаря своей народности. Не думала мама, что косолапые предки подложат ей такую свинью. Вот и стала молить их о том, чтобы дали ей знак, как лучше поступить. Они и дали.

Папа томился в неведении, пока мама лопатила библиотеку в поисках решения своей дилеммы. Ее осенило после прочтения пыльного сборника мистических рассказов об айнах. Согласно этому эталонному «научному» изданию, мамина кровь считалась более сильной, чем папина. А значит, их совместный ребенок должен был уродиться айном. Однако для стопроцентной гарантии требовалось соблюсти несколько условий. Куда ж без них. Как и обещала, опускаю неинтересные подробности и останавливаюсь на самом диком: зачатие должно было произойти в месте проведения айнских колдовских обрядов. И место это, согласно маминому чушесборнику, располагалось на приличном расстоянии от Сахалина.

Добраться до бухты Кратерной на острове Янкича было не так-то просто. Остров необитаем, так что ни о каком общественном транспорте не было и речи. Уж не знаю, как сейчас, но тогда туристов на остров попросту не пускали: боялись, что те нанесут непоправимый ущерб уникальной экосистеме бухты. Зная наших туристов, не зря боялись. В общем, решила мама устроить папе проверку на вшивость. Заявила, что даст ему ответ в определенный день на этом самом острове. Так что в его интересах было извернуться и придумать, как им туда добраться. В противном случае мама грозилась бросить папу (если я правильно расшифровала ее каракули в дневнике).

Этот вопрос папа решил в два счета. Стоило ему заикнуться на работе о желании провести двухдневную экспедицию по забору и анализу грунта с острова Янкича, как руководство быстренько подсуетилось: ему выделили яхту, необходимое оборудование и снаряжение. Никого не волновало, что по образованию папа был далек от геологии и что прав на управление яхтой у него не было. А все благодаря тому, что в его дипломе красовалась заветная надпись «г. Москва». Да, выходцы из столицы всегда пользовались в Охе особым почетом. Не переживай, Бессмертный, ты станешь первым исключением из этого правила. Мы об этом позаботимся.

Родители всегда с теплотой вспоминали об этом путешествии, несмотря на то, что папа налетел на камни у самого входа в бухту и чуть не укокошил яхту. Еще бы. Красота там, говорят, невероятная. Так что губа у мамы не дура. И, конечно, самым приятным бонусом стало мое появление на свет через девять месяцев.

Окрыленная мама планировала растить меня в айнских традициях. Слава богу, вмешался папа. Иначе ходила бы я без имени до шести лет (так айны защищали детей от злых духов), а потом меня окрестили бы какой-нибудь очередной Карой. Мама долго дулась на папу, но в конце концов согласилась с ним.

– В нашей жизни начинается непростой период. – Мама поудобнее уселась на стул и обхватила чашку с горячим чаем обеими руками.

– Как будто он когда-то заканчивался, – огрызнулся дешевый коньяк. Гран мерси, Егорик.

– Лида, я не шучу, – мама нахмурилась, а ей это совсем не шло. – Папу сегодня уволили с работы.

Хуже не придумаешь. Занавес.

– Почему?

– Оптимизация производства. Попал под сокращение.

– Конечно, на фига сотрудникам соблюдать правила безопасности. На нефтяной-то скважине.

– Лида, угомонись. И так тошно.

– Ну а что это за оптимизация такая? Или папин начальник считает, что нет на свете работы безопасней, чем добыча нефти?!

– Начальника тоже уволили. Оставили только одного папиного подчиненного. Стоит он дешевле, а толку от него якобы будет столько же.

– Ага, до первой аварии.

Мама укоризненно взглянула на меня, но спорить не стала. Конечно, какой смысл спорить с прописными истинами. Экономия на безопасности никогда не заканчивалась ничем хорошим. И мама знала об этом не понаслышке.

Полный отстой. Мы всегда жили только на папину зарплату. Мама, конечно, тоже работала, но на ее копеечные библиотечные выплаты можно было разве что туалетной бумагой на месяц затариться. Перспектива не ахти. А зная папину тревожную натуру, можно было не сомневаться: сегодняшний приступ был лишь вершиной айсберга.

Его не просто турнули с работы. Его лишили возможности нормального существования в Охе. Предприятие-то градообразующее. И теперь папе светила разве что вакансия дворника или, при хорошем раскладе, продавца. Хотя какой из него продавец. Вот тебе и красный диплом.

– Без твоего дара папе пришлось бы совсем худо. – Мама потрепала меня по голове. Как домашнего пса, послушно выполнившего команду.

На самом деле я так не думала. Зато так думал все еще не выветрившийся Егориковский коньяк. Выпила с гулькин нос, а эффекта на полдня. Возьмем на заметку.

Насчет «дара» мама, конечно, погорячилась. Так она называла мою способность рисовать сны. Не те сны, что уже приснились, а те, что обязательно приснятся, как только я увековечу их на бумаге. Эту странность мама заметила, когда мне исполнилось четыре годика. Я очень хорошо рисовала, а свои творения любила складывать маме под подушку. Когда маме в очередной раз приснилось ровно то, что было изображено на рисунке, она решила провести эксперимент: попросила меня нарисовать ночь, перевернувшую ее жизнь с ног на голову. Ту самую ночь, когда случилось землетрясение в Нефтегорске. Мама показала мне фотографии этого места и впервые рассказала о том, что тогда произошло. На следующий день она проснулась в холодном поту. Немудрено, ведь ей пришлось заново пережить трагедию. С одним маленьким, но очень важным дополнением: во сне мама успела сказать родителям, как сильно их любила.

На радостях предки отдали меня в художественную школу. Преподы, конечно, были потрясены моими способностями к рисованию. И вот однажды, когда нам дали задание нарисовать любимое животное (естественно, я выбрала бурого медведя), одна бесячая рыжая девочка с двумя косичками стала смеяться над моим наброском. Она никак не хотела униматься и продолжала дразнить меня до конца занятия. Я была не из тех, кто мог словесно постоять за себя. Скрипя челюстями от обиды, я представляла, как мой медведь встает на задние лапы и, рыча во всю пасть, шарахает рыжую задиру когтистой лапой прямо по лицу. И все бы ничего, если бы на следующий день бесячая девочка не пришла на занятие с разодранной щекой и опухшими от слез глазами.

– Мама сказала, что я сама себя поцарапала во сне. Но я-то точно знаю, что это был твой чертов медведь, и я это так не оставлю, – зло процедила она сквозь зубы.

Я расплакалась и попросила препода позвонить моей маме, чтобы она забрала меня домой.

– Аста ла виста, бейби, – фыркнула напоследок рыжая задира.

Таким было мое последнее занятие в художественной школе.

У мамы возникло несколько гипотез: во-первых, адресату достаточно было просто взглянуть на мой рисунок, чтобы он явился к нему во сне. Во-вторых, важную роль при создании очередного шедевра играло мое эмоциональное состояние. В-третьих, нанесенное придуманным мной персонажем увечье могло стать реальным. Почувствуй себя Фредди Крюгером. Ха-ха. И, наконец, в-четвертых. Мы не знали, мог ли спящий человек что-то изменить в воссозданной мной картине из его прошлого. И нас пугала даже ничтожная вероятность этого.

Проверять свои гипотезы на ни в чем не повинных детях из художки маме не позволила совесть. Поэтому родители пошли по наиболее очевидному (для них, не для меня) пути: запретили мне рисовать где бы то ни было, кроме дома. Думаю, теперь понятно, почему я так любила черчение в целом и технические рисунки в частности. Родителям не к чему было придраться: рисунки выполнялись по заданным параметрам. За самодеятельность Циркуль штрафовал. Красота.

«Ты это видела?» – Голицына в своем репертуаре.

Ни черта не поняв из ее сообщения, я ответила: «Видела ЧТО?»

«Мать, ну ты даешь! Зайди в ВК на страничку к Максиму».

К Максиму… Как трогательно.

«Зачем?»

«За шкафом! Не беси меня, просто зайди, и все!»

Я нехотя перешла по ссылке, любезно предоставленной орущей Иркой. Приложение ВК открылось на странице Бессмертного. Моя челюсть незамедлительно отвисла до самого пола.

В свежей публикации Макарова красовалась моя фотка крупным планом. Умудрился подловить момент в актовом зале, когда я нашептывала Голицыной на ухо определение золотого сечения. Вот ведь засранец!

«Тяжелые сахалинские будни. Не старшеклассники, а дикие волчата. Что ж… И не таких приручали;)» – гласила подпись под самым худшим портретным фото в моей жизни.

Дрессировщиком себя возомнил, лопух московский?! Может, волчата тебе и по зубам, а вот медведица вряд ли.

Я коротко ответила Голицыной: «Он труп».

Глава 3. От сумы и от Анивы не зарекайся

Надо было и себе волшебную пилюлю на ночь нарисовать. Это я к извращенным пыткам товарища Морфея и нескончаемому потоку бредовых сновидений. Чего стоила одна только мама, размазывавшая по полу коньяк под надзором голого Бессмертного.

– Ты чего такая помятая? – присвистнула Голицына.

Ну спасибо, дорогая. Моя самооценка взвилась до небес.

– В видосики до утра пялилась.

– А… – Ирка снова просканировала мое лицо. – Ну ладно.

Думала, расскажу ей правду. Зря. Мы долго молча сидели на облезлом подоконнике. Вдруг раздался восторженный поросячий визг Царевой.

– Я сейчас ослепну, – прошипела Ирка, толсто намекая на вульгарное декольте, из плена которого норовили вырваться королевские сиськи.

– И я, – возбужденно поддакнул невесть откуда взявшийся Егорик. У него на Цареву нюх, не иначе.

– У тебя разве не алгебра по расписанию? – съязвила Голицына.

– Разве алгебра.

– И?.. – Ирка нещадно дырявила взглядом Егорика. – Почему ты все еще здесь?

– Соскучился. Хотел с вами увидеться.

– Так уж и с нами, – хмыкнула я, взъерошив его шевелюру.

Мадам Царева летящей походкой направилась в нашу сторону, и мы прикусили языки. Не каждый день ее величество жалует к простым смертным. То ли дело к бессмертным. Кстати, о последних. Где этот московский прохиндей?..

– Ну, бонжур, трое в лодке, не считая собаки, – Ника подмигнула Голицыной.

– И лохам алоха, – парировала Ирка, проигнорировав грязные царевские инсинуации на тему Фила.

– На экскурсию едете?

– С тобой хоть на край света, – потек наш Глинин.

Ох, Егорик, Егорик. Ну что ж ты как открытая книга.

Царева вякнула что-то про катастрофу. Или про кретина. Или про катастрофического кретина. В любом случае, сейчас она была недалека от истины. Без обид, Егорик.

– Что за экскурсия? – без тени заинтересованности промычала Ирка.

– Вы чего?! – Цареву затрясло от возбуждения. – Анива, конечно!

Приплыли. В прямом смысле. На маяк Аниву мы гоняли каждый год. За одним исключением, когда лютейшие морозы накрыли Оху намного раньше обычного, и гробовоз под гордым названием «школьный автобус» попросту не завелся. Может, и к лучшему: программа экскурсии рассчитана на три дня, два из которых нам предстояло провести в пути. И перспектива застрять на этой рухляди где-нибудь посередь дороги между Охой и Южно-Сахалинском, мягко говоря, не радужная. Расстояния-то нешуточные. От пункта А до пункта Б почти 750 км.

– Тебе вообще грех не знать об этом. – Ника ткнула в меня костлявым пальцем. – Тетя Кара же сопровождающая.

– Гонишь.

– Больно надо, – скривилась Царева.

На фига это маме, интересно знать?

– А из преподов кто? – воодушевился Егорик.

Еще бы. Это ж не его мама в надзиратели подалась.

– Циркуль вроде, но это не точно.

– Отлично. – Ирка расплылась в улыбке. – Опять бухать по бартеру будем. Мы не палим его, он – нас.

– То есть ты едешь? – напряглась Ника.

– Нет, я пас.

Голицына ойкнула. Было отчего. Я вцепилась в нее что было мочи. Чтоб неповадно было лучшую подругу бросать на съедение собственной матери.

– Я в деле. – Егорик щелкнул пальцами.

– Радость-то какая, – Царева закатила глаза. – А тебе счастливо потусить с пекинесом, – бросила она Ирке.

– Фил тоже остается? – взметнулась Голицына.

– Сама спрашивай. Я не его секретарша.

– Да неужели, – не сдержалась Ирка. – А чья же?

Царева по старой традиции показала Голицыной фак и свинтила. Но ее провокация не прошла даром: из двух зол Ирка выбрала меньшее. Между избитой экскурсией и большой вероятностью остаться один на один с Филом она выбрала первое. И я прекрасно ее понимаю.

Любовь Станиславовна в свойственной ей манере бубнила себе под нос притчи о фундаментальной значимости биологии. Мы же в свойственной нам манере ни черта не слушали и занимались делами поважнее. Список шмоток сам себя не составит. В Иркином, к слову, неожиданно нарисовалась кожаная мини-юбка. Аккурат после того, как Царева проболталась о желании Бессмертного присоединиться к экскурсии.

– Барби-то у нас прямо компас в мире сплетен. – Голицына и ревность в одном флаконе стали забавлять меня еще больше, чем вчера. – Уже небось все про Максима выведала, вплоть до размера трусов.

Мне почему-то захотелось позлить Ирку. Чуточку.

– Максим. Как много в этом слове для сердца твоего сплелось.

– Заткнись, – Голицына искренне пыталась стереть с лица улыбку.

– Обещают морозы. Зачем тебе мини?

– Я сказала: заткнись.

– Я серьезно. Еще и кожаная. Ты ведь ее только по особым случаям напяливаешь?

– Кенни, ты нарываешься. – Ирка прикрыла ладонями раскрасневшуюся физиономию. – Новые шерстяные легинсы выгулять хочу. Больше не с чем.

Ай да Ирка – я почти повелась.

– Какого они цвета?

– Да какая на хрен разница?!

Вот тут ты и прокололась, актриса погорелого театра.

– Младший колорист Голицына, вы ли это?

– Давно не виделись, Шерлок, – прыснула Ирка.

Любовь Станиславовна вдруг стала звонче, чем обратила-таки на себя наше внимание. Причиной тому стало явление Бессмертного аж на целых 10 оставшихся от урока минут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.