Татьяна и Роман Ивановы
Женщины нашего села

Предисловие

О женщинах либо гениально, либо никак. Я уповал на исключительность. таков вердикт, касательно этой книги! Читатель немало удивится тому, что написана она на основе реальных событий, а может и не удивится вовсе…

Женщина! Да разве кто возразит совершенству чуда, что звук рождает этот? Мог ли позволить когда – либо сие прекословие человек? – Нет! И случится то не в силах никогда. Ведь меньше Вселенной музыка и не производила на Свет божий! И по праву за то награда ей!

А в чем еще нам жизнь свою видеть, как не в воздаянии изяществу Вашему и прелести, сотворенным Всевышним из нас для вдохновения нашего? И благодарим, дарим, воздаем бесконечному источнику (1) с безграничным спокойствием проливающем мудрость и непорочность кувшина своего, утешая нас в желании лишь продлить мгновение симфонии этой нотами живописными, остановить ее миг блаженный изваянием мраморным.

Нет! Пока свет вселяет в нас жизнь не прервем пути Апеллеса, (2) не сокроем великолепия

Венер своих в пучине морской. И пусть мы – наипростейшие, обличаем себя перед несравненностью вашей лишь мечтой, да вздохами… Да не унесут в могилу одиноко бессмертие свое достойнейшие из нас. Последуют за божественным огнем груди Данте, восславившего величие Беатриче своей, верным спутником проведшей его по выси небесной. Пленят сердце, вслед за Петраркой, скрепившим единственный отблеск волшебных очей в одиноких ладонях творчества своего. Прикоснутся вслед за Майолем к символам образа вашего, в поисках олицетворения гармонии земной и выражения духа людского.

Ах, не перечесть всех чувств безграничных прошлого!.. Но что же сейчас? Есть ли музы, достойные вершин Парнаса, безгрешностью замыслов своих возвышающие нас до искусства великого? Пребывает ли в лике их сила небесная, что на любой подвиг своеволие наше земное подвигнет? Живет ли в них идеал, ради сохранности которого жизнь наша смысл теряет?

Да, да, и у нас найдутся такие, чье искусство плетения превзойдет все ожидания, накал эмоций готов Вселенную спалить, а скрещение путей так тонко и изысканно, что все известные круги самой божественной комедии позавидуют витиеватостям дорожек и тропинок тех. Да-да, есть и у нас свои, ради величия которых, мы намерены писать бесконечные канцоны, секстины и мадригалы, дабы обессмертить оригинальную поступь каждого шага их. Есть музы, окутывающие такими проницательными чарами неиссякаемое вдохновение романтиков нынешних, что кроме как поисков пера и бумаги им ничего уж и не остается. Есть женщины в нашем селе!!!

И вот Ваш покорный слуга, следуя непреклонным традициям прошлого, предлагает на суд увековечить историю достойную прославления, начертавшей… а, впрочем, не позволим нетерпеливости спутать ранними вставками ровное течение сюжета. Все у нас впереди.

История эта еще свежа, остатки ее амбре, гуляющий повсюду ветер нет, нет, да вынесет на обозрение парадных площадей славного города T. Мною же она была услышана от главного ее героя. И, вероятно, он и сам бы явил ее на суд мировой, если б не излишняя эмоциональность, столь присущая трогательным идеалистам его склада. Но, тем не менее, дорогой читатель, заверяю тебя, ни одного драгоценного чувства, ни одной сколь-нибудь важной эмоциональной детали, ни мельчайшего оттенка в силуэтах героев не будет искажено или упущено в моем изложении. Долгие вечера в обществе воздыхателя сыграли исключительную роль. Они так растрогали мое писательское равнодушие, что совершенно изменив авторской беспристрастности, я с легкостью, присущей поэтам, выдал бы все как есть, не меняя, ни имен, ни декораций. Но, поскольку история эта, как Вы уже догадались, в большей части пролегает через судьбы драгоценнейших и благороднейших – существ, вместе с тем, скромнейших и стыдливейших, особенно от непомерной хвалы и чествования, клятва, взятая с меня рассказчиком, заставила оставить лишь самую ее суть, которая, впрочем, настолько пестра в своих красках, что с лихвой возместила завуалированному сюжету.

Глава 1

… Все женщины таковы! Женщина разве бывает

Без подлости? Потому-то над ней и нужен мужчина,

потому-то она и создана существом подчиненным.

Женщина – порок и соблазн, а мужчина – благородство

и великодушие. Так и будет во веки веков…

Ф.М. Достоевский «Подросток»

– Черт! Темень какая! – вырвалось у молодого человека, замершего перед длинным мраком коридора. И понять смущение вошедшего было можно, поскольку мало того, часы показывали разгар самого дня, без четверти четыре, так и находился посетитель все же в верхнем этаже старинного особняка – архитектурного и культурного наследия города T, ныне – резиденции одной из двух городских адвокатских контор района. Конечно, включи кто-нибудь свет, мерцающий естественной нежностью бронзовых бра на стенах, или приподними длинные портьеры высоких окон векового вестибюля, впечатление бы изменилось. Изящность обстановки сразу бы озарила глаз весомыми во всех отношениях журналами на столиках, душистыми цветами в вазочках, бликами отреставрированной кожи диванов и кресел. Незамеченными не остались бы и привлекающие взгляд фальшпанели радиаторов с металлическими бабочками и стрекозами, с искусной невесомостью разметавшиеся под их теплом.

Таковой предполагалась обстановка для ожидающих юридических и нотариальных услуг дам и господ. И хоть приятный запах цветов, примешанный парами дорогой типографии, несколько успокоил взыгравшиеся негодованием чувства Антона… Но свет? – Света не было!

«Дверь справа, последняя, номер… зачем тут к черту номер?» – припоминал Антон телефонные разъяснения. Кнопка, к счастью, отыскалась быстро. Звонок откликнулся ласковым электронным колокольчиком, и темнота мгновенно сменилась искренним прямодушием лучей предвечернего солнца, вырвавшихся из громадного оконного проема, и также нещадно поразивших нашего героя, как кромешная тьма до этого.

Много можно было сделать поспешных выводов относительно заведения, но скромный посетитель лишь зажмурился и достал платок. Едва разглядев, фигуру молодого человека, по всей вероятности, референта, он обратился.

– Простите, здесь, кажется, пробки перегорели.

– Ах, извините. Наша тетя Шура… Договорить секретарь не успел. Справа из внутренней двери, насвистывая что-то веселое, показался воодушевленный высокий господин. Он, видимо расслышал вопрос посетителя, и, вероятно, привыкший к подобным разъяснениям, несколько в сценической манере склонив голову, продолжил.

– Да, наша тетя Шура…Какая же она наша? – удивился себе господин, но оставив это без внимания, представился Антону.

– Аркадий Павлович – и не дожидаясь ответа, пригласил гостя в кабинет, на некоторое время затворив за ним дверь.

Вернувшись, Аркадий Павлович застал визитера в ином расположении. Первичная неловкость сменилась созерцательным спокойствием. Гость внимательно рассматривал внутреннее убранство и уже точно отметил бы, что интерьер кабинета не выказывал излишней простоты или откровенной вычурности. Тонкая нить умеренности, проходила по всему, к чему прикасался взор, выражая, если можно так сказать, мягкую строгость атмосферы. Обволакивая глаз рассеянной пастелью жалюзи, свет, играя услужливыми тенями, заглядывался на чарующие просторы пейзажей на стенах, указывал на правоверную строгость лиц, чьи деяния, снискавшие когда-то высочайших почестей, теперь своими портретами охраняли поступки сегодняшних дней. Далее лучи, сгущаясь в темную классическую строгость, выделяли огромный книжный шкаф, тома в котором большей частью своих названий обосновывали законы жизни, их толщина – тонкость ее, мрачность тонов – неизбежность ее правосудия. Письменный стол и остальная мебель, вслед за шкафом смиренно следовали характеру официального гостеприимства. Однако строгий формализм кресел и стола переговоров левой части, разрежала легкая живописность правой стороны кабинета, собравшая уютный оазис цветников вокруг переливающегося золотыми рыбками аквариума. Старинные напольные часы неспешной важностью деликатного маятника за стеклом, довершали теплое благозвучие пространства, наводя на верный ритм присутствующих, да и самого хозяина, который, кстати, наладив в коридоре свет, распорядился относительно чая и что-то записывал в блокнот, разместившись в кресле напротив Антона.

Помимо того, что хозяин был левшой, внимание привлекала и рачительная аккуратность его внешности. Строгий костюм, лоснясь на широких плечах, книзу завершался той же стройностью. Осанка и жесты отличались прямотой и спокойствием. Возможно, тому причиной была седина, уже разлетевшаяся по его редеющим вискам. Но хоть на вид Аркадию Павловичу было слегка за сорок, строгая серьезность не одолела еще своими складками его озорное по театральному лицо. Однако что-то в этом лице было неясное, что-то неосязаемое чувствовалось в его внутреннем пространстве, что-то давнее, призраком забытой грусти темнило его светлые глаза. Что это было?

Секретарь принес чай.

– Вы чем-то удивлены, Антон? – Аркадий Павлович позволил себе расслабиться в кресле.

– Да, меня удивляет… Простите, но почему у вас секретарь… Не женщина?

– Женщина? – глаза Аркадия Павловича подернулись.

– Антон, Вы действительно считаете, что у нас могли пробки перегореть? У нас и пробок-то нет! – Он остановился, еще раз пристально смерив Антона – но есть тетя Шура. И заметьте – все в темноте!

– Но зачем?

– Не знаю. Кажется, экономия. Неестественность жеста подтвердила смысл предположения.

– Но я уверен, что именно здесь и сокрыт их главный закон! А мы вынужденно свидетельствуем прямую символичность его проявления, потому как уволить столь почтенный возраст возможным не представляется. Но… человек ко всему привыкает!

– Все-таки, я не совсем понимаю, о каком законе Вы говорите? – в этот момент на ум Антону пришла мысль…

– Но как же, Антон! Конечно, я утверждаю о первом и главном женском законе. О темноте, мраке жизни, близорукой глупости их, если желаете.

Забредшая мысль в голове Антона стремительно осваивалась.

– А почему Вы не считаете виной этим обстоятельствам, к примеру, возраст тети Шуры? И разве из столь ничтожного единичного факта можно сделать такой дальний вывод? Есть ли вообще закон этот?

– Да, Вы правы, возраст усугубляет. Но, заметьте, нисколько не отрицает женскую суть. А закон этот, Антон… Вы даже не представляете, как хотел бы я надеяться, чтоб его не было. Я бы и капли внимания не отдал темной старости тети Шуры, если б не был так уверен, что молодость ее была не многим светлее. И факт этот слишком уж упрям, чтоб из него выводов не делать. Ведь Вы же не встретили тетю Шуру на входе?

Антон удивленно пожал плечами.

– Это она Вам свет выключать ходила. И поверьте, очень уж скрыт от посторонних глаз вид ее при действии этом. Я наблюдал.

– Да нет же, не может быть этого. Но для чего ей?

– А хоть бы и так просто. Из вредности. Не задумывались никогда? Но, вижу, Вы из тех, кто до конца пойдет за глупостью собственного неверия в отрицании даже очевидной хитрости.

– Хитрости? – собеседник вконец смутил Антона. Определившаяся мысль в голове указывала на отъявленное женоненавистничество Аркадия Павловича. И она имела смысл. Аркадий Павлович пользовался рекомендацией лучшего в округе специалиста. Притом человеком он слыл экспрессивным, дотошным до мельчайших во всем, подробностей. В бракоразводных процессах выступал на стороне мужчин. Конечно, в ситуации Антона обращение к нему было лучшим решением. И, хоть начальный ракурс их общения вселял уверенность в деле, но слишком уж много отводил новый защитник женскому вопросу в общем разрезе, не касаясь до сих пор столь значимых частностей.

Аркадий Павлович продолжал.

– Да, именно хитрости. Они и человеческую историю с нее начали, по крайней мере, по

Библии. И века им почище умение привили, чем со светом баловаться. – Аркадий Павлович снова изучающе взглянул на Антона. – Вы сомневаетесь, а тут ничего лишнего. Вот ответьте, почему этот самый главный их инстинкт, я имею в виду продолжение рода, вместо ума мозг их в такое коварство облекает порой, которое, кажется, и выдумать невозможно? Не размышляли?

Антон задумался.

– У меня такой из всего вывод – Аркадий Павлович привстал. – С каким усердием совершенный мужчина оттачивает ум свой, с еще большим рвением самая маломальская женщина теорию хитрости штудирует и практикуется, постоянно экзаменуясь на более высшую ступень подлости. Но в это Вы уж точно не поверите – Аркадий Павлович снова откинулся в кресле.

– Хорошо. Возможно так поступают многие, но неужели нет среди них одной, мыслящей как-то иначе?

– Возможно, она не из нашего села? – Аркадий Павлович улыбнулся. – Теоретически все возможно, Антон. Но это замечательно, что Вы верите! А для чего ж иначе тогда жить? Да и у меня иногда надежды возникают. Правда возраст все меньше им потворствует. – Аркадий Павлович подлил чаю. – Антон, вот Вам самый простой пример. Фраза, «ложь во спасение»? Что бы она могла означать по – Вашему?

– Ложь во спасение, конечно. Что же она может еще означать? – Антон несколько деланно пожал плечами.

– Кому это ложь может быть во спасение? – удивился Аркадий Павлович. – Но, спросите любую женщину, и она столько расскажет о ее значении, что кроме как полезного во вранье не отыскать. Да так сочинит, последних сомнений не останется… И хоть я не исключаю, что фраза эта могла и не женским полом быть выдумана, но прикрывают ею самый вульгарный свой обман лишь они. Ну, наряду, может быть с еще какими-нибудь аферистами. Кстати, в Библии истоки фразы этой как раз обратное утверждают (3).

– Но к чему все это?

– Как к чему? Да все к истории Вашей.

Перед Антоном возникла увесистая папка под названием «Антон Петровский». Он узнал ее. Месяц назад эта папка в значительно меньшем объеме передавалась отцом Антона Аркадию Павловичу для ознакомления.

– А ложь во спасение – это вся Ваша история, Антон.

Глава 2

Безумцу больше видится чертей, чем есть

в аду. Влюбленный, столь же дикий,

В цыганке видит красоту Елены…

В. Шекспир «Сон в летнюю ночь»

Чего себе не воображаем, когда в глазах холодный яд,

И равнодушье за невинность почитаем, и гибнем просто наугад…

… «Наташа?!» – Антон не знал, как совладать с волнением. «Она!» – Нет, разум не успевал за своим безумством. Да разве могли эти чувства умереть? Они лишь скитались где-то очень долгие годы лишь в отражении неведомых чужих наслаждений далеко и долго. А теперь спешили на магический зов. «Наташа!»

Антон почувствовал на лице глупую улыбку. Наверное, она была такой же растерянной, когда они встретились в первый раз. Тогда он и не знал, что у друга новая пассия.

– Антон! – рука невольно потянулась к знакомству.

– Наташа! – нежное запястье плавно опустилось в его дрожащую ладонь.

Решительность губ обезумевшего пресеклась взмахом ресниц. Они рассмеялись.

– Наташа… Наташа Липова.

– Антон… Петровский – засмущался Антон, отняв руку.

– Мы опаздываем, Антон Петровский – оборвал знакомство представлявший, скрыв любимую за подъездной дверью.

Память касалась буйной копны, черным бархатом укрывающей девичью нежность и страсть блеска ее. Долгие годы волшебные обертоны ее горячих звуков усмиряли покой бессонными воспоминаниям, распаляя сердце каждой новой встречей втроем. Тогда судьба посмеялась над Антоном. Но ни одна женщина не могла стать той, кем была она! Наташа!

«Сегодня на катке!» Ах, как страстно он желал встретить свой прошлый идеал! Как влюбленное сердце трепетало от желания скорее воскреснуть! А ему и правда недоставало лишь стыдливого взгляда и согнутой в локте руки, чтобы вновь обезуметь… Воображение рисовало все новые формы предстоящего.

Вон она! Вдалеке, еще не видит, не знает, что тот, кто позвал ее, будет не один, с другом. Как отреагирует? Столько лет прошло. – «Наташа? Наташа Липова?» -Улыбаясь легкой неестественности на скользком покрытии, на этот раз она крепко стиснет хрупкую ручку в надежном объятии. «Антон Петровский» – чуть повернет голову он, и уверенно оттолкнет их в ледяное путешествие.

Да, судьба исправляет ошибки! Это она, однажды разрушив чаяния, сама неведомым путем привела сюда – к дрожи от звука, к трепету от образа, к счастью от упоминания! Бывает ли так? Но случается же, достичь посланию, разделенному морем, того, кто ждет его по-настоящему! И действительно, сосуд этот, пройдя бездны, штормы и пучины морские, сменив сотни ветров, десятки курсов, теперь своей шипящей тайной колыхался у Антоновых берегов. Оставалось лишь открыть его. Какой огонь мерцает там? Какой ключ бьет из этого сосуда? Антон был готов ко всему, ведь она – единственная женщина! Ничто не было властно над идеалом ее. Ничто не могло разрушить сильнейшее когда-то чувств смятение. Антон доверился искусству своей памяти. Прошлое увлекло его и сейчас. Через столько лет он наслаждался отраженьем тихой луны в черном блеске заснеженной реки, ощущая с морозным вздохом бьющееся в объятиях тепло, скрытое теперь лишь одеждой.

Антон был счастлив! С каждым разом, с каждой новой встречей, выплескивая самое дорогое и ценное, он растворялся в приятном постижении; все более чувствовал, как Наташа наполнялась им, жадно глотая мысли, слова, забирая всего его до основания. Вот-вот и она также ощутит красоту, стройность чудесного мира.

– Да, да! Именно здесь и кроется весь смысл! Точные границы понятий и последовательность суждений выстраивают…

– А ведь я именно так этот самый смысл и представляла! Суждения выстраивают… Но все-таки мне другое ближе …Я чувствую, здесь не нужны слова.

– Но, Наташенька…

– Многое и без них ясно. Ну, что рассуждать? – и, немедля более, Наташа лучистой улыбкой занимала губы Антона.

Порой горячие уста и по-другому заканчивали беседу. Тогда неуверенной улыбке Антона приходилось смирять особенно острые свои «тупики». Но Наташа двигалась, мыслила! И Антон ценил это больше временных недоразумений. Он знал, вглядевшись в окружающее ее зрением, уловив каждое ее побуждение, он найдет точку сопротивления. Но черта понимания, кажется, только отступала, заводя все глубже. Наташа возражала упорнее. Она затмевала Антона также легко, как порой неказистое облачко затмевает безграничной тенью палящее солнце, оставляя настоящий свет далеко за горизонтом. А может она была тенью, не душой? Но Антон не задавал себе таких вопросов.

… – Ты как девчонка ворошишь прошлое! Зачем тебе это? Мы же помирились.

– Я просто анализирую твои слова.

– Зачем анализировать то, чего уже нет?

– Но из прошлого можно…

– Из прошлого можно заключить лишь то, что оно уже прошло.

Но причина недоразумений все-таки отыскивалась. «Мы просто мало видимся!» Наташина занятость действительно приучила Антона не настаивать на встречах и поступать так, как могло позволить себе ее трудолюбие. В будни она жила в съемной квартире в Москве. Антон работал в десяти минутах езды, однако, ни разу так и не побывал в гостях. Они встречались лишь в Т. по выходным. Но однажды и пятничный вечер внезапно оборвал встречу звонком Наташи.

– У нас позднее собрание. Поезжай домой.

– Я подожду.

– Нет, я слишком устану. Завтра увидимся.

Но Антон не мог совладать с собой. Доехав до Т, он решил вернуться, взяв автомобиль. На полпути он позвонил, чтобы узнать адрес.

– Зачем ты едешь? Я уже легла.

– Я думал ты на собрании.

– Да… нас отпустили раньше. И что из того?

– Здорово, мы можем встретиться.

– Ты как всегда эгоистично думаешь только о себе.

– Но, Наташенька…

– Выбирай: завтра или никогда!

С первыми вспышками скандалов Антон узнал о том, что Наташа никого так сильно не любила. И любовь эта очень преображала Антона. Однажды он признался Елене Викторовне – Наташиной маме, что чувствует в себе готовность простить ее дочери все.

Наташа, тем временем, перешла к тому, с чего, было, Антон начинал. Теперь в ее мире он разыскивал и изучал новые идеалы.

… – Ты восторгаешься. Но скажи мне, о чем этот спектакль? Что может означать эта…эта совершенная странная аллегория в названии?

– Зачем тебе рассказывать, если, я вижу, ты считаешь это дуростью? Предлагай сам, куда нам идти. Я даже знаю, что ты предложишь.

– Но почему дуростью? Просто объясни, раз ты поняла.

Но вместо объяснения Антону явился хорошо знакомый блеск. А так хотелось что-то действительно понять.

А может глаза эти никогда не улыбались? Так изредка походили на доброе чувство ухмылкой да насмешкой. Может еще чем? Но Антон твердо верил в будущее счастье, даже когда Наташа искренне до последнего, еле сдерживалась, а он так и не мог ничего разгадать в ее честных от злости глазах. Скандалы обретали субстанциальную форму.

– Что же ты делаешь? – она металась по комнате – нет, невозможно быть вместе! Любовь должна уступать, а когда это лишь с одной стороны, зачем тогда жить?

Как же все просто! Почему Антону раньше не пришла эта мысль? Нужно лишь делать так, как хочет любимая!

«Мне не нужна тряпка!» И хоть теперь вместе с его ошибками она перестала прощать ему их отсутствие, Наташина любовь была так сильна, что отпустить Антона ей было невозможно. И ради нее он надеялся, что счастье радоваться жизни вместе все-таки случится. И дорога эта вела в Загс.

Глава 3

Порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело.

Это открытие принадлежит Юной Франции….

М. Ю. Лермонтов «Герой нашего времени»

Варвара Даниловна Барончина минут пятнадцать уже сидела без дела. Уложив правую руку на подбородок, и, настукивая по столу что-то мелодичное, выуженное из маршрутки левой, всем своим видом она ожидала. И нетерпение ее ничем так приятно не занимало себя, как мыслями о любимице. Эмоции адвокатессы подобрали бы даже что-нибудь более поэтичное для ожидаемой, но формальность языка профессионального юриста не дозволяла окрылить достойные ощущения. Да и не настаивала Варвара Даниловна на том, заменив раз и навсегда давно известные выражения мистерией вдохновения. Согласитесь, как же здорово иногда вместо всяких умственных расшаркиваний просто взять и умилиться! Да, вот так, без напряжения раздвинув щеки, глубоко вздохнуть, и, усладив туманностью глаз, перенестись куда-нибудь в благородство мыслей и деяний своих.

Таким настроением баловала себя Варвара Даниловна, сидя в кабинете. И все бы так и шло. И даже нетерпение, возможно, не скреблось сапогами об пол, если б ни одно мелкое непривычное взору излишество, мешающее окончательно забраться в самую глубь благого. И хоть эта картонная коробка под стулом для посетителей, выпирающими документами, прямо символизировала об улучшении дел конторы, тем не менее, выдержать безнравственное положение вещей в кабинете никак было нельзя. «Пора расширяться – бухнула финальным аккордом об стол пятерней Варвара Даниловна – но, как же я прикипела к этому месту».

И действительно почти вся жизнь адвокатессы находилась в этих стенах. Да и что менять, когда вторая адвокатская контора города, имея длительную историю, как и первая, также располагалась в двухэтажном старинном здании. Однако приходилось ей несколько теснее, поскольку дом, разросшись профессиями, изначально размещавшихся там трикотажного и швейного цехов, уступивших некогда новой парикмахерской весь цокольный этаж, во втором лишь потеснились, по справедливости, правда, отделив треть адвокатской конторе.

Так, тридцать лет назад, выделившись на главном фасаде здания лишь вывеской, в последние годы поменявшей старые «ИЗВЕСТИЯ» на яркий баннер, парадный вход в контору закрепился в фасаде дворовом. От него наверх, зазывая посетителей скромной стрелочкой, вела лестница, бывшая изначально черной, и собственно оставшаяся таковой, если б не празднично выкрашенные в белое плинтуса, въехавшими когда-то активистами от Фемиды. Остальное было неизменным и поддерживало вместе с деревянной скамейкой, темно-зеленой краской и седыми шторами первичную нетронутость. Прямо и направо из коридора выходили швейная и трикотажная мастерские. Три левые комнаты поделили меж собой законники. В одной из них с ярко-синими обоями морозного неба, уходящим ввысь северным сиянием бумажного плинтуса, и восседала Варвара Даниловна, ласково называя ее своим «хладнокровным спокойствием». Из мебели в кабинете было только нужное – шкаф, стол, два стула и фикус. Зато комната была угловой, потому действительно самой тихой и спокойной в здании. Еще особую гордость вызывало городское местоположение здания. Оно находилось прямо напротив районного суда. Так что на зависть конкурентам «второе рабочее место» лежало ближе выражения «подать рукой». А для Варвары Даниловны, наблюдающей его каждый день из окошка, оно было когда-то и первым. Неизвестно, уж по какой причине произошло смещение на местах, но при случае бывшая мировая судья всегда с трепетом привносила в мир славу о своих великих молодых подвигах.

Вообще поводов для гордости у Варвары Даниловны было великое множество, все не перечислишь. И даже были те, на которые их владелица не всегда и указала бы. А все потому, что Барончина относилась к тем людям, слава о которых, обретаясь в правдах и небылицах, совсем не знала в этом меры. Вот, даже фамилия Барончина! Вы когда-нибудь встречали столь редкостный вид? Пришлось довольно поломать голову, чтобы понять, откуда ж все-таки проистекает образ адвокатессы, пока, не отбросив местные приписки, не отыскался истинный след ее. Уж не знаю, задавалась ли сама носительница фамилии этим вопросом? А ведь истоки-то даже не из юной Франции…Кажется сам вечный город был зачинателем рода сего! Хотя единственный источник эпохи раннего Возрождения, упоминавший о корнях Барончи, не боится предположить и более ранний период.

Что до внешности, то и тут Варвару Даниловну к посредственности никак не отнесешь. Во многом именно древнейшие истоки определили экстерьерные особенности адвокатессы, хотя и современность внесла корректировки. Овал лица, например, поистратив в столетьях аттическую строгость, разъехался в местах одних, заострив углы в других, а римский некогда нос, приобрел с российским фамильным окончанием, национальную картофельность. Видимо, не у всех мастеров в роду каменные цветки выходили, являлись и Варвары Даниловны. Но все же родовитость была налицо. Однако к какой точно породе она принадлежала, определить не беремся. Долговязые уши и близко прикрепленные к носу зрачки входили в заметное противоречие со слегка задранными ноздрями и неуемной челюстью. В остальном это была шестидесятилетняя светлой масти женщина, предпочитавшая в одежде цвета, однако, темные. Вероятно, выбор контрастировал с ее мыслями, но более вероятно, к черному подходило так любимое золото, всегда праздничной нитью перерезавшее грудь Варвары Даниловны. Не хочется упрекать благородную защитницу в излишествах, но она имела в своем распоряжении некие расточительности, не совсем свойственные заявляемым внутренним переживаниям, являясь в залы судов в кашемировом пальтишке, лисьем или даже собольем полушубках. На руках у нее красовались золотые часики какой-то особой прямоугольной формы, и увесистый серебряный браслет, носимый также образом индивидуальным – поверх рукава.

Хотя за браслет упрекать Варвару Даниловну не стоит, поскольку не личное желание в его приобретении владело ей. Он и не подошел вначале, за что в годы мирового судейства она, по привычке чуть сама не развелась с мужем. Так браслет и запропастился где-то на полках до самой мужниной смерти. Но как-то разбираясь в комнате и переставляя что-то после похорон, «милая вещица» попалась на глаза, и, всплакнув, Варвара Даниловна уже никогда не расставалась со своими воспоминаниями.

Вообще, Варвара Даниловна была еще в полном расцвете женственных сил и иногда признавалась себе наедине, что могла бы еще раз пройти испытание мук любви…хотя нет, оставим подробности ее частных мечтаний неприкосновенными, не будем переходить статью закона, в частности 23-24 их номера конституции Российской Федерации. Да и ни к чему эти детали о лице в нашем повествовании совсем не важном. Окунемся в социальные мысли Варвары Даниловны, которые на миг, освободившись от ненавистной коробки, вернулись к главной нашей героине.

Скажем так, не было за тридцать лет адвокатской деятельности, ни разу такой драгоценной подзащитной, хотя практика Варвары Даниловны одних только уголовных дел насчитывала не менее сотни. Девочку она знала с детства. Заходя к своей подруге – бабушке Наташи по отцовской линии, она солидную часть времени отдавала «тю-тю-канью» и «гу-гу-канью». Более взрослой Наташе Варвара Даниловна рассказывала уже о судьбах и свершеньях, не забывая при том и поощрительные карамельки. Правда, рассказам и почестям Варвары Даниловны Наташа предпочитала шоколадную «Аленку» и мультики. Но так обстояли дела в детстве. На сегодняшний день, удостоверившись в истинном трагизме женской доли в семейных и иных отношениях с противоположным полом, Наташа, пройдя за полтора года бесконечное количество изнуряющих судов, напротив, превратилась в яркого клеврета, следовавшего за учителем если не во всем, то во многом. Как же Варвара Даниловна ценила это!

С утра, первым делом она разыскала любимую карамель. Оставшиеся часы были отданы предвкушению обсуждения двух важнейших вопросов. И то, что оба логически вытекали друг из друга, доводило адвокатессу до дрожи во всем теле.

Первая приятность заключалась в обсуждении окончательной стадии утомительного процесса и подготовки в связи с этим ходатайства к последнему заседанию. Составив основную его характеристику, и, начертав лейтмотив процессу, поверенной очень хотелось сравниться с мнением доверительницы. Нет, не тщеславие ее вдохновляло. Варвара Даниловна давно ощущала незаурядные способности хваткой девочки. И вторая приятность заключалась в том, что сегодня адвокатесса окончательно решила сделать Наташу своей преемницей. В доказательство этих мыслей ей не терпелось еще раз полюбоваться оригинальной витиеватостью идей сподвижницы.

Через несколько минут обе женщины сидели за столом.

– Наташенька, что же ты конфетку любимую свою, а? Помню, в детстве ты их так обожала! Маленькая, не соображает ничего еще, а ручки сами тянутся. – Умилялась, повизгивая Варвара Даниловна. Невозможно в довершение не добавить – трескучий тенорок с легкой картавостью достались Варваре Даниловне также по наследству, но в филиппике адвокатессы была особенность и приобретенная. С позиции законов пафоса обожала она немного увеличивать слова в свойственной лишь ее индивидуальности манере, проговаривая, к примеру, «двухтысячносотдевятом» году, или на «позанапрошлой» неделе.

– Бери, бери. Свежененькие. С утра купила.

– Ой, Варвара Даниловна, да, мои любимые, но никак нельзя. Я же этого, того – указала прилежной улыбочкой на грудь Наташенька.

– Ах, да! Что же это я забыла? – Кормишь! Как же вы растете?

– Хорошо. Вчера всю комнату проползли три раза туда обратно. Все загордились.

– Хм, через месяц уже пойдете, а там и болтать – не за горами.

– Да мы и сейчас уж вовсю лопочем.

– Так прекрасно быть матерью! И не переживай, что у ребенка нет отца. Я считаю – это что за отец, который за полтора года ни разу дите свое не видел? Мы и без его присутствия обойдемся. Мы же сильные?

– Да, не знаю, Варвара Даниловна…

– Не переживай. Мужчину сейчас редко нормального встретишь. Тут, девочка, главное, закон знать и управлять им. А сколько в нем лазеек! О! У меня большая практика, скажу тебе …

Долгожданный блеск вспыхнул, сбив Варвару Даниловну с начатого, и своим воодушевлением перевел ее сразу ко второй части беседы.

– Наташенька, я вот, что думаю. Почему тебе не попробовать в нашей профессии? У тебя огромный потенциал, даже дар, а я не вечная. Сначала станешь помощницей – путевка на обучение в местной юридической академии эффектно легла на стол. – Пока у тебя двойные алименты – на себя и на ребенка – спокойно получай второе высшее.

Сколько было умиления, когда Варвара Даниловна смотрела в эти полные молящей благодарности глаза. Язык чуть не сорвался предложить партнерство по окончании учебы, но все же вспомнил о первом вопросе.

– Наташенька, совсем запамятовала. Вот ходатайство, может чего тут добавить?

Наташа опустила взгляд в бумажку.

Глава 4

Я теперь только постигнул, что такое женщина.

До сих пор никто еще не узнал, в кого она

влюблена: я первый открыл это.

Женщина влюблена в черта. Да, не шутя.

Физики пишут глупости, что она то, и то –

она любит только одного черта.

Н.В. Гоголь «Записки сумасшедшего»

«Что тут добавить? Тряпка он! Вот что добавить» – Наташа взялась за лоб, пытаясь вникнуть в написанное.

«Понадеялась. Думала, по-настоящему, любит. Буду, как за стеной жить. А как такой любить сможет, если он словно ребенок всем доверяет? Только и умеет прощать, да щеки подставлять, а ты люби такого, живи с ним, учись его философии добродетельной. Думала, рассуждает, может не дурак? А он кроме как умничать со своими «взглядами на сущность бытия» и не понимает ничего. Логика! Я так обосную, что и не поймет, как это логика с ним вместе его главной дурой и сделалась.

Да и может ли мямля эта вообще кого-либо завести? Какой тут накал страстей, если с ним и поскандалить толком невозможно? С таким абсурдом согласится, да это ж чего не выдумаешь! Ну что над таким издеваться? Тряпка. Такому изменить – честь поправить! Деловой! – Запищал в суде – «Я не уверен в экспертизе, она ее купила. Буду проверять снова». Мели Емеля после драки кулаками! А если и купила? Кто ж тебе проверить даст? Закон для таких дураков как ты и писан! – Посажу, только к ребенку подойди! Хотя, вроде похожа? – Наташины руки непроизвольно сжали бумагу – лучше б не была. Все равно он ничего не добьется, а мне всю жизнь характер ее ломать. В итоге, все равно останется тряпкой.

Правильно Варвара Даниловна заметила, извелись нормальные мужики. Просто тошнит от этих: люблю, храню, погибну…тьфу! Где сильный, где тот, кто достойно и защититься, да и напасть сможет? Где настоящий мужчина? И каждый должен знать свое место. Если ты животное, ешь из миски, гуляй по расписанию, спи на полу. Если мужик, то управляй, зарабатывай, приноси. Ты – глава семьи! Ты любыми путями обязан женщину себе подчинить. А хоть бы и ударить, раз по-другому никак…А когда вокруг одна размазня тихой радости, опухоль эту вырезать надо, потому как выживает в этом мире сильнейший».

Выдержанная обоснованность успокоила разгулявшиеся нервы, приведя рассуждение к вопросу, еще с утра вставшему, после проведения генерального заключения по имеющимся делам. Наташа оторвалась от чтения.

– Ну что, Наташенька, взглянула? – Варвара Даниловна внимательно наблюдала за тем, как Наташа сосредоточенно читала текст, млея от процесса.

– Варвара Даниловна, Вы гений! Все учтено безукоризненно! – блеск вновь озарил офис.

– Ну, уж и не переоценивай меня – благодарное тщеславие Варвары Даниловны покраснело.

– Варвара Даниловна, а помните…я Вам говорила, что есть у него еще одна квартира… А что, если… – засмущалась Наташенька, видимо, больше доверяя опыту адвокатессы.

– Я поняла тебя. Здесь, конечно, будет трудновато. Закон во многом еще не доработан. Я бы вообще всем обездоленным матерям большую часть имущества присуждала. Что это такое, рожай им, а они … А знаешь, сколько таких обманутых?!

Отчаянные слезы навернулись на поникшие глаза от горячих слов Варвары Даниловны.

– Спасибо Вам, спасибо, что Вы добрая такая.

– Как жаль, что меня не было с самого начала. Нельзя было допустить этого. Бедная ты моя! – адвокатесса встала. Ноющей душе так захотелось обнять бедняжку, однако последняя, вдруг нечаянно вывернулась и спросила.

– А можно его отцовства лишить?

Защитница даже потерялась.

– Наташенька… Так он тогда тебе алименты платить не будет. Тут лучше не спешить. Вот отучишься, а потом уж…

– Ах, Варвара Даниловна, если б я знала, что так все обернется, я бы никогда не пошла с ним в Загс.

Глава 5

Для мужчины не проходит безнаказанно попытка

сблизиться с испорченной женщиной.

Р. Киплинг «Свет погас»

– Загс! Любимая! – Антону, наконец, повезло, он даже припарковался рядом. – Идем?

Но добродушие глаз не исполнилось откликом суровому величию любимой. Она переживала иное. Тошнота, подступавшая к горлу от бесконечных вопросов, угнетала. И добавлялись все новые. «Выдержу ли я? Я же измучаю и себя, и его, но что же делать? Как дурно. Как больно». – Главный вопрос снова встал перед Наташей. И ответ на него она не находила. Бедная, она дурнела на глазах.

– Наташенька, тебе плохо?

Наташа промолчала. Зная тонкости невесты, Антон продолжил без диалога. Он был и без того счастлив. К чему разговоры, когда любимая рука отдает свое бесценное сердце? Конечно, Антон сам бы не догадался сделать предложение через два месяца после первого свидания, но он непритворно благодарил за то обстоятельства. А послужил им чрезмерно строгий отец Наташи. Справедливый эгоизм Егора Филимоновича основывался на архаических устоях, противясь какой-либо дружбе дочери с противоположным полом, по крайней мере, до женитьбы. Что ж, можно только гордиться и следовать традициям замечательной семьи. Воля отцов испокон веков исполнялась дочерьми. Но для влюбленных запрет оказался невыносимым. Тогда добрая мать, Елена Викторовна, взяла на себя грех прикрыть честь дочери перед отцом, позволяя Наташе «бывать» у Антона. Задерживаясь несколько раз до утра, Наташа ужасно переживала за нее, подрывая здоровье.

Теперь же Антон, узаконив с совестью истинные намерения, с легким сердцем ожидал приближающегося счастья. Но что самое удивительное в Загс молодые также поехали без спроса воли родителей невесты. «Грозный» Егор Филимонович почему-то не показывался на глаза. Да и Елену Викторовну жених видел однажды. Как раз за пару дней до теперешней поездки, когда он встречал их с Наташей с поезда после двухнедельного отдыха в санатории. Именно тогда, приехав, Наташа в окончательной мере осознала всю низменность и нечестность их отношений, скрываемых от родного отца и заставляющих мать находиться в преступной сделке с совестью.

Наконец все было честно! Антон оббежал машину и открыл дверь. Услужливая ладонь не поправила положения. Искоса миновав ее, Наташа направилась к месту походкой женщины, до глубины, уязвленной этим чувством. «Даже здесь настоять не может». Но настояла массивная дверь центрального Загса №1, не поддавшись скромным усилиям. «Может двери сгодится открывать?» – настроение Наташи поднималось. И в ее женихе отыскивалось что-то положительное.

– Тебе не кажется отсюда замечательный ракурс – она глядела на лестницу. – Ну, что ты там на улице? Посмотри, хороший? – отойдя с прохода, Наташа указала рукой наверх.

– Замечательный, любимая!

– Во мне умирает фотограф – вздохнула Наташа и стала подниматься, не менее строгим взглядом провожая виды Грибоедовского загса Москвы. Антон изо всех сил участвовал: забегал, замахал руками, стал хмуро всматриваться в пейзажи, низко нагибался, когда они проходили сквозь него.

– Да, тут бы «зеркалку!»

В тот момент Антон готов был подарить весь мир, не то, что «зеркалку».

– Но у тебя же скоро день рождения, любимая! А это такой день, когда…

– Антон, давай раз и навсегда договоримся, я буду просто Наташей! Других, пожалуйста, называй «любимыми», «милыми», «солнышками» – этим… этим никого не удивишь. Она отбросила руку Антона, незаметным теплом успевшую втереться к ней в доверие.

– Но я не собираюсь никого удивлять!?

– В этом нет ничего изысканного, я хотела сказать. «К чему я так сказала? Да ему все равно, что бы я вообще не сказала».

«Почему она обиделась? Я просто осел беспардонный! Зачем я открыто сказал о подарке?»

Молодые люди очутились в зале приема заявлений.

– Каждый своей рукой заполняет заявление, потом подойдете ко мне, вон к тому столу. Вы квитанцию оплатили? – сотрудница загса как-то болезненно посмотрела на Антона.

– А…а здесь можно? – у Антона пересохло во рту. Он почувствовал на себе заячью вину.

– Вы успеете, до обеда. Банк за углом. – Сотруднице хотелось, конечно, порекомендовать не торопиться, ни с оплатой, ни с обретением счастья, но выработанный годами опыт напомнил, что это ничего не изменит.

– Я мигом.

– Заявление заполни сначала! – Наташа почувствовала себя такой несчастной, что ее привел сюда «вот этот вот…», что попыталась встретить поддержку в глазах сотрудницы. Однако не получив ее ни в коем образе, кроме предостережения о том, что банк действительно через пятнадцать минут закроется, отвернулась и дала за отсутствие женского сострадания такого словесного пинка «косому», что несколько девушек из разных углов восхищенно подняли глаза на нее.

Антону снова повезло. Взмыленный, но счастливый, он, заполнив заявление, подошел к оформительнице документов.

– Молодой человек, я же сказала – вместе с девушкой! – Отсутствие воли у молодого человека начинало раздражать женщину.

Антон вернулся.

– Наташенька, она сказала…

– Я слышала… Ты можешь хоть раз что-то сделать правильно? – прошипела Наташа, и, махом рук прекратила все попытки к ней притронуться.

– Но ведь ты же сама…

– Тсс! – шикнула она, подойдя к столу и раскинув свои лучики по лицу оформительницы документов. Последняя, не выдержав напора, ответила тем же, но ей первой пришлось опустить глаза в свой журнал.

– Конец мая, начало июня, что желаете?

– В мае – нет. Ставьте тогда на тринадцатое июня – премило закончила Наташа.

Задать дежурный вопрос «А молодой человек согласен?» работница Загса не решилась. Ясно было, он на все согласен.

Глава 6

Из Загса Наташа вернулась измотанной. Сколько она передумала за последнее время! И не столько физический дискомфорт, и боль в теле доставляли неудовольствие, и не то даже, что жених был тюфяком. – Все такие! Непоправимую травму наносила душе потеря самого драгоценного в жизни – свободы! Эта мысль страшила. Да и тошнило ни по какой другой причине. Немыслимо было так в раз лишиться того, чем много лет кряду жила, дышала – ту власть и силу девичьей косы, которую заплетала безукоризненно. И не только окружающие глупцы, но и самые близкие долго не подозревали, что аккуратные школьные косички с хитрым вкраплением розовых бабочек, есть лишь образцовое искусство былой первозданности. Но именно оно было самым ценным и никогда не должно было умалиться. А теперь новые идеалы семейной жизни застилали необъятной рутиной прошлое, и так нестерпимо выдавливали слезы. Жалость к себе захлебнулась в рыдании.

Наташа опустилась на диван. «Зачем произошло все так быстро?» Сквозь горькую пелену, взгляд упал на фотографию кудрявого юноши на столе у компьютера. «Но у меня есть любимая семья! Была любимая семья – запротестовало отчаянье – И тебя больше не будет, братик! Мой любимый!» – Наташа прижала фотографию к груди и уткнулась в подушку. Вторая волна стиснула горло. Обида за то, что рядом совсем никого не было, доконала Наташу. С расстройства она уснула.

Очнулась Наташа от легкого прикосновения.

– Что с тобой, доча?

– Мама, мамочка, я решилась! – Наташа бросилась на шею. Елена Викторовна вошла в роль без приготовлений.

– Дочь, дочь! – только и смогла она выговорить сквозь душащие слезы и затряслась в ритм. Магазинные сумки легли на пол. Не момент был о них беспокоиться, было очень драматично. Дочь по праву жаждала прекрасного исполнения роли утешительницы. Мать обязана была исполнить ее на отлично. Ведь Елена Викторовна хоть и не присутствовала в нашей повести до сих пор в сколь-нибудь важном виде, все ж была не последним участником истории с Загсом. И прекрасно осознавая ответственность за будущее, и то, конечно, что гордая дочь именно за настоящее разразила маленький скандальчик, мать с величайшим воодушевлением преисполнилась актерством.

Да! Чтоб уж ни одна тонкость женской души не осталась в тени, хочется означить вниманием еще одну особенность наших героинь. И поскольку тонкость эта не впервые нами упоминается, и достойнейшие из рода не раз встречались с ней в прошлом, можно сказать, что она является физиологической потребностью женского организма. А заключается она в особенном виде наслаждения, в наслаждении душевным горем, нищетой обстоятельств – тем, что мы назвали бы лобзаньем собственной нужды. И именно эта особенность неимоверной силой услаждала сейчас души наших героинь. Предел удовольствия обычно со вздохами горькой усмешки приходился на вечерние часы за чаем. Но сегодня был день особенный – недосягаемая жертва, стадия блаженства, бывающая в жизни раз, потому рефлекторно каждая из женщин хотела затянуть момент исторического плача.

«Ничего, ничего. Слезы облегчают горе – думала Елена Викторовна – Хотя какое же это горе? Вот глупыш, счастья не понимает. Детям многое неведомо». Об этом Елена Викторовна знала прекрасно, потому как, будучи учителем местной школы с двадцатипятилетним стажем и многими похвальными грамотами она вообще знала многое. И знания ее были совсем не отвлеченными. Примером послужил и этот раз. Когда дочь два месяца назад вернулась с катка, интуиция подсказала: «вот оно – счастье!» Да и без интуиции было ясно, хоть и не принц датский, но все же, завидный по местности жених. Вторая беспроигрышная ставка на счастье дочери заключалась в порядочности терпеливости, вежливости – одним словом, покладистости жениха. «Может оно и к лучшему, что не принц датский? Там вообще нехорошим закончилось» – рассудила Елена Викторовна, принявшись нежно развевать скепсис дочери, готовя ее к важнейшему жизненному шагу. Каким сопротивлением не обладал состоявшийся опыт дитяти, мамина мысль, внедрившись удручающей верностью в Наташину голову, через два месяца реализовалась полностью. Елене Викторовне оставалось удивляться, как быстро все произошло, прижавшись мокрым плечом к буйной головушке. Потому, собственно, свои слезы она определила, как слезы радости.

Однако полное спокойствие как-то не приходило. Сцена затягивалась. Но стремления Елены Викторовны, тем более к счастью было не остановить. Разве для того прошли два месяца стараний, чтобы сейчас преспокойно сдать успех каким-то детским напускным слезам? И не в счастье было дело. Елена Викторовна принадлежала к натурам, доводящим задуманное до конца. Пусть бы мысли и поступки ее при ближайшем рассмотрении не увязывались с действительностью. Но, к примеру, заметьте ей, что говорит она все же про черное, утверждая абсолютную белизну обсуждаемого, она в миг, без конфуза, и не ставя и точку в предыдущем, согласится. Но лишь для того, чтобы в следующий раз настоять на прежнем, утвердив, что не она, а именно Вы примирили свое с ней мнение. А сейчас подзабыли щекотливое обстоятельство. Но она и слушать ничего не будет, чтоб не ворошить прошлое, и по своему честнейшему простодушию с легкой улыбкой на лице тут же при всех и простит Вас и Ваше внезапное возмущение. Многому научил двадцатипятилетний опыт Елену Викторовну. И сейчас он подсказывал, что плач дочери переходил уж и недозволенные границы.

– Но, дочь, – Елена Викторовна попыталась отстраниться, но эгоизм дочери, хорошо понимая, что любое движение мамы ведет лишь в ее сторону, тем сильнее прижимался к плечу, чем сильнее пыталась оттащить от него забота матери.

– Дочь, перестань! Ты же не на войну провожаешь. Замуж выходишь!

– Мама, но я думаю, мы очень торопимся с замужеством.

– Дочь, но ты беременна!

– И что беременна?

– Беременные, как правило, замуж выходят! – Елена Викторовна хотела погладить дочь, но та увернулась.

– А если они не хотят замуж выходить? Ведь рожают же и без мужей другие и нормально живут.

– А зачем как другие, когда Антон такой парень?!

– Но он бесхарактерный…

– А может это только плюс? – Елена Викторовна даже прищурилась, но Наташа промолчала. – Ты ему сказала о нашей радости?

– Такому дураку зачем вообще что-то говорить?

– Дочь, но как же…

– Мамочка, он полный кретин. Вот ты сразу догадалась о моем положении, а он ничего не видит. И не догадается, пока в больницу не повезет.

– Дочь, но он же мужчина, как он поймет?

– Да он, как и мужчина ничего не понимает. Два часа мимо Загса ездил, не мог его найти, и там еще три часа с квитанциями скакал! Оставил одну. А я чувствительна, мне душно. Все ходят, смотрят, дырявят. И в машине у него не поймешь жарко или холодно! Может не надо за него?

Будучи учительницей русского языка и литературы, Елена Викторовна к подобным ситуациям имела выработанный репертуар четверостиший и сильнейших своей нравоучительной крылатостью цитат. Но данное положение показалось ей более серьезным, чтоб так вот одним махом уладить ее простым величием Толстого. Требовалось что-то более действенное. Потому, оставив литературную классику невостребованной, она перешла на классику другого рода. – Тон учительского вдохновенно мудрого, долгими паузами, почти молчаливого, томного своим искренним самопожертвованием благородства никогда не промахивался мимо цели.

– Дочь, я знаю, что такое решиться на этот серьезнейший шаг. Я сама была молода… но шаг этот до сих пор перед глазами! А прошло тридцать лет! Тогда еще что-то благородное могло существовать вокруг. Что же сейчас? Ты права, милая! Доверять нельзя никому. Все так и норовят, схватить, забрать, отвезти и тиранить, тиранить, тиранить! Изо всех сил! – Кулаки Елены Викторовны правдоподобно обезумев от гиблой сцены, увлекли дочь. Начало было положено.

– Но что же делать? – продолжила Елена Викторовна. – Так человек устроен, как бы он не хотел, но крест его – вечные муки ради продолжения своего! – мама хоть и не рыбачила, но подсекала отменно – и нам, женщинам, самая горчайшая тут доля выпала. Потому этот шаг есть самый главный бескорыстный шаг всей нашей жизни! И какие бы мучения тебя не сопровождали на пути, помни, я всегда буду горда тобой до последней минуты! – Елена Викторовна остановилась. Звенящее молчание делало ее блаженной. Вбирая в себя каждую каплю, она утирала тихие слезы дочери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.