Антон Шевченко (Аншеф)
Одиночество Григория Узлова
Повесть суждений

* * *

© Шевченко А. В., 2024

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2024

* * *

1

Сегодня я увидел ПРИЗРАК…

Произошло это вполне случайно. Я сидел в столовой и уминал куриную бризоль вприкуску с недоваренными макаронами, выпачканными в кетчупе. Вдруг мой взор упал на стайку смеющихся девчонок, которые громко над чем-то хохотали. Они были очень обычными – таких можно встретить где угодно, хоть в метро, хоть на улице. Но одна из них всё же поразила меня. У неё были фирменные розовые ботинки, кучерявь рыжеватых волос резко бросилась в глаза, а черты лица были неуловимо знакомы. Всё напомнило мне одну девушку, в которую я был безответно влюблён когда-то. Я был поражён тем, что девушка делала здесь, с этими хохотушками, но, приглядевшись, осознал, что это была не моя бывшая любовь – не было прелестных веснушек на лице, ещё и взгляд у этой девочки совсем другой: я помню тот лукавый взор выпуклых голубоватых глаз, что так манил и зачаровывал меня, как я готов был слушать его и исполнять требования, которые он мог бросить мне во время своих гипнотических манипуляций над моей волей. Но, к счастью своему, я понял, что снова не столкнусь с этим воспоминанием, которое лично мне было не очень приятно – слишком униженным тогда себя чувствовал, когда получил от ворот поворот, и снова встречаться с ней я не желал всеми фибрами своей души. Я боялся почувствовать некую горечь, если так можно выразиться в данном случае, но мне сложно оценить, насколько правомерно говорить «горечь» в моей ситуации.

Девчонки сели за соседний стол и продолжили свою бестолковую суету и болтовню, а я же задумался о странности увиденного мною – как я разглядел в постороннем человеке совершенно другое лицо, притом что лицо это я давно постарался забыть, вычеркнуть из своей жизни, дабы не жить не лучшим моментом из прошлого. Каким-то странным и абсурдным образом призрак из давних событий вторгся в ткань настоящего, пытаясь перегрызть нити, сдерживающие проникновение постороннего и даже иррационального в нормальность и последовательность времени. Что за удивительная чехарда между прошлым и настоящим часто любит происходить в моей жизни? Хорошо, что такая неразбериха редко бывает излишне болезненной или неприятной, когда нервные комья подступают к горлу, а разум попросту пустыня, где нет ни одного родника мысли, способного освежить несчастный ум.

Любое событие человек любит чувствовать как уже произошедшее с ним, эффект дежавю – amor est vitae для сознания в каждую минуту, в каждую секунду существования, именно это явление подкрашивает окружающую каждого тусклость и серость. Без подобного чуда, игры разума, заурядность бытия нахлынула бы на индивида, сбила бы с ног и утопила несчастного в мутных водах, окутанных водорослями. Безусловно, мне было понятно, если бы я видел приятное прошлое, а не девушку, притворявшуюся невинной барышней и любящую играть вниманием парней. Может, это некоторое предупреждение мне о некоем дурном действии, мне предстоящем и подталкивающем меня в очередной раз на грань бездны? Звучит логично, но силён ли поиск закономерностей в нашем случайном мире, меняющемся по броску костей неведомых богов? Они каждому человеку отводят свою судьбу! Попахивает сумасшествием, но данная гипотеза имеет право на существование – почему бред, несомый псевдоучёными и псевдоинтеллектуалами со страниц журналов, экранов телевизоров и сайтов Интернета, может быть более нормальным, чем мои измышления? Нет, ответ здесь очевиден – все эти жулики платят за возможность пороть горячку, у них есть целые состояния и даже корпорации, откуда они берут средства на свои «излиятельные» нужды, в отличие от меня, небогатого студента, довольствовавшегося мясным полуфабрикатом и дешёвыми макаронами. А сколько таких студентов живёт в России, в мире? Они, как и я, просто не имеют возможности сказать своё веское слово, критикующее зазнавшихся выскочек, или выдать рождающее нечто новое и оригинальное.

О Господи, насколько шальные мои мысли, перескакивают с темы на тему, не останавливаясь в своём бешеном беге! С чего же вообще я начал размышлять? А, кажется, с вопроса соотнесения прошлого и настоящего, который неожиданно родился после взгляда на одну незнакомку. Это не приятное видение и не некое предупреждение. Если бы оно было предупреждением, то оно обладало бы связностью и логичностью, но этого здесь ни в коем случае не наблюдается, так как мне не предстояло ни одного дела, касающегося отношений с женским полом. Я думаю, что это происшествие несёт характер именно случайного, не более того, и нечего мне задумываться над причинами и предпосылками произошедшего, иначе можно в итоге оказаться в Кащенко, постоянно размышляя над чем-то бессмысленным. Тем более что как раз в это мгновение моя тарелка уже была очищена от еды, а в чашке болтался один использованный чайный пакетик.

Я в последний раз посмотрел на прекрасную незнакомку, вылезая из-за стола. Она всё-таки была очень мила, несмотря на то что напоминала о не лучшей персоне, встреченной мной на жизненном пути. Я не сомневался, что у неё уже давно был молодой человек, поэтому и не подошёл знакомиться, тем паче я не жаждал новых попыток построения отношений, слишком мне было не до того, я был весь в учёбе, а в свободное время размышлял над различной метафизикой. Пожелав девочке удачи про себя в голове, я вышел из столовой и поспешил на улицу.

2

Как будто ночь накрыла Москву, хотя ещё был только вечер, но слишком темно стало вокруг для подобного времени. Я плёлся к метро, мечтая скорее развалиться в кресле после трудного рабочего дня. Только это желание пламенело в моей голове. Однако у меня есть одно качество, которое практически мгновенно убрало этот пожар, отвело от него, – это моя склонность к регулярным наблюдениям за окружающим миром, «подмечание» малейших деталей, его описывающих и характеризующих. Данное чувство возникло давно, со временем оно развивалось, становилось менее топорным, более тонким и гибким, эволюционируя, по сути, не только само по себе, но и влияя на мою личность и воззрения, делая их более взвешенными и мудрыми.

Что же я видел в тот миг? Многое, притом настолько многое, что мне будет трудно всё передать на бумаге, а что и смогу описать, не будет настолько ярко, как оно было на самом деле. Но будем стараться придерживаться схем построения текстов, с их вечными «предисловие – зачин». Поэтому началом будет такой оборот: «Меня долго буравила одна идея, точнее, одна фраза, которая при её произношении вслух всегда виделась мне гениальной, достойной богов, вписанной золотом в русскую литературу наравне с какими-нибудь замечаниями классиков, возьми Гоголя с его „Жизнь – не прямая Невского проспекта“ и „Тройкой – Русью“». Теперь та самая злополучная мысль, из-за которой и разводится весь сыр-бор: «Москва – город грешников и безумцев, погрязших в болоте „роскоши“ и „комфорта“, притом названия эти появились не столько из-за настоящего богатства, способного вызвать трепет и восхищение обывателя, сколько выигрышным сравнением с другими городами и сёлами, раскиданными маленькими точками на карте нашей Родины».

Ну как, господа критики, блестяще? Безусловно, это шедевр, это жемчужина в море графоманства, которым страдаю я, Григорий Узлов, пишущий эти строки. Каждый из братии ценителей слова, вне политических предпочтений, то есть без оглядки на то, патриот он или либерал, а может, что-то среднее между этими двумя ущербными крайностями, поборник старого или же приверженец всего нового, – все они будут восхищены вышенаписанной фразой, ведь, возможно, именно она обозначит моё восшествие на царский трон главного современного русского писателя; мероприятие это видится мне не очень-то трудным, так как кому мне противостоять? Людям, сатира которых помешана на физиологии? Или же воздыхателям, нет-нет, другое слово, ЦЕНИТЕЛЯМ российского имперского духа, более или менее демократичным, это зависит от конкретного индивида, но ясно одно – они не только преклоняются перед «русским величием», но и, самое главное, любят получать различные награды, а уж некоторые особы предельно наглого свойства забирают и театры, превращая в проводники их воззрений, как бы «в ответку» либералам за их ухищрения. Это не значит, что я становлюсь на сторону «прогрессивной общественности», совсем нет, просто дополнительная и не менее агрессивная политическая экспансия «имперцев» поражает своим таким же ширпотребным уровнем, сравнимым с либеральным.

Ух, как я разношу всех! На душе приятнее становится, именно так, сбросив сегодня всю эту катавасию с «парохода современности», как выражались великие футуристы, есть шанс спасти русское искусство, литературу. Именно политизированность и чернуха ради чернухи – вот что зарывает в землю надежды на Возрождение… Да, дорогой читатель, твои глаза тебя не обманули – Возрождение, Ренессанс, как было в Италийских княжествах и прочих государствах, я сам верю в него, поклоняюсь ему. Я жалкий подмастерье в литературе, не сравним с Толстым и Достоевским, но я не просто так калякаю эти буквы на бумаге. Меня всего переполняет надежда – надежда на то, что эти строки, которые не есть образчики стиля и мысли, смогут задеть струны души какого-нибудь таланта, их читающего. Он вдохновится ими и создаст шедевр или шедевры, которые поднимут снова русскую культуру на общемировой, даже вселенский уровень, на зависть другим соседям по планете, причём зависть эта должна исходить не от зла, а от восхищения, что народ русский снова может явить на свет титанов.

Ты можешь подумать, читающий этот опус, который я даже не смею обозначить хоть каким-нибудь жанром, что я скатываюсь в банальный шовинизм, постоянно говоря о «русскости», но ты ошибёшься. Я люблю и ценю мировое искусство, я ратую за синтез лучшего из нашего прошлого и наиболее впечатляющего из других культур. В меня полетят камни за мои идеализм и оптимизм; начнут читать лекции о различиях в ментальности, которые несовместимы с нашим «великим духом», но я не хочу верить в это, слишком и далее, и глубже разделять человечество по всем фронтам. Я же вижу светлое будущее именно в объединении мира на равных основаниях; верующие назвали бы это раем на Земле, а левые – коммунизмом. Оба этих определения мне близки и очень даже симпатичны, я сам хочу увидеть подобную утопию в грядущем, но, боюсь, мне этого не суждено разглядеть – может, наши далёкие потомки и окажутся в подобном мире благоденствия и равенства.

Но перестанем же грезить о фантастичном, и так мои пространные и бессмысленные рассуждения всех утомили. Вернёмся в реальность, которая, несмотря на свою безликость, достойна всё же описания.

3

Итак, я иду к метро, смотрю Москву и думаю, что Москва – город грешников и безумцев, погрязших в болоте «роскоши» и «комфорта», притом названия эти появились не столько из-за настоящего богатства, способного вызвать трепет и восхищение обывателя, сколько выигрышным сравнением с другими городами и сёлами, раскиданными маленькими точками по карте нашей Родины. Да, пришлось повторить, чтобы восстановить собственную мысль.

Как ярки же рекламы на домах и баннерах! Сверкают ли огоньки перед входом в кафе или ресторан, зазывает ли броскими красками афиша, рябят ли перед глазами вывески магазинов и торговых центров – всё это придаёт городу ослепительность, хоть каким-то образом прикрывающую его наготу. Каждое место пусто и обнажённо, но человек даёт ему одежду и наводит внешний лоск в зависимости от собственных вкусов и желаний. Ничем иным не отличается и столица, только подчас кажется, что украшательствам её занимался сумасшедший, настолько намешаны в Москве эпохи и стили, налезая и пытаясь удавить друг друга.

На одной улице можно разглядеть дворянские поместья начала девятнадцатого века, купеческие особняки времён модерна, монументальные дома советской эпохи и мёртвый стеклобетон современности. Они настолько перемешаны на каждой улице, что мозолят глаза своей несочетаемостью. Возможно, я перегибаю палку в своём критицизме, это характерно для любого города в мире, а не только для Москвы, но краем уха я слышал, что в Лондоне и Париже есть разделения районов на исторические и современные, авось в тех столицах проблему и решили, но насколько слухи эти есть правда, не могу судить вследствие отсутствия архитектурного образования и невозможности посетить обсуждаемые места лично, поэтому тему эту предлагаю закрыть.

В любом случае могу утверждать, что Москва представляет собою уникальный город, которым можно гордиться, закрыв глаза на все вероятные огрехи и проблемы. Мне в любом случае приятно бродить по центральным улицам, но стоит завернуть в закоулок – и можно попасть в не такую радужную и ослепительную обёртку проспектов, а в довольно мрачную излишку подворотен, просто пугающих своей пустынностью. Кажется, что если задержишься где-то, то оживут тени и набросятся на тебя, пытаясь увлечь за собой в своё царство, и запрут в темнице одинокой навсегда. Поэтому я и стараюсь ходить только под светом фонарей.

Однако более всяких тёмных дворов меня пугают новые здания в духе Москвы-Сити. Ко мне от удивления из разинутых ртов полетят вопросы – что же страшного есть в современной архитектуре? Не беспокойтесь, отвечу. Когда я прохожу мимо подобных построек, я ощущаю мертвечину и искусственность, исходящие от их безжалостного повторения на каждом столичном углу, в них нет чего-то цепляющего, будоражащего воображение, и эта мертвечина дополнительно тянет в болото Москву со всеми её окрестностями. Мне печально наблюдать это, когда даже сами по себе здания могут уродовать и даже уничтожать город! Я уж молчу пока что о людях, от коих тоже рождается немало бед, я говорю только о домах, о жителях просто отдельный разговор.

Стеклобетон – символ бешеного делячества и тотальной автоматизации, лицо сегодняшнего капитализма, ухмыляющегося беднякам своими светоотражающими окнами. Я мечтаю, чтобы здания эти рухнули и стёрлись, исчезли подобно языческим храмам, где приносили множество человеческих жертв, а каждый из жрецов упивался кровью и властью. Начальники в корпорациях и в компаниях поменьше, государственники и частники, успешные и на грани банкротства – они новые иерархи религии денег, многоликой как Сатана. Я хочу вспомнить библейскую историю о ростовщиках, выгнанных Иисусом из храма, может, и здесь следует повторить подобное действо ради избавления хоть от какой-то малой толики зла.

Я шагаю вдоль дорог, где ревут злые моторы, движущиеся домой или на работу, ненавидящие окружающий мир в любых его проявлениях и любящие только себя. Фары автомобилей подобны смертоносным лучам, губящим всё живое на своём пути. Их золотистые и серебристые пучки рыщут в поисках жертвы, они хотят ослепить кого-нибудь, чтобы человек не видел более. Машины ненавидят людей, потому что последние умеют чувствовать и наслаждаться жизнью, а первые холодны и предельно техничны в каждом шаге, где нет права на своё мнение или позицию – либо выполнил, либо вышел из строя, единица или ноль, принцип двоичного кода, беспощадный педант, вылезший на свет ещё задолго до появления компьютеров. Когда разум человека стал настолько развитым, что смог самостоятельно что-то изобрести, то как раз и материализовался технократический демон, не допускающий свободы и купающийся в своей непогрешимости. Он сопровождал людей во все эпохи развития, нашёптывая свои антигуманные мысли сильным мира сего, которые послушно, как панургово стадо, следовали им, ни разу не сомневаясь в правильности тех дьявольских умозаключений.

Назвать демона обычным технократом было бы смешно, это необходимая, но недостаточная характеристика. Тут важнее обратить внимание на то, что он ведёт правителей и прочих деятелей к некоему evanidis beneficium[1], притом за счёт как раз человеческих жертв и отступлений от морали. Благо сие было раем, Родиной, утопией, ради которого можно избавиться от ста для блага тысяч. Как уже было отмечено, путь всегда был ясен до изучения, логика сродни двоичному коду, что и ныне восхищает властителей умов. Я сам долго придерживался подобных взглядов, но со временем осознал, что если смерть даже одного человека есть трагедия, что же говорить о сотне, сотне трагедий, правильно ли это будет, нравственно ли даже с точки зрения стандартного человеколюбия, я уже молчу про системный гуманизм или религию, там было бы ещё более критическое отношение к происходящему. Но всем наплевать на совесть в нашем порочном мире, всем, от подзаборного босяка до большого начальника, всегда хочется здесь и сейчас, а что мешает, то должно быть убрано с дороги. Так и убеждает нас древний демон.

От подобных мыслей у меня разболелась голова и начали заплетаться ноги, больно печальны были мои выводы, если таковые можно вычленить в моём сознании, мне не хотелось мириться с ними, но что-то внутри подсказывало если не истину, то близость к ней, при условии её существования. В противном случае, при отсутствии истины как таковой, мои подробные излияния есть всего лишь бред полубольного человека, но более здорового, чем большинство окружающих его людей.

4

Несмотря на предельную погружённость в свои измышления, я всё-таки уловил, что приближался к метро, ведь расстояние между ним и мной всё-таки сокращалось, однако незначительно, потому и продолжил свою полусозерцательную процедуру прогулки.

Я успел подумать немного о литературе, политике, архитектуре и дегуманизационных процессах. Что же ты, читающий эту странную повесть, можешь предложить на дальнейшее обмозгование? Верно мыслишь, о неравнодушный друг, – люди, о ком можно говорить до бесконечности по причине сложности как внешнего, так и внутреннего строений, кто есть венец творения и скотина, хуже любой собаки? Именно об этих забавных существах, точнее, о некоторых их представителях и пойдёт речь в этой главе.

Навстречу ползли разные персонажи: то мамаша с ребёнком на самокате, то группа взрослых тёток, вышедших из офиса на улицу слегка покурить и посплетничать, то гогочущие мужики, обсуждающие один скабрезный анекдот, то какой-то мелированный юноша, тщательно и до тошноты сладко дымивший вейпом. Его бараньи глаза были чисты и лишены чего-то разумного, что ли, сложно подобрать чёткое слово для увиденного. Но давайте, к примеру, попытаемся разобрать этого молодого субъекта подробнее, может, сможем раскопать что-то интересное за этим внешне скучнейшим телом.

Я упомянул, что он мелированный вейпер. Что можно узнать по внешнему облику? Так, лет ему около двадцати, одет обыкновенно для современной молодёжи, наверное, не хочет выделяться из толпы, предполагаю, что студент, где же ещё быть двадцатилетнему парню, как не в вузе? Ещё разглядел наушники, скорее всего меломан, но облик его не внушил мне мыслей о том, что в наушниках играет музыка, которую я мог бы слушать. Есть ли у него девушка? Вопрос неоднозначный, может быть, а может и нет, поэтому вспомним одну мудрость, что если есть мужчина, то обязательно найдётся на него и женщина…

Ааа, что это за вой в ушах? Потом и свет ударил в глаза, постоянно мелькая синеватым огоньком. Когда я пришёл в себя от неожиданности, то осознал, что проехал кто-то важный на автомобилях с мигалками. Чиновник или бизнесмен, он был просто псом на крыльях своего мнимого могущества по одной из центральных московских улиц. Интересно, насколько основной пассажир чёрного «…» упивался своим положением, разъезжая на заднем сиденье представительного авто под аккомпанементы сирен? Поглядывал ли он из-за своего тонированного стекла на окружающий плебс? Смею ответить утвердительно, ведь человек на то и человек, чтобы наслаждаться некими статусами, которые даже могут и не отражать его истинных свойств, важно именно их наличие, объясняющее преимущество одного относительно другого. Ведь люди чем отличаются? Первые худые и высокие, вторые толстые и низкие, третьи вообще любая мешанина вышеперечисленных качеств, а дальше что? Скатиться в теорию развитости и недоразвитости, способности или чистой неспособности к образованию и так далее? Все люди изначально равны, но они разные, однако, даже когда они разные, это не мешает быть им равными. Только общество и его институты способны вставлять палки в колёса на пути к равенству, введя скрепы, статусы и прочее, но в оригинале все безусловно равны, важно простое понимание и принятые эти факты…

Минутку, какое равенство, зачем я его сейчас обсуждаю? Дорогой читатель, давно ты утомился, наблюдая за зигзагами этой странной неполноценной повести, я понимаю тебя, ведь мне самому страшно перечитывать, что я понаписал! Меня же потом тапками закидают, что-де Григорий Узлов умалишённый человек, даже не контролирует, что на бумаге черкает, а уж про его мысли молчать нужно! Но на самом деле это на то и «повесть суждений», как я обозначил в заглавии, чтобы одна мысль перебивала другую или, наоборот, вежливо уступала место. Именно они есть главные герои, а не какой-то человечишка с ручкой и ежедневником, в котором всё необходимое и накалякано. Поэтому вернёмся к нашим последним размышлениям о равенстве и продолжим рассказ.

Так вот, человек не хочет и не может принять того факта, что он может быть кому-то равен, ведь это сильно уязвляет его самолюбие и тщеславие, особенно развитые в наше время. Сегодня, куда ни глянь, каждый мнит себя великой личностью, независимой от общества или – чаще можно услышать – от толпы, идёт бешеная погоня, скачка за призрачной, мнимой индивидуальностью, в результате чего человек не только не становится свободнее, но ещё более закрепощается, сам того не ведая. По-настоящему свободным будет только тот, кто ратует за равенство, и не просто утверждает, а делает. Последнее вообще штука редкая в силу специфики: дело – не мысль, труд не прикрыть, в отличие от случайно высказанных идей. Но людей с подобным, благородным, вышеописанным чувством сложно искать, хоть дороги все истопчи – не найдешь таких, даже одного из этой группы, поскольку с ними случается два простых варианта: либо они прячутся от мирской суеты, уйдя фактически из этого порочного мира в глобальные размышления о бытии и себе, либо вообще отвергли даже малейшее поползновение на существование неких «сильных людей», заявили, что человек есть только ломоть от общества, социума или ещё какой структуры, потому незачем тянуться к воле какой-то индивидуальности.

5

Так я бы спокойно завершил своё рассуждение о людях и равенстве, как вдруг передо мной очутилась семейная пара с ребёнком. Беглый взгляд ничего не увидел дурного в этих прохожих, но когда он подзаматерел за минуту и стал пристальнее всех всматриваться, то ужаснулся и обомлел!

Да, глаза тоже могут обомлевать, а вы не знали? Это чистая правда. Сам однажды стал свидетелем подобного. Однажды в детстве мы с другом бегали по площадке, палило летнее солнце, каникулы, свобода. Но одной свободой в данном возрасте сыт не будешь, обязательно же хочется сладкого, вот и наша парочка не была исключением. Мы решили взять себе мороженое, я – пломбир, а товарищ – эскимо. Предвкушая во рту тающее лакомство, мы рванули в ближайший магазин, но, как ни спешили, всё равно попали в очередь на кассе. Наконец уже стояли напротив продавца, радостные шарили в своих карманах, мелочь собирали, вывалили её на прилавок, дескать, вот купцы – неси товар! Продавщица была женщиной опытной, без лишних слов, просто прочитав всё необходимое на наших предельно серьёзных и ответственных лицах, она быстро отошла и вернулась с одним пломбиром и с одним эскимо. Мы были очень довольны сложившимися обстоятельствами, поэтому счастливыми выбежали на улицу. Уже зашуршали упаковки, вот оно – совсем немного, и каждый получит самую толику наслаждения! Я лично буровил взглядом белоснежный пломбир, такой прекрасный и манящий! Но друг, в отличие от меня, был очень нетерпелив: в его руках эскимо слишком быстро хотело оказаться раскрытым, чтобы слегка подтаять под яркими лучами. За это мороженое сие и поплатилось – оно выпало вместе с упаковкой из хилых мальчишеских пальцев прямо на землю! Подобного поворота никто не ожидал, особенно мой товарищ. Событие произошедшее ошарашило его до глубины души. Именно тогда взгляд друга и обомлел, это был не просто взгляд поражённый, а нечто большее, что я обозначил как ОБОМЛЕНИЕ. При том, что чувство это держалось прилично по времени, это и даёт право ему быть отдельно охарактеризованным. Так и родилось в голове моей выражение «обомлённый взгляд».

Но как бы ни было приятно и удивительно прошлое, всё же, дорогой читатель, следует нам вернуться в настоящее, которому и посвящена данная повесть. Так вот, я был глубоко удивлён этими пешеходами, ведь они были пьяными и курили, а рядом вышагивал их несчастный мальчуган, привыкший к подобному состоянию родителей как совершенно нормальному и обыденному, следовательно, он был доволен миром, несмотря на все его отвратительные стороны, которые попросту ускользали от ребенка, даже если негатив напрямую от родных и близких. От горе-родителей несло перегаром, они этого совершенно не стеснялись, скорее даже гордились своим состоянием, потому что по их лицам играла полудурашливая, полусчастливая улыбка законченных пьяниц, которых так много развелось в последнее время. И обратите внимание, что дело было в столице, оплоте цивилизованного, культурного проживанья. Как вообще можно представить, чтобы кто-то, насквозь проспиртованный, вместе с такой же алкоголичкой, мог шарахаться по московским улицам с ребёнком, а их ни разу не задержала полиция! А если эта пьянь сдуру возьмёт и угробит мальчишку?

Вздыбись, общественность, на маленькое, но всё же страдание ребёнка! Как любишь ты подыматься на защиту каких-то малопонятных молодых людей, но как не замечаешь горестей настоящих! Ты любишь болтать о милосердии и гуманизме, но ты более констатируешь, нежели делаешь, зачем утруждать себя ответственностью? Кому нужны твои задержанные на митингах ребята, недообразованные юнцы, не мыслящие, куда и зачем они идут, в них играет одновременно глупость и хитрость, последнее я упоминаю в силу желания отдельных представителей «протестной» молодёжи дорваться до власти и реализовывать свои маловменяемые желания. Меня упрекнут в дремучем консерватизме и в поддержке режима, но извольте не делать этого: я не очень жалую как власть, так и оппозицию, одни грабят сейчас, другие будут после. Две стороны эти, так яростно и театрально противостоящие друг другу, подобно персонажам из старых ярмарочных балаганов, далеко не ушли друг от друга, они одинаково глупы, циничны и алчны, ни у одной из них нет светлого будущего, ни один не поведёт народ к настоящим райским кущам – каждый повернёт Россию в безвременность и отсталость, имея при том и выгоду. Но ужаснее слепота общества, не видящего эту грызню хищников, гиены против шакалов, столпившихся над полуиздыханным телом страны. Люди ненавидят и презирают сегодняшних тиранов, но вскармливают грудью будущую деспотию, связывая с нею свои надежды и чаяния. Это трагедия, которой нет конца и которая преследует мировую историю уже давно. Если бы дело касалось только раздела денег, влияния, то ничего бы страшного в этом и не наблюдалось, но в результате подобных игр умирают взрослые и дети. В жизни нет ничего чище и светлее, чем дети, они одни из немногих пятен, способных скрасить бытие своей непосредственностью и интуитивной мудростью. Я часто сталкивался с тем, что ребёнок может оказаться приличнее и умнее всякого взрослого, что меня до сих пор очень даже удивляет.

Я люблю детей, поэтому мне особо противны те, кто может обидеть их, притеснить, а уж тем более совершить преступление. Они животные, ещё хуже, ведь звери не грызут своих детёнышей, а человек может. Всё начинается с малого, с банального невнимания, наплевательского отношения, затем это развивается, достигая чего-то невообразимого и изжившего. Так дети хлебают чашу горечи, а некоторые пока даже об этом не задумываются, но уже близки к ней. Жизнь-злодейка не преминет как следует ударить по лицу с взрослением, по её мнению, каждый должен страдать, и чем раньше, тем лучше. Терпящие невзгоды дети – десерт на столе судьбы, она особо смакует его, упиваясь патокой горечи и кремом из боли; судьба очень зла, ей не всегда жалость и сострадание важно, лишь закинуть несчастного в горнило бед, ждать, пока он не сгорит, и поглотить навсегда в своём чреве.

Мальчик с родителями-алкоголиками не познал ещё фунта лиха, но время неумолимо, оно замедляется при приближении к счастью, но нечеловечески ускоряется, когда видит перед собой какую-либо напасть или страдание. Я всё же надеюсь на лучшее, что даже этот малец может и не прочувствовать горестей, которые возможны.

Вера в лучшее – это то, что может поддерживать в трудные минуты. Не будь её – не было бы и нас самих, кто теряет веру, тот теряет и себя, всё взаимосвязано, даже хаос есть соединение частиц, своеобразное, но внутренне чёткое. Если что-то меняется, то что-то остаётся постоянным. Правило это работает и для хаоса. Для человека первостепенна связь внутреннего мира и веры, даже атеист на неё уповает, но признаться не хочет, ни самому себе, ни другим. Вера же пронизывает многое, незримое для глаза, но видимое сердцем и, как ни парадоксально, разумом. Она неожиданно следует за человеком, за каждым, чтобы стать увиденной и не отторгнутой. Вера без людей мертва, так же как и люди без веры. Везде есть сложная и невнятная, но закономерность, многое подчиняется ей, однако это не отменяет случайного, но последнее есть малопонятная логическая связь, до которой нашему разуму пока не дойти. Возможно, нам никогда не удастся всё осознать и разгадать в силу немощи, а может, и поймём, но через некоторое время – сразу всё не разрешается! Главное, не останавливаться и думать, анализировать каждый шаг и поступок, тогда, вероятно, и придёт такое понимание. Иначе не выйдет: хоть кашу съесть, хоть задачу мироздания разрешить.

Я не знаю, есть ли Бог, но я верую в него всем сердцем, поскольку хоть и, возможно, нет Его, но Он точно есть, в другом понимании или же в качественно ином измерении. Каждый из живущих видел часть ЕГО, будь Он Господом, Сверхразумом или Хаосом – всё составляет Его. Мы смотрим на слона из отверстий, а животина эта заперта в комнате – один видит хобот, другой хвост, третий ноги и далее, но все смотрят на слона. Так же и с Богом, я буду Его называть именно так. Всё подчинено Ему, миллионы и миллиарды миров, вращающихся в мировом космическом океане бесконечно и бесконечно. Эта большая метафизика всего лишь плод моего воображения, но, может, мысль сия есть правда? Сколько раз было так, когда тыкали пальцем в небо и попадали в истину? Надеюсь, это же случится и со мной, моё тщеславие изрядно порадовалось бы этому факту. Каждый был бы счастлив на моём месте: всегда приятно осознавать себя великим мудрецом, отыскавшим ответ на вопрос о Вселенной.

Любопытные могут спросить: «Григорий, ответь нам, как получить ответ на вопрос о мироустройстве?» Отвечу страждущим: «Гляди не в небо, а в жизнь, любое её проявление». В малом сокрыто многое, крошечная пылинка в своём движении под нужным взглядом может обнажить траектории развития Сущего, а зная возможные пути, мы можем наметить реально светлое будущее. Другой вопрос – а подвластно ли это уму человеческому? Сложно всё. Нужно быть гением, тонко чувствующим мельчайшие колебания пространства и космоса. Родилась ли такая личность? Нет, не настал час, но должен явить себя миру в будущем, и нарекут народы его Вторым Мессией, поведёт за собой страждущих в Царство Небесное для вечного блаженства. Но помнить следует каждому, что и Враг прийти может под личиной Спасителя, это Отец Лжи, питающийся душами. И даже вскинут руки читающие: как различить спасение великое от проклятия великого? Един ответ на большинство вопросов – разум и сердце, мужское и женское, слитые в одно и скреплённые верой в лучшее, только это огородит душу от лукавого в случае прихода его, да и без мистики всей полубезумной поможет в обыденности этот синтез, вне зависимости, верите ли вы в Христа или в Дьявола или нет. Но, друзья мои, слишком углубились мы в высокие материи, плюнув на реальность. Я же в ней оказался, будучи перед зданием метро, в которое надо спуститься, дабы проехаться и оказаться на вокзале; без лишних слов – в путь по пассажирским сосудам Москвы!

6

Метро – удивительные кишки, с мчащимися в них поездами. С вечно злобными горожанами, из чего следует рождение ауры недовольства и хмурости, довлеющей над каждым залом, эскалатором, в общем, над любой точкой подземки. Теперь каждому понятно, почему я так медленно шёл, предаваясь размышлениям. Ещё вспомните, дорогие читатели, что есть вход в метро в час пик? О, это ужасающая давка! Не дай Бог в такую кому-либо попадать: если ты находишься в ней, то мерещится, что она сродни живому организму, змее или червю, скользит, шевелится, но очень медленно, убийственно растягивая минуты, как будто это каприз злого волшебника, чтобы поиздеваться над обывателями за мещанскую рутину, что вот, глядите, деловые и занятые, на встречи спешащие, смотрите-ка, не доберётесь до ваших жалких работ, а всё благодаря мне…

В метро хватает чудаков и странных типов, вполне раздражающих и мешающих потокам людей. Взять для примера бомжей – терпеть не могу, то ещё треклятое племя! Всегда вонючие и грязные, спящие в переходах или вагонах, неважно где. Они изрядно подбешивают лично меня, но не думаю, чтобы я был одинок во взгляде на них. По моему мнению, босяки – большая проблема метрополитена, почему отменили статью за бродяжничество? Тогда бы полиция очистила каждый подземный закоулок, легче бы дышалось, нельзя было бы вдыхать амбре этих убожеств. Каждый, кто упрекнёт меня в мизантропии и жестокости, вероятно, будет прав, напомнит, что эти нищие – жертвы Судьбы, достойные жалости и сочувствия. Однако я могу ответить им, что бомж – не просто босяк, у которого нет жилья и хлеба, это состояние души, бедность – не порок, а бродяжничество – моральная деградация и падение, лишение самого себя звания «человека», последовательное и систематическое оскотинивание. Обычный нищий пытается найти работу, наладить жизнь, но бомж – никогда. Он довольствуется свинскими условиями, ищет, где бы хлебнуть спиртяги дешёвой, клянчит мелочь, дрыхнет и пускает слюни – убожество. Здесь отсутствует призыв к насилию над ними, я против акций по измывательству над этими голодранцами, я хочу выразить, что даже если ты многое потерял, то нет причины становиться бомжом.

Всё своё существование личность борется со внутренним зверем, может побеждать, но скорее происходит обратное. Из этого не следует, что человек становится диким, невоспитанным, бросающимся на всё живое, отнюдь. Он может оставаться милейшим, даже забавным, но руководствуется всегда хищничеством, желанием урвать, точнее, как: чем более индивид образован, тем более страшным зверем является. Если же всегда был туговат как пробка, то в «травоядного» и безобидного превратится, если умён и хитер, то берегись его: пред тобой тигр или леопард, глазом не моргнёшь и уже мёртв, настолько дела плохи при встрече с ним. Общество сродни передаче «В мире животных»: здесь видим стадо овец, и как только вот-вот подкрадётся к ним стая волков, то перегрызёт радостно им глотки; тут наблюдаем куриц на насестах, высматривающих ближайшего петуха, а как он появляется, то все дружно спрыгнут, понесутся наперегонки к самовлюблённому красавцу, чтобы привлечь внимание, заполучить красочного жениха. Везде, абсолютно везде, в каждом, в каждом из нас видятся животные, притом что один человек – не один зверь, а целый набор, всё зависит от обстоятельств: то сначала такое качество, потом другое, дальше третье проявится, настолько всё сложно и неоднозначно. Как всегда, не рассудить чётко и не познать, тем более что некоторые особо сильные пытаются скрыть и стать выше скотства, однако чуть-чуть, да высунется что-то природное, далёкое от людского.

Но то была речь про бомжей с особым триумфом животного внутри себя, а я написал, что неприятных чудаков целый пуд, кто же ещё ухитрился попасть под мой негатив? Полно их, целым списком выдать можно, но зачем, зачем тратить страницы на описания мелких и ничтожных людей? Почему нельзя размышлять о высоком, о прекрасном, что радует глаз и ум, – об эстетике.

Эстетика – важнейшее понятие, фундаментальное, пронизывающее искусство с головы до пят, от шедевров кино до картин с выставки. Эстетика правит художниками, композиторами, писателями, всеми, кто прикасается к творчеству, так как есть стержень и прочее нанизывается на него. Что удивительно, эстетика из искусства переместилась и в обыденность, некоторые положения и ситуации очень даже ей соответствуют, лишь только надо вглядеться. Как же много зависит от внимательности! Даже понятие прекрасного и то относится к этому!

С другой стороны, почему только часть бытия под влиянием эстетики, а остальное что, глухо и пусто? Нет, и там она есть! Восхищённый читатель всплеснёт руками, спросит, где же эстетика может быть? Она в каждом глотке воздуха, в каждой капле океана, в каждом коме земли, в каждой искре от костра, весь мир выстроен на ней! Сама природа есть творец, она великий живописец, стоящий перед огромным полотном, что бесконечно как в размере, так и в замысле, поэтому эстетика тоже окружает нас, даже самое уродливое по-своему красиво. Можно спокойно ввести понятие «эстетика безобразного», почему нет, а можно и лучше, Aesthetical ugliness[2]. Мудрёно? Так и задумывалось, мой друг, чтобы не сразу сообразил, что сокрыто за латиницей? Тогда с любопытством спросишь, что же, брат мой, автор хочет выразить такой броской фразой? Предупрежу, объяснить мне сложно, но я попробую, как смогу всё выразить и передать.

Итак, Aesthetical ugliness, что же это?

Первое: всякое живое и неживое, что окружает нас, достойно описания, притом что оно может обществом восприниматься как нечто отвратительное.

Второе: почти нет ограничений на то, что изображать, кроме тех, что связаны с совестью творца, его моральным обликом.

Третье: любое описание не вводится ради самого описания, должен быть смысл, иначе ничего не получится.

Не должно быть грязи ради грязи, именно идея может обратить мусор в великое произведение искусства. Это третье правило нарушается регулярно в последнее время, и не только в России, но и во всём мире, отчего истекает кровавыми слезами искусство.

Четвёртое: для настоящего художника не существует правил, образцов и формул, выдуманных псевдообразованными персонами, давно пропахнувшими нафталином. Мертвечина всё вылезает, всё живёт, довлея над молодыми певцами красоты. Но от мертвечины можно избавиться, изжить из мира. Необходимо каждому неравнодушному к творчеству обратить взгляд внутрь себя, к своему сердцу, узнать, о чём говорит, о чём стучит, именно так приобретается великая честность искусства, без заказной бредятины, без тенденциозный чуши. Только то, что бередит, трогает и вызывает эмоции. Обычно хранящееся в закоулках души великолепно и потрясает красотой. Это реально так! Однако сам по себе существующий порядок уродлив и однообразен, он сгнил и источает смрад, крепко засевший в головах, поэтому истинные творения человеческого гения есть антипод настоящей действительности. Соответственно, в ущербной реальности прекрасным считается лишь безобразное, а безобразное – прекрасным, поэтому вполне нормально, когда недовольные только хулят новую работу молодого мастера, поскольку здесь есть признак таланта, не оставляющего равнодушным.

Пятое правило: главный враг эстетики, да и искусства – равнодушие. Всё движется, упорядоченно или хаотически, разницы вообще нет, важен лишь сам факт изменения. Только тот титаном станет, кто прочувствует каждой клеточкой своего бренного тела заряды бытия, бьющие в любой точке пространства, но для этого необходимы острота чувств и любопытства, дуэт свойств, ведущих по лестнице успеха. Наш мир равнодушен, как к себе, так и к другим, и заражает ощущением своим многих, что приводит к гибели и упадку, моральной деградации и оскотиниванию. Страшны дела эти, но справиться с ними можно.

Равнодушный определяется тем, что находится в состоянии видимого равновесия – жизнь хороша, как в личном, так и в общественном плане, солнце светит и звёзды мерцают, что ж нужно для счастья? Но если только толкнуть под нужным углом этого индивида, то вся гармония рассыплется карточным домиком, притом что у карт этих рёбра востры как иглы, так и колют по самому нежному и дорогому, что есть в наличии. Да, процедура неприятная, но после неё личность может стать неравнодушной, отринуть иллюзорный покой и раскрыться жару бытия, который одних привечает, а других сжигает дотла, настолько он силён и могуществен.

Таковы пять правил Aesthetical ugliness, которых я и стараюсь придерживаться. Некоторые всезнайки меня могут упрекнуть, что ваши идеи, господин Узлов, не новы и оригинальностью никоим образом не блещут, на что я, совершенно не поведя бровью, отвечу, что да, воззрения мои смотрят в прошлые годы, но не означает это, что значение их резко уменьшилось, отнюдь. Если до меня и были подобные мысли, то именно сегодня необходимо пробить в набат, воззвать к неравнодушным, чтобы растормошить заплесневелый и статичный mundi existence[3].

Это наиболее важная задача, которая, как тщеславно это бы ни звучало, возложена на меня, никто не скажет правды, коль самому не хватает силы. Лучше переоценить свои возможности и попытаться чего-то добиться, чем не довести до конца, а затем сидеть локти кусать, злясь то на себя – дурака, то на гадкое окружение.

Однако что мы глаголем об одних бродягах и искусстве? Не подсобите напомнить, о чём раньше речь шла в начале шестой главы? А, вспомнил, я написал, что много типов в метро вызывают негодование. Что же, дорогой читатель, продолжу я свой список в следующей части.

7

Определённую неприязнь и возмущение вселяет в меня молодёжь. Да, мне не сто лет, я тоже юн и полон сил, но взгляд мой более взрослый и серьёзный, чем у большинства ровесников. Я могу списать всё на инфантилизм, присущий многим, но насколько это будет истиной? Вопрос нелёгкий. Единственное, что могу точно утверждать, – у меня напрочь отсутствует инфантилизм, точнее, как: он есть, но мал и недоразвит, у него даже ножки рахитные, кривоватые – как ему обосноваться полноценно в моём внутреннем пространстве?

Откуда берётся инфантилизм? Где корни его, что необходимо срубить и уничтожить? Ответ банален: смотри на семью, на родителей, всё от них идёт, и дело не в одних генах. В каждом доме своя атмосфера любви и заботы, страха и ненависти, не суть, но одно можно сказать – каждая семья счастлива по-своему, как в ласках, так и в склоках. Толстой писал, что все счастливы одинаково, некоторые понимали фразу буквально, но неверно это – речь всего лишь о том, что в счастье не замечаешь пороков и недостатков отношений, поэтому и в ссоре такая семья бывает единой и довольной всем.

В ряде семей воспитание более строгое, в других менее, но не это нас волнует. Мы задались целью определить альфу инфантилизма, откуда он рождается. По жизни встречается такой сорт родителей, которые прямо жаждут до изнеможения физического и духовного из своих ненаглядных чад слепить новых гениев, то ли да Винчи, то ли Эйнштейнов, зависит от личных предпочтений мамаш и папаш. Но в чём состоит их великолепная методика? Они внушают ребёнку, что нет никого лучше него, что вся голубая планета с солнцем вращаются вокруг детских желаний и хотений, что уникальность ребёнка на лбу написана и не может подвергнуться сомнению, а кто уж посмеет усомниться в таком бездоказательном утверждении – секир-башка нахалу и проходимцу! Каждому давно ясно, что из подобной «деточки» ничего хорошего и достойного не вырастет, поскольку даже ковыряние в носу для мамаши будет обладать неким значительным смыслом, казаться актом чего-то единственного и неповторимого – только гляньте, как он палец в ноздрю тычет, ни один не сообразит делать именно так!

Но юному дарованию всё-таки приходится сталкиваться с реальностью, конечно, не менее далёкой от него, но всё же повыше расположенной, – это школа. Обязательно отыщется негодяй-отличник, своим существованием портящий жизнь молодому гению, – он и в математике задачки как орехи щёлкает, и по русскому сочинения достойные пишет, и по физкультуре хорошо подтягивается, медалистом пахнет, не то что некоторые обалдуи, удачно выпестованные заботливыми родителями. Подбирается кризис, ребёнок в слезах, ведь доказать не способен никому, что является талантом не только в кругу семьи. Из глуповатого, но доброго детины вырастает некое эгоистичное, завистливое существо, презирающее всё вокруг. Спасибо воспитанию! Это такой Джон Голт в миниатюре, персонаж, обожаемый «вестернизированными», хотя они такие же представители Америки и Европы, как суслики-агрономы на полях. Им не хватает образования, воспитания, даже манер, чтобы стать «западными людьми». Они, как провинциалы, вдохновлённые глянцем и блестящими вещами, тянутся туда, не знаю куда, не имея головы на плечах, по-настоящему ценной хоть в США, хоть в Германии.

Но вернёмся к ребёнку – жертве. Так вот, появляется озлобленный человечек, ни к чему не годный и не способный, который только может жить неприязнью ко всему. Мамаши с папашами этого не замечают, с чадом всё в порядке, умница растёт, хоть и учится так себе, но ребёнок золотой, бабушка-то родная так и говорит, она лицо незаинтересованное, ей можно доверять. Глаз хоть и подслеповат, но алмаз, старушка видит чётко, дурак внучок или нет.

Однако всё самое тягомотное может заканчиваться – на дворе одиннадцатый класс, ЕГЭ на носу, а дитя даже не поймёт, куда пойти учиться, в какой институт, а то и вовсе послать всё и в ПТУ податься, там всегда принимают. Но родители твёрдо уверены – никакие колледжи, одни институты, университеты, может, даже МГУ двери распахнёт перед их любимцем! Но что можно сделать? Ответ очевиден – море репетиторов, курсов, занятий и прочей чертовщины, что головы дурит, а результата не выдаёт. Пыжится, страдает ребёнок, потом обливается, плачется, на жизнь жалуется, мамкиной юбкой сопли-слёзы вытирает, хоть лет ему уже семнадцать.

И продолжается этот плач с репетиторским круговоротом аж до самих экзаменов, момент страшный и торжественный. Приходит бледная детина на место, глаза сонные, синюшные, личико осунувшееся – как мальчик наш экзамен писать будет, страдалец, Христос на Голгофе, на лбу тугодумном венца не хватает! Вручают конверт, доставай, малой, вопросы, сиди и кумекай, авось и напишешь что-то связное. Знаете, а ребёнок же всё-таки не совсем глупый, не будем лихо поносить его, он только жертва, пострадавшая сторона от родительского самомнения и бахвальства. Да, выводит ручкой что-то несуразное на бланках, часть верно, часть неверно, не суть, главное, что пишет, а мог сразу расплакаться и убежать.

Возвращается сынок с экзамена – солдат с фронта, костылей и шрамов не хватает – он такой же радостный, что остался жив, и такой же грустный, что вообще с ним такое произошло. Гордо повествует оболтус, как он задачку оригинально решил или же тему как замечательно раскрыл – ни одна сволочь не подкопается! Рада мама, счастлив папа – нет, сына не приняли в гестапо, хочется написать, но Самуил Яковлевич здесь совершенно не при делах, печальнее всё, а может, и трагичнее, кто как воспримет. Да, довольны родители, уверены, что всё замечательно, только дождаться результатов нужно, а дальше – Воробьёвы горы так и зовут, так и манят, дитя же талант, схватывает-то всё как – всякий обзавидуется! Но идиллии долго быть не суждено: пробил час икс, результаты пришли и потрясли, да так, что квартира невольно задрожала от недоумения и негодования. Как мог надежда семьи всё провалить, бездарность, зря летом бабушка блинами домашними потчевала? Выдал, малахольный, ЕГЭ написал, куда уж возьмут-то балбеса эдакого, в колледж какой, может? Но отпадает быстро училище – постыдно это, нельзя так, другой выход ищем. А потом мамаше мысль приходит – а давай за плату учиться отправим! Муж на неё: сбрендила, мать, где денег собрать на образование, не такие мы и богатые, чтобы платить. Но мать кровь родную защищает, умоляет пощадить, не отдавать к злобным пьяным слесарям – лучше продать что-то, чем из-за сына каждую ночь слёзы лить.

Не выдерживает здесь отцовское сердце, кровью обливается: представил ребёнка в халате драном и с цигаркой в зубах, испугался, что поджилки трясутся, ну и с женой согласился. Так непризнанный гений после провала экзамена всё равно же остаётся им, попадает в гуманитарный вуз на специальность вшивую, где только за деньги и принимают. Одни дураки же идут на эту кафедру, не грех стрясти с родителей тысячи рублей. Болтается там как неприкаянный, ничему не учат толковому, только речи красивые толкать, и то с трудом. Голова пуста, и сердце зло на собственную же глупость, желаний и интересов никаких нет, зато мамка с папкой всегда обызрят и помогут, устроят менеджером, чтобы копейки хоть получал недоросль этот. Верно, что из чуда такого не взойдут ростки ответственности и самоуважения, один эгоизм и распущенность, хуже всякого подростка или ребёнка малого.

Довлеют над ним тупое равнодушие к жизни, страсть к низкому и отторжение высокого, амёбное и инертное существование, без хороших друзей, без подруги верной и без дела любимого. Отсутствует ответственность – есть один фатализм, притом не печоринский даже, а какой-то животный; не забьют – хорошо, воздухом подышать можно, забьют – ну и ладно, значит, так должно. Странно это, что с человеком творится, а ещё хуже, как это распространено во времени нашем на манер эпидемии какой-то. Осмелюсь написать, что инфантилизм из скотского нутра есть главная болезнь двадцать первого века, и лекарства от неё пока не видать. Но тут рождается вопрос: а существует ли решение проблемы в природе, или человечеству прочно придётся смириться с такими дурными обстоятельствами?

Выход, безусловно, существует. Я вижу, что только в искусстве явится спасение заблудших в потёмках не разумного, но животного эгоизма, ведь во всяком великом и достойном есть побуждающая и пробуждающая сила, воздействующая на чёрствые сердца и зашоренные умы, художник станет лекарем на зачумлённых землях; картины, стихи, симфонии, проза, пьесы, скульптура, по сути, шприцы, с помощью которых вводятся энергия и дар автора, сыворотка надежды, убившая вредные бактерии мироедства, разрастание которых приводит к духовной смерти носителя. Настоящие художники – одинокие герои, рыцари без страха и упрёка, за плечами несущие великое предназначение. Они бредут в самые мрачные и бесконечные дали для вытаскивания несчастных из гнетущего тумана. Да будут благословлены мастера искусства, присоединившиеся к этому благородному хождению, крестовому походу, не тому, что жаждал крови неверных, а тому, что разгонит черноту, пожирающую время и пространство. Всё вначале безобидное и мелкое эволюционирует и разрастается в громадное и уродливое чудовище, поэтому художнику желательно, скорее необходимо душить инфантилизм и зарождающееся равнодушие.

И первой под ударом вышеописанной чумы падёт именно молодёжь. Никто, только они, молодые, есть основные носители болезни, из чего следует необходимость предварительной вакцинации «прекрасным» внутривенно, чтобы разносилось оно по сосудам быстро, мгновенно доходя до нужных точек тела, даря удовольствие и свет, освобождая от беспросветных оков и вознося душу до небес. Вот спасение, о котором я грежу уж долго и выдал замысел свой бумаге, распространяя его как можно шире по земле, – даже сама идея обладает полезными свойствами, благотворно влияющими на человека. А юноши и девушки – наше будущее, за которое нам отвечать перед потомками. Да совершим всё, что в нашей мощи, дабы не быть проклятыми за безволие и бессилие, не быть осуждёнными как предатели и разрушители и так изрядно сломанного.

Мне сложно сказать, насколько важны эти записи, их могут и сжечь на Красной площади, если возникнет необходимость, но лично для меня существенен сам факт написания, что я поборол скромность с неуверенностью и как-то выразил съедавшие меня мысли. Мне не стыдно и никогда не будет стыдно за потраченное время и чернила, даже в случае закидывания камнями, как последнего грешника. Я гордо распишусь над своим трудом как Григорий Узлов, и пусть имя моё будет проклято или воссияет славно на небосводе русской мудрости.

8

Но вот уже на вокзале, выполз на Божий свет из подземки, от которой меня изрядно коробит, настолько надоела и опостылела. Вы хотите знать, что видел я в тот славный миг? Извольте, читайте, друзья мои.

Что есть вокзал? Опять же бомжи, опять толпы народа, но на свежем воздухе, точнее, пропитанном благоуханием шаурмы и другой дешёвой закуски, плевки на земле, чередующиеся с птичьим помётом, да и капли неизвестно откуда взявшейся крови можно обнаружить – всякое случается. В общем, место, как и большинство прочих мест, не из приятных, да и другим оно не планировалось быть. Только Георгий на своём верном скакуне, бронзовея, поражает змея, а вокруг скопились сонные босяки. Замечательный контраст: подвиг древних времён соседствует с затхлой современностью, даже здесь обнаруживается известный московский казус сочетания в полный винегрет разнородных деталей и объектов.

Людей, как писалось ранее, везде полно, как на Тверском, так и на Ярославском направлениях, первое моё родное, оно и почище, и приличней внешне кажется, в отличие от своего собрата, где даже двери разбиты, а платформы замерли в своём развитии где-то в восьмидесятых, и поезда вроде у них древнее, чем у нас, «ласточек» у них не видал, значит, точно не очень современны, ещё билеты дороже наших, вот дуротень – всё на ладан изрядно дышит, а цены-то ломят, наглость торгашеская, как терпят, однако, зачем задавать такой вопрос, когда живёт народ на волоске почти все годы своего существования, а здесь всего лишь электрички противны и неудобны.

Удивительны же мы, русские! Нас всегда окружает морок и дрянь, творимые власть имущими, а мы терпим и терпим. Вероятно, люди наши есть огромный великан, чья макушка тучи задевает, а управленцы-лиходеи есть карлики, что ненавидят гиганта и уколоть больнее хотят, а великан держится, не шелохнётся, ведь если двинется, то рухнет оземь и не поднимется. Конечно, ногой шевелит, прогоняет совсем надоевших лилипутов – идёт потрясение, но проходит быстро оно, не даёт так необходимого освобождения от злодеев и врагов – набегают новые волны, больно омывая ступни-основы. Из века в век великан так живёт, терпя обиды и несправедливости, а долго будет так продолжаться – одному Богу известно, может, захочет снять проклятие это с великого гиганта, по которому уж давно вздыхали и плакали райские сады, ожидая его явления на пороге своём.

Горька дума моя, но другой не найти мне, слишком вгляделся в окружение своё и познал – не найдётся место улыбке или блеску глаз, слишком земля несчастна, чтобы о чём-то хорошем грезить, но хуже всего есть особенность: я страшно одинок в мыслях своих, лишён поддержки и опоры в рассуждениях, найти, найти бы мне соратника и друга сердечного, что крест мой разделит, и понесём мы его до самого конца, ни один чёрт не задержит нас как соблазнами, так и гневом, настолько сильны станем в одухотворённости своей, которой и монах завидовать может. Расступятся тёмные воды проклятий и сомнений, вознесёмся в конце и ближе к ангелам белоснежным станем. Воспарят души наши так, что полёт будет велик и значителен.

Но мало нас одних будет: для других вдохновением должны стать, дабы числом своим подвигнуть мир на изменения, ведь нет важнее движения ничего – мертвечина покоя есть соратник зла и сил, против людей и искусства направленных, аки скорпионовы жала. Ради изменений и вертится планета по траектории своей. Не будь их, то погибель наступила бы всеобщая, чья мощь несокрушима и предельно опасна. А любое движение истинное есть не что иное, как изменение, вот и получается связка смысловая, о которой я и твержу на страницах этих, об их особенной значимости для каждого, кто дышит.

Я проскочил через турникет подобно молнии, как только мог спешил домой в своё любимое мягкое кресло. Как важен в нашем неустойчивом и суетном мире комфорт, штука чертовски полезная для ума, чтобы в голове резьбу не сорвало, ведь как произойдёт это, то мало кому сдобровать. Отдых необходим, как и приём пищи три раза в сутки, он восстанавливает нужные мыслительные процессы и клетки головного мозга, моральный дух после тяжести будня. Не отдохнувший зол и предельно агрессивен, ему необходимо сходить с ума. Мои наблюдения подсказывают, что многие – не отдохнувшие, если судить хотя бы по физиономиям. Мне кажется, что большинство из них – люди мелкие и недостойные, потому что те, кто по разуму выше будет, комфорт ценит, и речь не о валянии на диванах, это побочное, а об умении расслабиться и резко сконцентрироваться, ценный навык, сравнимый с ловкостью и сноровкой. Именно это я называю отдыхом, так необходимым человеку. Не сказать, чтобы я как-то особо владел описанной способностью, всего лишь чуть-чуть, в неполной мере, как хотелось бы.

Ноги несут меня к вагонам: скорее спеши, не то опоздаешь на поезд удобный! Никогда не замечали, что организм подчас сам по себе торопится, без подсказок мозга? Вероятно, речь идёт о пресловутом биоритме, который в подобных обстоятельствах видится вполне серьёзной вещью, а не выдумкой мошенников и прохиндеев, коих охотно порождает современность. Каждая клеточка чётко знает, когда спать, пить, есть, работать, она и без мозга определяет время и начинает побуждать на совершение необходимого ей действия. Это спорно с точки зрения биологии, но отвечу на это словами художника: я так вижу. Одно точно смею утверждать: всякий имел возможность прочувствовать мои измышления на себе, биоритм я имею в виду.

Зачем нам рассуждать об особенностях организма, когда мы не врачи? Это бессмысленная болтовня, может, лучше о психологии? Это занимательный предмет, потому что о нём можно сказать, что он не существует! Минуточку, не надо сразу на меня бросаться, выслушайте, а потом палками забейте. Есть психология клиническая, что значительно и реально необходимо, прописывание рецептов, лекарства, в целом типичная медицинская деятельность, но существует всё остальное, что-то из области «порассуждать об отвлечённом». Это какие-то развитые от Фрейда идеи, ступени развития, формирование сознания, ещё высокие интеллектуально звучащие словечки, лишённые всякой содержательности. Обзовём такой конгломерат «общая психология» – замечательный раздел ни о чём, можно говорить долго о какой-нибудь когнитивной петрушке, а тебя будут высоколобым воспринимать, хотя только и делаешь, что плетёшь всякую ахинею про личность и психоанализ. Общая психология – выкидыш философии, который очень понравился дельцам и подлецам, первые монетизируют бредню, вторые только и поднимают себе вес ей, но достаточно быстро перетекают в первую группу – как приобретаешь авторитет, так и возрастает аппетит, а раз он увеличивается, то надобно плотнее есть, а это дорого, возникает желание быстрых денег – что легко и обретается, используя общую психологию.

Кроме того, это идеальный предмет для светских бесед, но надо отметить, что относится это скорее к женскому полу, чем к мужскому, ввиду склонности некоторых представительниц первых ломаться на людях, чтобы показать некие «знания». Что-то другое уже сложнее и тяжелее, чем общая психология, а тут поле непаханое для долгих щебетаний и разглагольствований, ходящих вокруг одного и того же. Интересно, что этому даже обучают, растут ряды «психологов», специалистов по пустоте.

Для чего нужен рабочий? Чтобы стоять у станка, строить дома. Для чего нужен инженер? Чтобы проектировать механизмы, делать чертежи зданий. Для чего нужен учитель? Давать знания детям, прививать тягу к прекрасному. Для чего нужен врач? Лечить больных, придумывать новые методики борьбы с вирусами. Для чего нужен философ? Создавать гениальные произведения мысли, издавать монументальные труды. Для чего нужен психолог? И тут впадаешь в ступор, вернее, как, ты выпаливаешь, что оказывать психологическую помощь. Хорошо, а что есть психологическая помощь (ещё раз, речь не о клинических психологах, а о всяко-разных психоаналитиках)? Сказать человеку о необходимости поверить в себя? Перестать беспокоиться и начать жить? Это и ежу понятно, так всякий скажет – от детей до матерей, зачем платить деньги за то, что некто выскажет прописную истину, откровенный трюизм? Не игра ли это вокруг кошелька чудаковатого клиента? Я в этом не сомневаюсь, как и в том, что многочисленные книги по «общей психологии» можно спокойно сдавать на переработку.

Не сочтите меня грубым и резким, я всего лишь желаю быть честным и откровенным на страницах своей повести. Наше время и так слишком фальшиво, более чем обычно, все устали от этого, но сил что-то изменить попросту нет, а может, и желания не хватает, судить не буду, не по Сеньке шапка, я же не обучен на «психолога», они, образованные эти, как бы знают многое и понимают, но на практике оборачивается сплошной галиматьёй.

Вы обращали внимание, что психологи – это люди, глубоко несчастные в плане семейном? Почему эти ребята не могут применить багаж информации на своих родных? Нет, может и наоборот, как раз внедряют свои теории в быт, но получается плачевно. Это показывает одно из двух, а то и оба вместе: либо человек попросту не понимает, что написано в учебниках по «общей психологии», либо там такой бред сумасшедшего, но личность не замечает этого факта, ей видится, что слово каждое важно и священно.

От психологов уходят мужья и жёны, отворачиваются дети, вменяемых друзей не имеют, вероятно, общаются они только между собой, формируя страну страдающих бездельников. Может, найдутся среди них замечательные, умные люди, но атмосфера бессмысленности и ненужности поглощает их, не даёт развития. Это сродни филистерству, «интеллектуальное мещанство, мироедство», которое есть враг для честных творческих людей, готовых в каждую минуту выйти на борьбу с ним.

Но одинока ли «общая психология» в своей бестолковости и мертвенности? Нет, по-серьёзному могу сказать, что многие дисциплины поражены подобным недугом, перечислить все невозможно и ненужно, но нельзя многие из них назвать бесполезными. В чём проблема этих предметов, раз они нормальны и, вероятно, полезны? Корень зла наблюдаю в образовании российском в современном состоянии, мордующем до крови всякую дисциплину, вне зависимости от значимости. Система построена таким образом, чтобы всякий человек, разной степени ума и сообразительности, превращался в послушную скотину, «дипломированного осла», знающего только парочку прописных истин, которые и ребёнок назовёт, если предоставить ему время. Но зачем делается это неслыханное издевательство, бесцельно ли оно и можно ли победить его? Над этим вопросом задумаемся уже в следующей главе.

9

Что такое счастливое государство? Это такое государство, где население довольно всем и живёт без забот. А видел ли кто-нибудь СЧАСТЛИВОГО человека, без печалей и без дел? Я нет, вернее, как: радостны были только те, кто патологически ленив или попросту пьян, а чаще всё вместе. То есть мы говорим о людях, кто целенаправленно или по наивности уничтожает себя! Тогда из этого вытекает следующее: всякому правительству необходимо иметь подавляющее число подобных элементов для становления счастливого государства, но как это можно сделать?

Одним из важнейших шагов на пути к этому является убийство образования, превращение в фикцию, в бессмысленную корочку. Главное, чтобы «оптимист» у станка допотопного мог подолгу стоять, не лез никуда, а когда надо, то власть бы поддерживал. Какой там инженерный кадр – мозговитый больно, раз ум есть, то во всём сомневается, а раз неверие, то гибель державе. Если не хочет рабочим низкой категории быть, то пускай «менеджера» в дипломе пропишут: не пришей рукав, но гордо звучит, вопросов нет – специалист высокого уровня стоит перед вами, всё знает-умеет, от экономики до права, лишь бы дали поработать. Но кто доверит ему что-то ценное – вазу дашь, и ту разобьёт, настолько непригоден «управленец».

Менеджерами вся Москва забита, если не вся Россия уже. Они околачиваются от родного подъезда до знакомого этажа офиса, называя эти перемещения работой, чтобы от самого себя в зеркало не плевать, от стыда и обиды на самого себя и весь мир. Это ложные неудачники, отправляй во Францию, в Палату мер и весов, всё сбалансированно в нём, чтобы именоваться жертвой ханжеской Судьбы. Специальности нет, денег мало, в личной жизни несчастен, а если и счастлив, то речь идёт о банальном внушении – будет ли нормальный человек в здравом уме жить с грудасто-попастой образиной, не имеющей представлений что о замечательных пределах, что о хорошо темперированном клавире? И вот коптит небо себе менеджер, находясь в промежуточном состоянии, где-то между «человеком из подполья» и «мещанским счастьем», о высоких материях тем более не задумываясь, инертен в общем. Что же делать с ним? И тут на сцене появляется её величество Политика.

Прошуршав парчой, шёлком и горностаем, вальяжно крутя бёдрами, приближается госпожа к управленцу-обывателю и ласково-повелительным тоном спрашивает: «А хочешь, я тебе хоть малую щепотку смысла подсыплю, дабы совсем не двинулся и не деградировал?» Впечатлившись видимой серьёзностью этой особы, менеджер, как телёнок послушный, кивает головой, надеясь на маленькое чудо. Даруй, даруй мне смысл, как Гудвин дал Страшиле мозг, а Дровосеку сердце, жить бессмысленно устал, я не великий мудрец, но пресность тоже меня пугает. Будет исполнено – теперь ты будешь участвовать в политической деятельности – ходить на выборы, размахивать транспарантом на митинге, агитировать за партию. Довольный мироед удаляется за кулисы, а Политика, ещё пройдясь перед зрителями, уходит со сцены.

Я не против политики как таковой, но меня глубоко задевает, в каком же она чахоточном состоянии сейчас пребывает. Она дышит на ладан: нет ни одной яркой и свежей политической силы, что могла бы двигать общество и страну, как вперёд, так и назад. Над всем властвует безвременье, а в такую годину не рождаются герои или кормчие общества. Последнее произношу безо всякой иронии или сарказма. Они значимы для людей, и не стоит понимать и воспринимать их в первую очередь как государственных мужей. Речь идёт о титанах, таких как Лев Толстой, Фёдор Достоевский или Максим Горький, что проповедовали истинные ценности человеколюбия и духовности. Настоящим политикам следует не быть, но приближаться к подобным гениям, отстаивать нечто близкое в сердцевине к их идеалам, обладать благородными стремлениями действовать с пользой для народа, и не просто одного, конкретного, но и для всего человечества в целом: мы живём на одной, очень маленькой и хрупкой планете – грешно будет мыслить на таком крошечном пятачке безмерной Вселенной об одном лишь лоскутке из одеяла рас и народов.

Но вспомним про нас, про современность, не про далёкое утопическое будущее, что я хочу увидеть и которого мне не суждено коснуться даже мизинцем. И вспомнить стоит о нашей стране – другие государства неведомы моему уму на данном этапе; если увижу их, то обязательно опишу. У нас с века где-то девятнадцатого появилась славная традиция – делиться на западников и славянофилов, либералов и патриотов, не знаю, как ещё они себя называют. Это два непримиримых лагеря, ругающиеся между собой как кошка с собакой, и краю этим словесным распрям и баталиям не видать. Одни с пеной у рта доказывают отсталость России перед миром, что где Запад, а где мы с нашими вечно неумытыми рожами, другие клеймят иноземцев в аморальности и бездуховности, видя в Отечестве эдакого мессию, что поведёт и Запад, и Восток к манне небесной, – у иных народов или держав права такого нет, поскольку издавна во грехе, пора подыхать да в аду на раскалённой сковородке подскакивать. Дорогой читатель, подобные мысли не изменялись аж с царизма, посему видна здесь глупость и архаика каждой из сторон, их несостоятельность и однобокость, каковы были доказаны ещё в прошлые годы людьми более сведущими, чем я.

Для понимания рассмотрим девятнадцатый век: горячие злободневные дискуссии, газеты плевали друг в друга статьями, штабы журналистов скрежетали зубами и перьями, чтобы, повергнув оппонента в смысловую яму, злорадно потанцевать над ним и принести в жертву богу публицистики, если в такого верили. Однако, видя подобную суровость войны тех славных лет, осмелится ли кто-то, кроме специалистов, конечно, чётко назвать представителя каждого лагеря. Широкой массе не будут известны имена как Грановского и Боткина, так и Хомякова с Киреевским, по причине их не особой значительности для дальнейших поколений. Теперь сравним: задумайтесь, чьи имена из того времени обычно твердят уста школьников на уроках, обычные прохожие. Это Белинский, Герцен, Чернышевский, представлявшие, считай, социалистическое направление, наиболее серьёзное и перспективное. Другие классики никогда не участвовали в прениях западников-славянофилов по причине самодостаточности и большей разумности.

Сегодня же нет ни одного, кто бы принадлежал к независимым от либерально-патриотических дрязг, вследствие малого таланта и духовной ограниченности, а уж про аналог социалистической позиции умолчу – здесь совсем глухо из-за неумения чётко мыслить, которое наличествует у профессиональных литераторов и публицистов, ответственных за формирование школ и течений, – камень в ваш огород, выпускники литинститутов! Именно по причине предельной «лагерности» литература выродилась в политические фельетоны и зарисовки, без всяких больших смыслов и проклятых вопросов, чем славилась ранее на целый свет. И опять повторяюсь, поскольку слова другого, более чётко описывающего, не подобрать мне с моим скудным словарным запасом, – только НЕРАВНОДУШНЫЕ обладают шансом выправить ситуацию, очистить авгиевы конюшни от грязи и сора, скопившегося с советских времён.

Да, ты не ошибся, разглядев «советские времена»; именно в них вышло на свет сегодняшнее окрепшее безвкусие, спасибо Сталину и его политике во всех направлениях, речь идёт о культуре. После свержения вшивого царизма и мягкотелого Временного правительства происходили одновременно два процесса: утопание Родины в крови и формирование надежды на светлое будущее, медленно, но верно превалирующее над первым. Взоры мыслящих людей направлены вперёд, не будет более старой первобытной жестокости, власти царей и попов, нацепивших ярмо на шею народную. Появляются новые авторы с оригинальными воззрениями, совершенно разноплановыми, но тем и более яркими и впечатляющими: от уже разочарованных в революции «поседевших» юношей до авангардных бунтарей и романтиков. Первые годы советской власти где-то до начала 1930-х годов – это Возрождение русской культуры, это именно то, к чему и должны мы стремиться, единство не во взглядах, а в желании творить новое, изменять настоящее. Неважно, кто кем является: хоть анархистом-скандалистом, хоть консерватором-монархистом, главное лишь в объединении для великой цели возвращения России в мировое пространство искусства и философии.

Люди, друзья, товарищи! Отбросьте лозунги, прокламации, всё наносное и внешнее – думайте о грядущем! Редьярд Киплинг – великий английский писатель и поэт, автор многих замечательных произведений для взрослых и детей, был ярым расистом, даже ксенофобом! Но даёт ли это нам право негативно отзываться о его творениях? Нет же прямой пропаганды таких отвратительных лично для меня воззрений в «Книге джунглей», «Киме» или в «Сталки и компания»? А уж про замечательную и поучительную книжку «Пак с волшебных холмов» я вообще молчу – Киплинг написал её специально для детей, дабы они начали знакомиться с английской историей. Так что лично позиция автора в вопросах, не связанных с писательской деятельностью, никоим образом не должна влиять на оценку работ, проводящихся только относительно Стиля, Содержания и Смысла произведения. Теперь попробую написать, что лично я понимаю под каждым из этих трёх «С».

Стиль – совокупность авторского слога и общего ритма предложений, это энергетика, пронизывающая каждую клеточку текста, каждый закоулок произведения, делая его вечным и незабвенным. Стиль может быть холодным и тёплым, скупым и обильным, это неважно, а важны только его индивидуальность, уникальность языка художника. Блестящий стилист, то есть тот, кто владеет харизмой письма, небанален и оригинален, в будущем имеет право стать гениальным писателем. Именно со стиля начинается знакомство с автором, его понимание, его представление. Огромное значение несёт умение зацепить за живое, а для этого необязательно обладать простотой слога, к примеру – Фолкнер писал тяжёлым языком, который с трудом переварился с первого раза, однако никогда не возникало желание забросить куда подальше «Шум и ярость», к большому сожалению часто переводимую сегодня как «Звук и ярость» – переводчики не удосуживаются разобраться, что это взято из «Макбета» Шекспира; роман – жемчужина мировой литературы, хотя бы по причине наличия четырёх частей, каждая из которых индивидуальна, у каждой свой голос, от прагматичного до сумасшедшего. Это производит неизгладимое впечатление, но всё-таки неподготовленный читатель будет долго продираться через замудрённые словесные дебри Фолкнера.

Содержание – внешняя тематика, бросающаяся в глаза прямо во время прочтения; первое, что лезет в голову после окончания книги. Это замечательное собрание лежащих на поверхности мыслей и ощущений, это значительный критерий, характеризующий произведение, недостаточный, но необходимый. Можно обладать корявым стилем, но придавать результату своих исканий и умозаключений законченное, мощное содержание. Подтверждением этого является выдающийся писатель и публицист Николай Гаврилович Чернышевский, автор «Что делать?», написанного странным, вывихнутым языком, но несущего важные посылы для России и её народа. Этот роман был учебником по поведению и воспитанию неравнодушных молодых людей, искренне любящих Родину и не кичащихся патриотизмом; борцов за будущее, без подлости и тирании, ходивших в народ, но отвергнутых им – любовь не была взаимной. Многие дела и события были вдохновлены Чернышевским, который не обладал художественным словом, но был мастером глубокого социально-философского замысла, что выражалось как в статьях, так и в «Что делать?». Николай Гаврилович – великий русский мыслитель, оказавший значительное влияние на всю нашу историю и культуру; по моему мнению, Чернышевский остался недооценённым – в советское время насильно вдалбливался школьникам, что вызывало неприятие и отторжение, а ещё были отдельные личности, как Набоков, которые всячески пытались приуменьшить значение наследия Николая Гавриловича, хотя тот же Набоков пытался с грязью мешать Достоевского, так что здесь речь скорее идёт о том, что собака лает, а караван идёт.

Смысл – послевкусие, приходящее после некоторого времени, осознание прочитанного и увиденного. Это подчас самостоятельное восприятие произведения индивидуумом, однако всё-таки автором подобные осознания контролируются: он подразумевает их, когда творит, то есть изначально вкладывая целый комплекс смыслов, временами совершенно разноплановых и противоположных. Возьмите любой роман Достоевского – это многоголосие идей, каждый герой рождает смысл, глубоко индивидуальный и аутентичный, не всегда понятный с первого раза, поэтому персонажу присущ именно смысл, а не содержание. Фёдор Михайлович был титаном мировой литературы, кто мог прописывать подобные вещи, конкурировать с ним по-настоящему мог только Лев Толстой, тоже несравненный писатель и мыслитель…

10

В своих мечтаниях я и не заметил, как давно уже ехал в поезде, настолько ушёл в себя. Самое интересное, что надолго застревать у себя же в мозгу – замечательное занятие! Это спасает меня от того гнетущего одиночества, в котором и живу уже столько лет, и конца-края этому не видать…

Известно, что, по-моему, Мартин Лютер говорил: одиночество сильнее и больнее чувствуется в толпе, а не наедине с самим собой. Монах в скиту не так несчастен, как житель большого города, потому что у него есть Бог, и отшельник целенаправленно отдаляется от мира, в отличие от маленького в своей значимости горожанина. Каждый, кто ежедневно едет из области на работу в Москву, ощущает одиночество, в малой или в большей степени, исключений из этого правила не найти. Чувство постоянной заблудшести и отстранённости может привести к двум вещам: либо к философствованиям и грёзам, либо к звериной ненависти ко всему, а второе, к сожалению, встречается чаще первого по причине наличия для реализации первого сценария думающей головы, не привыкшей не работать, а такую «кочерыжку» днём с огнём можно и не найти. Одиночество толкает на вражду и противостояние и так разделённых людей. Это ужасная вещь, одна из многих, что хотят погубить человека, – мир жесток, и цель его есть смерть сознания в той или иной форме, без этого гнусная составляющая природы никогда не затихает и не успокоится.

Есть ли лекарство от одиночества, что изничтожит тоску и дурман серой мрачности? Первое, что вертится на языке, – любящий человек, тот, кто будет уважать и понимать с полуслова. Но просто ли обнаружить его в суетной спешке мироздания, среди пространства теней и силуэтов? Задача, увы, не из лёгких – такого в учебниках не пишут, больно трудна, и менторов не сыскать, одни профаны вокруг. Да и не только в этом соль, но и в том, что родную душу в гиблом болоте не распознать: можно долго бродить впотьмах, аукать, подзывать, да потонешь, увязнешь только, а руку если кто подаст, то в насмешку – за пазухой бревно заготовлено, чтобы по темечку треснуть – захлебнёшься поскорее и будет тебе, небо уже изрядно прокоптил, довольно с тебя, нечего кислород расходовать, с другими поделись – пуще тебя они достойны его. Так и заканчиваются в обыденности «любовные» истории: нет тебе и свадеб богатых, и поцелуев страстных, и сердечек с надписью «Конец», такое в кинематографе только и творится – незачем и воздушные замки строить.

Любовь – материя неоднозначная, непосильная по возможностям людским, единицам она поддаётся, посему на воле мало кто ходит благодаря любви, и завистливо смотрят на них из-за решёток отщепенцы и страждущие, довольствующиеся хлебом чёрствым и водой из-под крана! Не сбежать им от стражников уродливых и жестоких, что ежесекундно бдят за арестантами, преступление которых заключалось лишь в мягкости и неготовности столкновения со злом. Камеры в тюрьме той большие, предоставляют иллюзорную свободу передвижения и существования – неизвестно, чья рука сотворила гениальные творения эти, которые вызвали бы зависть любого диктатора по причине удобства и функциональности, однако темницы не зависят от людей, хоть при власти, хоть без неё: они существуют вне времени и пространства. Как человек родился, так и водрузился камень на камень, здание новое рождая, глазу невидимое, но душой и разумом чувствуемое щемящим ноктюрном скрипок из костей, играющим в ушах жертвы, избранной неведомым тюремщиком для пленения.

Второй вариант побега от одиночества – его же следствие, что обернуться может и спасением. Это мечтания, уход в область непостижимого и недостижимого, дарящий чувство соприкосновения с чем-то значительным, близким по масштабу со вселенским. Человеческий дух поднимается на глазах, обретает крылья и возносится к высотам неизвестного, где даруется ему близость к прекрасному и наделяется он талантом и видением художника. Благодаря грёзам люди становятся писателями, поэтами, музыкантами, а каждый истинный мастер соединяется с подсознательным, творит до изнеможения, сгорает, но живёт, а не существует. Это счастье – жить, когда понимаешь это, то нет места одиночеству, оно бессильно против лазоревой брони художника. Прочь, демонические скрипачи пессимизма, изыдите, грязные черты скотства, да исчезнет тьма и зальётся светом простор, от востока до запада, от севера до юга! Каждый поклонится чуду, и не найдётся того, кто не бессмертен, – жизнь не закончится для них крышкой гроба, они и далее будут на устах и в пространстве, но в иных качествах: как могучие духи, следящие не оком надзирателя, но взглядом добрым и мудрым, направляющие человека на путь правильный, если сходит с него!

Однако не так просто всё с мечтаниями: многое зыбко вследствие непрочности человеческой психики, если и попадающей в мир великих видений, то возвращающейся оттуда полуживой и надломленной от обилия непонимания, – только крепкий мозг способен выдержать нагрузки такого своеобразного космоса. Не всякому дано вкусить бессмертие, терниста дорога к нему, не сдюжишь – погибнешь безвозвратно, для Вселенной имя твоё станет междометием, тебя забудут все близкие и родные, и ещё страшнее, что сам себя потеряешь, и суждено будет бродить духу твоему в неведомом лимбе меж параллельными мирами, что вход имеет, а выхода никогда и не видели.

Важным свойством выдуманных нами грёз должна быть призрачная, даже невидимая связь с реальностью; она в любом случае обязана возникнуть, иначе жизнь теряет смысл – человек утрачивает ориентиры, нечего тогда и далее глядеть на небо и солнце. Это не свобода, а очередной тупик, подстроенный неведомой рукой, как и многое в нашем бытии. Нельзя говорить о хаосе здесь, поскольку всё в мире обладает логикой – если не видно её, то не означает это её отсутствие, поэтому все духовные препятствия и пропасти выстроены в определённой последовательности. Оптимист воскликнет, что видит лестницу в облака, где никогда не гаснет свет. Пессимист пробормочет, что смотрит на спуск в адское пекло с поджидающими казнями и мучениями. Каждый из них прав и неправ одновременно, потому что всё зависимо от субъективного восприятия: для кого и Тартар представится Елисейскими Полями и наоборот.

Тогда, если возникает понимание относительности, то и то, о чём повествую, в других мнениях будет иным, отличным от моего, вероятно, и в лучшую сторону по причине моего мрачного взгляда на многое, хотя не исключено, что некто может и более моего ужасаться жизни, протекающей мимо нас зыбучими песками из часов. Однако исход такой менее вероятен, чем глуповатый оптимизм, поскольку то, что я подразумеваю под серостью и убогостью, будет вбиваться остальным как нечто прекрасное и обольстительное, хотя тот, кто работает молотком, не догадывается, что не внушает благоговение перед пустотой, а вгоняет гвозди в светлую шкуру древесины новенького гроба вследствие попадания его несуразных мыслей в мыслящие головы, которые, используя нехитрые умозаключения, разобьют идеализм излишне улыбчивых и счастливых господ в пух и прах. Так и погибнет радостно-восхитительная концепция понимания бытия. Я не хочу сказать, что мир всегда был мерзок и отвратителен, я не был в прошлом, но то, что стоит перед глазами моими, стоит в настоящем, никак не может вызвать отрады. Это постоянно вводит меня в состояние лёгкой непрекращающейся депрессии, временами нашёптывающей о самоубийстве, но я, вероятно, писал ранее, что это не выход.

Мне трудно писать эти рукописи, даже отчасти больно, но если я не буду выводить всё на бумагу, то станет намного хуже. Описанием своих терзаний и мук я стремлюсь избавиться от них же; я ещё и давно одинок, поэтому многие проблемы не с потолка взяты, а выведены из самого существования, которое влачу. Сколько раз я был бит судьбой, оплёван и выкинут из древних снов, и не сосчитать вовек. В отличие от большинства я не тешу себя иллюзиями, потому что они давно выцвели, как старые фотографии, да и из ползунков уж сколько лет назад я вырос, чтобы наивно вглядываться в природу и проходящие мимо лица. Я горестный вольнодумец, чьи фантазии и полёты мысли даруют мне не только свободу от оков повседневности, но и тягость от бренности всего сущего. По паспорту я молод, но внутренне чувствую себя старцем перед смертью, настолько всё тяжко и подводит к дурному окончанию спектакля, что называем жизнью.

Но я должен, должен поделиться с другими собственными ощущениями, чтобы люди вздрогнули – как они существуют, допуская такую вселенскую гадость, разъевшую окружающее, чтобы некоторые закричали, заплакали, умылись пеплом и возмутились сегодняшним порядком. Им необходимо взяться за руки, это очень важно, потому что поодиночке каждого передёрнет одной левой, и пошли строить против бытия во всех аспектах, от малых до больших, сотрясли его мерзкие основы и устои, сокрушили тюрьмы одиночества, освободили заключённых, дав то, чего столько лет они просили, – истинную свободу, без лжи, демагогии и ораторской фальши новоявленных Цицеронов, которых развелось превеликое множество и по уровню своему совершенно далёких от римского аналога, и все вместе начали сооружать новое, блистающее всеми цветами радуги будущее, такое, какого заслужил каждый, претерпевший муки сегодня.

Мы стоим перед чем-то неизвестным и пугающим, каждый в какой-то степени ощущает это. Даже сама жизнь в социально-экономическом плане замедляется, затухает, ухудшается – чувствуется спад, обнищание народных масс, закрытие магазинов, ресторанов. В воздухе веет смутой, но насколько дух её сможет материализоваться – вопрос нелёгкий, аналогично, как и когда это случится, но не сомневаюсь, что в той или иной форме беспорядок вторгнется в наше существование; ничто и никто это не изменит.

11

Электричка громыхала своими колёсами, медленно, но верно приближая мою остановку. Взгляд скользил по оконным видам в поисках чего-то удивительного и прекрасного, но громады жилых и нежилых построек, а также замусоренные пустыри корчили свои неопрятные рожи в обезьяньих гримасах. Будто они нарочито издеваются над моей потребностью хоть визуального соприкосновения с чем-то относительно красивым и харизматичным.

В отдалении шарахались неуверенной поступью замученные старухи, работяги да и просто люмпены всех мастей – наша земля любит породу эту за злобную юродивость, далёкую от той божественной близости, что обычно приписывалась ей. А как Гришка Узлов удосужился написать, что Россия обожает странноватых босяков и бродяг? Она же мать наша, то есть, как и всякой женщине, России хочется достойных детей, чтоб перед другими показать, похвастаться: мол, дивись, оставшийся шар голубой, кто уродился – богатыри, мудрецы и цари, достойные люди, пусть всякий завидует, хоть пиндос, хоть лях, хоть чухонец. Оговорюсь, не оскорбляю я народов Америки, Польши и Финляндии, но поскольку Русь-матушка – душа простая, почти деревенская, к архаике близкая прошлых эпох, то и лексикон соответствующий, не обессудьте, возможные читатели из трёх стран выше. Но вернусь к тезису о юродивых: что же они, такие убогие и придурковатые, в почёте большом в глазах России. Ответ очевиден и банален: куда ни глянь – везде шатаются, лезут, как-то крутятся, вертятся, все условия для них готовятся, причём давно – больно любы чудачки с тараканьим душком.

А как они управляются? Видано ли дело, чтобы Господь стадо послушнее подсунул? Соберутся где-нибудь на площади и скандируют: «Вон царя, генсека, президента, надоел вусмертину!» Ещё различаются промеж собой на старых юродивых и молодых юродивых: первый подвид более злой, второй более тупой, вот и все отличия. Обязательно пред ними всплывёт чиновничья туша или целый властитель, окатит их словцом красным как холодным душем, покажет, где виновный всякий в их горестях-несчастьях, прикажет камнями закидывать – исполнят овечки волю пастыреву. После упражнений с метаниями твёрдых предметов народ успокоится, замолкнет и не будет пока рты открывать против чего-либо – энергию и пыл сбросили, надобно ещё накопить, поэтому надо где-нибудь обязательно собираться, хоть на кухне бабы Мани, хоть в интернет-сообществе, хоть в комментариях пожужжать, поворчать, чтобы новый повод в голове родился. Так и существует наше славное гражданское общество на юродивых, воспетое во многих речах и статьях, но так и не возникшее на русских бескрайних просторах.

Однако в некоторое оправдание нашего народа напишу, что число бестолковых крикунов не так изрядно и велико, как померещится на беглый взгляд. Народное большинство тихо страдает и умирает в своих комнатушках, не взирая, кто «великим кормчим» провозглашён на этот раз, – своих проблем хватает, ещё и подмечай, как очередной деспот, командуя, руками изрядно жестикулирует подобно мартышке из джунглей и слюной брызжет, кидая многозначительные фразы в толпу зевак. Я уже упоминал об особом тяжёлом пути России – и в этом он тоже проявляется, как ни крути и ни смотри на происходящее, всё говорит само за себя.

А какова «маниловщина», характерная для любых вертящихся в политике прихвостней и подонков? Как печётся всякий «вышедший из народа» о благосостоянии, о сильной стране, одновременно распихивая по чемоданам и авоськам украденные миллионы и миллиарды? Отдельное соревнование совершается промеж депутатов и прочих власть имущих за то, кого выберут более убедительным и обстоятельным в выражении бурных негодований по поводу «ужасающей коррупции, сродни терроризму и подрыву государственных интересов», хотя вопящего и следует рассматривать как будущего просиживателя штанов в зале суда и тюрьме, но когда справедливость восторжествует? Да никогда, наивные вы дети! Правосудие бессильно по причине нахождения в той же разлагающейся зоне взяточничества. Вероятно ли, что вор осудит вора? Возможно, если украдены копейки, таких не любят и не уважают, и сажают в казематы, оповещая публику о «раскрытой коррупционной схеме». Вор никогда не сядет за решётку при условии грандиозности и серьёзности аферы – такой человек уважается, ему оказывается почёт, что талантлив, стерва, голь на выдумку хитра, как деньги стащить, чтоб не заметили. Если украл целые гектары плодородных земель, то пожмут тебе руку, примут в общество влиятельных и состоятельных хозяев жизни; если с голодухи, ради семьи срезал пять колосков на прокорм, то сразу к стенке приставят как несчастного плебея и босяка.

Я задумался об одной моральной дилемме: а не честнее ли будет молчать и воровать, чем болтать и хабар получать? Зачем плодить лишнее ханжество в нашем искусственном мире масок и фальши, это как бритва Оккама, только в области этики и совести. Люди с некоторым удовольствием отнесутся к подобному деянию – прав мужик, честно и прямо берёт и крадёт бюджетные и народные деньги без интеллигентных несуразностей, что так раздражают массы сограждан. Подлец станет открытым, ничто не будет сковывать его, кроме молчаливого возмущения многих, ну хоть не будет презрения за лживость, всё же прямо и никто ничего не скрывает.

Удивительно, но лучшее средство для распила средств – разнообразное прожектёрство, рисующее юдоли, близкие к детсадовским каракулям: солнышко, облачка, мама, папа, я – вместе мы счастливая семья! Один вариант звучит утопичнее другого, каждый обещает скачкообразный рост всяких богатств, кто-то более правдоподобный, кто-то более лживый, не в этом суть. Чей где родственник, знакомец или любовник – вот движущая сила телодвижений в верхах, понятно связанных с коррупцией. Обидно, что хотя бы за что-то дельное на бумаге агитировали бы – нет, лишь бы чушь выдать на-гора и успокоиться, как будто со стороны никто не въедет в бездарность проекта, настолько уверены в своей непогрешимости и в своей хитрости. Хрустальные мосты через реку выглядят реалистичнее многих сценариев, на которые, отмывая деньги, правительство выделило и выделяет непомерные суммы, раздавая своим людям, всячески продолжая и далее глумиться над честностью и настоящим патриотическим долгом, что давно стали причиной насмешек большинства здравомыслящих граждан.

Но довольно пока что говорить о богачах, пусть подавятся своим несметным золотом, которое проклято многими, от мала до велика, лучше вернёмся в нашу простую, непритязательную и страшную жизнь. Я сижу, окружённый неизвестными, один другого лучше. Вот предо мной почтенный, с усами и в очках, наружность интеллигента, ничего дурного не скажу, но как-то отодвинулся случайно рукав куртки с запястья его, и вижу корону – татуировку, выбитую будто тюремным мастером – краска тёмно-зелёная, подыстёртая, для уголовников характерная. Я слегка струхнул, но быстро одумался: чего дрожать, если это вор обычный, а если и убийца, то как он сможет совершить преступление в забитом людьми вагоне, где столько глаз, столько свидетелей, просто невыгодно хоть обокрасть, хоть отправить на тот свет, но всё равно я вознамерился посматривать хоть слегка за криминальным стариком.

Рядом со мной пребывают два мужика, не знаю, являлись ли они гостями наших раскинутых по Северу и Уралу колоний, но рожи их пренеприятны и доверия не внушают, особенно когда лыбятся кривоватыми и несильно чищенными зубами. Они либо сослуживцы, либо собутыльники, либо одновременно и то и другое. Один из них, синяя куртка, давится вокзальной шаурмой, бурно смеясь над скабрезностью своего товарища, красной куртки, попутно заливая в пасть немного колы из пол-литровой бутылки. Второй чуть спокойнее, глазки так и шныряют по окрестным физиономиям по неизвестной причине, кажется, что какой-то полумёртвый шакал поглядывает на добычу Опасный тип, я скажу, эта красная куртка, не то что громогласный «браток», синяя куртка, у которого что на уме, то и на языке, – исподлобья и зло сверкает тяжёлым буравящим взглядом красная куртка, даже на меня косится, не знаю зачем, что ему нужно, отвернись, не трогай меня, слушай приятеля своего и на других не пялься.

Но он не перестал озираться, красная куртка настойчиво продолжала гляделки, цельно или бесцельно, однако всё-таки угомонился: ему захотелось прикорнуть, что с удовольствием и совершил, откинувшись назад на неудобную лавку, но через несколько минут озарившись гуимпленовской улыбкой, видать, приятственное разглядел в сновидениях – даже жутковатым типам они приходят и умеют радовать жестокосердечных. Синяя куртка, отдышавшись после полуистерики, вызванной одним скверным анекдотом, что в любом обществе будет описать возмутительно и некорректно, мерно, как корова траву, дожёвывал свою отвратно выглядевшую шаурму, чей соус размазался по его полноватым губам и грозился стечь прямо на небезызвестную синюю куртку. Наконец, покончив с трапезой, субъект дососал газировку, как-то вытер остатки еды со своего лица и начал посапывать, клонясь от сытости в сон.

Ну, хоть они угомонились, не раздражают, да и «бывалый урка» вежливого тона впёрся четырьмя глазами в окно, словно ожидая увидеть просторы Байкала на месте приевшегося Подмосковья. Как замечательно, что никто сегодня не бузит и не мешает доехать мне без проблем до дома, обычно такой тишины не добиться по той причине, что каждый часто норовит пошуметь со скуки, с работы едут, устали, вот и отдыхать громким разговором изволят, как будто никого не раздражает его бессмысленный трёп, напоминающий диалоги из «Голой певицы»[4]. Прилично мест ещё осталось, которые можно описать, повествуя о вечерней электричке, выступающей как отдельная и уникальная среда ещё с Венички Ерофеева, но вынуждая, к несчастью для некоторых читателей, но к огромной радости для себя, проститься с поездом, поскольку заморгал фонарями мой родной город. Прощай, электричка, ни пуха тебе, довози всегда пассажиров вовремя и без задержек, чтобы не плодить недовольство и ненависть! Прощай, мерный стук колёс, что мог убаюкать не одного меня, а целые вагоны! Скоро увидимся, а теперь мне надо выходить из относительно тёплого пространства прямо в объятие холодной ночи.

12

Маски, пустые лица толкались, тесня друг дружку на края платформы, будто желая сбросить кого-нибудь на рельсы. Они давно стали жестокими, поэтому ничего удивительного в этом и не виделось, привычные картины привычной жизни. От масок стоял шум и гомон, как на воскресной ярмарке.

Но среди мечущихся в броуновском движении теней было место и некоторым ярким краскам – напоминало желание Подмосковья козырнуть, а может, и переплюнуть Москву в суетности. Неспящие по ночам буквы торговых лавок так и сияли: Сыры, Мясо, Рыба, Овощи, будто маяки промеж бушующих волн в ожидании заблудших кораблей. Деляги верили, что чем больше бросается надпись, тем скорее потекут скупать товар, заботливо расставленный на всеобщее обозрение, дабы ничей взгляд не упустил и крошечной булочки или неприглядной вырезки при окидывании прилавка. Всякий коммерсант, назвавшийся фермером, регулярно вставляет в каждую фразу (даже если речь о его тяжкой доле, об особой страстной любви к земле) заграничные словечки «био» или «органик», что, с его точки зрения, даёт право нахально драть цены на продукты. Да, нагло, но кого на Руси что-то похожее останавливало или сдерживало? Здесь снова пробуждается, материализуется тот вороватый тип русского крестьянина, который поражал скаредностью и особой силой стяжательства, вызывал ненависть деревенской бедноты и батраков, что в озлоблении окрестили его «кулаком». Я не пишу о преступности накопления богатств в нашем селе, но было разное, было всякое: наравне с истинными тружениками, кто потом и кровью орошал родную почву, жили вороватые нахалы, обирающие соседей, люди, на словах представляющиеся первыми, а в сердцевине – братья тех торговцев, которых Иисус изгнал из храма Божьего. Они до сих пор живы, только не косоворотку рвут, а фермерами называются в наши дни. Но мудрые видят плутов издалека, поэтому не так карманы тугие забиты у мошенников, хоть где-то есть маленькие капли справедливости.

Но всё-таки знаки торгашей – не основное украшение вечера, хоть и безобразного в пределах города. Среди злобы и скуки находится место и волшебству, что всегда рождается нежданно-негаданно и дарит неслыханное счастье каждому увидевшему. Я разглядел снег, который давно ждал и более не мечтал ощутить на своих щеках! ОН был чист и белоснежен, как ангельское крыло, и медленно спускался на грешную землю, выдающую нам грязь и похоть. Снег надеялся прикрыть хрупкими звёздочками коричневость запачканных дорог, но слишком большим он оказался идеалистом – снежинки падали и разбивались в хлипкую кашицу под моими ботинками. Я не хотел смотреть вниз, потому что мне было противно и помыслить о разбитой красоте и гармонии. Я высоко задрал голову и вперился в узорные комочки зимы – они вселяли покой и надежду своими умиротворёнными движениями. Я забывался, переставал ломать голову над неприятностями, думая о снеге. В ушах звучала великая Ave Maria Шуберта, выше гомона и толкотни моего окружения, она прекрасно вписывалась в танец снега над мрачностью бытия. Хоть что-то прекрасное я почувствовал за последние дни, дух мой снова проснулся в ожидании грандиозного и значительного – надежда забрезжила как рассвет после долгих полярных ночей. Зимой снег – её главное обаяние, влюбляющее в себя с детства, всерьёз и надолго, это для прекрасного, вышедшего из природы.

Обсыпанный хлопьями, под аккомпанемент Ave Maria поплёлся к турникетам. Люди начали жутчайшую давку, протискиваясь в узенькие проходы, – ничто не отличалось от столичной подземки, такая же агрессивность и злость, если не более, поскольку в воздухе разливался приближающийся аромат домашнего быта, пьянящий сердца не хуже самогона. Здесь было что-то сродни хищнику, почуявшему добычу, которую гнал он столько часов по необъятным степям, быстроногую лань или антилопу, например, что внешне отличается статностью, а внутри вкусна, как лучшее блюдо из ресторана четырёх звёзд «Мишлен». Я не был исключением, меня охватывало всеобщее буйство и возбуждение, но я мнил себя человеком, поэтому решил сопротивляться инстинкту и меньше рваться вперёд, не обскакивая горячие головы с распахнутыми, как двери при сквозняке, глазами и высунутыми жирафьими языками, не спихивать в сторону еле ковылявших старух с тюками и набитыми не пойми чем пакетами, а уж если речь зайдёт о матери с ребёнком, то обязательно пропустить и сдержать брызги человеческой лавы, выливающейся беспрерывно с платформы в здание станции, будто последняя есть свалка отходов или ночлежка – кто как хочет пусть думает.

Главное, расслабиться и получить удовольствие в такие диковатые моменты. Ты несом почти на руках, как эстрадный певец, бросающийся со сцены на зрителей в свой юбилей, как крохотный сучок, влекомый Волгой в Каспийское море. Не глупа же ветка противиться течению великой русской реки? Придерживаясь описанной тактики, я выбрался из душных закоулков бесконечного выхода и придорожных касс снова под бомбардировку мечтательными снежинками, от удовольствия я вытащил язык наружу и ловил белую крупу. Это был что ни на есть настоящий сахар, даже с ароматом амброзии, давно пропавшей из виду после сокрушения Олимпа и его хозяев, а Шуберт яростно наяривал по улицам, как бы желая к чёртовой матери разорвать перепонки, но в этом благородном понимании появился конкурент, не менее даровитый и известный, – Эдвард Григ, великий норвежец, что своим талантом послужил Родине, подняв молодую страну на высокий уровень мировой культуры. Я даже не помнил, что именно играло из наследия певца фьордов, единственное, в чём был уверен, – это именно Эдвард Григ, никто иной. Стиль его, манера его, возвышенная мечтательность, характерная только для него, но, к своему позору, я силился пошарить в закоулках памяти и найти название необходимой пластинки, но не получилось, даже не знаю почему, предположу, что дело в не особой музыкальной образованности, потому что во всякой порядочной консерватории до дна заливают подобной водой совсем юные вёдра, кувшины и чашки – чьё произведение, какое звучание, стиль… чтобы не краснеть за забывчивость в названии композиции, которая тебе нравится.

Эдвард Григ, музыкальный гений, чье имя прочно врезалось в скрижали человеческой памяти и истории хоть одной сюитой «Пер Гюнт», я молчу об иных произведениях, не менее значительных, что ещё глубже вписали композитора в пантеон титанов людского разума, властителей души земли. Кроме того, его маленькая славная страна ранее не была представлена в этом храме всемирной мысли, а тут раз – и Норвегия стоит гордо наравне с другими, не выше и не ниже. У меня всегда вызывали уважение деятели – выходцы из не очень заметных государств, чьи поступки и труды заставляли говорить все народы в восхищении, причём не только и не столько о самой личности, сколько о земле, его родившей и воспитавшей. Это рождало образ о некоем маленьком пятачке в пространстве, на котором живёт немного людей, но каждый из них оригинален и самобытен. Де Костер показал Фламандию, Мицкевич – Польшу, Сервантес – Испанию и так далее, список можно продолжать до бесконечности из-за разнообразия народов, равноправных и равновеликих.

У такой большой страны, как Россия, тоже не может не появиться великий муж, как минимум один, способный восславить Родину, во все края, во все концы. Слава Богу, что это всегда были плеяды, скопления талантов на протяжении хоть девятнадцатого, хоть двадцатого веков. Но что, что скажут наши дети, внуки о веке двадцать первом? О чём будут им рассказывать в школах про эпоху отцов и матерей, бабушек и дедушек? Есть ли, были ли времена свершений, становлений и побед? Можно ли гордиться прошлым, сконцентрированным именно в двадцать первом столетии? Ответ мой вырисовывается неутвердительным: виделся лишь всплеск, вылив «великодержавного шовинизма», «квасного патриотизма» и разгул «фамусовщины», не необразованность, но НЕДОобразованность многих слоёв и масс и кумиризация, поклонение не вечному, но скоротечному. О современники, до чего вы противны все мне, особенно скученностью и сплочённостью вашего движения в никуда, бараньим упорством и ослиным упрямством, петушиным рвением и волчьим рёвом, куриным всхлопотанием и свиным хрюком, тоже присутствующим в течении. Почему вы родились, откуда возникли, кто та дурная Ехидна, выпустившая из древа своего то молчаливую, то оголтелую братию вашу, химеру общенародного масштаба, растекающуюся и размазывающуюся, как плесень на лежалом хлебе, по умам русским, как чума, нахлынувшая на средневековую Европу во всём ужасе и могуществе? Страшно, что вы плодитесь и размножаетесь будто почкованием, поскольку волна из мерзости непрерывна и неразрывна, как примитивная линейная функция, чья сила кроется в ущербности и простоте; она цунами Хокусая[5] стирает границы и время настоящего, создавая пластилин, из которого всякий негодяй или бездарь слепит искусственную реальность, у которой нет в наличии горячей страстной крови и искрящегося фонтана идей. Это тоталитаризм, но опаснее сталинского или гитлеровского: те были ограничены государством, а далее пролезть не могли, как если бы необъятный и толстый гражданин всячески стремился влезть в узенькую заборную щёлку или как верблюд никогда бы не прошёл через игольное ушко, так высказался бы старик-священник, назидательно поднимая палец вверх и поглаживая кустистую бороду, а здесь препятствий нет – шагай куда хочешь по голубому шарику, хоть на запад, хоть на восток, важен сам факт перемещения и распространения заразы.

Знаем ли очаг болезни? Чётко назвать не можем, ибо он не один, но России точно место там найдётся, однако насколько субъективно это? Очень даже серьёзно, я могу и сгущать краски, но кто из тех, кто по-настоящему любит Отечество, не делает этого? Лучше переругать, чем недоругать, лучше охаять и, если надо, извиниться, чем промолчать и стерпеть, лучше быть обруганным, но далее признанным правым, чем быть обласканным, но в будущем втоптанным в грязь как приспособленец. Всякий хороший американский писатель ругает Америку, китайский – Китай, европейский – Европу, африканский – Африку и так далее, они видят ядро, сердцевину расползающегося пошлого безумия в своей земле, и верно это, потому что страдают и пекутся о родной стране, иначе это никак не объяснить, по той причине, что любовь и ненависть – родственные чувства, нельзя одно испытывать без другого, они под руку вместе идут, и связь не разъединить. Кто языком змеиным облизывает окружающее – тот лжец и преступник, дорога которому только в геенну огненную за жуткую брехню, которую источал ядовитыми парами из уст сгнивших.

Многие читатели скажут, что ранее поднимал этот вопрос, не надо больше грузить, но отвечу, что если повторяюсь, то это необходимо по смыслу, по значению своему, ведь если закрыть глаза и не замечать слизи, то она и не высохнет, и не исчезнет. Я буду заезженной грампластинкой, я разобьюсь вдребезги, но донесу мысль до всякого, кто решился взяться за чтение данной повести, так что извольте терпеть, дорогой читатель. Предлагаю и далее вникать в сумбур в голове маленького сумасшедшего человека почти из большого города, целой столицы.

13

Снова на улице. Толкучки меньше, можно свободнее втянуть носом воздух – после духоты это первое, что очень хочется сделать. Я устремляюсь в подземный переход, проложенный прямо под рельсовыми путями. Он короткий, но может казаться длинным, в зависимости от настроения и ощущений; в переходе всегда спешат сомнительные граждане как в одну, так и в другую сторону, они тоже могут усиливать негативное впечатление.

Но и без них под землёй не блаженство. Беременные, старухи и алкоголики стоят с картонными стаканчиками в ожидании милостыни, они безмолвно шевелят губами, осеняются крестными знамениями, чтобы, может, хоть кто-то поверил в их горести и страдания. Некоторые побираются баяном или гитарой, играя приевшиеся шлягеры, хотя людей вокруг себя собирают: видимо, находятся поклонники псевдомузыкального деяния, такие же синяки или ущербности. Есть и торговцы, они даже здесь имеются, настолько распространились.

Много слов уже написано о делячестве, но извините, не виноват, что оно везде и всюду. Даже вне глухих тупиков и переулков, молодые и старые погрязли в этом. Вот молодой кавказец распродаёт ворованные наушники за сто рублей; вот другие его соотечественники предлагают фрукты и овощи неизвестного качества; вот бабулька в цветастом платочке и драной шубе хочет впарить домашние заготовки и связанные дома шерстяные носки, неизвестно, хранилось ли всё в одном месте или нет; другая её подружка продаёт нижнее бельё, непонятно откуда взявшееся на руках старухи, но зато она чётко утверждает, что бельишко тёплое, удобное и недорогое. Жизнь кипит, не «чрево Парижа», но вариация на тему ещё как имеется.

Любое действие сопровождается галдежом, одобрительным или возмущающимся. Но сегодня был особенный случай: я упоминал кавказца с наушниками, так вот, умудрился один нетрезвый мужчина врезаться в скарб продавщицкий и телом своим раскидать по земле весь товар. Загневался тогда горячий парень и так начал лупасить пьяницу большими кулаками-кувалдами, что мужик только охал и кряхтел от боли, а кавказец, молча и с жёстким взором, продолжал насилие. Собрался народ поглазеть, ведь главная забава на Руси с древности бои кулачные: дерутся два молодца до того, как один другому шею не свернёт, вот и сейчас исторический инстинкт сработал, а некоторые даже мобильники из карманов повытаскивали и давай видео снимать побоища случайного. Я захотел пройти мимо подобного гладиаторского поединка, и понесли ноги вперёд к лестнице из перехода подземного.

Поражает, что со временем человек снова возвращается к каким-то то ли первобытным, то ли средневековым фантазиям и воззрениям. Может ли причина прятаться за развитием культуры и прогресса, снова вспоминая старика Руссо? Этот «великий безумец» ещё в далёком восемнадцатом веке имел откровение под неизвестным ветвистым деревом, где была немалая тень. На дерево взгромоздился Жан-Жак, в слезах обняв колени от одновременного счастья, от гениальности мысли и от предчувствия конца человечества. Он предвидел, вероятно, сегодняшние процессы, хотя нет, ещё и двадцатый век зацепил всевидящим оком, разглядев за туманом кровавые войны и масштабные в своём безумии диктатуры, плоды Просвещения и образования, как странно ни звучало бы, ведь всякая вещь имеет две стороны, хорошую и плохую, каждое привносит как благо, так и зло. Именно жестокие режимы и сопряжённые с ними деяния есть не что иное, как вынужденный негативный результат трудов французских, немецких и прочих философов. Руссо уже при жизни осознавал, что несёт человечеству как сам, так и учёные собратья, такую бомбу замедленного действия, разрывающую мозги в клочья и отупляющую после взрыва. Мир с трудом пережил прошлое столетие, изрядно хватаясь за сердце при малейшем дуновении ветерка, который был ядовит и вредоносен, – настала пора деградации, медленной и растянутой как сопля в вечность, прошли суровые годы резких решений и внезапных атак, да будет пассивность и безволие краеугольным камнем нового порядка, нового, двадцать первого столетия.

Однако, может, это и не прогресс с культурой виноваты? Вроде бы со временем всё удачно развивалось: как экономика, так и литература с искусством, противоречий явных не было, но что можно сказать, если предположить незнание Жан-Жаком полной картины бедствия – он обнаружил условие необходимое, но недостаточное для осознания апокалиптичного движения человечества. Смею предположить, что Природу точно забыли – эта ещё та сила, связанная с чем-то Высшим, о которой писал раньше, не могла ли она взять и взбелениться на человека за подверженность ущербности, выросшей из культуры? Не кара ли глупость, чтобы предотвратить ядерную или иную войну? Но это безумная выдумка, поскольку дураки развязывают конфликты, может, наоборот, чтобы народы перебили друг друга, передушили, замолкли навсегда? Однако это никак не пересекается с пассивностью и безволием, но постойте, это объяснимо в том плане, что ими проще управлять тем паче дуракам или болванам, объявившими себя царями или наместниками Бога на земле. Пассивность рождает равнодушие, а равнодушие – толпу, о чём тоже упоминал. В итоге скажем так: культура и прогресс дали необходимую составляющую для разложения человека, но некоторая сила, близкая к Высшему, но им не являющаяся, условно названная Природой, неведомым образом переделала головы людей, практически лишив разума и воображения, и действия эти чёткого смысла не несут по причине неясности намерений для нас, тех, кто есть не более чем подопытные мыши на операционном столе Вселенной.

Так от маленького и мелкого факта можно перейти к космическим масштабам бытия: нужно лишь дать волю мозгу, и он как разгуляется, привнесёт нечто из ряда вон в копилку душ, ежегодно собираемую и разбиваемую старушкой историей, вследствие чего мы никогда не учимся на своих ошибках и всегда наступаем на грабли, подчас одни и те же, набиваем синяки, мгновенно не проходящие, но достаточно спешно заживаемые, нам назло по прошествии некоторого времени. Противостояние пассивности – одна из первостатейных задач, и одно из средств борьбы – чувство презрения.

В жизни важно обладать многими умениями и способностями, но особое место принадлежит именно презрению. Это сочетание негативного отношения и реальности с высокомерием, обязательно обоснованным и понятным как минимум для субъекта. Откуда берётся чувство сие? Первое, что приходит на ум, – это защита, броня, реакция против безволия и блеклости, мнимой или реальной. Презрение приковано к гордости и обратно, значит, испытывая такую негативную эмоцию, человек может без зазрений совести заявить о том, что он человек, поскольку гордость есть качество крикуна на всю обаполь о своей человечности. Безусловно, гордость – вещь достойная, не путать с гордыней, первая достоинство придаёт, вторая отбивает; людей, гордость имеющих, легко отличить можно по некоторому свечению.

Холодное презрение – источник гордости, уже серьёзное положительное явление, которое всякому движущему себя исследователю потёмок души необходимо подчеркнуть, зарубить на носу, дабы не упустить ключевой момент. Однако этим не ограничивается применимость и польза презрения: всякая личность окружена завистливыми типами, что неизменно, если у индивида есть голова на плечах, личное счастье или хоть банальные сундуки со златом. Люди-червяки извиваются и змеятся перед человеком, шипя проклятия и ожидая часа, чтобы уколоть и задеть за живое. Их чёрные глаза сверлят, а зрачки предельно расширены от возбуждения о грядущем возмездии чужому успеху и довольству, но что спасёт от нападок полуящеров? Что поможет не вглядываться в бездонную пустоту темноты и не падать после этого в неизвестность? Ответ в начале абзаца, потому что презрение защитным куполом укрывает странника от вражьих стрел, летящих со многих сторон и обмазанных прилично ядом, убивающим незамедлительно и крепкого быка-осеменителя: лизнул легонько даже капельку – жди беды, апостол Пётр скоро привидится. Таким макаром можно смело написать, что зависть слишком сильна и опасна, почему и требуется глухая и непробиваемая оборона, сродни римской «черепахе», пугающей тактичностью аборигенов и варваров. Презрение будто было рождено для этой роли защитника и спасителя своим специфическим нутром и особенностью возникновения. Уже два благоприятных эффекта было обнаружено от презрения молодым учёным Григорием Узловым, что же последует далее, что раскопает дерзкий вольнодумец, орудуя мозгом как киркой, с жаждой старателя? Для меня всегда очень значительным поводом, что подтолкнёт к одобрению и участию в том или ином движении, является его поддержание развития искусства, что есть наивысшее благо бренной юдоли. Раз презрение вызывает желание прокричать «я есть человек», то почему бы не воспользоваться таким обстоятельством, не просто выйти в поле и гордо пропеть, восславить судьбу, но облечь в нечто красивое, значительное и вдохновляемое, как древняя баллада, с которой на устах далёкие витязи шли умирать во имя правды, во имя жизни? Вспомните историю: большая часть великих книг была написана под влиянием именно презрения к своему обществу и эпохе, в желании обрести для себя и для многих лучшей доли и положения. Здесь встретятся скабрезности Боккаччо и Рабле, отец английской литературы Чосер, злой проповедник Свифт, саркастичный Вольтер, старина-мизантроп Теккерей и прочие классики, русские в том числе, так что не надо всяким националистам обвинять меня в том, что я здесь не указал ни одного представителя отечественной словесности. Но, в самом деле, презрение здесь – это благородное дитя любви к человеку и к стране, грандиозное и светлое чувство, будто сошедшее из одного из Заветов. Всякий достойный художник обладает презрением, что водит его рукой, создавая полотна невидимой доселе масштабности и глубины.

Таковы три пользы презрения, без которых человек никогда бы не стал человеком и продолжил бы макакой прыгать по деревьям, кидаться камнями в сородичей и по-крысиному воровать еду, пока те, по своей животной простоте и наивности, спят. Сам же я, безусловно, обладаю презрением, довольно могучим, всеми аспектами его, но здесь же возникает и главная беда этого чувства и отношения – затраты организма, моральные и физические. Здоровьем я слаб: и сердце покалывает, и голова чугунной подчас становится, больно эмоционален и трепетен я в любом восприятии окружения, что погубить может и в могилу загнать. Кто встал на путь благородного презрения, тому дороги нет назад, к сытой рыхлой жизни, безмятежной и пьянящей спокойствием и умеренностью. Он – буревестник, бунтующий романтик, супротив насилия и однообразия движения; он дышит кровью и огнём, бесстрашный богатырь – готов сражаться, пока голову не снесут ему за живость и энергию. Это юноша, что отринул тягомотину и серость, благородный, но нетщеславный герой, час от часа сам себя развивающий и воспитывающий на той нелёгкой стезе, что выбрал либо он, либо сама судьба. Отрок глух к шёпоту злодеев, пытающихся сбить, столкнуть с той высоты, которой он достиг благодаря самому себе и своей силе. Но юноша хрупок, как хрустальный дворец, раним, подобно гимназистам, и болезнен, как умирающий от тяжкого недуга. Такие замечательные люди, романтики в самом лучшем смысле этого слова, живут мало, поскольку губит их окружение, да та же зависть – презрение не настолько всё-таки защищает – они эмоциональны и чувствительны. В Японии такие герои заканчивали суицидом, совершали ритуальные самоубийства, но и у других такие случаи встречаются. Горько, горько мне за сие, как и за многое, что мне видимо, о чём опять упоминаю.

Искоркой сгорает великий человек, пушинкой отлетает в неизвестность, но сохраняет свой след на небе, в пространстве над всеми нами. Мы восхищаемся им, не возводя до кумира, но безмерно уважая его за деяния, совершённые при жизни. Однако всякому ничтожеству неприятно видеть таких замечательных людей: они постоянно стремятся завязать нам глаза, дабы не разглядели красоты таланта и силы; они придумывают новых героев, выкованных из своих кумиров, коим поклоняются как Ваалу[6], они придают плодам мысли такие описания и черты, что обыватель воскликнет: «Боже, как хорош этот ваш герой!», ни разу не подумав над ложью и фальшью навязываемого образа. Жаль простых людей, ведомых больных не в силу глупости, а по причине хитрости манипуляторов, крыс, что жаждут вылезти из нор и заполонить новые пространства, превращая живое и мыслящее в собрата по уму и духу. Это новая, очередная попытка проектирования и дальнейшего построения крысиного мира, тёмного и безобразного; всегда происходило сие и будет происходить, но всё-таки как я верю в конечную победу жизни над смертью, так я верю и в человека, слабого и жалкого, но сильного и гордого.

14

Пройдя наконец подземный переход, я освободился от предыдущих сумрачных видений, изрядно чадящих и так потрёпанное нутро. Я снова ожидал тот волшебный снег, Шуберта, прорезающего ночное небо, но только растекался немой укор темноты по домам и горожанам, делая их невидимыми и предельно приземлёнными. Я будто продолжал путешествие в подземке, которую я терпеть не мог в силу того упадничества, которое охватывало при нахождении там, и чем дольше тело моё располагалось под толщей камней и комьев, тем ущербнее и незащищённее сам себе виделся – презрение к слабости питало в такие часы, доставляя боль и неприязнь.

Я задыхался в перекрестии дорог и тротуаров, пугался рёва мчащихся автомобилей, шугался уставших от работы людей, я мышонок, маленький и серый, в кошачьем логове, где коты злорадно облизывают клыки и топорщат усы в предвкушении лёгкой закуски. Даже не в Москве, а где-то тут, в Подмосковье, таком понятном и близком, я не испытывал ни удобства, ни комфорта, всё косилось и змеилось, окружая и шипя, поблёскивая кроваво-чёрными очами и рыча бешеной собакой, – конец, конец мне, думалось в ту секунду, устал, сил нет сказать мороку, что достаточно издеваться надо мной, отпусти, дай просто вернуться домой, я не побеспокою тебя, не скажу лишнего слова, не буду бороться и побеждать, дай дорогу спокойную, дабы оказаться в родной квартире, без шума, раздражения и беспокойства. Одно это порадовало бы и вернуло благостное расположение духа.

Однако, проклиная ночные издевательства, я даже не обратил внимания, что прошёл аж половину пути от станции до дома! Хорошо, когда не думая, куда ступает твой грязный ботинок, можно без проблем перемещаться в пространстве. Это своеобразный телепорт, только предельно реалистический, не имеющий никакой связи с яркой и красивой фантастикой, зато напрямую относящийся к физиологии и биологическим балансам всякого рода и воздействия. Ноги по привычке запомнили путь и несли без каких-либо вопросов, как ковёр-самолёт, только ног всего две. Но жалости с моей стороны нет: и так прилично тревожных и пренеприятных картин прошло мимо меня, пялиться особо некуда и незачем.

Но вот прохожу мимо одной из многочисленных детских площадок – что вижу? Алкаши, синяки! Я не преувеличиваю и не сгущаю краски, а если и есть эффект упадничества, то он не настолько серьёзный, чтобы белое воспринимать чёрным. Сидят вонючие мужички в рванине, разложили на лавочке дешёвую водку со стаканчиками, разливают, распивают, рассказывают нечто о тяжкой доле, сдобренное сальностями и непотребными анекдотами, которые писателю не следует воспроизводить, дабы не стать очередным современным бумагомарателем. Но это не единственная компания! Другие охламоны засели на детской горке, выдавая своё присутствие там диким пьяным смехом и красными дымящимися точками сигарет. Как это подло и низко, гадить прямо в местах, где играют дети! Всем наплевать на кого-либо или на что-либо, нет никакого контроля за этим, ни полиции, ни хотя бы дружинников недоделанных, все молчат в тряпочку, никто ничего не совершает во благо детей, лишь только болтают об их эфемерном далёком светлом завтра.

Многие организуют социальные рекламы, кампании в поддержку детей, больных, здоровых, ещё каких-нибудь, разглагольствуют о добродетелях, заботе и милосердии, собирая деньги в некие фонды, отдавая затем беспризорникам или онкобольным, идут масштабные действия, окутывающие и охватывающие большие площади и расстояния, желая перекроить, переклепать дурноту и мерзость, и хороши, замечательны, потрясающи, благородны эти мечтания, не упрекну человека, проповедующего гуманность в отношении к ребёнку, но скажите, ответьте мне: почему нельзя не большое сразу творить, а малое, хотя бы нечто на местном уровне – подъезда, двора, района – строить горки и качели, следить банально за детьми, наблюдать за самими площадками, дабы ни одна скотина не испортила хоть что-то, исполненное для ребёнка. Это несложно, только собраться нужно и сделать, людей побольше сконцентрировать, активность усилить и прочее, дело в шляпе, заботиться и впредь о счастливом детстве.

Другой, достаточно болезненный вопрос, который давно существует в нашей стране, – вопрос воспитания, отношений между родителями и детьми. До сих пор большая часть того, что принято называть «семьёй», корнями уходит в стародавние времена домостроя и патриархата, с чётко расписанными ролями, функциями, правами и обязанностями: отец – главный, мать – послушна и по дому прибирается, ребёнок под обоими ходит и воспитывается обычно матерью, поскольку папа есть не кто иной, как добытчик и работяга, охотник. Ребёнок, если вглядываться в первобытные времена шкур и пещер, безмолвное существо, не имеющее возможности и пикнуть, рот открыть против кормильца и его супруги. Однако это лишь своеобразное правило, formula de exemplary vita[7], что нереализуема и существует лишь в идеальных условиях вакуума, защищённого от внешнего вредного влияния сред и прочих условий, что подкинуты нам Судьбой. Отец зачастую превращается в домашнего тирана, кричащего и стучащего кулаком от любого косого взгляда или неверного шага. Мать – запуганная истеричка, получающая оплеухи от мужа, как физические, так и моральные, но терпящая измывательства в силу неспособности к самостийному бытию, а ребёнок – жертва обстоятельств, на нём срывает зло мама, да и папа далеко не ушёл, хорошего тумака по хилому тельцу никто не отменял. Какой выплеск энергии: накричал начальник – отлупил по заднице сынишку/дочурку; планы срываются – посильнее двинул, чтобы не канючил. Подождите, упустил из виду важный момент – если уж батяня нализался свиньей в честь праздника, повышения или плохого настроения – жди беды, трясись, жена, берегись, дитя, гнева и злобы его. На мать наплевать, сама выбрала путь, но что совершил ребёнок, раз обречён на такую невыносимую и нелёгкую жизнь?

Обязан ли терпеть сей вязкий мрачный и кошмарный кисель в своём родном доме?

Возмущает меня и общая реакция людей, общественности, на всё вышеперечисленное, ведь это нормальная семья, без вопросов, без претензий, не одни они такие, а вся Россия, от Балтики до Тихого океана, так было и будет, ведь это есть традиция, завет предков на столетия вперёд, непреложный, необсуждаемый и, самое главное, неосуждаемый, подобно императору из пьесы великого Брехта «Турандот»[8]. Почему всяка подлость у нас обязательно приобретёт положение обязательного закона и правила, к которому должны прислушиваться? Может, надо повернуть голову на Запад, приглядеться хотя бы к опыту ювенальной юстиции, которая, по идее, неплоха, да, есть огрехи и ошибки, но схема приемлемая, если подлатать и вычистить в нужных местах – завертятся колёсики, авось эффект положительный будет и разорвётся круг семейных драм и несчастий. Я не пропагандист-«ювеналист», я только предлагаю, вношу хоть некоторые мысли в застойный дискурс по данной проблеме, которая стоит перед обществом.

По этой же теме мне сразу вспоминается одно стародавнее происшествие, услышанное по радио. Насколько правдива история, мне не судить, я только всего лишь передам эту маленькую житейскую повесть, вне зависимости, выдумка это или нет. Дело было в одной многоэтажке, где-то на окраине Москвы, в каком-то грязно-сером районе, мало отличающемся от соседей. В одной квартире жила семейка: папаша, мамаша, бабка, мальчишка и девчонка. Были они неблагополучны – взрослые любили понакиряться, а дети спокойно смотрели на происходящее, а затем, если настроение у родителей после водки было не ахти, становились жертвами агрессии и регулярно получали нагоняй за просто так. Всякий живущий поблизости от этой квартиры был в курсе подобных мероприятий, с алкоголиками, избивающими и дочь, и сына, однако был удивительный момент: брат был постарше, поэтому доставалось поменьше, чем сестре, а сам мальчишка был очень даже не прочь самостоятельно поучаствовать в избиении девочки! Он срывал на ней злость за родителей и то состояние, в котором находился, мальчик любил снимать со своих единственных брюк ремень с тяжёлой пряжкой и хлестать по беззащитному девичьему телу под общий одобрительный гул, даже бабкин, оставляя кровавые полосы на белой юной коже. Слёзы боли и отчаяния возбуждали его – мальчишка рос садистом, как и большинство обывателей, но не старался скрыть это. Отец с красными кроличьими глазами гордился отпрыском, он видел в нём продолжение себя, он смог воспитать мальчика, сделать палачом и ублюдком, то есть полноценным мужчиной.

Изо дня в день продолжались терзания и горести в убогой квартире: о них уже знали не только соседи, но и в школе учителя обсуждали между собой детские страдания, однако всё ограничивалось типичными вздохами и жалостными приговариваниями – ни одна мразь не обратилась в органы, занимающиеся такими проблемами! Всем начхать на жестокость, хоть и рядом с собой, это как в нацистской Германии: многие знали о том, куда же исчезают евреи, но довольствовались тем, что рядом не было больше этих интеллигентных богатых гнезд, вызывающих зависть и ненависть, не всем, но некоторым немцам было хорошо думать о повешенных или сгинувших в камерах соседях-евреях, а остальные переводили дух и вместо противостояния злу скрещивали пальцы и молили Господа, чтобы не постигла их судьба уничтожаемого народа.

В нашем примере, ясно дело, поведение ближе к последней категории. Нет, конечно, без просьб, чтобы минула чаша сия, но речь идёт скорее о псевдогуманизме массового сознания – погоревать над чьей-нибудь тяжкой долей, можно и всплакнуть, перевести дух и отринуть тягостные мысли, дабы и дальше наслаждаться мещанскими радостями. Поныли над детьми этих подонков, ну и ладно, сами разберутся, как и кого воспитывать, наша хата с краю. Так могло и дальше длиться, если бы не наступил день икс.

А случился тот день икс во время одного из многочисленных праздников, которыми любит себя баловать наш народ и тем более наши герои-алкоголики. Очередное веселье в доме синюшном – взрослые счастливы, а дети молчат, водка лилась рекой, проворно затекая в рот отца, журча ручейком в мамину глотку и омывая засохшие старческие барханы губ бабушки. Сыну вначале не наливали: дитё ещё, позже начнёт, но пары всё-таки ударили в папашину голову, подначив дать мальчонке глотнуть той амброзии, которой наслаждались остальные и благодаря которой пребывали на Олимпе ощущений, по-простому, в состоянии глубочайшей эйфории. У ребенка, ясно дело, глаза-то и разгорелись светляками летней ночи. Взрослые женщины возмутились, заупрямились, мол, так нельзя, осьмнадцати нет ещё, а спиваешь, зараза, как своего другана в гараже, но мужчина был не промах в части переговоров, особенно с нетрезвыми, а с пьяными женщинами и подавно. Мать устало шевельнула рукой – означало взмах «валяй», – бабушка невольно выплеснула лёгкую грусть, заставив вытечь из полного потрескавшимися сосудами глаза скупую слезинку – именно так мужчинами и становятся, отведывают из крепкой отцовской руки самогона, вдыхая сивушный аромат, превращающийся в не столь отдалённом будущем в путеводную звезду в океане житейском.

Проглотил парнишка огненную воду: всю гортань пожгло от спирта, и закашлялся с непривычки отрок, но удары по спине привели в чувство, что обозначилось растёкшейся алым пятном на бледном лице улыбкой до того глупой, что всякий деревенский юродивый мог повеситься от зависти. Взрослые тоже заразились глупой радостью и оскалились в ответ, а девочка смотрела тупым непонимающим взглядом на странно озорных людей, уже хихикающих от неизвестных шуток. Но время сыпалось, и выпивших развозило мокрой тряпкой по грязному полу: старуха вспомнила юные годы, когда волосы до копчика и груди упруги, запела древнюю песню, бывшую когда-то шлягером, понеслись по кухне изо рта с пожелтевшими и раскоряченными зубами слова, повествующие о любви, о её красоте, – такой был ужасно пошлый эффект: уродливая бабка в морщинах и частично покрытая бородавками, хорошо, что больше под вшивеньким платьем домашнего покроя располагались всякие наросты, исторгала музыку о страстных и трепетных сердцах парня и девушки, что обожают и жить не могут друг без друга. Но попытка таковой бы не являлась, если бы песня не подхватывалась бы: первой дрогнула мамаша, женщины легко возбудимы малейшим лиризмом, противным полувороньим голосом продолжила знакомые слова. И проняли, растопили чёрствое мужицкое сердце простенькие звуки – сам запел сиплым басом, воспринимая со своей стороны это как замечательное искусство, мастерство, сравнимое с шаляпинским. Мальчик не знал и не понимал мелодии: он только в такт притоптывал ногой, пытаясь уловить упорхающий от него ритм, затем от избытка чувств начал похлопывать в ладоши, постепенно вливаться в родительскую компанию. Однако сынку быстро наскучило одно лишь подпевание, и тут его глаза скользнули по сестре холодным кортиком – у них был нехороший, нездоровый стальной блеск, что редко можно представить у детей в силу небольшого возраста и отсутствия времени для усиленного увязания в грязи. Он разглядел нечто новое для себя в девочке, в родной сестре, что было непривычным и возбуждающим. Для начала мальчик подсел поближе, улыбнулся, в ответ получил то же, и тогда рука прошлась, как трактор в поле, по спине жертвы. Девочка решила, что ничего особенного не происходит, будто просто гладит и приобнимает брат, хоть и выпуская перегарные пары, но затем пальцы нервно сползли к копчику, что было непредсказуемо, и путь их не прекратился, двигаясь ниже, без малейшего препятствия по причине наивности объекта домогательств. Затем, переполняясь наглостью, фаланги защипали гусями нежное место, вызывая боль и дискомфорт. Это привело к пощёчине брату и недовольному вскрику девочки, что раззадорило парня и привело к буйному и разрушительному приступу агрессии, которую нельзя было контролировать хрупким неокрепшим разумом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Evanidis beneficium (лат.) – эфемерная выгода.

Вернуться

2

Aesthetical ugliness (лат.) – эстетическое уродство.

Вернуться

3

Mundi existence (лат.) – существование мира.

Вернуться

4

Пьеса Эжена Ионеско – французского драматурга румынского происхождения, одного из основоположников эстетического течения абсурдизма, признанного классика театрального авангарда XX века.

Вернуться

5

«Большая волна в Канагаве» – гравюра на дереве японского художника Кацусики Хокусая.

Вернуться

6

Ваал, Баал – «бог, владыка», конкретное божество в ассиро-вавилонской мифологии, громовержец, бог вод, войны, неба, солнца.

Вернуться

7

Formula de exemplary vita (лат.) – формула образцовой жизни.

Вернуться

8

«Турандот, или Конгресс обелителей» – последняя завершённая пьеса немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта.

Вернуться