Маркиз де Сад
Злосчастие Добродетели

ВСЕГДА ИНАКОМЫСЛЯЩИЙ МАРКИЗ.

Маркиз де Сад тридцать лет провёл в тюрьмах, и отнюдь не за садизм, хотя слово садизм родилось от его имени. За что «сидел» маркиз? Для нас, людей в России этот вопрос один из главных в смысле мгновенного понимания и власти и человека. Скажи мне за что ты «сидел», за что тебя преследовали, и я скажу тебе – кто ты!

За то «сидел», что высек проститутку в Париже – год тюрьмы. Дал девкам конфетки со шпанскими мушками, одна из них, профессиональная проститутка заявила, что маркиз хотел её отравить, её, мол, стошнило – десять лет в Бастилии. Якобы соблазнил свояченицу – месяц в предвариловке. Беспокойство причинял своим высокопоставленным родственникам по жене – два года в крепостной камере. Позволил нескольким умеренным спастись (в эпоху террора революционного) – год тюрьмы. Напечатал несколько скабрезных книг (по тогдашним понятиям), написал памфлет против окружения Наполеона – четырнадцать лет в арентонской тюрьме, три в Бисетре и год в Сант-Пилаже…

Позвольте, тут что-то не так! Воскликнет читатель и будет прав. Тут всё не так! Человеку в России сие очевидно, он знает, что «засадить» в тюрьму можно Ни За Что вообще, был бы человек – дело найдётся. Главная же причина – неугодность для Власти. Чем же маркиз де Сад был так неугоден, в сущности, любой власти. Ведь за время его воистину тюремной жизни сменилось много способов правления: Монархия, Республика, Террор, Директория, Наполеон и, наконец, опять Монархия. Что же было в маркизе такого, что задевало любую власть? Пренебрежение! Пренебрежение Свободного Человека – вот что не потерпит Никакая, увы, даже самая либеральная власть. Маркиз де Сад претендовал на личную исключительность, на право Себя (отдельного человека), на свою отдельность, особенные от других принципы жизни, понимание и отношение к миру вокруг.

Он не нарушал законов, он задевал тех, кто этими законами пользовался. Это по какому праву он себе позволяет то, чего Мы себе – не позволяем? Вот, в сущности, как звучит обвинение, которое во все века человеческая зависть предъявляла таким отдельным Личностям, объявлявшим, что все люди – разные и на то имеют право. Маркиз позволил себе самую непозволительную (по мнению Оскара Уайльда) роскошь в жизни – быть Самим Собою. Более того он воплотил эту роскошь, по крайней мере, в своих писаниях.

Казалось бы он следовал принципам либертинажа. Тут надо объясниться. Дело в том, что Либертинаж означает по-французски – Распутство. Но имеются и другие значения – Раскрепощение, Свобода от всех условностей, потому что Либр, Либерте означают свободный, свобода. Вот откуда взялась тогдашняя литература и философия Либертинажа (эту литературу у нас называют плутовской). Таким образом блуд и Свобода по тем временам приравнивались друг к другу. Декларация Распутства (сиречь Освобождения) – была декларацией Свободы Личности.

Маркиз де Сад следовал принципам Либертинажа – Буквально! То есть буквально всем своим поведением выступал за Свободу, декларировал право человека на свободу. Тем самым он на деле отрицал, публично, законы, государственное устройство, их породившее, нравственность и ханжескую, лживую добродетель церкви. Он как бы объявлял, если вы не способны творить добро – творите зло, но честно, до конца. Не надо зло объяснять благом и будущими наградами, не надо зло жизни в отношении Одного человека оправдывать пользой для Всех. Если злодеи – будьте ими. Такое – поперёк горла любому правительству и любой власти среди человеков, ибо любая власть, любая организация ненавидит разоблачения и прежде всего требует – если не Любви, то Соответствия. Ради общей цели (этой власти, организации) отдельным человеком всегда жертвуют, следуя только высшим целям, самым благородным и благим. Потому (организации) власти (любой) и не нужны таланты, не нужна хорошая работа или способности человека – всё это вторично. Первично – его величество Соответствие. Все лгут, и ты лги! Будь как все.

Маркиз де Сад вообще не соответствовал, на самом простом, нижнем поведенческом уровне, он как бы всё время обнажал устройство жизни и бросал перчатку этой скверной обнажившейся сути. Это всё равно, что в недавние времена человек в советской жизни отказался бы «прописываться» в СССР, мотивируя тем, что он – свободный человек, а не крепостной крестьянин, приписанный к такой-то улице и городу, и что законы о прописке – античеловеческие, несправедливые. Легко вообразить, что с таким человеком сделала бы наша тогдашняя советская жизнь.

Вот и с маркизом поступили сходным образом. А поскольку фигурой он был заметной, из королевского рода, то есть «из своих» для власти, а не разделял и даже обличал – ему мстили самым жестоким образом.

В ответ маркиз творил, писал свою «садистическую литературу, ещё сильнее озлобляя тех, против кого эта литература была нацелена. А нацелена она была против многих: и короля, и его содержанок, и богатых и жадных злодеев, которых считали «добрыми» гражданами, и против «святой» церкви, и против ханжеской морали семьи и отношений. Маркиз де Сад объявлял добродетели оковами для бедных и слабых, выдуманные богатыми и сильными, чтобы те могли властвовать и насильничать по праву. Самим же сильным не нужна эта ложь запретов морали, поэтому сильные и власть имущие – сознательно порочны, потому что от порока, от зла они черпают наслаждение в своей жизни. Вот одна из главных мыслей де Сада.

Самый свободный дух – сказал о нём Аполлинер, – Самое тюремнозаключённое тело, – добавим мы. В наш век, когда Быку дозволено всё и внушается со школьной скамьи, что он может стать Юпитером (величайшая ложь уравниловки социализма) – пример жизни де Сада и его писания в особенности своевременны.

Если бы Быку дозволено было то же, что Юпитеру, и материя была первична, сиречь не «Как», а «Что» было бы самым главным в жизни – никто не обращал бы на маркиза никакого внимания. Подумаешь – пишет; подумаешь – у него принципы… Бог с ним, ведь он не стреляет, не призывает к свержению власти, не заставляет других следовать по его пути – чудак, одним словом. Так было бы, коль скоро наша жизнь определялась бы одним «Что», как того желают у нас сейчас, мол, даёшь колбасы – и всё! Правда в этом случае жизнь свелась бы к короткому списку этих «Что» на одном листке календаря: родился, женился, работал, родил детей, вышел на пенсию и помер… Пропасть человеческого нашего бытия отверзается в том месте, где начинается «Как». Потому что все мы Ромео и Джульетты в одно время нашей жизни, а вот качество исполнения, «Как», у всех разное. И в богатыри норовим, Иван царевичи, да змеи о девяти или шести головах чрезвычайно разнятся своей величиной…

Маркиз де Сад громогласно объявлял всей Жизни, что она ему не нравится. И обличал. Жизнь ему мстила. Принимая месть, маркиз писал свои книги по-живому телу своего существования, писал буквальной, обнажённой метафорой тогдашнего мироустройства. В его книге Добродетель воплощённая иль лучше сказать, овеществлённая, в образе девицы, страждущей сохранить себя в этом мире, последовательно попадает в руки главных управителей этой жизни. Попадает в руки тех, кто в этом существовании живёт хорошо, владеет имуществом иль властью, владеет душами… и эти люди поступают с теперь ставшей ихней Добродетелью так, как поступала Жизнь в отношении де Сада. Добродетель, воплощённая в девице, вместе со всеми сопутствующими добродетели качествами: состраданием, наивностью, честностью, прямодушием и тому подобное – мечется по человеческим и географическим просторам жизни, пытаясь выжить, уцелеть как-то, не утрачивая себя. Её мордуют, топчут, насилуют, над ней издеваются – одним словом, с ней поступают так, как поступала с добродетелью тогдашняя жизнь, и как она поступает теперь в частности, у нас в стране совсем ещё недавно. Попробуйте быть честным и справедливым, скажем, во времена Сталина или того же Брежнева. Попробовали бы вы вообразить прямодушие в так называемые ленинские времена. Те кто попробовал – их давно нет в живых. Слово, одно лишь слово, которое ничто иное, как звук пустой – определяло жить или не жить человеку: сказал «Да» – живи, сказал «Нет» – в лагерь его. Совсем ещё недавно, когда были так называемые «чешские события» 1968 года и по всей стране проводились собрания, на которых требовалось лишь одно – проголосовать «за»; один человек в столичном институте физики (теперь оплот демократии) на формальный вопрос, ну, кто, мол, против – поднял руку. Сделали вид, что не заметили. Разошлись. А через две недели сей прямодушный, с Принципами, человек был навсегда уволен из института и из науки.

Позвольте, да о каком материализме мы толкуем, мы в нашей стране (верней толковали) где простая буква, знак или звук не так произнесённые, могли повернуть всю судьбу человека! Да мы самое что ни на есть идеалистическое общество на свете, мы – люди живём в мире не поступков, но слов; в мире не предметов, а отношения к ним; в мире не людей, соседей, наполненных живой кровью, а в мире мертвецов, давно ушедших Цезарей и Пушкиных, Марксов и Лениных. Мы пленники собственных легенд нашего существования и себя лично. Если бы мы могли восприять жизнь такой, какова она, На Самом Деле! Никогда! Жизнь для нас такова, как мы её Видим, Считаем, Полагаем! Ибо Сама По Себе жизнь – никакая. Если же наше Мнение о жизни, иль ещё хуже, мнение Эпохи не совпадает с мнением такого, как маркиз де Сад – не жить маркизу. Ибо своим фактом существования, такой Инакомыслящий, перечёркивает наше существование, которое и есть не что иное, как мнение, ощущение, осознание этого существования. То, что у резус обезьяны называется её территорией, у нас – Мировоззрением. На границах этой крошечной территории, представляющей несколько веток огромного тропического дерева, обезьяна начинает свой день с того, что пронзительно орёт на соседа. Сосед орёт в ответ. Потом они орут друг на друга в противоположном конце участка на дереве. И, таким способом Ощущают жизнь, что они Есть на свете, ибо жить – значит ощущать – Я, мол, есмь, живу! Если у бедной обезьяны нет соседа (как в зоопарке в опытах) и не слышит она ответного вопля – у неё наступает страшное нервное расстройство, депрессия и даже смерть. Так и в нашей жизни, главное, чтобы на границах нашего мировоззрения, крошечного мирка, сотворённого нашей жаждой Определённости, мы, возопляя о личном присутствии в мире, в ответ получали тот же вопль. Тот, у кого Принципы, кто не разделяет вопли эпохи – нарушает наше жизненное ощущение. Мы, не услыхав привычного в ответ на наше «Живу вот так!», лишаемся опоры, такой человек своей Инакостью, как бы зачёркивает нашу жизнь! Кто подобное потерпит!

Вот и просидел маркиз де Сад тридцать лет в тюрьмах, за неотзывчивость к себе подобным, которые, к несчастью, правили этой жизнью. Они от него заслонились тюремной стеной, чтобы не видеть и не слышать; с глаз долой из жизни вон, однако вовсе не забывали и всё требовали: пусть покается, откажется от Себя, от Принципов Своих, – в обмен мы ему Свободу!

Приведём отрывок из его письма жене, отправленного им из тюрьмы, куда он попал в очередной раз.

… Мой образ мысли, ты говоришь, нельзя оправдать и одобрить. Думаешь, мне это важно? Воистину, глуп тот, кто думает, как все. Мой образ мысли есть порождение прямое моих глубинных раздумий, моего существования, самой сути моего устройства. Не в моей власти поменять его. А, если мог бы – не стал бы. Этот образ мысли, который ты находишь ошибочным, – моё единственное утешение в жизни: благодаря ему все мои страдания в тюрьме становятся неважными, все удовольствия жизни на свободе я испытываю благодаря этому образу мысли, мне мои принципы дороже самой жизни. Не мой образ мысли, образ мысли других стал источником моего несчастия. Мыслящий человек, презирающий предрассудки невеж, становится врагом невеж: ему следует это понять и посмеяться над неизбежным. Путешественник шагает по чудесной ровной дороге. Вдоль неё расставлены ловушки. Он попадает в одну из них. Ты обвиняешь в этом путешественника, иль того негодяя, который расставил ловушки? Так что, как ты мне сообщаешь, коль они хотят возвратить мне свободу, если взамен я согласен пожертвовать ради неё моими принципами или вкусами – нам лучше всего навеки с тобой распроститься. Потому что ради этих принципов, я расстанусь с тысячью жизней, не то что ими пожертвовать. Да! Я фанатик в отношении своих принципов и вкусов: и мой фанатизм есть результат преследований, которые я претерпел от своих тиранов. Чем дольше они угнетают, тем глубже они укореняют эти принципы в моём сердце. Я открыто заявляю, бесполезно говорить со мной о свободе, если она предлагается мне в обмен на моё уничтожение…

И маркиза де Сада не смогли уничтожить, как не смогла жизнь и страдание уничтожить его главную героиню, Жюстину-Софи.

Историю его жизни и злоключений я приведу отдельно в конце этой книги «Злосчастия Добродетели».

Тридцать лет это была схватка Одного и Всех, Отдельной Личности и Жизни, Судьбы Человека и Судьбы Поколения, которую этот человек не желал разделять. Какой удивительно гуманной всё ж была та жизнь 200 лет назад, даже сто лет назад. Ведь не пожелай маркиз разделить судьбу поколения в наши высоконаучные времена – враз пришили бы. Будь то при фашизме или коммунизме. И спрашивать не стали бы, если стало бы известно его графское происхождение, к примеру, хотел он того или не хотел, а пришлось бы судьбу ему подобных разделить. Неужели в наши замечательные времена, когда жизнь стала такой активной – совсем не жить Отдельной Личности? Неужели нет такой силы, которая бы защитила Личность от произвола Вожаков, а добродетель от произвола зла?

В сущности – это главное о чём мучительно вопрошает героиня этой книги. Неужели один Совсем бессилен перед коллективом? – этот вопрос в сущности тот же самый мы задавали себе на протяжении всей нашей 70 летней советской истории.

Если Бога нет – тогда всё дозволено, – говорил Достоевский. Всё дозволено – потому что Бога нет! – утверждает жизнь устами разных людей у маркиза де Сада в его книге. – Потому идти следует со всеми, двигаться в общем потоке – иначе растопчут.

«Если это так, Господи! В чём же твой замысел тогда?» – спрашивает совсем обессиленная героиня книги, постепенно соблазняясь и утрачивая веру. – В чём хитрость твоего намерения, непостижимое Провидение? Почему всякое доброе дело тут же должно быть наказано?»

И вот, наконец, самый главный вопрос: Неужели всё зря? Неужели надо зоологически, как все жить-то?

Позвольте, но этот вопрос красной ниточкой бегущий сквозь повествование маркиза де Сада – ведь это же главный вопрос теперешней России. Неужели Всё Зря? Вся кровь, жертвы? Страдания? Всё лишь для того, чтобы униженно встать в очередь за американским гамбургером в Макдональдсе на Пушкинской площади, построенном гордым американцем Жоржем Коганом из Нью-Йорка. Для чего же тогда быть добродетельным? Для чего Вера, Смысл жизни? Если всё равно нет никакой награды и справедливость не восторжествует? Да и что же такое – эта самая справедливость Господня, чьи пути неисповедимы?

На этот вопрос, как и на остальные должен ответить сам читатель. Тем в сущности книга и заканчивается, оптимистическим вопросом, обращённым к читателю, мол, а ты, читатель, способен подвигнуться своей заскорузлой душой при виде таких страданий Добродетели? Мне кажется, русская жизнь последних 70 лет ответила на этот вопрос книги де Сада удивительным и особенным образом, подвигнув людей если не к тому чтобы стать лучше, то, во всяком случае, к лучшему пониманию этого «Лучше» в человеке. Удивительное дело, что теперешняя перестройка как будто сговорившись с теми самыми героями де Сада стремится из всех сил это новое понимание, лучшее понимание добра и смысла жизни, – уничтожить. То есть ответить на вопрос героини книги так, как отвечала воровка и отравительница Дюбуа. Мол, человек порочен и зол, а смысла в жизни, иного, кроме личной выгоды – не существует.

НЕУНИЧТОЖИМАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ.

В центре повествования книги «Злосчастья Добродетели» две героини: одна – воплощённый порок и потому о ней рассказывается немного. Её путь очевиден, и она процветает в мире, где пороку открыты все двери. Вторая (её сестра, заметьте) – воплощённая Добродетель, которая волею судеб лишилась защитных покровов и выброшена в мир голой и босой. Юная девица, скромная, честная, невинная, верующая в Господа нашего и в высшую справедливость – ни о чем не просит Жизнь, как лишь о достойном, скромном месте для своего существования.

В поисках такого места, преследуемая нуждой, она последовательно попадает из одной истории в другую, всё более угрожающую ей (добродетели), всё более ужасную, пока, наконец, после всех издевательств, побоев, несправедливостей, обесчещенная во всех отношениях, она ни оказывается на грани полного уничтожения (приговорена к бесповоротной казни). И тут свершается чудо. Она встречает сестру, которой и рассказывает всю историю своих злоключений. Сёстры узнают друг друга. Добродетельная сестра спасена. Окружена заботой, угождением, вниманием окружающих, и в это время её сжигает небесный огонь, молния. Добродетель погибает. Но добродетель не может быть уничтожена, и потому она воскресает, но уже в виде обращённой своей сестры: раскаявшийся порок становится дальнейшей инкарнацией Добродетели.

Это самая внешняя фабула повествования, со всеми подробностями сексуальных посягательств на красивую честную невинность: почти плутовской роман, ужесточённый, правда, беспощадностью философии героев и самими «садистическими» описаниями. Удивительно, что, попадая из огня да в полымя, наша героиня не только не погибает, но и не утрачивает своих прелестей, которые тут же к ней возвращаются, стоит лишь на мгновение ей отвлечься и передохнуть: ужасные раны и отметины заживают; страшные издевательства не отставляют следа и прочее. В этом уже чувствуется сказочность и условность повествования.

Кто же эти злодеи, в чьи руки попадает наша воплощённая добродетель? Это люди самых разных сословий и занятий, наделённые разными пороками, осуществление которых составляет у них цель жизни. В этом смысле все персонажи, через чьи руки проходит несчастная героиня, – суть законченные злодеи, завершённые в своём избранном злодействе: и, никаких полутонов, никаких «вариантов» и снисхождении. Эта завершённость, полная однозначность персонажей подсказывает нам их символический, иной смысл – всё это воплощённые наши пороки, с которыми сталкивается Добродетель в своих попытках уцелеть в этой Жизни.

Таким образом, второй план, менее очевидный, нежели внешний, сексуально плутовской, – это последовательное столкновение наших человеческих пороков Добродетелью. В каждом случае Добродетель страдает, а порок укрепляется и торжествует, и всякий раз Добродетель спрашивает: почему так?

Кому принадлежит порок, кто его носители в разных формах? Здесь представлены все слои и социальные образования общества: богатеи, проститутки, ростовщики, откупщики, благородные, церковь и наконец, откровенные отщепенцы вроде фальшивомонетчиков, представлен и народ, судьи и прочие. В их руки попадает воплощённая в Жюстине-Софи добродетель. В лучшем случае её пытаются использовать. В худшем – над ней издеваются и бесчестят. Поистине, добродетели нет места в жизни, описываемой маркизом де Садом.

Всё это могло бы выглядеть, как социальная сатира, если бы не исключительная, как я уже говорил, завершённость, однозначность, гротескность фигур, воплощающих порок в социальном устройстве жизни. Быть может, де Сад и писал фигуры с натуры, но так их подретушировал, такими экспрессионистскими мазками выставил их обнажённую сущность, что невольно приходишь к мысли, что все эти фигуры – тоже оживлённая метафора. Это не просто тогдашние откупщики, судьи, священники и тому подобное, но воплощённые в них пороки, вселенские, всегдашние пороки и страсти Нашей Человеческой Души, уже вневременные, внегеографические – вечные маски, личины бытия. А их философия и поведение – суть вечные драматические замыслы наших страстей, страждущих осуществления. Воплощена наша Добродетель в одной единственной Жюстине-Софи. Пороки наши разнообразны: Добродетель – единственна, одна, это общее и единственное желание любить близкого. Это желание, осуществляясь в разных жизненных положениях, движет Добродетелью, снова и снова сталкивая её в ловушку очередного, конкретного порока.

Удивительная аналогия этим похождениям Жюстины проглядывает в замечательном похождении пьянчужки из романа В.Ерофеева «Москва – Петушки». Там героем, совсем безобидным для окружающих, совсем потерянным, тоже движет любовь – к сыну и его подруге, белой дьяволице, как он любовно называет её. И вся книга тому и посвящена, что он хочет, и должен до них добраться и осуществить любовное чувство. Однако всякий раз в нём возникает искус попасть на Красную Площадь, символизирующую главную беду и порок нашей жизни. Но стоит ему туда направиться, как судьба выводит героя к Курскому вокзалу, откуда отправляется поезд (поезд жизни) в Петушки, где живёт его любовь. Судьба хранит героя. И только тогда, когда он, наконец, твёрдо отправляется к своей любви – он попадает на Красную Площадь, где его и убивают. Ибо добродетели не место на Красной Площади и она тщательно от этой ипостаси человеческого бытия – охраняется.

Соединим теперь Жюстину – Добродетель и все фигуры – Пороки воедино – мы получим Одного человека, одну человеческую Личность во всей её полноте и многообразии страстей, пристрастий, пороков и противоречий. В сущности, роман «Злосчастия Добродетели» маркиза де Сада посвящён противоречивости и вечному конфликту внутри человеческой души, только всю эту противоречивость, эту внутреннюю схватку меж желанием и нравственностью, меж страстью и любовью, меж добром и злом души нашей маркиз де Сад вынес наружу и воплотил в персонажах и сюжетах тогдашней эпохи. Подобно тому, как Леонид Андреев в своих пьесах (Тот, кто получает пощёчины, например) в виде разных фигур и отношений располагал на сцене наше сознание, сталкивая сознание с сердцем или животной страстью.

В этом архетипном представлении похождения Жюстины начинают смотреться совсем по-иному. Начнём с самого начала, заменив фигуры на главные качества, какие эти фигуры воплощают. Скажем, ростовщик превращается в Зависть и Жадность. Хирург – в Науку вообще и т.д. Суть этой мистерии – вечная наша страстная тоска по андрогенной полноте, о воссоединении нас в одно целое: воссоединения в одно добра и зла нашей души. Не примирения начал, а именно любовное и полное их соитие, когда, хотя бы на миг, сливаются в одно эти начала.

Увы, этому соитию не суждено осуществиться, и всякий раз остаётся лишь страдание и недоумённый вопрос Жюстины: почему? Почему опять не вышло?! Эти страдания Жюстины и вопросы – суть наше страдание, нашей вечно раздираемой противоречиями души; это наши вопросы, которые мы задаём себе самим: мол, отчего так устроена жизнь, отчего в ней столько зла и почему столько несчастий? Мы выносим внутреннюю нашу непримиримость и ущербность, раздробленность наружу и обвиняем бытие, которое (и тут маркиз де Сад прав) – Никакое, Природе и в самом деле безразлично и зло и добро, потому что Природа не различает этих категорий. Различаем мы! Но как трудно осознать, писал в своём комментарии к «Тибетской Книге Мёртвых» знаменитый психолог Карл Юнг, что всё творящееся вокруг нас суть зеркало нас самих, проекция нашего Внутри Наружу. Гораздо проще и естественней отделить нас целиком от Жизни, позабыть на миг, что это Мы творим сию жизнь, и объясняя всё Провидением, Стихиями удачи и невезения, – снять с себя всякую ответственность за происходящее.

Так и воплощённые наши пороки в разных фигурах оправдывают себя в книге де Сада, мол, стихиям всё нипочём и поскольку добра и зла в мире поровну, неважно, чему ты служишь, злу или добру, коль скоро поддерживаешь равновесие начал, сиречь исполняешь бесстрастный закон бытия. Однако, следуя пороку, страсти, легче снискать награду и обрести удовольствие в жизни, что и составляет разницу и должно определять выбор. Так речёт зло. Добро, воплощённое в Жюстине, с трудом может возразить на это, поскольку последуй, мол, я по такому пути, мне надо отказаться от единственного, что у меня есть, самой себя. То есть исчезнуть. Поскольку же добродетель не может исчезнуть, она страдает, продолжает страдать в этой непримиримости наших начал. Однако страдания эти различны, это и составляет многообразие сцен в книге. В многообразии страданий проявляется всё многообразие наших отношений с добродетелью.

Начнём с того, что Жюстина, выброшенная на улицу из монастыря, где она вела спокойную жизнь, получала замечательное образование и была защищена от всех превратностей жизни, оказывается лицом к лицу с порочным существованием, ничем не прикрытая – ни деньгами, ни положением. Она бросается в Прошлое, но те кто любил её, как ей казалось, вовсе её не любили, а лишь делали вид, из корысти. Прошлое обмануло ожидания Добродетели, потому что прошлого уже нет, а в настоящем всё по-иному. Жюстина обращается к церкви, и вот тут она сразу наталкивается на нечистые помыслы её служителя. Он готов с ней соединиться (читай: с добродетелью), но бесчестным образом, недостойным.

Долее Жюстина попадает в руки ростовщика, то есть жадины и корыстолюбца-завистника. Тому «Добродетель» ни к чему, разве что можно как-то её использовать или за её счёт обогатиться. Что он и делает, в результате подводя Жюстину-Добродетель под монастырь. Она, обвинённая в краже, попадает в тюрьму. Но Добродетель неуничтожима, поэтому не может попасть на эшафот. Спасается она благодаря законченному злодейству, стоящему уже вне жизни. Это злодейство в ней, в Добродетели, нуждается, чтобы продать её расчётливо и прибыльно. Злодейство жаждет прямого соединения с Жюстиной… воля случая едва спасает нашу героиню вместе с её непорочностью.

А дальше она кочует из рук в руки. Так учёный-хирург (понимай так, наука вообще) приносит её (добродетель) в Жертву Знанию. Как удивительно точно обрисовал де Сад за 150 лет до опытов Менгеле на людях и прочих научных экспериментов 20-го столетия, эту ужасную истину, что ради Всех, ради Истины можно пожертвовать Немногими.

Кто её бесчестят во всех отношениях, держат при себе и используют, как хотят, так это священники, монахи, к которым она, впрочем, сама приходит в наивной вере обрести успокоение и радость веры.

Представлен в книге и народ в его глупости и неспособности хоть как-то задуматься. Воплощённый в неумной торговке-разносчице, он и приводит Жюстину к окончательной погибели. Но воля неба в последний миг её спасает, столкнув с её порочной сестрой. Жюстина спасена, благодаря положению сестры и её любовника, окружена заботой и вниманием, все беды позади, и Добродетели нечего делать, незачем дальше существовать: испытания закончены. То, чего не могли уничтожить люди, уничтожает Небо, сразив Жюстину молнией. Но Добродетель, как я уже писал, не может быть уничтожена, поэтому сражено лишь одно её воплощение, чтобы передать эстафету и воплотиться в иной форме, в виде её сестры монахини, раскаявшейся во всех своих прегрешениях… Так преображённая Добродетель вновь попадает в монастырь (сиречь в изоляцию от Жизни), откуда она вышла в мир, до очередного испытания…

Достоевский в «Братьях Карамазовых», в «Преступлении и Наказании» пользовался формой детектива, для того чтобы доподлинно разглядеть наши грехи, вину и суд нашей совести. Маркиз де Сад в своих произведениях пользовался формой тогдашнего плутовского, скабрезного рассказа, романа, чтобы доподлинно рассмотреть наши пороки и добродетели, нашу внутреннюю множественность страстей, стремящихся к соединению в одно целое. Это одно целое всякий раз воплощено, хоть лишь на мгновение, во взаимном оргазме всех участников оргии или Круга – так часто используемого им символа. Причём круг этот, как правило, формируется вокруг Добродетели в Центре. Её страдания, её боль сливаются с наслаждением оргии – боль и сладость сплавляются в одно, добро и зло становятся нераздельными на миг и достигается – Целое, Совершенство. В наш век мистицизма, восточного и западного, это оргазменное соединение боли и радости, жизни и смерти – особенно понятно.

Если мы хотим двинуться вперёд, если мы хотим совершенства, нам нужно соединить, пусть насильственно, то, что мы до сих пор разделяли: палача и жертву, месть и прощение, боль и радость. Ибо Боль и смерть – два главных свидетельства Жизни, нераздельных от радости и чувства существования. Через ощущение боли исключительно острой становится радость. Поглядите на аскетов в день восточного карнавала, в состоянии экстаза протыкающих насквозь себе щёки, живот, губы и так далее. Разве это не садистское оргаистическое действо? Другое дело, Что в этот миг человеку открывается? Какие неведомые просторы?

САДИЗМ И РУССКИЕ СКАЗКИ.

Принципы, о которых печётся маркиз, – это принципы свободы, свободы от всех условных, ханжеских пут жизненного корыстного устройства. В чём мы несвободней всего? В интимной жизни, в выражении своих страстей и потаённых желаний наслаждений. Вот эту свободу и описывают книги де Сада: исполнение наших страстей маркиз де Сад выбрал в качестве главной фабулы, главного мяса повествования в своих книгах. Автор выбрал самую ханжескую и закрытую, запретную часть нашей жизни, в которой люди сильней всего зажаты и моралью, и законами; где они сильней всего лгут себе и другим; где один человек не способен объявить другому, чего он хочет На Самом Деле, а если и способен, то с полной неуверенностью в желании: ибо откуда мы знаем, чего хотим, в особенности когда замираем в тёмных аллеях страсти и томления. Тут бездонна заводь.

Маркиз де Сад выбрал эту вязкую, поглощающую, жуткую топь наших страстей в качестве модели свободы-несвободы и принялся описывать разных людей, разные сословия, разные наши мировоззрения в условиях, когда вдруг наступает Полная Свободы, совершенная раскрепощённость: гуляй, как хочешь. И вот тут, прежде всего и обнажилась драматичность нашего Человеческого устройства: полная свобода – всегда в ущерб другому, всегда в ущерб Добродетели. Исполнение наших желаний, наших страстей возможно лишь с причинением страдания и боли другому существу. Вот откуда пошло слово Садизм, ибо садизм – есть получение удовольствий, наслаждение сексуальное, эротическое, с обязательной нуждой чужих страданий. Садист испытывает полное удовлетворение лишь когда жертва на его глазах мучается от боли.

Садизм есть страшное противоречие меж любовью и страстью. Любовь даёт, страсть завладевает. Страсть владеет миром, толпой, поколением… вожаками. Любовь способны испытывать отдельные люди, отщепенцы… Личности.

Маркиз де Сад, воплотив, наше человеческое (добродетель, нравственность, совесть, любовь) в молоденькой наивной девице швырнул её (это человеческое) на растерзание нашим страстям. Обнажая девицу, он обнажал потаённую суть нашей жизни, выставляя в самом голом виде добро и зло; страдание и наслаждение; тщение и награду. Он обнажал всякий раз основу жизни, где как в песне В.Высоцкого: разницы нет между правдой и ложью, если, конечно, и ту и другую раздеть… Маркиз де Сад, верней, его герои и раздевали, и сами раздевались во всех смыслах: физическом, нравственном, философском… В книгах де Сада царствует немыслимая и крайняя свобода самовыражения, обнажённости всех смыслов и ценностей жизни. Здесь беспримерная дозволенность зла соединяется (буквально) с такой же беспримерной верой и неуступчивостью добра. В этом повторяющемся чудовищном соитии сливаются воедино наслаждение и боль, сладость и горечь, насильник и жертва, вопрошая всякий раз о ценностях и смысле жизни.

Мне бы хотелось определить литературу де Сада, рассматривая её с такого боку, как мистико-реалистическую. Ибо подобно тому, как в шиваистских культах иль древних мистериях храмовых соединение, соитие храмовой проститутки и жреца (буквальное физическое сношение) символизировало на вышних горизонтах истины соединение Неба и Земли, соединение Человека и Богини (тантрические культы), ибо в ком, как не в проститутке сильней всего воплощена Богиня: принадлежащая всем и недоступная никому… – так и в похождениях героини де Сада, Жюстины, овеществлено соединение (в иных смыслах) человека и Жизни, наших страстей и нашей добродетели… Его литература на много десятилетий опередила свою тогдашнюю эпоху, ибо время такой обнажённой, голой метафоры, ставшей реальностью повседневной жизни – тогда ещё не пришло.

Всеобщий «Садизм» нашего существования в самом неприкрытой и непристойной форме наступил лишь в двадцатом столетии. Вот когда стали «иметь» чуть ли не ежедневно, самыми разными способами и зачастую без всякого повода, просто из удовольствия. В особенности в нашем, российском существовании последних 70-ти лет. Реальность книг маркиза де Сада стала повседневностью страшной сказки русской жизни. Что же до похождений и сопряжённых с ними страданий Добродетели – читайте Варлаама Шаламова, «Факультет ненужных вещей» и Хранителя древностей» Юрия Домбровского, Солженицинский «Гулаг» и тому подобное…

Воплотилось то, чем маркиз де Сад пользовался, как литературным приёмом, используя буквальную метафору, овеществляя её в виде образов, отношений и поведения. Голой буквальной метафорой писал Вергилий. Вспомните то место, где Эней попадает в загробное царство, … «Шли вслепую они под сенью ночи безлюдной… Там, где начало пути, в преддверье сумрачном Орка Скорбь ютится и с ней грызущие сердце Заботы, Бледные здесь Болезни живут и унылая Старость, Страх, Нищета, и Позор, и Голод, злобный советчик, Муки и Тягостный Труд – ужасные видом обличья»…

И вот русская жизнь Стала этой буквальной метафорой. Сатана стал править в Москве, и возник Булгаковский «Мастер и Маргарита». Буквальный коммунизм сию же минуту стали Овеществлять герои Платонова в «Чевенгуре» в точности так, как это происходило в настоящей жизни. Пропала условность, пропал символизм метафоры – всё в жизни обнажилось, только, как говорится, пиши!

Прежде всего обнажилась сама власть, не подложенная больше деньгами и теневой настоящей и недостижимой для народа «сладкой» жизнью, власть превратилась в искусство ради искусства и неимоверно приблизилась ко всякому человеку, требуя от него соответствия себе на самом верху. Если на Западе в трёхмерном мире всё ещё разнообразных условностей, вершина власти бесконечно удалена от простого человека и соответствия требует лишь непосредственный твой начальник; в России на непосредственного начальника всегда можно было «плюнуть», а вот вершина от каждого требовала подтверждения Себя Лично. Вспомните собрания, одобряющие действия правительства в связи с вторжением в Чехословакию, например. Вся жизнь потеряла в этом смысле третье измерение, стала плоской. Условные ценности: власть, деньги, благородство происхождения – всё это сначала насильно было обесценено и обнажено, а после, как-то так, без цены, и вошло в жизнь следующих поколений. Мы изжили хлеб, не вкусив его… изжили потребительство (верней, довольство им), не получив толком ничего. Да и как было не изжить. Сегодня у тебя власть, а завтра тебя расстреляли! Деньги – забрали. Богатства – тут же лишат ближайшим декретом. А про благородство лучше не говорить: узнают – сразу в лагерь. Осталось в результате то, чего забрать нельзя, то, что человек носит с собой. Прямо, как у героини маркиза де Сада – в основном одни добродетели, да совесть.

Тут однако вышло странное дело. Те, кто больше в себе человеческих богатств накапливал, тот больше всех унижен бывал. При полном сочувствии, так сказать народной массы, сиречь жизни вокруг. Потому что в «правящие», в число тех, кто унижал, шли самые что ни есть бездари, ни на что, кроме зоологии непригодные (в человеческом, творческом смысле). И те, кто подчинялся зоологически, голой силе Начальства, боялись, тем не менее одновременно и презирали этих стоящих наверху. Так и говорили в народе, мол, конечно, по партийной линии легче. Дурак дураком был, а гляди вступил в партию и выбился, живёт как человек…

Подчинялись, боялись, а угнетены не были. Потому что какое это угнетение, если бездарным соучеником по школе, или придурком, что едва по-русски говорить научился. Хотя такой, заняв ненужное тебе место, и убить может, и в лагере сгноить, добравшись до зоологической голой власти очень даже может потоптать твою стыдливую добродетель. И топтали.

Однако, это не угнетение Принципиальной Невозможностью сравниться в жизненном положении. Нет в России нынче Акакий Акакиевичей! Они теперь в большой силе, и шинели у них на дорогом меху, в особенности, если стали кооператорами по совместительству.

Вот и вышла очень странное раздвоение жизни: на добро и зло. На тех, кто сидел, и тех, кто сажал. Одна народная часть прилепилась к ценностям, связанным с самим человеком (повышенным, если допустить, что движение от хлеба к духу есть движение возвышающее). А бездарная, холуйская часть заняла место начальников (потому что даровитая в начальство до сих пор не спешит, хотя дорога всегда была открыта). Добро и зло как бы стали разделены грубо и зримо. Бес превратился в самоочевидность, а сделка с дьяволом в настойчивую прозу, так же как и поиск Бога и Спасения, надежды, Веры!

Вот здесь-то те, кого мы называем «интеллигенцией», попав меж этими полюсами в поле высочайшего напряжения, превратились в Жюстину-Софи, героиню де Сада: если служить власти – совершить святотатство, Иудин грех, в себе самом самое святое предать; если же твёрдо стоять на Своём, то, как той же Жюстине, нужно было пересчитать весь алфавит жизненных бед. Вот и получилось для честного творческого человека – невероятное постоянное нравственное испытание, заставлявшее его всякий день решать такие проблемы, с которыми, схожий человек из Западной Жизни, быть может сталкивается раз-два за всю свою жизнь. Увы, добродетельные, честные люди, в особенности наделённые умом и способностями – не в романе, – а в жизни превратились в Жюстин, которых в этой удивительной советской жизни насиловали раз за разом и которым лишь оставалось, подобно героине де Сада вопрошать: за что? И почему их естественная добродетель и нравственность так горько наказываются? И почему все плоды существования достаются мерзавцам и злодеям, каковыми приличные люди не желали становиться.

Наша жизнь всегда богаче, разнообразнее искусства. Вот и тут, русская жизнь «написала по-живому все нерассмотренные маркизом де Салом варианты сюжетов. Дело в том, что Жюстина-Софи, интеллигенция, уступив насилию жизни, потеряла свою душу, буквально продалась за жалкие серебряники чёрту. А лишившись души – превратилась в нежить, однако не лишённую Своего идеала и понимания себе подобных.

Позволю привести отрывок из письма на Запад, написанного совсем ещё недавно, как только зачалась эпоха гласности.

… «Россия – страна печальных бесов, не лишённых юмора… (автор естественно пишет про интеллигенцию, не народную массу)…взаимное бесовство всё больше прозревается и становится социально утверждённым фактом… вижу вокруг себя воронов и вурдалаков в их прямо-таки хамски обнажённой ипостаси».

В романе де Сада героиня не поддалась! Она выстояла. Те, кто не поддался, за редким исключением в жизни – давно погибли. Лучшие из нас не выжили – пишет Виктор Франкль про немецкие лагеря в своей книге «В поисках смысла жизни». Те же, кто поддался – превратились в нежить, в бесов и чертей, ловко меняющих изгиб талии при обходе углов жизни. Этого маркиз де Сад не знал – ибо сам не поддался. Ведь он-то и был той самой Жюстиной-Софи. Если б поддался – не смог бы написать.

В русской жизни советская интеллигенция (в массе) поддалась, соблазнилась и из добродетельной Жюстины стала её сестрой жизненной процветающей Джульеттой, а то и прямо злодейкой мадам Дюбуа, понимающей своё падение, свою ущербность и от этого печальной, а порой и злой.

Увы! Ничто не ново под Луной. И то, что есть – уже было. Знакомые черты нежити с пониманием – это же «русский романтик» по Достоевскому, «Записки из Подполья». Тот самый русский романтик, который и философии высокой не чужд, и книги передовые читает, даже из запрещённых на полочке собирает… однако соседу горло за служебную льготу перекусит, и если потребует служба жизни – в Сибирь отправит вольнодумца, которого и любит, и уважает: со слезой, с тягостью в душе отправит, а после напьётся и будет каяться, будет кричать; как в «Бобке» у Достоевского: «Давайте разоблачимся! Разоблачимся!» Да разве вся наша сегодняшняя Гласность – не вселенский Бобок?

Но это те, что уже превратились в Джульетт, которые сегодня так бойко каются. А каково ещё сохранившим невинность? Тем, кто ею дорожит подобно героине де Сада, как им поступать? И как с ними поступит теперешняя жизнь? Невероятно поляризированная, жизнь, которая загнала в крайности излишнее количество свободного из образованных народу: большую часть в бесовскую крайность; меньшую – в прометеевскую, светоносную.

Надо отъехать далеко от России, чтобы в полной мере увидеть и оценить эти крайности. Изнутри не видно, голодный быт не даёт, всё застилает бытовухой, изматывающей душу. Надо выехать на Запад, туда, где усреднена, где крайности подрублены, и масса сгрудилась к нравственной середине: формальной благопристойности ритуальных, ханжеских отношений. Где нет сегодня Прометеев, разве что Люциферы небольшого калибра, и бесы тщательно свою природу маскируют гуманностью и либерализмом, мол, всякому позволено у нас мнение иметь, при этом своего не открывая мнения. Нет здесь, в мире западных демократий, черно-белого контраста стихий, гуляющих сейчас по России; смазана и пасмурна духовно-нравственная жизнь. Тут даже на добродетельную красотку Жюстину навряд ли кто посягнёт насильно: нравственность положено соблюдать. Одно слово- декаданс печальный века сытости. Тут не сбылось пророчество Рудольфа Штейнера про то, что в грядущем, лет через 50 (точно наше время) человечества в среднем смысле не станет: Скотоподобие и Богоподобие – два типа завтрашнего человечества. Невероятна дистанция меж такими типами!

Такое разделение, скорей, случилось в России, в той резкости нравственного бытия, в этой овеществлённости бесовства, поисков рая, спасения и каждодневного духовного натяжения на Прокрустовом ложе быта – большое разделение вышло в народе. На Западе бес неуловим, множественен, а добро расплывчато, лживо. Не принято, да и не надо, задаваться поиском смысла жизни, потому что считается жизнь вокруг – справедливой и безусловно правильной. В России бес очевиден. Добро и зло разделены грубо и зримо. А сделка с дьяволом, мамоной – проза жизни, так же, как поиск Бога и Спасения. Сама же жизнь непрестанно обличается, так что теперь любой из молодых людей в Русской действительности становится героиней де Сада, которой уготованы все испытания и все с ними связанные Мучительные Вопросы.

В этом Смысле книга «Злосчастия Добродетели» удивительно полезная книга. Ибо мудрость не в том, чтобы ответить на все вопросы, а в том чтобы правильно спросить! Про себя и свою судьбу. Про смысл иного существования. Про этот неведомый промысел Провиденции, который так удивительно и отчётливо проступил в России, сотворённый чиновной безликостью жизни! Ведь не свой же чиновник воплощает идеал! Но как?! Как промысел Господень доходит до конторской книги и дел, заведённых на живущих?! Какая великая тайна истинного плана жизни от нас закрыта в особом секретном Господнем сейфе, с которого Ангелом снимаются печати в наше апокалиптическое время. Когда приоткрываются обыкновенно смутные приказы и тёмные смыслом мифические циркуляры (мифы Небесной Канцелярии). Ведь суть жизни – овеществление мифа, в котором сталкиваются снова и снова, в очередном замесе времён Личность и Вожак со стаей позади; Господь и Сатана. Противоречие начал, сверкающее изображением жизни. И бездна внутри нас, на всех уступах которой идёт великая битва меж Альфа-обезьяной и Спасителем; Меж Любовью и Страстью; меж Всеми и Одним…

Кто знает, может, наше время и родит ту самую философию, о которой мечтал де Сад в начале книги, философию, способную рассеять темень Господних Промыслов в отношении нас Людей.

Предисловие и перевод Евгения П.Цветкова 1989 год.

Маркиз де Сад

ЗЛОСЧАСТИЕ ДОБРОДЕТЕЛИ.

Наша философия тогда бы восторжествовала по-настоящему, когда сумела рассеять темень путей и средств, какими Судьба пользуется для достижения своих целей, намеченных ею в отношении человека, и составить на основании увиденного некое руководство в поведении, которое бы объяснило, этому несчастному двуногому существу (вечной игрушке прихотей своенравной Фортуны, так деспотично направляющей его), как ему понимать судьбинские предписания; какой держаться дороги, чтобы избежать причудливых капризов этой роковой силы, которую называют двадцатью именами, а так и не нашли для неё точного определения.

Ибо если идти проторенными путями нашей морали, страшась преступить её предписания, вдалбливаемые нам со школьной скамьи, с неизбежностью придёшь к тому, что из-за испорченности других, на нашу долю останутся, увы, одни шипы и тернии; злодеи же увенчаны будут розами. И, разумеется, малодушные люди, лишённые глубинной добродетели и нравственного постоянства, способного возвыситься над раздумьями, вызванными таким печальным исходом, не соблазнятся ли они, рассудив, что лучше отдаться общему потоку, чем противостоять ему? Не заявят ли они, что добродетель, сколь она ни прекрасна, если она, увы, оказывается прискорбно слабой в борьбе с пороком, становится жребием худшим из всех, какой можно выбрать; и в век, столь извращённый, не верней ли будет поступать как все? Те же, кто поучёней, если хотите, злоупотребляя полученным знанием, не скажут ли они вслед за ангелом Жезрадом из Жадига, что, в сущности, нет Худа без Добра. А от себя добавят, что коль скоро суммы добра и зла равновелики в самом несовершенстве устройства нашего дурного мира, не следует ли поддерживать установившееся равновесие, чтобы злодеев и праведников было поровну. Ежели так, то по вышнему счёту не важно, кем станет тот или другой, злым или добрым: поскольку в глазах природы одинаковы, что добродетель, которая всегда страдает, что зло; а счастье и богатство соединены с пороком – насколько умней расположиться среди процветающих злодеев, нежели следовать гибельной стезе добродетели?!

Вот почему, так важно предупредить эти опасные софизмы философии, показать, что пример несчастной добродетели, явленный погрязшей в грехе душе, коль скоро в ней сохранилась кроха доброго, возвратить эту душу к добру стой же, если не большей уверенностью, что и обещание лавровых венков и самых лестных наград за путь праведности.

Без сомнения – очень жестоко изображать, как с одной стороны сонм бедствий обрушивается и терзает целомудрие нежной и тонкочувствующей женщины, которая превыше всего ставит свою добродетель; а с другой стороны все счастья мира, отпущенные тем, кто ею пренебрегает всю жизнь. Однако, если из наброска этих двух картин родится добро, стоит ли упрекать себя за их показ? Разве можно угрызаться, устанавливая суть, в которой для разумеющего, прочитавшего со смыслом, содержится урок великой пользы смирения перед начертанным Судьбой; участие в исполнении её самых загадочных прихотей, и роковое предуведомление в том, что часто лишь для того, чтобы нас призвать к исполнению своей воли, Небо карает того, из стоящих с нами рядом, кто лучше всех казалось бы этому Небу следовал.

Таковы чувства, побудившие нас взять в руку перо, и в рассуждении тех добрых намерений, что перечислены выше, мы просим читателя уделить внимание и одарить сочувственным интересом описание несчастий трагической и бедственной Жюстины.

 *            *            *

Графиня де Лорсанж была одной из тех жриц Венеры, чье счастье и состояние появились благодаря обольстительной фигуре; бесчисленных плутней и беспутства; чьи титулы, какими бы помпезными они ни были, можно найти разве что в архивах Цирцеи, сотворённых на пару берущей наглостью и поддерживающей одаряющей её доверчивой глупостью. Брюнетка, очень живая, сложения изумительного, с тёмными и чрезвычайно выразительными глазами, обличающими проницательность, ум и выражением той особенной детской недоверчивости, добавляющей тонкую пряность нежным страстям и заставляющей домогаться с особой настойчивостью подобной женщины, в которой предполагают это свойство.

С другой стороны она получила самое блестящее образование. Дочь очень зажиточного коммерсанта с улицы Сент-Оноре, она воспитывалась вместе со своей младшей сестрой, моложе её на три года, в одном из лучших монастырей Парижа, где до пятнадцатилетнего возраста ей ни в чём не было отказано, ни в наставлении, ни в блестящих учителях, замечательных книгах, ни в собственных талантах. И вот в эту пору, роковую для целомудрия молоденькой девицы, в один день она всего лишилась. Ужасное банкротство швырнуло её отца в столь безжалостное положение, что единственно как он мог поступить, чтобы избежать зловещего рока, – это поспешно перебраться в Англию, покинув своих дочерей и жену, которая умерла от горя спустя восемь дней после бегства своего мужа.

Какие-то два оставшихся родственника рассудили будущее девиц и причитающуюся им долю в наследстве, составившую всего около сотни экю на каждую, и решили выставить их за дверь; отдав причитающееся, предоставить их самим себе.

Мадам Лорсанж, которую звали в то время Джульеттой и характер которой был уже тогда таким же, каким он стал в тридцать лет, когда она возникает в нашем повествовании, казалось ничего не чувствовала иного, кроме удовольствия от свободы; ни на минуту не задумалась она о тех жестоких обстоятельствах, которые разбили цепи и освободили её. Жюстина, её сестра, которой пошёл двенадцатый год, была нрава серьёзного и меланхолического; наделённая душевной нежностью, исключительной чувствительностью она не обладала ни умением, ни проницательностью своей сестры: была искренна, простодушна и чистосердечна. Из-за чего она попала позднее во многие ловушки. Она-то в полной мере чувствовала не в пример сестре весь ужас своего положения. И обликом она сильно отличалась от Джульетты, сколько в той было искусственности, манерности, кокетства, настолько в другой восхищение вызывала чистота, застенчивость, целомудрие. Вообразите вид целомудренной девы, с большими голубыми глазами, полными внимания и ровного света, с фигурой точёной и лёгкой, с серебристым звуком проникновенного голоса, с зубами белыми, как слоновья кость, и красивыми, чудесными, светлыми волосами – таков набросок этой маленькой чаруньи, чья простодушная грация и прелестные черты слишком превосходны и слишком изящны, чтобы кисть наша могла их изобразить по-настоящему.

Им дали двадцать четыре часа, той и другой, чтобы покинуть монастырь, всучив им в руки вместе с сотней экю все заботы о будущем их существовании. Джульетта в восторге от самостоятельности, попробовала было осушить слёзы Жюстины, но поняв, что она тратит время понапрасну, она начала ругать её вместо того чтобы утешать. Она ей заявила, что надо быть дурой, чтобы плакать, что в таком возрасте и с такой внешностью, как у них, не было случая, чтобы девицы помирали с голоду. Она привела ей пример дочки одного из соседей, которая, убежав из родительского дома, теперь живёт по-царски на содержании у откупщика и катается в собственной карете по Парижу.

Жюстина пришла в такой ужас от этого гибельного примера, что поклялась лучше умереть, чем ему последовать, и решительно отказалась поселиться вместе с сестрой, поняв на какую жизнь та решилась.

Две сестры расстались, не сказав друг другу до свидания, поскольку ясно стало, что намерения их слишком далеко расходятся. Джульетта, которая намеревалась превратиться в гранд даму, могла ли она общаться с маленькой девицей чьи детские добродетельные наклонности служили бы ей обличающим укором; со своей стороны Жюстина, могла ли она рисковать своими нравами, подвергаясь испытанию в обществе извращённого существа, которое намеревалось стать жертвой открытого распутства и безобразия. Каждая из них забрала свои сбережения и на следующее утро, как это и было предписано, покинули монастырь.

Жюстина, которая в детстве много раз была обласкана портнихой своей матери, вообразила, что эта женщина и теперь может откликнуться на её судьбу. Она разыскала портниху, рассказала ей про своё бедственное положение, попросила у неё работу, и была жестоко отвергнута…

– О! Праведное небо! – воскликнуло несчастное маленькое создание, – Неужели суждено мне, совершая первый мой шаг в этом мире, сразу же быть повергнутой в печаль… эта женщина, которая так ко мне хорошо относилась когда-то, почему она оттолкнула меня сегодня?… Увы, это оттого, что я бедна и сирота… и у меня нет средств в этом мире, а люди других оценивают только в расчёте на личную выгоду и будущую пользу.

Осознав такое, Жюстина, отправилась к пастору их прихода, она попросила у него хоть какого-нибудь совета, но милосердный благотворительный духовник ответил ей двусмысленно, мол, приход переполнен, и что нет ни какой возможности выделить ей какую-то помощь из приходских денег, однако, если она хочет к нему наняться, он с удовольствием её у себя поселит. Меж тем, поскольку произнося всё это, святой отец сунул свою руку ей под подбородок и влепил ей поцелуй слишком мирской для церковного человека. Жюстина, прекрасно поняв его намерения, тут же с силой его оттолкнула и произнесла:

– Месье, я не прошу у вас ни милостыни, ни места прислуги: слишком мало прошло времени с того мига, как я рассталась с положением намного выше того, какое обещают ваши две милости, так что я ещё не успела опуститься до подобных унизительных просьб. Я прошу у вас совета, в котором нуждаются мой юный возраст и моё плачевное положение, а вы хотите, чтобы я приобрела их преступлением…

Кюре, разозлившись от таких слов, открывает дверь, и прогоняет её грубо. И вот Жюстина, дважды отвергнутая в первый день предоставления её самой себе, вошла в дом, на котором она увидела объявление, что сдаются маленькие меблированные комнаты, заплатила вперёд и предалась, по крайней мере без помех, печали, которую в ней вызвали её положение и жестокость тех немногих, с кем уже свела её несчастливая звезда.

С разрешения Читателя мы покинем её на некоторое время в этой полутёмной комнатке, чтобы возвратиться к Джульетте, и на её примере очень коротко познакомимся с тем, как из не приглядного состояния, в котором мы её оставили, она превратилась за пятнадцать лет в титулованную особу с более чем тридцатью тысячами ливров ренты, увешанную драгоценностями, обладательницу двух или трёх домов в деревне и в Париже, и в настоящую минуту душой, гордостью и доверенным лицом Месье Корвиля, государственного Советника, человека неограниченного влияния и накануне его назначения в министры… Путь был тернист… не может быть в том сомнения: эти мамзели прокладывают себе дорогу путём ученичества самого постыдного и беспощадного. И сегодня в постели принца одна из подобных чаровниц, с которой ещё не сошли унизительные отметины жестокости извращённых распутников, через руки которых её молодость и неопытность прошли с самого начала.

По выходе из монастыря, всё что Джульетте надо было сделать – это разыскать ту женщину, про которую она слышала от своей подружки – соседки, что пошла по испорченной дорожке, адрес этой женщины она сохранила. Туда Джульетта и заявилась нахально, со свёртком подмышкой, в платьице, приведённом в беспорядок: совершенно соблазнительная фигурка и робкий вид школьницы.

Она рассказывает свою историю этой женщине и умоляет её помочь ей, как та помогла несколько лет назад её старой подружке.

– Сколько тебе лет, дитя моё? – спросила её мадам дю Бюссон.

– Через несколько дней будет пятнадцать.

– И никогда никто…

– О, никогда, мадам, клянусь вам.

– Да, но бывает так в этих монастырях, что духовник… настоятельница, подружка… мне бы хотелось знать наверняка.

– Вы легко в том можете убедиться сами, мадам.

И тогда мадам дю Бюссон, нацепив очки и удостоверившись самолично, в каком состоянии всё находится, заявила Джульетте:

– Ну что ж, дитя моё, всё, что от тебя требуется, это отдохнуть, слушаться моих советов, уважать моё дело и моё имущество, быть бережливой и никогда мне не лгать, быть учтивой с компаньонками и хитрой с клиентами – через несколько лет по выходе отсюда я тебя устрою в собственной меблированной квартире, с комодом, трюмо, со служанкой, и то искусство, какое ты приобретёшь, обеспечит тебя дальше на всю жизнь.

Дю Бюссон завладела маленьким свёртком Джульетты и поинтересовалась, есть ли у неё деньги. И та честно призналась, что у неё имеется сотня экю. Заботливая мамаша тут же забрала деньги, заверив свою юную ученицу, что поместит этот маленький капитал с выгодой для неё, но что нехорошо, когда у молоденькой девочки хранятся собственные деньги… что это может привести только к худому, что в такой испорченный век девочка разумная, из хорошей семьи, должна в особенности остерегаться всего, что может соблазнить и заманить её в ловушку. Прочитав наставление, мадам представила новую ученицу её компаньонкам, ей показали её комнату в доме, и со следующего дня её плоды первинки были пущены в продажу: за четыре месяца, тот же товар был успешно продан восьмидесяти персонам, каждый из которых платил, как за новый. И только закончив это тернистое ученичество, получила Джульетта все свидетельства обращённой сестры. С этого момента она действительно была признана девицей из дома и стала участвовать во всех его чувственных тяготах и доходах, и прошла новое ученичество: если в первом посвящении Джульетта всё ж служила природе, всё естество природы было оставлено во втором обучении: преступные стали уловки постыдных удовольствий, тайным и гнусным разврат; пристрастия скандальными и причудливыми; фантазии унизительными – и всё это в результате желания играть без риска для своего здоровья, удовлетворяя чужое гибельное пресыщение, чьё притуплённое воображение способно расцвести только в излишествах, эксцессах, и насытиться лишь в развратном распаде самоуничтожения… Джульетта совсем извратилась в этой второй школе и в результате одержанных побед благодаря пороку, она окончательно опустилась в душе. Так теперь она и считала, что если рождена она для преступления, так, по крайней мере, надо выбиться в люди, а не прозябать в безвестности, совершая в сущности те же паскудства, что и другие, однако несравненно ничтожней при этом получая доход. Она понравилась одному старому господину, большому распутнику, который в начале выписал её всего лишь на несколько часов. Она так блистательно его развлекла, что после стала появляться с ним на спектаклях, на прогулках среди знати, стала сливками ордена Цирцеи. На неё смотрели, её цитировали, ей завидовали. И плутовка так хорошо знала, где и что брать, что за четыре года разорила трёх человек, из которых самый бедный располагал сотней тысяч экю в год. Больше ей не надо было заботиться о своей репутации: ослепление людей сего века такое, что чем сильней эти несчастные докажут своё бесчестие, тем больше их добиваются. Похоже, что степень падения и развращённости стали мерой чувств, на которые отваживаются по отношению к падшей.

Джульетте шёл двадцатый, когда граф Лорсанж, анжуйский дворянин, лет сорока от роду, так сильно ею увлёкся, что решил наградить её своим титулом, не располагая достаточными деньгами для её содержания. Он отписал ей двенадцать тысяч ливров ренты, завещал остальное состояние, около восьми тысяч в год, если он умрёт раньше неё, подарил ей дом, слуг, лакея, выезд и положение в обществе, которое за два-три года заслонило её дебюты. Именно тут и случилось, что несчастная Джульетта, позабыв всё доброе, доставшееся ей от честного рождения и хорошего образования, извращённая дурными книгами и скверными советами, поторопилась насладиться такой жизнью в одиночку: располагая именем и ничем не связанная, осмелилась она предаться преступной мысли укоротить дни жизни своего супруга… Задумала и осуществила задуманное с прискорбной секретностью, так что никакие преследования ей не грозили и, похоронив мешавшего ей мужа, она похоронила все следы своего отвратительного злодеяния.

Вновь став свободной и вдобавок графиней, мадам Лорсанж вернулась к прежнему своему занятию, однако соображения достигнутой репутации в свете подсказали ей надобность сохранять приличия: она не была больше содержанкой, а превратилась в богатую вдову, которая устраивала весёлые приёмы, у которой город и двор был счастлив быть принятыми, и которая, тем не менее, готова была переспать за две сотни луидоров и отдавалась на месяц за пять сотен. До двадцати шести лет она одержала ещё несколько блестящих побед: разрушила карьеру трёх дипломатов, разорила четырёх откупщиков, двух епископов и трёх кавалеров королевского ордена, и по той причине, что редко останавливаются после первого преступления, в особенности, если дело кончилось удачно, Джульетта, злополучная и преступная Джульетта, осквернила себя ещё двумя преступлениями, подобными первому. В одном случае, чтобы обворовать своего возлюбленного, который ей доверился и рассказал о значительной сумме денег, про которую никто из его семейства не знал, которую мадам Лорсанж могла спрятать в укромное гнёздышко после преступления.

Другое преступление она совершила, чтобы приобрести побыстрей завещанные ей сто тысяч франков, которые один из её обожателей отписал ей в завещании через третье лицо, которое должно было выплачивать ей эту сумму небольшими порциями. К этим ужасам мадам де Лорсанж присоединила два или три детоубийства: из страха испортить стройность фигурки, желая скрыть двойную интригу, таких причин ей было достаточно, чтобы совершить выкидыш множество раз. И все эти неведомые другим преступления, как и прочее, не мешали этому ловкому и тщеславному существу находить всякий день новых простаков и всё время увеличивать своё богатство вместе с накоплением преступлений. Так что, как это не печально, однако совершенная правда, что богатство сопровождает преступление, и что в глубине лона беспутства и разврата самого продуманного, так называемое счастье (или всё что называют этим словом) может озолотить нить жизни. Но пусть эта жестокая и роковая правда не тревожит сердца честных людей больше чем другой пример, который мы вскоре представим: пример несчастья, наоборот, преследующего повсюду добродетель. Это богатство преступлений не более чем одна видимость: отдельно от провидения, которое должно обязательно наказать такой успех, злодей вскармливает в самой глубине своего сердца червя, который будет грызть его всё время не переставая, и не даёт радости от всего этого мишурного блеска вокруг, и вопреки самому человеку в конце концов не оставляет ничего в душе кроме разрывающих сердце воспоминаний о преступлениях, которыми всё было куплено. Что же до несчастий терзающих добродетель, Несчастливица, которую преследует судьба может утешиться своей чистой совестью и удивительными секретами, таящимися в чистоте, при помощи которых ей удаётся быстро возместить убытки, причинённые ей человеческой несправедливостью.

Одним словом, таково было состояние и положение мадам де Лорсанж, когда месье де Корвиль, человек пятидесяти лет и при положении весьма высоком, которое мы описали выше, порешил целиком посвятить себя этой женщине и полностью её к себе прикрепить. Было ли тому причиной его внимание, или поведение, или хватило мудрости у самой мадам де Лорсанж – он достиг цели, и вот уже четыре года он с нею жил совсем, как с законной женой. Прекрасный кусок земли, который ему случилось купить возле Монтаржи, побудил их отправиться туда на четыре летних месяца. Июньским вечером, когда чудесная погода расположила их к особенно длинной прогулке, они дошли почти до города. Слишком устав, чтобы возвратиться тем же способом, они зашли в таверну почтовой станции Лиона, намереваясь оттуда послать кого-нибудь за экипажем, который их довезёт до замка. Они отдыхали в низеньком и прохладном зале, смыкавшимся с двориком, когда на двор заехала карета. Вполне естественно было пойти и поглядеть на путешественников: кто в минуту праздности не соблазнился бы подобным развлечением, коль скоро оно возможно. Мадам де Лорсанж поднялась, её любовник последовал за ней, и они увидели всё общество путешественников, когда те вошли в таверну. Оказалось, что в экипаже никого не было, кроме молоденькой девицы, которую кавалер в форме конной полиции, спустившись на землю из кареты, получил из рук в руки от одного из своих товарищей, сидевших в том же месте. Девица двадцати шести-семи лет, была завёрнута в лохмотья и связана, как это делают с преступниками. Крик ужаса и удивления вырвался у мадам де Лорсанж. Молодая левушка поворотилась, и обнаружила черты столь нежные и деликатные, фигурку такую точёную и стройную, что месье де Корвиль и его подруга не могли не заинтересоваться этим несчастным существом. Месье де Корвиль приблизился и спросил одного из жандармов, что совершила эта злосчастница.

– Сказать по правде, месье, – ответил жандарм, – её обвиняют в трёх или четырёх тяжких преступлениях. Речь идёт о грабеже, убийстве, поджоге, но уверяю вас, что я и мой товарищ никогда прежде не сопровождали преступника с большей неохотой: это существо – такое кроткое и кажется таким честным.

– Даа, – сказал месье де Корвиль, – разве мало промахов в наших нижних судах. И где же она совершила свои преступления?

– На постоялом дворе в трёх лье от Лиона. Её в Лионе судили, сейчас она отправляется в Париж для подтверждения приговора, а после возвратится в Лион, где её казнят.

Мадам де Лорсанж, которая в этот миг приблизилась и услыхала этот рассказ, тихо донесла до месье де Корвиля своё желание услыхать из уст самой девицы историю её несчастий, и месье Корвиль, в котором возникло сходное желание, сообщил сопровождавшим эту девицу, что хотел бы пообщаться с нею и сказал кто он такой. Полицейские не препятствовали. Порешили ночевать в Монтаржи. Спросили простую комнату, в соседней расположились жандармы. Месье де Корвиль поручился за арестованную, её развязали, и она зашла в комнату Месье де Корвиля и мадам де Лорсанж. Охранники поужинали и улеглись спать. И когда эта несчастная немножко подкрепилась, мадам де Лорсанж, которая не могла с собой справиться, такой в ней вызвала интерес эта девица. Наверное, она сказала себе в душе: с этим несчастным существом, быть может, невинным, обращаются как с преступницей, в то время как вокруг меня всё цветёт благополучием – вокруг меня, которой наверно, больше подходит быть на её месте. Как только она увидела, что девица немного отошла и успокоилась, обласканная всячески, увидала интерес к ней проявленный, мадам тут же к ней подступила и попросила рассказать, как она, девица такой наружности и честного, достойного вида, оказалась в погибельных обстоятельствах.

–Как мне рассказать вам историю моей жизни, мадам, – воскликнула прекрасная злосчастница, обращаясь к графине, когда это самый ужасный пример того, как несчастья преследуют невинность. Это всё равно что обвинить Божье Провидение, пожаловаться на него, – вот настоящее преступление! Как я могу посметь…

Слёзы так и покатились из глаз этой бедной девицы. Поплакав какое-то время, она начала свой рассказ такими словами.

– Вы позволите мне скрыть своё имя и происхождение, мадам, не будучи выдающимся, оно было честным, и я не предназначалась судьбой тем унижениям, из которых проистекли мои злоключения. Я потеряла своих родителей ещё совсем девочкой, и я верила, что с той малостью, которая была мне оставлена, я сумею занять в жизни честное место, и постоянно отвергая бесчестие других, я не заметила, как проела ничтожные крохи мне доставшиеся в наследство. И чем бедней я становилась, тем сильней меня презирали. И чем сильней мне нужна была помощь, тем слабей становилась надежда получить её, верней, тем чаще мне предлагались бесчестье и позор. Из всех бедствий, что я претерпела в ту несчастливую пору, из всех ужасных предложений, какие мне были сделаны, мне достаточно рассказать, что случилось со мной у месье Дюбурга, одного из самых богатых откупщиков столицы. Меня к нему направили, как к человеку, чья репутация и богатство могли бы с уверенностью смягчить мой жребий. Но те, кто мне давали этот совет, либо хотели обмануть меня, либо не ведали про бездушие этого человека и развращённость его нрава. После двух часового ожидания в его передней, меня, наконец, ему представили. Месье Дюбург, лет сорока мужчина, только что вставший с постели, был завёрнут в просторный халат, который едва ли прикрывал срамной беспорядок: его готовились причёсывать. Он отослал своего слугу из комнаты и спросил у меня, чего я хочу от него?

– Увы, месье, – ответила я ему, – я бедная сиротка, которой нет ещё четырнадцати лет, и которая познала уже все оттенки несчастья.

И я ему перечислила все свои злоключения, трудность найти место, ужас положения, связанного с тем, что в поисках этого места, я уже успела проесть то немногое, что у меня было, позорные отказы, даже затруднения, какие у меня были в поиске работы в бутике или на дому, и надежду, какая у меня была, что он мне поможет в моей жизни.

Выслушав меня с достаточным вниманием, месье Дюбург спросил меня, всегда ли я была благоразумна.

– Я не оказалась бы ни в такой нищете, ни в таком затруднении, месье, если бы я перестала быть благоразумной.

– Дитя моё, – сказал он мне на это, – и какого же положения ты взыскуешь у богатства, которому ничего не даёшь?

– Обыкновенной служанки, месье, я ничего другого не прошу.

– Польза от такого ребёнка, как ты в качестве служанки – невелика и не требуется в этом доме; это не то что мне нужно. Ни твой возраст, ни манеры не годятся, чтобы быть служанкой. Но ты могла бы, будь твой ригоризм нравов не такой нелепый претендовать на честный жребий у любого человека свободных нравов. Именно в эту сторону тебе и надо клониться: эта добродетель, которую ты так выставляешь, мало пригодна в этом мире. Будешь ею кичиться стакана воды не подадут. Разве можно ждать благотворительности от таких людей как мы, которые, так сказать, меньше всего предрасположены, и что вызывает в нас одно отвращение. Мы любим получать что-нибудь за наши деньги, покидающие карман. А что такая крошка, как ты, может дать в уплату за предоставленную помощь, как не уступить целиком во всём, чего от неё хотят?

– О, месье, неужели в сердцах людей больше нет ни чести, ни милосердия?

– Очень мало, крошка, очень мало. Теперь избавились от этой мании обязывать других бесплатно: у гордости, хоть и есть минутное тщеславие, – нет более химерического и скоропроходящего, чем эта радость гордыни, так что её заменили на реалии поощутимей. Так, к примеру, от такой девочки как ты, неизмеримо лучше в качестве уплаты воспользоваться всеми удовольствиями, какие свободные нравы могут нам принести, нежели упиваться гордостью от милосердия и благотворительности. Репутация человека либерального, благодетеля, щедрого, не стоит для меня самого легкого удовольствия, какое ты мне способна доставить. Мнение, с каким согласны почти все люди в моём вкусе и моего возраста. Ты после поймёшь, голубушка, как это хорошо, что я тебе помог понять необходимость такого послушания во всём, что мне хотелось бы от тебя получить.

– Какое жестокосердие, месье, какое жестокосердие! Неужели вы не боитесь, что небо вас накажет за это?!

– Послушай, несмышлёныш, небо меня меньше всего интересует на свете; меньше всего мы беспокоимся о том, нравится небу то, что мы делаем или не нравится. Разумеется, в той мере в какой небо имеет над людьми власть, мы воздаём уме ежедневную хвалу без особой дрожи, хотя, конечно, наши страсти во многом лишаются очарования, если они не нарушают повеления этого неба, иль то, по крайней мере, в чём убеждают нас глупцы, является таковым. Что, в самом деле, лишь одна иллюзия оков, в кои нас хочет заковать самообман.

– Позвольте, месье, с такими взглядами, надо убивать несчастных.

– Разумеется! И сколько тому примеров, их ненужности в одной только Франции. Правительство, которое мыслит большими размерами, мало стесняет себя в отношении отдельных людей – лишь бы всё устройство продолжало вертеться.

– И вы думаете, дети будут уважать такого отца, который так с ними обращается?

– Что делать отцу, у которого переизбыток детей; как поступать с любовью тех, кто лишь ему в обузу?

– Тогда их надо душить в колыбели, при рождении.

– Не исключено, однако оставим эту схоластику политиканов, в которой ты не должна ничего понимать. Зачем жаловаться на судьбу, которая целиком в твоей власти?

– О, праведное небо, но какова цена!

– Цена химеры, вещи, которая не имеет иной цены нежели та, что приписывает ей твоя гордыня… но и это оставим, займёмся только тем, что касается здесь лишь нас двоих. Ты так носишься с этой химерой невинности, не правда ли, а для меня она пустое, так что я оставлю тебе это богатство. Служба, какой я тебя обяжу, и за которую ты получишь честное вознаграждение, далека от бесчинств и совсем иного свойства. Я прикреплю тебя к моей гувернантке, и ты ей будешь помогать и каждое утро в моем присутствии либо эта женщина, либо мой камердинер совсем по-другому используют тебя…

О! мадам, как вам описать это мерзейшее предложение? Я была как громом поражена, так что на миг потеряла дар речи, когда услыхала эти слова… слишком постыдные, чтобы их повторять, вашей милости придётся самой восполнить пробел… Негодяй, он назвал мне имена известных священников, и я должна была служить жертвой и алтарём…

– Это всё, что я могу для тебя сделать, моё дитя, – продолжал этот благочестивый негодяй, меж тем бесстыдно передо мной поднимаясь, – И не дольше двух лет, могу я тебе обещать участие в этой церемонии довольно длинной всегда и трудной. Тебе сейчас четырнадцать, в шестнадцать тебе будет дана свобода искать счастье в другом месте, а до той поры ты будешь одета, сыта и получишь один луидор в месяц. Это справедливо: той, кого ты заменишь, я столько не платил. Другое дело, что у неё и не было твоей нетронутой добродетели, с которой ты так носишься, и которую я покупаю, как ты видишь, за приблизительно пятнадцать экю в год, сумму, превышающую ту, что получала твоя предшественница. Так что подумай хорошенько, в особенности прикинь нищету, из которой я тебя вытаскиваю: так заведено, что те, кому не на что жить – должны пострадать, чтобы заработать, так что по примеру ихнему, и ты потерпишь, это правда; но верно и то, что гораздо больше ты выиграешь, нежели потеряешь.

Бесстыдные предложения этого чудовища разогрели его страсти, он схватил меня грубо за воротник платья и воскликнул, что на первый случай, он сам мне покажет, о чём идёт речь… Моё несчастье придало мне сил и храбрости, сумела выскользнуть и бросилась к двери:

– Гнусный человек, – сказала я ему, ускользнув, – пусть небо, которое ты так поносишь, когда-нибудь тебя накажет, как ты того заслуживаешь своей постыдной жестокостью. Ты не достоин своего богатства, которым так подло пользуешься, ни даже просто воздуха, которым ты дышишь в этом мире, пачкая его своими непотребствами!

Опечаленная я возвратилась к себе, в тяжких мыслях о том, что заставляет людей становиться жестокими и распущенными, как вдруг лучик удачи на миг посветил мне. Женщина, у которой я снимала комнатку и которая знала про мои беды, пришла мне сказать, что она наконец, нашла место, где меня с удовольствием примут, если я буду хорошо себя вести.

– Небо праведное, мадам, – воскликнула я, восторженно её обнимая, – Я сама такое ставила до сих пор условие, посудите сами, как приятно мне принять это предложение.

Человек, у которого я должна была служить, был старым ростовщиком, который, как говорили, разбогател не только на ссудах, но и на беззаконном воровстве везде, где только он думал, что может взять с уверенностью. Жил он на улице Квинкампуа, на первом этаже, с пожилой женщиной, которую он называл своей женой, такой же злой и жадной, как он, не меньше.

– Софи, – сказал мне этот скупец, Софи, я так назвала себя, чтобы скрыть своё происхождение, – самая первая добродетель, какую хранят в этом доме – это честность… если когда-нибудь ты расхитишь отсюда хоть крупицу, хоть полушку медную, я тебя просто повешу за это, Софи, понимаешь, и будешь ты висеть, пока совсем не окоченеешь. Потому что, если я и моя жена наслаждаемся кое-какими радостями в нашей старости – всё это плоды нашего неимоверного труда и нашей умеренности… Ты много ешь, дитя моё?

– Несколько кусков хлеба в день, воды и немного супу, когда мне повезёт.

– Супу, чёрт побери, супу… ты подумай, дорогая, – сказал старый супец, обращаясь к своей жене, подумай и содрогнись от роста нашего благополучия. Уже год она ищет место, год помирает с голоду, и она хочет есть у нас суп. Суп, который мы позволяем себе лишь по воскресеньям. Мы, работавшие, как каторжники сорок лет. Ты получишь три куска хлеба в день, моя девочка, полбутылки речной воды, старое платье моей жены, которого хватит на восемнадцать месяцев, три экю жалованья в конце года, если будем довольны твоей работой, если ты будешь, как мы и если ты наведёшь порядок и поможешь процветанию этого дома. Служба наша небольшая, сделай и ты свободна: Три раза в неделю надо протереть и вычистить этот дом, все шесть комнат; убирать кровати, мою и жены; отворять дверь; напудривать мой парик, причёсывать жену, ухаживать за собакой, кошкой и попугаем; смотреть за кухней, чистить кастрюли, пользованные и не пользованные; помогать моей жене, когда она готовит нам поклевать чего-нибудь; и в остальное время, постирать бельё, почистить обувь, шляпы и прочие предметы мелкого обихода. Ты увидишь, Софи, что это, на самом деле, не так много, и у тебя останется куча времени, которым ты можешь сама распорядиться, пошить себе бельё и одежду.

Не трудно, мадам, представить себе, что лишь в том состоянии нищеты, в каком я находилась, можно было согласиться на это место: не только мне работа была не по силам и не по возрасту, но как я ещё могла жить на то, что мне за это платили? Однако я сдержалась, хоть и далось мне это с трудом, и в тот же вечер меня поселили в доме.

Не знаю есть ли в моём положении, мадам, у меня ещё право рассказывать смешное, вместо того, чтобы думать, как растрогать ваше сердце и снискать сочувствие к себе – я всё же осмелюсь повеселить вас рассказом о чудовищной жадности, свидетелем которой я была в том доме. Пагубная катастрофа подстерегла меня на втором году. Очень тяжело становится, когда вспомнишь. Так что лучше я вам немного порасскажу забавного, прежде чем опять рассказывать про свои напасти. В этом доме, например, никогда не зажигали свечей. Окна их спальни выходили на улицу – её отсветами они и довольствовались, когда укладывались спать. Они никогда не пользовались простынями. На рукавах у месье и мадам были пришиты старые манжеты, которые я отпарывала и стирала в субботу вечером, чтобы они были в порядке к воскресению. Ни покрывал, ни салфеток, ни полотенец, чтобы избежать прачечной, слишком для них недоступной, как считал месье Гарпин, мой уважаемый хозяин. Они никогда не пили вина, в доме. Чистая вода – вот естественный напиток человека со времён Адама – так считала мадам дю Гарпин, и единственный, какой нам предоставляет природа. Всякий раз, когда они резали хлеб, вниз подставляли корзинку, чтобы собрать падающие крошки. Мельчайшие крохи от всякой еды тщательно собирались всю неделю и поджаренные на прогорклом масле подавались в воскресение в виде праздничного блюда. Они никогда не выбивали пыль из одежды и мебели, опасаясь повредить их, только обмахивали осторожно перьями. Башмаки мадам и месье были подбиты железом, те самые башмаки, которые они носили со дня их свадьбы. Раз в неделю у них мне приходилось исполнять ещё более странное. В квартире была довольно большая комната, стены которой не были оклеены обоями. Мне приходилось ножом наскребать определённое количество штукатурки, а после размалывать её в тончайшую пыль. Эта пыль у них служила заместо туалетной пудры, которой я каждое утро украшала парик месье и шиньон мадам. Если бы, Господи, этими мерзостями они и ограничивались: в конце концов, у всякого есть естественное право сохранять накопленное добро. Что против естества – желание это добро удвоить, присваивая себе чужое; и не много времени мне понадобилось, чтобы понять, как именно месье дю Гарпин стал богатым.

Жил над нами сосед, человек со средствами, у которого были красивые брильянты, о существовании которых то ли благодаря соседству, то ли потому, что эти брильянты были у него в залоге – мой хозяин знал.

Я часто слышала, как он сокрушался в разговорах со своей женой по поводу какой-то золотой шкатулки ценой в сорок луидоров, которая могла бы ему достаться, говорил он, если бы он поумней себя вёл. Чтобы утешиться, в конце концов, честнейший месье дю Гарпин, задумал украсть эту шкатулку, и порешил, что именно я должна это исполнить.

Прочитав длинную нотацию мне о неважности воровства, о его, в сущности, даже пользе, поскольку таким способом поддерживается равновесие, нарушаемое сосредоточением богатства в одних руках, месье дю Гарпин вручил мне подделанный ключ, и заверил меня, что этим ключом можно открыть квартиру соседа, что шкатулку я найду в секретере, который никогда не закрывается, что я должна принести её и никакой в том нет опасности, и что за такую услугу я получу в течении двух лет ещё по одному экю к моей плате.

– Месье! – вскричала я, – разве можно хозяину совращать своего слугу и толкать на преступления! Что мне мешает повернуть против вас оружие, которое вы мне сами даёте в руки, и что вы мне на это скажете, когда однажды я с вами поступлю в соответствии с вашими принципами?

Месье дю Гарпин, поражённый таким моим ответом, тут же отступил, и глядя на меня с затаённой злобой, сказал; что всё это он проделал, чтобы испытать меня, и моё счастье, что я устояла перед таким постыдным предложением, потому что стоило бы мне соблазниться, быть бы мне пропащей. Я удовольствовалась таким ответом, но с той поры я отчётливо почувствовала, что значат такие предложения и чем чреваты столь искренние ответы. Увы, в таких положениях не бывает середины: либо надо соглашаться и совершать преступление, о котором тебе говорят; или надо тут же его отвергнуть, как я это сделала. Будь я поопытней, я бы тут же ушла из этого дома, но, видать, так уж было записано на страницах моей судьбинской книги, что всякое честное движение, вызванное моим характером, с необходимостью должно было заплатить мне бедой. Видать, должна я была нести свой крест, от которого не было спасения.

Месье дю Гарпин подождал с месяц, когда почти истёк мой второй год пребывания у него; не говоря ни слова, ничем не показывая самого малого неудовольствия от моего отпора ему. И вот как-то вечером, когда покончив с работой, я удалилась в свою комнату, чтобы насладиться несколькими часами покоя, моя дверь распахнулась от удара и я увидала, не без ужаса, как месье дю Гарпин ведёт к моей кровати комиссара и четырёх солдат.

– Исполняйте свой долг, месье, – сказал он представителю правосудия. – Эта злодейка украла у меня бриллиант в тысячу экю. Вы его найдёте в её комнате или на ней самой, я уверен в этом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.