Ольга Ярмакова
Без пяти минут полдень

Без пяти минут полдень

Всё на свете было любопытно Миле, особенно то, что совсем объяснить невозможно, разве что волшебством. Везде и повсюду девчушка выискивала и распознавала чудеса, которые с восторгом и трепетом принимала в своё сердечко и там же хранила в золочёном ларчике.

Наверное, именно любознательность и странная тяга ко всему загадочному в один довольно обычный день привели её к дверям самого, что ни есть, удивительнейшего магазинчика. А случилась эта находка точно в полдень, в середине июля, а значит, в сердцевине года, что было определено свыше, как позже уверилась сама Мила.

Июль не задался с самого начала, хотя на него возлагались большие надежды после того, как июнь с треском провалил экзамен на «жаркое лето». Откуда ни возьмись, в город пожаловал вредный западный ветрила, которому в забаву было трепать кроны деревьев и поднимать песчаные бури на пересохших в отсутствие дождей дорогах. И куролесить по улицам и дворам ветродую не надоедало, особенно по нутру ему пришлась одна шалость – всклокочивать и спутывать волосы на головах прохожих. Миле, ой, как досталось от проказника-ветра, но управы на него не имелось – как-никак, а всё ж стихия. Некоторые умные дяди и тёти с экрана телевизора серьёзными голосами вещали о причастности загульного ветра в отсутствии привычной для июля жары, а лица их настолько при этом пыжились, что Мила едва не падала со стула на пол от смеха – ну как можно винить какой-то там ветер, да ещё с такой миной на лице! А ещё взрослые.

Итак, около полудня солнечного, но весьма ветреного дня Мила по обычаю прогуливалась по центральной улице в надежде развеять скуку, которая всё крепче наваливалась ей на хрупкие плечики.

– Ну хоть одно чудо, пожалуйста, – с надеждой воззвала девочка, обратив взор к небу. – До вечера так далеко.

Наверху наперекор западному ветру с ленцой ползли облака на любой вкус и размер. Здоровенные великаны, вылепленные из сахарной ваты, величаво ступали по бледной бирюзе поднебесья, за ними следом шествовали дивные существа, в которых угадывались птицы и звери. Были и такие, что жидкими ручейками сочились меж небесных путников, образуя стрелы и загадочные знаки.

Ветру только того и надо было, чтоб Мила засмотрелась на облака, задумалась и отвлеклась, а он тут как тут – шмыг – и запустил пятерню в её аккуратную причёску, потрепал хорошенько, закружил вокруг девчушки и вдобавок обдал щедрой порцией пыли. Тут же зачесались глаза, в носу защекотало, и нечаянная жертва ветра-озорника зачихала и зажмурилась. А тому всё мало, он её принялся в спину толкать, да так сильно, что она растерялась и уступила его напору. И куда её направлял ветер, она понятия не имела, всё тёрла глаза, силясь изгнать песчинки из них.

Вдруг ветряной порыв за спиной резко стих. Когда Мила открыла глазки, оказалось, что она сошла с центральной улицы в какой-то переулок, вернее, место то она узнала, но магазин, перед которым стояла, видела впервые.

«Магазинчик странностей г-на К.»

Вот это название! – внутренне возликовала Мила. Скука тут же покорно сбросила свои клешни с детских плеч и сгинула. Что ж, судя по вывеске, магазин открывался без пяти минут полдень.

– Вот это да, – сказала вслух девочка. На её наручных часиках стрелки только-только сошлись на полуденной цифре. – Я как раз вовремя.

И как выяснилось, первая.

Едва она потянула на себя дверную ручку, как внутри раздался самый настоящий колокольный перезвон. Нет, не тот, что привычно издают маленькие дверные колокольцы. Это звучала настоящая симфония колоколов количеством не менее двух десятков. Но когда Мила притворила дверь за собой одной рукой, – другою же она тщетно прикрывала ухо от оглушительного перезвона, – то к своему изумлению не обнаружила ни единого ударного инструмента. И как по команде – ошеломительный набат прекратился, отчего Миле почудилось, будто она оглохла: так невероятна казалась установившаяся тишина. Внутри воздух оказался сильно спёртым, словно дверь в помещении не открывали очень давно. И в этой спёртости отчётливо улавливались тонкие нотки чего-то старого, ветхого, перемежавшегося с пылью и плесенью.

– Ты испугалась, милочка?

Голос раздался совсем близко и принадлежал пожилому господину. От неожиданности юная посетительница подпрыгнула и громко пискнула, ну совсем как мышка.

Невысокий, худощавый, всего-то на голову выше её, почтенный джентльмен – именно такое слово ближе всего соответствовало облику господина – в старомодных брюках, жилете и белоснежной рубашке взирал на Милу добродушными, но с хитринкой глазами. Короткие седые волосы уходили назад с широкого высокого лба, перечёркнутого вдоль и поперёк крупными морщинами. Морщин хватало: россыпь гусиных лапок вокруг глаз, глубокие дуги в уголках губ, росчерки на впалых щеках, да и шея, казалось, состояла полностью из них. Впрочем, от обилия «жизненных отметин» – как любил помечать морщинки папа – пожилой господин отчего-то вовсе не казался старым и тем более дряхлым, как дедушка. Миле вдруг вообразилось, что морщины и сутулость, присущие старости, – напускное, и незнакомец на самом деле молодой мужчина, которому вздумалось почудить, нацепив на себя костюм старика.

– Откуда вам известно моё имя? – поинтересовалась она, когда оправилась от испуга.

– О, это ерунда сущая, – пожилой джентльмен ответил, снисходительно улыбнувшись. – Знать чьё-то имя – ещё не талант, но угадывать желание того, кто носит имя, – вот это уже некоторый успех, особенно в моём ремесле.

Однако голос выдавал в его обладателе отнюдь не молодость, а прожитые годы, приправленные для убедительности скрипом несмазанных дверных петель.

Юная посетительница наконец оторвала взгляд от странного господина и с интересом принялась рассматривать обстановку магазинчика. И как оказалось, не зря.

– Ух, ты!

– Благодарю, – скромным, но довольным голосом отозвался продавец.

В том, что перед нею продавец, сомнений у Милы не оставалось, но вот что именно он продавал, тут она попала в тупик.

Высоченные, до самого потолка шкафы из тёмного тусклого дерева прямо-таки трещали по швам от всевозможной всячины. Толстенные книги в потрёпанных переплётах теснились куклами, на фарфоровых лицах которых частично облупилась краска. Громоздкие бронзовые, с зелёным налётом канделябры перемежались медными пузатыми чайниками, чьи бока мерцали золотистыми искорками. Старые пресс-папье и не уступавшие им по возрасту увеличительные лупы, телефонные аппараты с битыми трубками и перемотанными корпусами выпирали с многочисленных полок, будто подзывали любоваться собою. Многочисленные статуэтки, картины и миниатюры то тут, то там выныривали из ниш и таились в их тенях.

На полу странного магазина, крытого мелкой плиткой и паркетом вперемежку, тоже хватало всякого хлама: старый аккордеон, масляные лампы, буржуйка – её Мила узнала лишь потому, что недавно смотрела какой-то фильм, где семья проживала в доме, отапливаемом именно этим устройством. И конечно, не обошлось без чучел животных – олень, парочка белок, собака и даже цапля имелась. Девочка диву давалась, как столько всего уместилось в малюсенькой комнатке, которую и занимал магазинчик. Взгляд её скользнул к потолку и тут она улыбнулась: ну и чудак-продавец – развесил наверху дырявые кофейники, не оставив места ни единой лампочке. Это хорошо, что днём погожий день, и внутрь света проникает достаточно, а когда вечереть начнёт, что тогда?

Взгляд юной посетительницы ещё разок пробежался по захламлённым полкам и вопросительно застыл на пожилом господине.

– Знаю, знаю, – предупредительно заговорил он, продолжая взирать на Милу хитроватыми глазами, – ты желаешь чего-нибудь этакого, необычного, чудесного.

Как он узнал? Ведь она ещё и полслова не молвила о том.

– Приходи завтра в это же время, – пообещал он.

– И что тогда?

– Приходи, – последовал ответ, за которым крылось нечто многообещающее.

Выйдя за дверь и отойдя на несколько шагов, Мила вдруг поняла, что не узнала имя продавца, а прийти вновь и не обратиться по имени – как-то неуважительно, что ли, и невоспитанно. Она решительно повернулась и дёрнула дверь, ожидая громогласный колокольный перезвон, но того не случилось: дверь распахнулась бесшумно.

– Что-то забыла, милочка? – послышался скрипуче-сухой голос продавца.

– Я забыла спросить: как вас зовут? – исправила своё упущение девчушка. – Вы же хозяин магазинчика странностей – господин К.?

– Совершенно верно, – подтвердил почтенный джентльмен. – Я владелец и зовут меня Коллекцио.

– Очень приятно, господин Коллекцио, – кивнула Мила, – до завтра, я приду.

– Замечательно, – донеслось позади неё, когда дверца мягко закрылась.

Миле послышалось, что за дверной перегородкой раздались звуки других голосов и даже звериных криков, но возвращаться и проверять эту странность она не решилась. Всё-таки в третий раз её возвращение будет выглядеть нелепо. И она направилась домой.

Ночью ей приснился странный-престранный сон.

Она снова оказалась в том магазинчике, но за окном было темно, как ночью. Удивительно, но внутри помещения света хватало с избытком. Задрав голову к потолку, Мила ахнула: дырявые кофейники превратились в ярчайшие светильники – из бездонных недр вниз щедро лился тёплый свет. Но даже не эта особенность так изумила гостью, как тот факт, что все вещи смотрелись иначе и производили иное впечатление, нежели днём, даже воздух пах особенно – как в кондитерской: шоколадными конфетами и бисквитными пирожными.

– Добро пожаловать в магазинчик странностей, – голос господина Коллекцио опередил хозяина, тот словно ведущий на сцене, вынырнул из-за плотной портьеры, загораживавшей дверцу в чулан.

Сперва Мила не признала в молодцеватом господине хозяина магазинчика, приняв его разве что за сына Коллекцио. Тот держался прямо, с задором, растеряв разом все свои морщины, оставив лишь на лбу парочку продольных отметин. Волосы почернели и удлинились, но по-прежнему лежали идеальным зачёсом назад.

– Это вы, господин Коллекцио? – воскликнула она. Так странно: даже одежда на нём была точь-в-точь как на пожилом господине.

Вместо ответа помолодевший Коллекцио устремил на девочку взгляд, от которого ей стало не по себе – знакомые хитринки бесновались в его глазах.

– Ну что, – он оторвал взгляд от Милы и огляделся вокруг, обращаясь странным образом к самой комнате, а не к гостье, – устроим достойный приём нашей гостье? Тогда начнём!

И в ту же минуту всё завертелось, закопошилось, задвигалось вокруг девочки.

Куклы тянули к ней руки и капризно звали: «Мама!». Канделябры и чайники дребезжали, телефоны надсадно трезвонили, требуя абонента срочно снять трубки и ответить. Картины и миниатюры с интересом наблюдали за Милой – некоторые даже подмигивали! Но самым невероятным оказалось то, что все чучела животных ожили и принялись шалить! Белки сновали по полкам шкафов и норовили что-нибудь свалить на пол, когда же им это удавалось, павшая вещица укоризненно протестовала. Олень разлёгся у двери и принялся её сторожить. Собака и цапля устроили игру в салки, причём правила игры выглядели весьма сомнительно, особенно, когда цапля бежала вдогонку за псом и норовила щипнуть того за хвост.

Мила так растерялась от подобной кутерьмы, что по рассеянности не заметила, как присела на старый аккордеон. Музыкальный инструмент обиженно взвизгнул под нею и взбрыкнул, точно был не аккордеоном, а скаковой лошадкой. От неожиданности девчушка взвизгнула и подскочила, предпочтя блюсти дистанцию между собой и норовистым аккордеоном. Но тут ей в спину пыхнула жаром буржуйка, да ещё как! Из распахнутой настежь заслонки валил жар горящих дровишек. Ещё чуток и недружелюбная буржуйка опалила бы Миле спину.

– Э, нет, так не пойдёт! – грозно скомандовал молодой Коллекцио. – Как не стыдно? К нам в кои-то времена пожаловала гостья, а вы её обхаживаете эдаким манером. А ну-ка, исправляйтесь, да живее!

Тут гомон усилился в разы. Звери засуетились, вещи задвигались, портьерная занавесь и та задёргалась. Но к удивлению Милы порядок всё же установился. Всё находилось на прежних местах, а обитатели магазинчика пытливо, затаив дыхание, следили за девочкой, будто ожидая чего-то от неё.

– Но как? Как такое возможно? – смогла выговорить Мила.

– Сущий пустяк, – усмехнувшись белоснежной улыбкой, ответил хозяин. – На самом деле, ничто никогда не умирает, да и не бывает мертво. Нужно знать способ, и я его знаю.

– Но что же вы продаёте тогда? – Интерес всё-таки очнулся в юной гостье.

Коллекцио пристальнее вгляделся в лицо девочки, и прищур его хитроватых глаз усилился.

– А разве что-то нужно продавать?

– Но это же магазин, а в магазинах всегда что-то продают.

– Что ж, – пожал плечами он, – значит, мой магазин – исключение. Разве что, я совершаю небольшие сделки…

И отвёл в сторону глаза. Вот хитрец! Точно знал, как в ловко расставленный силок из слов угодит её любопытство.

– Что за сделки?

– А вот придёшь в час открытия – узнаешь, – загадочно произнёс продавец и скрылся за складками портьеры.

Мила тут же поторопилась следом, но тут раздался оглушительный колокольный набат позади неё и … она проснулась.

С нетерпением отсчитывая минуты, за которыми медленно складывались часы, Мила дождалась нужного часа и вприпрыжку понеслась наперегонки с западным ветром по центральной улице к заветному переулку. Без пяти минут полдень она стояла напротив двери.

Вроде бы ничего не происходило, но внутри как будто бы кто-то пробежал, цокая коготками по деревянному паркету, затем что-то с грохотом упало на пол и зашипело, и на том всё.

Мила ухватилась за ручку и толкнула дверь – колокола тут же рьяно заголосили.

Вопреки ожиданиям вещи в магазинчике не вели себя, как во сне Милы, куклы неподвижно сидели по своим местам, и уста их не шевелились и не звали. Дырявые кофейники висели себе тихонько под потолком, нисколечко не сияя. Чучела пребывали на тех же местах, где их оставила Мила прошлым днём, их искусственные глаза слепо таращились в пространство. И, конечно, буржуйка не пыхала жаром, стоя скромно с запертой заслонкой.

– Пришла. Ну, здравствуй, милочка, – донёсся голос со скрипучими нотками из-за портьеры чулана. – Я ждал тебя. Мы все тебя ждали.

Он вышел. К разочарованию примешалось облегчение: Коллекцио снова старик, каким его она вчера впервые увидела. Все чудеса принадлежали сну.

– Вы вчера обещали что-то необычное, – напомнила Мила.

– Прежде, я хотел бы поинтересоваться: как тебе понравилось у нас после полуночи? – самым безобидным тоном выговорил господин Коллекцио, но глаза его казались хитрее прежнего.

– Но как?! Разве это не был сон?! – ошарашено воскликнула Мила.

– Отнюдь, милочка, отнюдь. Так тебе понравилось?

– Ну… я не знаю…, – замялась, сильно смутившись, гостья.

Поверить в то, что всё приснившееся было явью, она не желала, иначе выходило, что она вопреки строгому запрету родителей гуляла ночью на улице (одна!) да ещё и в магазин наведалась.

– Не беспокойся, – явно читая её мысли, покровительственно, вымолвил хозяин магазина. – Это секрет, а в моём магазинчике все секреты надёжно хранятся в самых дальних углах шкафов. И вот что, сделки, которые я предлагаю мальчикам и девочкам вроде тебя, включают сохранность этих самых сделок.

– И какую же вы мне сделку хотите предложить? – осторожно поинтересовалась Мила, явно заинтригованная таинственностью слов собеседника.

– О, сущая ерунда для взрослых, но заманчивое предложение – для тебя.

Видя, что девочка попалась целиком в его хитро устроенный силок, господин Коллекцио продолжил:

– Вот ведь какая штука. Всю свою жизнь я занимаюсь собирательством. Как ты уже поняла, я – коллекционер, страстный, заядлый. Называй, как пожелаешь. Собиратель редкостей.

– Но ведь это не …

– … не редкости? А вот и нет. У каждой вещицы в этом магазинчике странная и загадочная история, которая ещё не закончилась. Скажи-ка, милочка, в любом ли магазине ты видела живых кукол и восставших оленей? А картины, пробуждавшиеся ото сна?

– Нигде, – честно призналась Мила.

– То-то же, – Коллекцио назидательно поднял вверх указательный палец. – А хочешь ли ты каждую полночь навещать мой магазин? Играть с собакой и белками? Дрессировать аккордеон? Этот негодяй совсем от рук отбился.

Мила растерялась окончательно: с одной стороны, ей страстно желалось вновь побывать в ожившем магазине, но с другой…

– Мне нельзя. Мама и папа запрещают выходить на улицу после восьми вечера.

– Это не беда, это мы можем решить. Никто и не узнает.

– А что взамен? – девочка прекрасно знала: от сделки выгода должна быть обеим сторонам.

– А взамен ты вместо меня станешь хозяйкой магазинчика странностей, – торжественно объявил господин Коллекцио. И видя, какое сильное замешательство отразилось на юном личике девчушки, поспешно добавил. – Конечно, это произойдёт не сразу и не скоро.

– А когда?

– Когда ты будешь готова, милая. И когда магазин будет готов тебя принять.

«Ну, это точно скоро не произойдёт», – подумала Мила, но на всякий случай решила уточнить.

– А если я откажусь?

– Тогда завтра, когда ты сюда придёшь, магазина здесь не найдёшь. Решай.

Собственно, чем так плохо стать хозяйкой магазинчика? И Мила решительно протянула руку, её тут же мягко сжала сухая ладонь старика.

– Сделка заключена! Да свершится в свой срок, что должно!

С той поры прошло немало ночей, в которых Мила гостила и беспечно проводила время в магазинчике странностей.

Девочка выросла, повзрослела, обзавелась семьёй и прожила интересную жизнь. Однажды старенькая Мила по обыкновению заснула в любимом кресле, да так и не проснулась. А на следующий день в другом городе мальчик по имени Эрик, подгоняемый западным ветром, набрёл на чудной магазинчик, вывеска которого гласила: Магазинчик странностей г-жи К.

И случилось это без пяти минут полдень.

Борец

Барон Эрих фон Олдрич, происходил из старого (как по его разумению, так замшелого) немецкого рода, если и ведавшего периоды славы, то так давно, что уже и память не хранила о том заметок. Всего-то и осталось у титулованного мужа – дом из векового камня, да полустёрый герб над входом.

Родовое гнездо Олдричей, по документам тянувшее на солидный дворец, в реалии представляло собою мрачного вида домину: выцветшее, облупившееся, щербатое. Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить урон, нанесённый временем и бездействием жильцов: этому «дворцу» уже никакой ремонт не поможет. Любое вливание средств было сродни Танталовым мукам: голод, источаемый тысячелетним камнем стен, не утолить, не задобрить и не обмануть.

И название у особняка имелось приличествующее угрюмому, нелюдимому облику – Рингкемпфер, что означало борец. Однако же это название носило и одно ядовитое растение, именуемое аконитом. Так что, всякий, узнавая этот незначительный, по сути, пустяшный факт, взирал на мрачное здание уже под иным ракурсом, досадуя на неприятное, подспудное предчувствие, которое поднималось из недр подсознания.

– Некоторые, несомненно, злопыхатели и завистники, утверждали, будто бы некто из Олдричей прослыл отравителем, и тем самым навлёк на дом этакое прозвание, – в редких доверительных беседах давал пояснение барон особо располагавшим к себе гостям. – Но суть в том, что прежде, в те далёкие времена, в округе обильно произрастал аконит. И к чему голову ломать, когда природа сама на ладони преподносит готовый титул. Хотя, тот наговор сослужил неплохую службу, должен признать: соседи, особенно те, что нахрапистее, побаивались. Во всяком случае, опасались открыто пакостить Рингкемпферу.

О самом хозяине «Борца» толком никто ничего сказать не мог, даже те самые визитёры, кои удостаивались чести быть приглашёнными на ужин. Облик последнего из Олдричей не отличался примечательностью, и толком никто не знал, сколько барону лет – пятьдесят или шестьдесят, – а черты лица, мягкие и невнятные, сразу стирались из памяти, как только гость оказывался за порогом.

Но всё же Рингкемпфер хранил тайну, а Эрих фон Олдрич не торопился её оглашать, ведь суть секрета во тьме его хранящей.

В старом доме обитаема была одна половина, другая же закрыта по той причине, что жить там попросту было невозможно: крыша местами просела из-за прогнивших стропил, а из-за неизбывной влажности стены, обглоданные вездесущим чёрным грибком, осыпались. Лишь каким-то чудом жилая половина дома ещё держалась, но запах гибели, как и его метастазы уже расползались по потолкам и стенам с выцветшими обоями. Деревянные половицы отчаянно скрипели и изобиловали щелями, из которых порой выглядывали нагловатые мышиные мордахи. Но не разрушение было секретом дома, а слуги, тройка из них: кухарка, горничная и лакей.

Семнадцатилетняя Карлин, хорошенькая хрупкая блондинка, заведовала порядком в спальне хозяина и заодно поднимала настроение Эриху весёлым щебетом, когда того одолевали хмурые мысли.

На кухне господствовала крепко сбитая Вилда, шатенка с серыми прядками. Дожив до пятидесяти шести лет, фрау творила кулинарные чудеса, от которых Олдрич постепенно терял талию.

Ну а величавый Франц, неотразимый красавец брюнет с волнистыми волосами, в самой цветущей середине тридцатилетия, распоряжался всем прочим, до чего не касались женщины.

И проживали эти трое довольно долго под крышей Рингкемпфера, дольше самого барона и его предшественников. А всё потому, что давным-давно умерли.

Карлин навеки застыла в юном возрасте, подцепив заразный грипп и сгорев от лихорадки за одну ночь. Вилду настиг на кухне сердечный приступ во время приготовления шикарного обеда в честь именин былого владельца дома. А Франц сам оказался виновником своей безвременной кончины: имея послужной список из соблазнённых горничных и гувернанток, не стоило испытывать судьбу и «любезничать» с хозяйкой при живой и ревнивой супруге, – не испил бы вина с подлитым туда ядом.

Но странность выходила в том, что по какой-то неведомой причине прислуга принадлежала «Борцу» и уйти из него не могла. Эрих фон Олдрич долгое время ломал голову над этой неясностью. В конце концов, он пришёл к выводу, что смерть в стенах дома и связала несчастных, сделав их работу вечной. Барон и сам с недавних пор мечтал после смерти стать призраком-хозяином Рингкемпфера, чтобы тот никому больше не достался. А что? Слуги-призраки уже есть, – да какие! – не ровня безликим, немым и бесполезным духам, а вполне себе дееспособные, как при жизни (опять же, наверняка причина в доме). Вот и должен же быть над ними и господин им под стать!

Но вот незадача. По историческим документам выходила не самая радужная перспектива для ныне здравствовавшего владельца – сколько бы Олдричей не отходило на «тот» свет в самом доме, никто из них не оставался бестелесным духом-властителем. Вот и посвятил оставшиеся годы барон на поиски неких документов, в которых должна отыскаться подсказка на мучивший его вопрос: почему Олдричам нельзя остаться, а простолюдинам (не всем, правда) можно?

– В доме должен быть тайник, непременно! – вбил в свою упрямую голову почтенный господин. – И я его отыщу!

– Вам бы только по чердакам да по подвалам таскаться, господин барон. Не ровен час – на голову упадёт кусок штукатурки или ещё чего тяжелее, – упрекал ворчливый голос кухарки, когда Олдрич имел неосторожность озвучивать вслух насущное желание.

– Что опять стряслось, фрау Вилда? – терпеливо вздыхая, вопрошал владелец Рингкемпфера и закатывал глаза в ожидании свежей порции жалоб.

– А вот хотя бы Франц! – сетовал густой с хрипотцой голос кухарки, а голова в такт словам кивала.

– Что, снова? – вяло интересовался хозяин, надеясь на краткость ответа.

– Снова? Да он прохода не даёт нашей малютке! – взрывалась тут же, получавшая «зелёный» свет Вилда. – Девочке едва семнадцать лет минуло, а этот потасканный кот ей прохода не даёт. Приструните же его, в конце концов!

– Вилда, Вилда, – состроив кислую мину страдальца, парировал, как мог, Эрих фон Олдрич. – Ну какой в том смысл? Фройляйн Карлин давно не так юна, как выглядит: помнится, в том году ей исполнилось бы сто шестьдесят три, если бы она могла столько прожить. А Франц? Беднягу укокошила собственная жена! Вот это трагедия!

– Подумаешь! Заслужил кобелёк. Бедная его жёнушка, всё терпела, терпела.

– Фрау Вилда! – строго увещевал разошедшуюся прислугу хозяин, впрочем, добавляя примирительно. – Нет ничего страшного в том, что он флиртует с молодкой – всё равно напакостить он уже не может, потому что мёртв.

Как же трудно приструнить и призвать к порядку слуг, особенно, когда они призраки. А как ими управлять, будучи самому привидением? Вот ведь загвоздка!

– А вот моя проблема как раз не терпит отлагательств, – сетовал Эрих. – Я, как-никак, жив пока что.

– Вот именно: пока что, – холодно и осуждающе заканчивала диспут кухарка.

Происходили эти «милые» беседы, как правило, в обеденные часы, когда по заведённому обычаю жареная курица с тушёной капустой да печёной картошкой сменялись густейшим шоколадным пудингом, увенчанным сверху взбитыми сливками. Несмотря на недобрые намёки, Вилда и думать не думала каким-нибудь образом навредить хозяину дома или, не дай Бог, оставить того без обеда. Готовила эта почившая более семидесяти лет назад кухарка – что надо. Ну и как тут талии не пропасть?

И всё-таки долгожданный день для барона настал. Неожиданно, как и полагается, и когда он уже надеяться устал.

Франц, хоть и унаследовавший при живом существовании слабость к хорошеньким девицам, всё же слыл педантом и во всём, касаемо работы, придерживался строгих профессиональных правил. Именно он в один из дней отправился в закрытую часть дома, дабы оценить уровень прогрессировавшего упадка, и там же обнаружил…

– … стена бывшей господской спальни, она сильно осыпалась. А там, там, господин барон, в той стене – тайник! Небольшая ниша, в которой из-под обвалившегося кирпича проглядывает выступ деревянного ящика.

«Это он!» – воскликнул тут же Эрих фон Олдрич и ринулся в отгороженную половину «Борца», невзирая на настойчивые и убедительные возражения не только Франца, но и дамской части.

Несмотря на солидный возраст, барон воинственно прокладывал путь среди полуистлевшей мебели, вскарабкивался на горы мусора и сражался с целыми зарослями паутины – ох уж эти плетуны! только дай им простор, они заполонят своими сетями каждую пядь пространства. Франц послушно следовал за хозяином, давая подсказки, как и где лучше обойти досадные преграды.

И вот Олдрич переступил порог бывшей спальни. Как же здесь воняло плесенью! А горьковатая пыль лезла в нос и горло, норовя забить дыхательные пути. Пришлось барону достать носовой платок и приложить к лицу.

– Вот здесь, – указал лакей на темнеющий провал в дальней стене комнаты.

Дрожа от нетерпения и сладкой дрожи предвкушения, достопочтимый господин приблизился к обозначенному месту. Всё верно, из чернеющей темноты сырого камня торчал уголок деревянного ящика. Руки потянулись за таинственной находкой.

– Осторожно, господин! – предостерёг сзади голос Франца. – Стена в этом месте хрупка и никаких гарантий, что если сдвинуть ящик, она не рухнет и не придавит вас.

– Но я хочу вытащить его оттуда! – заупрямился живой домовладелец Рингкемпфера, кончики его пальцев уже с вожделением коснулись пыльной поверхности дерева.

– Лучше это сделаю я, а вы отойдите дальше, – учтиво предложил Франц.

Благоразумно, согласился барон и поплёлся в противоположную часть спальни. Убедившись, что хозяин на достаточно безопасном расстоянии, слуга приподнял ящик, который оказался величиной с детскую люльку, и потянул его из тайника. Как и предугадал Франц, старая кирпичная кладка не выдержала постороннего вмешательства, и значительная часть стены над пустотой ниши с грохотом обрушилась, сдобрив затхлый воздух клубами ещё большей пыли и застарелой штукатурки. Платок не мог справиться с таким натиском, и Олдрич стремительно убрался прочь за дверь былых покоев, дабы всласть откашляться и утереть раздражённые очи.

Из пылевой завесы дверного проёма выступила полупрозрачная фигура лакея, на руках которого, словно невесомая вещица, возлежал спасённый ящик. Подавив соблазн и внемля гласу рассудка, Эрих фон Олдрич с шествующим прямо, словно находка ничего не весила, Францем перешёл на жилую половину Рингкемпфера, и только войдя в кабинет, принялся вскрывать заветный артефакт.

Ящик, сохранившийся превосходно, поддался не сразу, что только усилило предвкушение. Под деревянной, добротно сколоченной крышкой обнаружился ворох старой одежды более чем вековой давности и нечто прямоугольной формы, заботливо завёрнутое в промасленную толстую телячью кожу. Именно к безымянному прямоугольнику и потянулись руки барона.

Под кожаным покровом таилась безымянная папка из такой же телячьей кожи, но более тонкой выделки, а внутри – рукописные листы бумаги. Дневник! Так вот, что он искал так долго. И был прав, – чёрт всех бери! – прав, что манускрипт существует.

– Я должен их прочесть, Франц, – обратился он к лакею. – Будь любезен, оставь меня наедине с бумагами.

– Разумеется, господин барон, – сдержанно кивнул слуга, пробубнив себе под нос, удаляясь. – Вся грязная работа – Францу, а сливки – хозяину.

Прошло полчаса, прежде чем Олдрич смог разобрать каракули предка: уж больно коряво тот писал свои мысли. И узнал он в послании из прошлого следующее: Рингкемпфер никого против воли своей не неволил, в нём оставались те, кто сам не желал его покидать. Если же таковые «невольцы» появлялись, а они в каждую эпоху имелись, то им нужно было напомнить причину их нежелания, и тогда они освобождались. Но у всего цена, и она назначалась в самом конце.

Так может, потому никто из владельцев прежде не становился неприкаянным духом дома, что не имелось на то причин? Ведь за долгую историю «Борца» под его сводами кто только не умирал своей ли смертью или от чьей-либо руки.

Значит, Эриху фон Олдричу остаётся придумать вескую причину не оставлять дом после своей кончины, чтобы оставаться здесь навеки вечные. Одна из них тут же нашлась: отсутствие прямых наследников. Барон, последний прямой потомок достославной фамилии, так и не обзавёлся семьёй. А оставлять Рингкемпфер какой-то седьмая-вода-на-киселе родне не горел – в теперешнее время земля под домом стоила дороже самого здания и предприимчивые родственнички наверняка без сожаления отдали бы легендарного «Борца» под снос, а после продали землю под строительство безвкусного торгового центра. От одной мысли об этом святотатстве барону становилось дурно.

Нет! Никаких продаж, тем более сносов. Рингкемпфер стоял, и будет стоять, а барон позаботится о своём доме и после смерти.

Но прежде он опробует совет из обретённого дневника.

Он вышел в столовую, которая служила и кухней. Там он застал фрау Вилду за готовкой, ей составляла компанию фройляйн Карлин. Оставалось вызвать Франца, который любил коротать время в холле или на чердаке, а в мрачном настроении – в закрытой части дома.

– Итак, я узнал, почему вы здесь застряли, – объявил торжественным голосом хозяин, когда лакей присоединился к маленькому обществу в столовой. – Вам всего-то и нужно: вспомнить причину, по которой вы не пожелали уйти из Рингкемпфера.

Всего-то? Но в том и затруднение – хоть каждый и помнил причину собственной смерти, а также всю свою земную жизнь в мельчайших подробностях, то отчаяние, которое приковало к нутру дома, погрузилось в туман.

Тогда барон подозвал юную горничную и напомнил ей о роковой ночи, когда огонь лихорадки погубил её. И Карлин вспомнила тот миг и ту тоску, завладевшую ею на границе между жизнью и смертью. Родившись под крышей «Борца» и рано осиротев, маленькая Карли всем сердцем любила взрастивший её дом и людей, воспитывавших её. Повзрослев, она колебалась и так не решилась оставить родные стены.

Та же любовь приковала и Вилду, с той разницей, что она пришла работать в Рингкемпфер юной помощницей кухарки, а прижилась и оставалась на его кухне свыше тридцати лет, не представляя иное жилище, кроме этого.

С Францем всё оказалось сложнее. Его тяжким камнем оказалось чувство вины, которое тот испытывал по отношению к супруге. Даже, не смотря на тот факт, что это её воля отправила его на тот свет раньше положенного срока, не имел значения, нежели все его многочисленные измены. Только после смерти лакей осознал, что единственная женщина, которую он любил искренне – его жена, но исправить что-либо уже был не в силах.

– Прости себя, – повелел ему отечески Эрих фон Олдрич. – Она же простила тебя позже. Ведь до конца своих дней жена приносила на твою могилу цветы, а разве это не говорит о прощении?

И тогда слуги приняли свои нежелания, которые связывали их души со старым домом и простились с ним. И ушли.

– Так, всё хорошо, но что же насчёт меня? – поинтересовался вслух Олдрич, оставшись один в пустом доме.

Он вернулся в кабинет и снова перечитал рукопись. Там явно говорилось о какой-то цене за освобождение духов. Но какой? Не хватало продолжения старинной инструкции.

Тогда барон переворошил деревянный ящик, перетряхнул старое тряпьё, но всё равно ничего не обнаружил. Уставший сел он в любимое, обглоданное молью, кресло и принялся в задумчивом самозабвении мять толстую кожу обёртки манускрипта. Неожиданно пальцы обнаружили что-то вроде незаметной подкладки, мастерски прилаженной к коже. Аккуратно вспоров её, его пальцы вытянули из прорехи спрятанный лист. Так вот оно, продолжение!

Через несколько минут жилую половину Рингкемпфер огласил пронзительный вопль разочарования.

– Нет! Это несправедливо!

Цена, о которой упоминалось в последней странице дневника, оказалась справедливой для «Борца», но не для его хозяина. Ведь освободив привязанные к дому души, живой владелец добровольно, соглашался на одинокую вечность призрака в стенах его – такое существование не входило в планы Олдрича – до тех пор, пока кто-то ещё не пожелает остаться здесь посмертно, освободив неприкаянную душу хозяина.

Рингкемпфер потому и носил одно с аконитом имя, он знал, как бороться за свою душу, пусть время и точит камень.

Эй!

Началось всё со снов, а сны завелись два дня назад. Утренние, предрассветные, хрупкие, как первая наледь лужи, одним словом – на грани реальности.

Прежде Ида почувствовала на поверхности дрёмы шорох: осторожное царапание коготков по линолеуму, как если бы пробежала мышь. Но вот в чём штука – больше этот звук не повторился ни после пробуждения, ни позже, во время бодрствования, и даже на другой день. Зато следующим утром, за пару минут до побудки сновидицу пробудил явственный голос, который окликнул её из того же угла, где накануне пронеслась на коготках «мышь». Голос сказал просто: «Эй!». Иде не то чтобы стало совсем не по себе, но она долго лежала и прислушивалась к тишине столь тягостной, и сомнение в реальности произошедшего волей-неволей подступило, окончательно согнав остатки сна.

Быстротечный день полностью загнал в тень памяти воспоминание о двух предрассветных странных снах, лишь изредка на поверхности проступали отголоски эха, особенно того странно обронённого «Эй!». Но ночь, только заступив на рабочее дежурство, тут же хорошенько прочистила все уголки, выставив в полной красе из подсознания и крадущийся шорох, и чудной окрик. Что же это? И что ей послышится вновь в утекающие минуты ночной поры?

Усталость дневных забот всё же сморила Иду, и она крепко проспала до самого утра, никто и ничто не тревожило её до звонка будильника. Так минула ещё пара дней, и воспоминание о чём-то странном почти стёрлось, оставив на поверхности еле ощутимые отметины, как от ластика на бумаге.

Но в новое утро Иду вытряс из нежного сна докучливый шёпоток: «Эй!». Он прозвучал и во второй раз, наверное, для убедительности. Вот тут уж соня встрепенулась и резко села в кровати, щурясь в потёмках. В том углу, откуда её призывали, тьма сгустилась, точно клякса. Но как только сонные и ещё граничащие на зыби сна и яви очи девушки остановились на аспидном пятне, как то вмиг юркнуло за спасительный шкаф, оставив после себя беглую дробь коготков. Тишина и привычная норма снова торжествовали в спальне, но только не в душе Иды – внутри воплем вопиющим надрывался ужас, страх когтями чумных кошек полосовал сердце, выдававшее ритм бразильских барабанов.

«Мышь, это мышь, конечно же, мышь, а кому ещё быть? Вон, и скребёж коготков на днях явно мышиный был. Просто мышь завелась, а возможно, и не одна», – так успокаивала себя Ида, ещё минут пять, не смея вылезти из защитного кокона одеяла. Воздух вдруг в комнате показался морозным, хотя всю ночь она скидывала с себя одеяло, так было душно и тепло.

После, в светлой ванне, смывая остатки сонной ночи, она вдруг вздрогнула: ну какая это мышь? Разве мыши разговаривают? Разве они окликают – «Эй!»?

Но если так и дальше углубляться, то тогда и спать станет невмоготу, особенно в предчувствии утра, особенно за пару минут до звонка побудки. Но и ложиться спать, как ни в чем не бывало, тоже невозможно, нерв уже накручен. Так как быть?

И Ида решила завести будильник чуть раньше, а после сигнала лежать и ждать: что произойдёт и произойдёт ли?

И что же? Будильник сработал, как положено. Девица глубже укуталась в тепло одеяла, изготовившись ухватиться за любой звук, какой ни есть. До обозначенного времени Икс оставалось около получаса, почти ничего, но темнота и сладостная дрёма постели сотворили своё коварство: Ида уснула, крепко и глубоко. Когда она проснулась, за окном уже серело небо, а стрелки часов сурово указывали на то, что кое-кто продрых не полчаса, а добрых полтора. И, конечно же, никто не подал звука из злосчастного угла. А, может, и окликал сновидицу, но та, увы, спала сном Спящей Красавицы.

Хорошо, решила Ида, раз с будильником не сработало (точнее, вышел полнейший прокол), то она вернётся к прежнему распорядку, полагаясь на былую привычку Нечто шуршать и эйкать.

Но на другой день ничто не потревожило её нежный сон, и на следующий тоже. Ида задумалась: а было ли то взаправду? не сон ли ввёл её в заблуждение?

И как обычно бывает, когда делаешь отмашку на что-то и даёшь всему идти своим чередом, выводя на первый план более важные и хлопотные дела, тут тебя и окликают из-за угла.

– Эй!

В то утро оклик прозвучал совсем отчётливо, а не из недр подсознания. Ида выпрыгнула с постели, чему сама удивилась, ведь тело действовало само по себе, опережая сонный разум. Уже когда она достигла тёмного угла, мысль поднялась с глубины на поверхность большим пузырём и лопнула – тогда она и вспомнила, зачем так стремительно вскочила.

Что-то, возмущённо фыркая, покатилось по полу за шкаф. Изумлению предела нет, подумала Ида, когда бесстрашно просунула руку за шкаф и обнаружила, что щель между стеной и задней стенкой увеличилась до полноценного прохода боком. А дальше…

А дальше, не откладывая действия в дальний ящик, она протиснулась (и зачем же?) в этот узкий лаз, который вдруг через несколько шагов расширился вдвое, так что можно было идти вперёд, едва касаясь стен. В высоту «коридор», так Ида обозначила для себя туннель, по которому шагала, не превышал её комнаты. Стены и пол под босыми ногами (она же выскочила опрометчиво, не надев тапочки) оказались шершавыми, как если бы дощатый настил вымазали толстым слоем глины, которая застыла неровными комочками. Босиком идти по бугристой поверхности не самое приятное занятие, особенно, сразу после побудки, но, по крайней мере, было сухо и тепло. И воздуха достаточно. Запах отсутствовал, будто предварительно его выкачали из воздуха. И страннее всего была темнота, сквозь которую пробиралась девушка – разреженная до серой дымки сумерек.

Сколько же ещё идти? Стоп! Она же проснулась, так откуда этот проход за шкафом? Ида встала на месте, точно её по голове огрели толстенной книгой. Этого же не может быть! В реальности за шкафами нет туннелей, а значит, она по-прежнему спит. Но раз так, то тем более, нужно идти вперёд, дабы раз и навсегда узнать тайну нарушителя её сна.

Дымчатый налёт полумрака в странном коридоре светлел, девица уже могла хорошо различить свои руки и ноги, да и бугристый настил под ногами. Её длинная ночная рубашка белела, как молочный саван. Пройдя ещё, Ида обратила внимание, как впереди дребезжит свет, словно источник его вздыхает.

И как бывает в страшных историях: коридор внезапно оборвался, а она вышла в центр деревянной комнаты. Дерево было повсюду, даже на потолке. Приглушённый, мягкий свет, не изливаясь конкретно откуда-то, казалось, сочился из деревянной отделки.

На противоположной от входа стороне до самого потолка возвышалась печь, украшенная керамическими изразцами такой удивительной работы, что девушка невольно направилась к ней, не в силах противиться великолепию представшего мастерства. Ни одна плитка не повторялась, сюжеты рисунков носили до того замысловатый характер, что вгоняли в замешательство. Но краски, яркие и насыщенные, приковывали взор, настолько сильно, что на задворках разума Иды вспыхнула искорка беспокойства: а что, если это приманка для чего-то страшного?

Топочная дверца была прикрыта, да и печь не теплилась, холодная стояла, глубоко погружённая в свой собственный сон. И всё же, и всё же за дверкой раздался знакомый скребёж.

« Была, не была?», – колебалась Ида.

Руки устремились к круглому латунному набалдашнику дверцы прежде, чем Ида осознала сиё действие. Дверца легко поддалась её усилию и открылась. Внутри чернело нутро печи, обильно вымазанное сажей. Никого на первый взгляд не было, но вот царапание повторилось. Сомнений не осталось – внутри точно кто-то был.

Но как увидеть? Впопыхах Ида не прихватила фонарик, хотя приготовила его загодя. И тут снова внутри неё разразился громким хлопком пузырь мысли. Она села на корточки перед зияющим тьмой жерлом печи и преисполнившись решимости, дрожащим полушёпотом воззвала в самую глубь:

– Эй!

Ничего не произошло, но тишина стала какой-то уж слишком тихой, наигранной, как если бы кто-то старался не шуметь.

– Эй! – повторила Ида.

На этот раз ей в лицо выдуло несколько частичек угля. А когда она в третий раз громче прежнего призвала то, что пряталось от неё внутри печи, её «Эй!» поддержал чужой вскрик (больше походивший на пугливый писк), вторив ей.

– Эй, выходи, – позвала Ида дрожащим от волнения (и, несомненно, от страха) голосом. – Не бойся. Эй!

Забавно кого-то убеждать тебя не бояться, когда ты сама его опасаешься, подумала она.

Секунду её предложение обдумывалось. А затем со знакомым шуршанием прямо на неё выкатилось нечто круглое, чёрное, лохматое, когтистое. Упало ей прямёхонько на колени, эйкнуло с перепугу, скатилось на пол, совершив двойную прокрутку, и остановилось на месте.

Какой-то волосатый, чумазый колобок, оценила навскидку первое впечатление Ида. И не больше обычной кошки, если кошки, конечно, сворачиваются в колобки.

– Эй! – позвала она колобок. Тот не шелохнулся.

Тогда она (и куда только подевалась её осторожность?) медленно приблизилась к замершему существу и вытянула в его сторону руку. Но прежде, чем кончик пальца коснулся грязной, всклокоченной шёрстки, колобок раскрылся и вскочил на восемь не менее волосатых ножек. Именно ножек, а не лапок. Маленькие конечности до невероятности походили на человеческие ноги в миниатюре с той разницей, что целиком обросли густым мехом.

– Ой! – вырвалось у Иды. Она плюхнулась на пол, подобрав к себе ноги, и вообще сжавшись в ком.

– Эй! – сердито фыркнуло существо, уставившись на девицу крохотными чёрными пуговицами глаз, которых насчиталось четыре.

Иде почудилось, что это Нечто вздёрнуло вверх одну из ножек и помахало ею, как если бы грозило сжатой в кулак рукой. Оно сердилось, но на что?

– Ой! – снова повторилась Ида, но опомнившись, исправилась, – Эй! Извини, что потревожила. Я…

А дальше что сказать? Что не хотела? Но это же враки, конечно, хотела и ещё как. Другое дело, что когда мы гонимся за своими страхами, то до конца не осознаём, кого же в итоге выловим за хвост.

Впрочем, извинения оказалось достаточно. Фырканье утихло, а Нечто с интересом (но настороженным) изучало незваную гостью глазами, блестевшими агатовым блеском, из густоты шерсти. Головы у чудного создания не имелось, зато глаза, нос и пасть (или рот, как хотелось бы надеяться) прятались на теле, в чёрных колтунах шёрстки.

– Эй! – тявкнуло Нечто и сделало шажок волосатой ножкой в сторону Иды.

– Эй! – поддержала она слабым голосом.

– Эй! – Приблизилось Нечто ещё, каждый шаг отдавал клацающим звуком коготков.

– Эй! – Ида скорее шептала, чем говорила. Кто знает, каковы намерения этого лохмача.

– Эй! Эй! Эй! – протяжно поскуливая, однако с дружелюбными нотками, приблизился «Эй».

Иде подумалось, что если бы у Нечто был хвост, то оно бы непременно виляло бы.

Чёрные глазки с любопытством смотрели на неё.

Так странно, света здесь нет, но как бы и есть в самих стенах, полу и потолке, подумалось снова Иде. И грязно-чёрный «Эй» проглядывал в этом странном освещении отчётливо и во всех деталях.

Космач встал в шаге от сидящей на полу девицы, его всклокоченное тело вздрагивало.

И тут её осенило. Снова лопнул пузырь.

Она отлепила от себя руку и протянула её к восьминогому существу, «Эй» не отшатнулся, не сжался и не тявкнул возмущённо. Её пальцы коснулись шерсти, мягкой, как пух, и сильно спутанной. Только бы не укусил.

Повинуясь порыву, ладонь пригладила космы «Эя» и продолжила повторять поглаживания. «Эй» замурчал, как довольная кошка, его тельце дрожало уже не от страха, как догадалась Ида, а от удовольствия. Улыбка проступила на лице сновидицы.

С чумазым «Эем» стала происходить метаморфоза: его шёрстка светлела и выравнивалась, словно её расчёсывал невидимый гребень. Скоро «Эй» представлял собой милейшее существо с гладкой, блестящей шерстью молочного цвета. Только глаза остались чёрными и блестящими, как слюда.

– А ты ничего, Эй, – похвалила его вслух Ида.

– Эй! – отозвалось существо, что трактовалось, как «А то!».

Что же ты такое? Что за зверь или существо? И, главное, почему будил меня каждое утро? Вопросы роились в её голове, как надоедливая мошкара.

Ида обеими руками обхватила мягкие пушистые бока «Эя», осторожно, чтобы не напугать, и приподняла немного, забавные ножки повисли в воздухе, а затем принялись раскачиваться. «Эй» не проявлял беспокойства, а потому девушка подняла его ещё выше, ближе к лицу. Их глаза оказались совсем близко.

Чёрная глянцевая гладь странных глаз существа затянула взгляд Иды, она буквально провалилась в их непроглядную глубину, притом оставаясь на том же месте.

Лучше бы она не смотрела в эти глаза, безобидные с виду. Лучше бы не вставала с кровати в предрассветный час и не шла за «кроликом» в нору неизвестности.

Кошмары, сотни ужасов её детства и юности, таились под чёрным зеркалом этих глаз. Они, живые и осязаемые, то проносились мимо с неописуемыми воплями, леденящими сердце, то останавливались так близко от неё, что душа не то чтобы уходила в пятки, она рвалась прочь из тела. Они все, эти ужасы, придуманные её воображением и подсказанные фантазией других людей, копились все годы, и нашли пристанище в безобидном существе, исказив его до гадкой уродливости.

«Это я виновата, что «Эй» стал таким!» – истина ошеломила Иду. Ей стало неловко перед милым существом, которое доверяло ей. «Нужно что-то менять» – твердо решила Ида, когда вынырнула из мрачного омута чёрных глаз существа.

Она вернула «Эя» на пол, пригладив взъерошенную шёрстку на боках.

Теперь ей был известен секрет «Эя»: с раннего детства до юности Ида наращивала ком страхов, хранителем которого стал «Эй». Изначально он носил в себе радостные эмоции маленькой Иды, но ночные кошмары незаметно, год за годом, выпачкали его белоснежный мех в грязно-чёрный цвет, а шерсть, некогда шелковистая и опрятная, спуталась в неряшливые колтуны.

Хранитель снов – вот кто он.

И звал её «Эй» неспроста, бессонница подступала к нему, грозясь совсем запереть в недрах той печи, а возможно, и ещё что похуже сделать. Ида вовремя пришла к хранителю, она это знала. Ещё не всё потеряно. Всё зависит от неё.

– Эй! – пискнуло пушистое существо с восьмью ногами.

– До встречи, Эй! Я постараюсь, – пообещала Ида на прощание, прежде чем шагнуть обратно в тёмный коридор.

Постараюсь не унывать, не поддаваться панике повседневных страхов, не допускать дневные ужасы в мир ночных грёз. Я огражу тебя, мой милый Эй, теперь моя очередь беречь.

Ида вышла из-за шкафа. В спальне ничего не изменилось – та же тишина, тиканье настенных часов (кстати, минутная стрелка сдвинулась всего на три минуты). Вдруг сомнения охватили Иду: а было ли всё взаправду или это очередной сон, перетекающий в другой?

Она попыталась просунуть руку за шкаф: пространство между стеной и задней стенкой оказалось узко даже для её ладони.

Время шло, а Ида стояла и не решалась отойти. Но будильник зазвонил, и ей пришлось покинуть тёмный угол. А затем дневные дела и заботы притупили образ «Эя», и вспомнился белоснежный восьмилап перед самым сном, но усталость тут же стёрла его набежавшим тёплой волной сном.

Утром Ида проснулась в тишине, хотя долго вслушивалась, надеясь различить шорох коготков по полу. С того утра она следовала данному слову, хоть не всегда удавалось изгонять страхи из головы. Время выветрило из её головы таинственный коридор за шкафом и печь с дверцей, оставив легчайшее послевкусие от дивного видения. Иногда «Эй» давал о себе знать, но случалось это так редко, что впоследствии Ида была уверена: комнату навещают мыши.

Говорящие

Они говорили с ней.

Это произошло не сразу, как они сами после выразились: она не была готова. Это случилось постепенно. Сначала она начала различать в тишине коридоров и залов музея тихий, смущённый шёпот, скорее походивший на сухой шелест скудной листвы на деревьях в ноябре. Затем отдельные слова достигали её сознания, а после и целые фразы.

И вот пришёл тот день, когда с ней заговорили впервые, обратились именно к ней. А дальше, как случается в больших дворцах, слухи и сарафанное радио разнесли по галерее весть о ней – Говорящей с ними.

Наверное, всё потому, что она так и не смогла отказаться от Чуда, не дала себе отречься от волшебства, с которым вошла в этот мир. Сам мир каждодневно зарывал, топтал, вырубал и сжигал всеми силами любой отголосок магии, словно не мог допустить мысли о подобном соседстве.

Она никому не сказала, не посвятила в своё открытие, да ей бы не поверили. Говорящие с ней признались, что она первая за несколько сотен лет, кто их слышит, а, главное, отвечает. Другие видят лишь картинки – контуры, очертания, мазки, но не далее того. Жизнь ускользает от их взора.

Её любимицей стала «Девушка с клеткой». Эта необычная картина обрела жизнь в конце 20-х годов прошлого столетия, но краски на полотне по-прежнему хранили сочность бирюзы и охряных росчерков. Безусловная красавица – госпожа картины – гордо стояла у забранных цветастых кулис, с закрытыми глазами, о цвете коих оставались догадки. Голову причудливым тюрбаном венчала вытянутая клетка с кенаром, частично накрытая полосатой накидкой.

О чём же могла думать загадочная безымянная красотка в экзотическом головном уборе?

– Если, по правде, сказать, ни о чём.

Чуть кокетливый, с еле уловимой ноткой каприза, приятный голосок раздался со стороны бирюзово-охряного полотна.

– Почему-то каждому, кто подходит и пялится на меня, необходимо убедить себя самого, что я непременно о чём-то размышляю, либо мечтаю, или грущу. Но вы-то, вы, голубушка, так не думаете?

– О нет, – тихонько, шёпотом, чтобы в соседнем зале не услышали её, отозвалась она, смотритель музея. – Я просто любовалась вашей чудной птицей и переливами занавеса. Только и всего.

– Знаете, вас послало провидение не иначе, – шевелились карминово-красные губы персонажа старой картины. – Вы одна не смотрите взглядом оценщика. Это бр-р-р, как неприятно. Вас все зовут Лерией. Но имени такого мне не известно. Это же сокращение?

– Вы правы. По правде меня зовут Калерия, а Лерия – сокращение, звучащее более импозантно что ли, – произнесла Лерия, беспокойно при том щипая края форменного жилета.

– Что вы, милочка, Калерия – вот это авантажно и не затёрто. Пользуйтесь полным именем, не теряйте из него ни единой буквы и не позволяйте другим подобных потерь, – наставительно заявила Девушка с клеткой. Так странно, в отличие от неё, кенар не издавал ни звука.

– Хорошо, – тут же согласилась Лерия, которая стала Калерией. – А почему ваша птица молчит? У неё должно быть прелестный голос.

Если кенар молчал, то его хозяйка, голова которой служила пьедесталом для клети, ни разу не распахнула молочных век, цвет глаз так и оставался загадкой. Спросить же о них было как-то неловко.

– Могу ли я вам откровенно излить душу? – неожиданно дама с клетчатой короной поддалась вперёд, кенар замахал крылышками, но удержался на раскачавшейся жёрдочке. – В этом зале меня никто не понимает. Совершенно никто.

– Ну конечно, мы же рабочий класс – жёлтая кость, не то, что некоторые, – проворчал позади шушукавшихся мрачный мужской голос, молодой, с хрипотцой.

Калерия обернулась. На противоположной стене на тросах висел портрет рабочего, ткача. На тёмном фоне чёткими мазками значилась голова на крепкой шее, да частично проступали плечи. Красивое мужественное лицо, правда, глаза какие-то грустные, задумчивые.

– Снова вы! – разражено воскликнула Девушка, явно обращаясь к молодому Ткачу. – Между прочим, неприлично встревать в чужой разговор.

– Между прочим, ты тут, гражданка, не одна висишь, – назидательно констатировал Ткач. – Здесь рабочий класс представлен. А ты тут по ошибке. Артисточка!

– Что?! Да я работник театра, между прочим. Ведущая актриса, да-да. Да спектакли с моим участием удостаивал вниманием сам Председатель Совета народных комиссаров СССР!

– Вот актриса! – не поверив весомому аргументу, буркнул мужской портрет рабочего. – Я сейчас тоже могу много чего сказать. Но не буду, потому что не вру.

– И я не вру! – в ужасе от неверия и что её обвиняют во лжи, Девушка обратилась к доверенному собеседнику – Говорящей. – Калерия, вы-то хоть мне верите? Он действительно посещал спектакли с моим участием, и аплодировал стоя, когда падал занавес! Ей богу!

– Эй! Бога тут не примешивай, – перебил обидчивую оппонентку Ткач. – Ты ж в стране какой? В стране пролетариата! Нету никаких богов: их всех за компанию с попами свергли и сожгли.

– Господа, а давайте не будем о религии и театрах, – раздался другой мужской голос, мягкий, тягучий. – Есть столько вещей на свете, о которых говорить и приятно, и не опасно.

Калерия невольно направила взгляд на восточную стену: этот портрет многих не оставлял равнодушными. С коричневатого фона взирал франтоватый подтянутый молодой мужчина в очках. На голове элегантно сидела шляпа с щёгольским заломом, шею облегало кашне оливкового оттенка. А взгляд! Ничего подобного и шикарнее этого Лерия не встречала. Щепоть снисхождения, горсть вальяжности и полутон иронии в глубине тёмных проницательных глаз. И при всём этом столько тактичности и интеллигентности.

– О! Кто к нам присоединился! Гражданин Художник собственной персоной, – оживился Ткач, Калерия тут же усомнилась: в хорошую ли сторону? – И о чём же ты предлагаешь гутарить? О твоёй мазне?

– Зря вы так, – выступила в защиту художника, подписанного как автопортрет Р. Фалька, Девушка. – Нас с вами, между прочим, изобразили художники. Если бы не они, нас бы тут не было.

– Сударыня, вы совершенно правы, – мягко откликнулся Автопортрет. Его губы благодарно улыбнулись. – Искусство творит чудеса, и мы тому пример, – и обратился уже к Говорящей. – Вы согласны, сударыня? Кажется, вас зовут Калерией?

Отчего-то смотритель засмущалась, но согласно кивнула головой.

Ткач что-то пробурчал про буржуазию и её прихвостней-интеллигентов, и девушке захотелось переменить тему, а потому она набралась смелости и задала давно терзавший её вопрос:

– Товарищ Ткач, я всё смотрю на вас, смотрю. У вас такой грустный и задумчивый взгляд. Отчего так? Что вас томит?

К её удивлению рабочий вздохнул и скосил глаза куда-то чуть в сторону, за спину Калерии. Она обернулась, как раз там во всю стену и весь свой рост на подножке электрокара стояла девушка. Нежная, стройная, в платье небесного цвета, в сиреневой косынке, повязанной поверх головы. Эта работница, точно, кого-то высматривала позади себя. И тут до Калерии дошло: Откатчица, именно так звалось полотно, изливавшее на мир нежные пастельные оттенки зелёного, голубого и бежевого, искала глазами его. На изгибе чувственных губ таилась улыбка, предназначавшаяся только ему. Увы, лишь улыбку они и могли позволить.

– Ваня, Ванечка, – ласковое послание отделилось от огромного, наполненного солнечным светом полотна, и через зал долетело к портрету с печальным Ткачом. – Я так скучаю! Я так хочу, чтобы мы были рядом, на одной картине. Ох!

– Теперь понятно, гражданка? – без сантиментов изрёк рабочий.

– Извините, – пробубнила вконец смутившаяся Калерия и отошла назад к Девушке.

Тотчас же на всех стенах портретные изображения принялись беззастенчиво общаться в полные голоса. Одни предпочитали беседу в пределах своей рамы, другие бойко толковали с соседями, иные – перекликались, подобно Откатчице с Ткачом. И столько эмоций, тем, многоголосий наполнили небольшой зал собою, как аквариум наполняется водой, что Калерия вконец оробела и вжалась в стул, стоявший аккурат рядышком с Девушкой.

И ещё такая странность: день в разгаре, музей открыт, посетители ходят в соседних залах, но никто из коллег никак не реагирует на шум в её зале.

Молчала только Девушка с клеткой.

– Вы, кажется, о чём-то хотели мне сказать, – решила напомнить Лерия красавице о прерванной беседе.

– Ах да, – оживился алый ротик Девушки. – Я что хотела сказать… эти мужчины и женщины, они приходят и смотрят, но ведь никакого почтения же! Дамы в рваных штанах или, пардон, в коротких юбках. А мужчины? В майке и семейных трусах! А на ногах что? Пляжные шлёпки! Мужчина должен выглядеть джентльменом – в отглаженных брюках, чистой рубашке и, быть может, при галстуке. Вот это я понимаю. Меня удручает внешний облик дам и их кавалеров.

– Ничего не поделаешь, – поддержала одна девушка другую, правда, изумившись, как та, что с клеткой на голове, при её-то закрытых глазах что-то может видеть. – Современная концепция. Нравы, мода и всё прочее.

Девушка снова молчала. Смотритель взирала на неё исподлобья и всё никак не решалась задать тот самый вопрос, боясь опять угодить впросак.

– Вы о чём-то хотите узнать, голубушка, – вдруг заметила Девушка, словно читая мысли соседки. – Почему же не озвучить свой вопрос?

– Мне, право, неудобно, – замялась Калерия и снова принялась терзать пальцами полы жилета. – Всякий раз, смотря на вас, мучаюсь догадкой: какой же цвет у ваших глаз? Мне почему-то думается, что зелёный, но может быть…

– Так именно этого вам желается знать? – оборвала домысел Девушка странным бесстрастным голосом.

– Ну да.

– Что ж, пусть будет так! – торжественно и как-то зловеще прозвучало обещание с бирюзово-охряной картины.

Что-то внутри Калерии дрогнуло, предчувствие говорило: не вздумай смотреть. Но любопытство-то вопило: ещё как надо!

Разом смолкли все персонажи полотен. Она ощутила их взгляды на себе, тревожные, но вместе с тем, жадно ловившие каждую секунду её жизни. Затем она скорее ощутила, нежели расслышала их прямой и чёткий совет: Не смотри! Закрой глаза!

Но, увы, стало поздно.

Как в замедленной съёмке сомкнутые молочные веки Девушки начали подниматься. Когда они полностью взлетели наверх, Калерия, наконец, увидела. Никаких глаз не было в помине, лишь белые, леденящие смертью дыры. И они затягивали Говорящую. Она и не заметила, как слетела со стула и припала к зеленоватой с позолотой раме. Белые, обжигающие лютой стужей глазницы цепко держали её. Девушка с клеткой скалилась улыбкой хищника, заарканившего желанную добычу, чью волю парализовала пустота слепых глаз. И тогда кенар неистово заголосил.

Внезапно Калерия оказалась в центре зала. Портреты больше не предостерегали, они вдруг принялись отделяться от своих тюрем-полотен, вылезали за пределы тесных рам, и зрелище оказалось выше разума смотрителя. Там, где художники остановили полёт мысли и кисти, противоестественная сила дорисовала всё необходимое на свой лад – костляво, вычурно, криво. Творения ползли, ковыляли, подпрыгивали, как лягушки. Все, кроме Откатчицы, которой повезло родиться цельной. Зал до краёв наполнился запахом масляной краски. Калерия закрыла глаза руками, надеясь хоть так отгородиться от фантасмагоричной реальности.

Они приближались к Калерии и требовали одного:

– Говори! Говори с нами! Поговори! Ты должна говорить!

Кто-то ухватился за хлястик жилета, дёргая и призывая:

– Очнись, Лерия! Говорящая, открой глаза и проснись…

– Проснись!

Калерия вскрикнула, дёрнулась, чтобы вырваться из той хватки и … упала со стула.

– Ну вот, испугалась? Сильно ушиблась?

Рядом стояла смотритель из соседнего зала. Она подала растерявшейся девушке руку.

– Ты уснула и снова говорила во сне. Это уже не первый раз, Лерия. Я услышала, как ты закричала и поспешила, пока никто из посетителей тебя не застал в таком состоянии. Не хотелось бы потом, чтобы на собрании нам всем из-за твоих кошмаров устроили разнос. Ты что, поздно ложишься, что не высыпаешься?

– Я… нет, высыпаюсь… просто они говорили, – вяло, спросонья оправдывалась Калерия, видя, что объяснять – пустое дело.

Изувеченные персонажи картин были на положенных им местах, немые и недвижные. В зале царила тишина.

– Значит, так, подруга: бери себя в руки. Никаких снов, тем более с криками, – предупредила соседка и ушла в свой зал.

Так, значит, всё это был лишь сон, кошмарный, но сон. Она вовсе не Говорящая.

Это открытие её немножечко разочаровало, но вспомнив финал сна, облегчение пришло на смену.

На другой день Калерию отрядили в другой зал, где царила совершенно иная эпоха – с героями в париках и помпезных золочёных нарядах. В первые часы ничего такого не происходило, но затем она различила сухой шёпот, затем слова, которые вскоре выстроились в длинные высокопарные фразы. Весть о Говорящей достигла и этих краев.

Гостинцы из отпуска

Она давно не была здесь. Четыре года казались ей уже веками, четырьмя далёкими столетиями, разделявшими «тот» Питер и этот.

Глаша приехала не одна, с мамой. Людмила Владимировна охотно дала согласие, если не сказать больше – выступила «за» всеми руками и ногами. Лишь бы сбежать из родного города пусть даже на неделю, забыть на семь безмятежных дней суету рабочих будней, отдохнуть от надоевшего и временами нестерпимо сварливого зудежа супруга-пенсионера. А Глаша? А она просто соскучилась по милому сердцу граду Петра и жаждала скорейшего свидания с ним.

И вот их путешествие началось с отбытием от местной станции в двухэтажном вагоне поезда, в купе на первом этаже. Глаша, конечно же, забралась на верхнюю полку, с кряхтением и чертыханием, потому что свет выключили двое других пассажиров, залёгших ранее, в Москве. Позже выяснилось: соседи оба мужеского пола, только один – русский, другой – китаец. Ещё позднее за стенкой кто-то протяжно, с надрывом принялся храпеть, да так, что перегородка дрожала. Шуму подбавляли поездные колеса: те с лязгом и воем давили металл рельс – это временами заглушало застеночный храп, изгоняя его, словно беса из одержимого, но спасительного сна не подгоняло.

Утром выяснился ещё один факт: весь вагон в два этажа был забит китайцами, стремившимися, как и Глаша с мамой, в славный Санкт-Петербург. Не то чтобы Глаша что-то имела против этой восточной нации, но всё же ощущала небольшую сумятицу. Словно ты не в своей стране, и поезд мчит тебя по китайским провинциям в глубь, всё дальше от российских просторов и русского языка. Но это сразу прошло, когда двухэтажный лайнер встал в порту Московского вокзала и пассажиры, как довольные пингвины, выбрались на перрон. Сравнение с пингвинами показалось Глаше очень даже удачным, на дворе октябрь, прохладный, с дождями и ночными заморозками, отчего люди кутались в пуховики и вязаные шапки с шарфами.

И они, Глаша и мама, с дорожными сумками, как два косолапых пингвина, которых укачало от тряски в вагоне, направились в отель, номер в котором был забронирован заранее.

Уже лёжа на кровати в номере, спустя пару часов, и бодро щебеча с Людмилой Владимировной, довольной комнатой с высоченным потолком и всеми удобствами, необходимыми при временном проживании, девушка поймала себя на крохотной мысли. Даже не мысли, а зародыше таковой. Ведь Глаша бывала в Питере уже четыре раза до сего дня: один – в далёкой поездке школьным классом, второй – с подругой лет десять назад и два крайних – четыре тому года. И все поездки те пришлись либо на раннюю весну, либо на позднюю осень. Какой-то заколдованный круг получается, точно проклятие: не бывать тебе в Петербурге летом и баста! А зимой? А оно ей надо зимой? То-то.

Нет, даже в октябрьской палитре есть своя чарующая прелесть, размышляла Глаша, выглянув в окно, – то выходило в типичный для петербургских дворов «колодец», тихий, топящий все городские звуки в водах своих. Естественно, никакой растительности в таком дворике нет, ну и что, всё равно – романтика советских времён.

Первый день дался с боем. Это выяснилось ближе к вечеру, когда дочь и мать дали по набережной Фонтанки кругаля, да такого, что пятки горели. Людмила Владимировна пошутила, мол, дочь её загоняет до немочи по питерским улицам, лишь бы побольше насмотреть.

Но на следующее утро мать была как огурчик: крепкая и бодрая. Памятуя её вчерашний кислый вид на последнем километре, Глаша сократила вдвое намеченный маршрут, и после аппетитного завтрака обе выбрались на улицу.

С погодой не то чтобы везло, фартило. Далеко, в родном городке, лило без продыху, а Питер бодрился ненастными облаками, которые мирно себе текли по небесному руслу, лишь изредка роняя тщедушную морось.

С каждым шагом, с каждым переулком, проспектом, проездом город затягивал не спеша прогуливающихся дам. Наверное, он как бог – молодой и бравурный и, уж точно, не выпендрёжник, в сравнении со столицей, та уж старая перечница подле него выйдет. И этот город-бог с любого, кто ступал на его землю, брал дань, без спросу, не зримо. Частичку души. Она, частичка, навеки вечные оставалась там – на тротуарах, на булыжниках мостовых, на лепных фасадах домов, в воздухе. А прореху коварный бог заполнял тихой, ласковой грустью, дремлющей тоской, что гнала назад в Петербург любого, кто хоть раз его воочию лицезрел. И не знала душа насыщения, и тихонько стенала, когда покидала земли молодого божества.

Память – подсказчик души. Кто-то помнил сдобные, лакомые запахи пекарен на Невском. Кому-то в родном городке не доставало сырого ленинградского ветра с примесью Балтики. И всякий раз, вороша запылённое воспоминание в закоулках души, всяк вздыхал, тихо и не заметно для себя, и сладостная грусть окутывала, правда, недолго всплывавшие мысленные образы.

Наверное, эта тоска и призвала Глашу с мамой. Питер был их гамельнским крысоловом, только звук его дудочки тянулся памятью сквозь года.

На третий день проживания Глафира и Людмила Владимировна после недолгого плутания между двумя каналами выбрели к Екатерининскому саду, где в бронзе на высоком гранитном пьедестале во всём величии предстала пред ними самодержица в окружении сиятельных фаворитов. И что самое забавное – сколь ни старалась Глаша запечатлеть горделивый облик императрицы на свой фотоаппарат, капризная Фике не желала выходить на снимках, проступая тёмно-серым силуэтом, смурною, как небо над её городом. Странности с памятником не заканчивались: если день прояснялся, то солнце обязательно слепило позади венценосной дамы, а если мрачнело, то и тогда госпожа не благоволила стараниям Глаши.

Тогда-то, впервые Глафира и заприметила каштановое дерево, обходя в задумчивости неприступный памятник. Ещё зелёные с редким вкраплением желтизны листья издали привлекли её внимание. Длинные и вытянутые они таили меж собою драгоценности. Круглые, в колючках плоды уже достигли своего пика, выцвели до желтовато-оливкого оттенка и покидали материнские ветви. Но сокровищами были вовсе не они, а то, что с цветущей весны зрело внутри них.

Глаша пристально исследовала взглядом скамейки, вокруг которых тут и там валялись половинки расколовшихся «ежей»: все пустые, ни одного орешка. Отчего-то ей вдруг захотелось добыть хоть один зрелый каштан, пускай она и не собиралась его пускать в пищу или сажать в землю по приезду домой, дабы взрастить каштановое дерево. Чувство, свербящее и чарующее, охватило всё её естество: ей просто необходимо заполучить орех.

Несколько поколебавшись, Глаша ступила на зеленоватый с коротким ворсом газон, где, собственно, и царствовал раскидистый каштан. За листопадом в саду следили, но к полудню дерево успело прилично освободиться от созревшей одёжки, набросав вокруг себя приличный ковёр из жёлто-зелёной листвы. Тут и там лежали половинки расколовшихся щетинистых скорлуп. Глаша медленно водила глазами от одной половинки к другой – но все как один пустовали, орехи кто-то уже собрал.

Она уже уловила на языке кисловатый привкус разочарования, как вдруг за её спиной раздался характерный звук, который ни с чем не спутаешь: что-то упало, что-то совсем небольшое. Не успела она ещё сообразить, как перед самым её носом пролетел и упал к ногам созревший плод, раскололся надвое, представив её взору крупный тёмно-коричневый орех. Рука тут же потянулась к сокровищу и ухватила его. Сзади оказался ещё один, выкатившийся из материнского кокона с колючками. Он также удостоился особого внимания и места в кармане курки.

Глаша с восторгом продемонстрировала находки Людмиле Владимировне, та в свою очередь, пока дочь выискивала лучший ракурс вокруг бронзовой жеманной императрицы да хаживала по газонам сада, удобно устроилась на дальней скамье, став объектом внимания местных голубей. Позади скамейки на травке, точно стадо овец, расположились миролюбивые птахи, а некоторые, особо смелые, облюбовывали скамьи поблизости, нисколько не смущаясь присутствием людей на данных сидениях. Когда Глаша подошла к скамейке, на которой отдыхала мама, тройка голубиных смельчаков нагловато воззрилась на чужачку, распушившись в шарики по бокам от Людмилы Владимировны. За неимением удачного портрета хозяйки сада, Глафира тут же взамен нащёлкала несколько приемлемых – с голубями и мамой по центру. И удачно вышло, и после будет что вспомнить.

В тот же вечер и родилась та идея: вернуться снова в Екатерининский сад и добыть ещё орехов. Глаша посчитала, что каштановые орешки сгодятся на сувениры куда лучше, чем какие-то магниты на холодильники.

Через день они вновь прогуливались по Невскому и, проходя мимо сада, Глаша уговорила маму зайти туда ненадолго. Причин было две: новая попытка удачно поймать венценосный лик государыни и поискать свежие орехи под каштановым деревом. Бронзовая жеманница вновь упрямилась, и после шести снимков, Глаша сдалась и прямиком направилась к заветному дереву.

На этот раз охота вышла богаче, ей попалось три орешка, а четвертый, как в прошлый раз, упал к её ногам. Находки необычайно холодили ладонь, будто их до того продержали в холодильнике несколько часов. Но Глаша не замечала той странности, глянцевый тёмно-шоколадный оттенок ореховых оболочек с чёрными прожилками вконец очаровал её. Этот природный рисунок ей напоминал разводы на мраморном камне и восхитительный узор на спиле карельской берёзы.

И стоя под деревом, в его мягкой, зыбкой тени, она твёрдо пообещала себе, что привезёт каштаны домой и одарит ими друзей. Эта красота, а главное, жизнь внутри маслянисто-тёмной скорлупы, как нельзя лучше сойдёт в качестве гостинцев. Живая частичка Питера. Частичка, что если не полностью, то в большей мере заполнит ту прореху в душе, уймёт тоску по северному граду.

Выходя из-под просторного навеса ветвей каштана, Глаша мимолётом бросила прощальный взгляд в сторону мраморного пьедестала. То ли ей почудилось, то ли то была всего лишь игра теней и света, но горделивый взор Фике смягчился и утратил всякое высокомерие.

«Да у нас даже имена чем-то похожи», вежливо улыбнувшись в ответ царственной фигуре, подумала Глаша. В семье её никогда не называли полным именем, предпочитая короткое, но звучное обращение – Фира. Фике и Фира – в этом что-то такое да есть.

Голуби вновь отвлекли её недолгое раздумье и она, подняв со скамьи маму, направилась из сада, приложив руку к карману, где чуть заметно подрагивали каштановые гостинцы.

Детали

Когда я её встретил, на ней были чудны́е серьги. Треугольные, с розовой эмалью.

Позже я рассмотрел их лучше, это было изображение цветка – циннии. Она же называла его майорцом.

Во всём желала быть не такой, как все вокруг. Даже слова выговаривала странновато, меняя ударение, словно от того они звучали изысканнее или ярче.

Она мне напоминала такой цветок, который растёт в саду, но не в самом центре его, а где-нибудь у ограды, этакий сорванец, который того и ждёт, чтобы взор садовода отвернулся, и тогда можно рвануть на свободу. Взгляд её никогда долго не пребывал в покое, в нём тревога смешивалась с восторгом и глубокой задумчивостью, на смену которым приходила хитрая усмешка. Да и цвет глаз сложно было уловить: то ли каштановый, то ли оливковый – всё в зависимости от настроения. А как я говорил, изменение фронтов у неё происходило чересчур скоро.

Нет, она вовсе не была похожа на стрекозу или бабочку. Никакой легкомысленности во взгляде, тем более в движениях. Иной раз я полагал, что она родилась актрисой, но по случаю не догадалась податься на эту стезю, упустив театральное поприще. А ведь у неё были все задатки. А как её слушали, стоило ей начать говорить! Голос гипнотический. Наверное, всё дело в интонации, как у профессионального диктора.

И красоткой-то её не назвать. Среднего роста, крепенькая, сбитая такая, розовощёкая – кровь с молоком. Но волосы – это что-то! Длинные, медово-золотистые, чуть волнистые. Когда солнце касалось их, клянусь, волоски прямо искрились, словно отлитые из чистого золота. Так и хотелось их потрогать, ощутить солнечный блеск на пальцах.

Наверное, она могла стать и защитником животных. Волонтерство входило в круг её интересов, коих насчитывалось немало. Долго ломал голову: зачем ей это бездомное, надломленное человеческим бессердечьем зверьё? А потом догадался, нет, почуял, так вернее сказать. Она сама, как надкушенный плод. Уж не знаю, что у неё там стряслось в прошлом, мне это без надобности, но что-то явно таилось там, «позади». Вот она и старалась, корпела над каждой подобранной тварью в центре реабилитации животных. Это не доброта, а искупление. Я не верю в доброту, её придумали те, кто прежде крупно проштрафился, грешив напропалую, а опомнившись, вдруг возомнил себя добрым самаритянином. А те, кто истово верят в свою добропорядочность, просто заблуждаются. В каждом сидит паук до поры до времени, и ждёт своего часа.

Но вот я отвлёкся. А ведь она всё же была особенной на свой лад. Человечной, уж точно. Но не эта черта меня привлекала. Она ужас до чего была решительна, даже упряма – чего возомнит, лоб расшибёт, а добьётся своего. Уважаю в людях упёртость, когда рогами вперёд, несмотря ни на что… Эх, красава. Я и сам такой, что втемяшится в голову, всё – ни перед чем не остановлюсь, выше головы прыгну, а одолею! Наверное, это в ней меня и подкупило окончательно.

А ладошки у неё были такие маленькие, с тонкими пальчиками, кожа гладкая-гладкая, как атлас. Прямо невозможно оторваться, гладил бы вечно. И такие тонкие, хрупкие запястья и гибкие как березовые прутики. Как вспомню, так дрожь по всему телу.

Что ещё?

Запах, конечно. От неё исходил тонкий, слабый запах, очень особенный. Соль, жасмин и лесной ветер. Никто до и после неё так не пах. Так должна благоухать лесная фея или невообразимое, волшебное создание. Иногда, глухой душной ночью я просыпаюсь и ощущаю этот, её запах у кончика носа, и тогда глубокая, скорбная тоска овладевает мною – ведь её нет рядом. Я здесь, а её нет.

Что вы ещё желаете знать? Ах да, вас же интересует только материальная сторона вопроса. Где тело?

Можете быть покойны, всё чин чином: она, как и подобает прекрасной фее, нашла покой под самым большим и старым деревом в лесу. Я устроил ей достойные проводы. Вы отыщите место её упокоения по холмику и цветам на нём, жасмины, как она любила.

Мучилась ли она? О, нет. Я не садист. Я эстет. Быстрый укол тиопентала натрия в шейную вену, и она практически ничего не почувствовала. Только смотрела своим беспокойным взглядом – то ли благодарила, то ли удивлялась, пока глаза не сомкнулись.

Да, я покажу то место. Мне нечего скрывать теперь. Но одно я сохраню в тайне: где её чудны́е серьги с розовой эмалью. Уж уважьте, оставьте мне малую толику от неё.

Ведь такой, как она, нет в целом мире. Больше нет.

Зёрнышко кофе

Однажды, одним особенно солнечным утром сентября кухарка Зоя собралась приготовить по обыкновению кофе, что был неотъемлемой частью каждодневного завтрака в домике писателя Орентия. Зоя принялась крутить ручку кофемолки, смалывая пузатые зёрнышки до коричневого порошка, и тут одно неподатливое зерно, наскочив на жёрнов ручной мельницы, выскочило и, упав на пол, покатилось в самый дальний угол кухни.

– Ну что за напасть с утра, – вздохнула Зоя, остановив работу, и пошла искать упавшее кофейное зерно.

Надо сказать, что кофе в доме ценился весьма дорого, и каждое зёрнышко было на счету, а кухарка была бережливой девушкой. Но вот незадача, как ни вглядывалась Зоя в щели деревянных половиц, как ни шарила руками в углу, куда, ей показалось, укатилось непослушное зерно, найти ничего не удалось. Зёрнышко, как сквозь землю провалилось!

– Что ж, я и без него сварю хороший кофе, – фыркнула Зоя и, оставив тщетные попытки отыскать зерно, вернулась к кофемолке.

А тем временем за плинтусом того самого угла довольно попискивала мышь по имени Масс, это она, завидев у щели в стене подкатившееся зёрнышко, не раздумывая утащила его к себе в норку. Масс, вообще, была ещё той воришкой и несла за плинтус всё, что плохо лежало на кухне. Зачем ей нужно было это зерно? Для коллекции. Мышка души не чаяла в своей захламлённой норке. Чего там только не было: добрых три сотни пшеничных и фасолевых зёрен; ровно двадцать шесть горошин чёрного перца, которые Масс обожала нюхать перед сном; с десяток палочек-спагетти; полупустой коробок спичек и даже медный напёрсток, который Зоя искала месяц, чертыхаясь и охая.

Проказница-мышь закатила в норку зёрнышко, размышляя, куда бы его пристроить и вскоре уложила в кладовую. Да-да, даже у мышей есть кладовые.

По соседству с Масс проживал любопытный паучок Клай. Он был безобиден и по ночам выходил на кухню вместе с мышью. Пока Масс присматривала, чем бы обогатить свою коллекцию, Клай взбирался на стену и оплетал углы узорчатой паутиной. В душе паучок был романтиком, но Зоя не разделяла вдохновения паучка и каждое утро сметала веником его чудесную работу.

– Снова этот паук! – ворчала кухарка каждый раз, когда обнаруживала один из углов выбеленной кухни, увешанным воздушным кружевом. – Ну ничего, Старику Метёлкину всё ни по чём.

Стариком Метёлкиным Зоя звала большой добротный веник, которым подметался пол во всём доме Орентия.

Именно в это утро Клай решил заглянуть к подруге Масс и узнать, чем она в этот раз поживилась на кухне. Мышка с гордостью проводила соседа в кладовую и указала на кофейное зерно.

– Что это? – Паучок недоумённо потёр голову одной из восьми лапок.

– Не знаю, но ради него человек ползал на коленях и обтирал пол руками, – пропищала довольная Масс. – Ценная вещь!

– Она съедобна? – поинтересовался паучок.

– Пахнет вкусно, но есть я его не буду. Как-никак коллекция! – важно сказала мышь.

Паучок подумал, что зёрнышко очень похоже на него самого – спинка и брюшко такие же темные и гладкие, только лапок нет. И очень уж ему понравилось это зерно, попросил он Масс поменяться с ним.

– Что же ты дашь мне взамен на это зерно? – спросила мышка.

– У меня есть парочка сушёных сверчков, один чёрный камешек и ещё я могу соткать тебе паутину такой красоты, какой не видела кухня этого дома! – воодушевился Клай, его лапки обтирали брюшко.

– Зачем мне твои дохлые сверчки и камешек? Да и паутина мне ни к чему. Нет уж, это зерно останется здесь, – сказала Масс и закрыла дверку кладовой комнатки.

Расстроился Клай, вздохнул и ушёл в свою норку. Там он целый день думал о кофейном зёрнышке, так сильно напоминавшем ему сородича, и к вечеру паучок решился на кражу. Когда ночью Масс покинула норку, выскочив за плинтус с целью пополнения своей коллекции чем-нибудь новеньким, Клай тихонько пробрался в её норку и отворил кладовую. Впервые он отважился что-то стащить, и оттого ему было боязливо, а лапки так и тряслись, передавая дрожь круглому тельцу.

Паучок вытолкал кофейное зерно из кладовой мыши и вкатил в свою норку. Но поразмыслив хорошенько, Клай понял, что Масс догадается о краже и в первую очередь станет искать пропажу в его доме. Ссор с соседкой паучку не хотелось, ему и так было стыдно за свой поступок, но зерно было таким красивым, оно заворожило его. Клай вздохнув, покатил зёрнышко дальше из норы по длинному извилистому земляному ходу, через который он и другие обитатели, что жили за плинтусом, пробирались в Тихий Лес.

– Уж там-то я найду, где тебя спрятать, – размышлял Клай. – Ты не должно лежать у мыши в темной душной кладовой. Я для тебя сплету тёплую и мягкую шаль из паутины.

Ночь подходила к концу, когда паучок выкатил из-под земли кофейное зерно. Позади домик Орентия утопал в багрово-жёлтой листве опавшей с высоченных клёнов; из трубы тоненькой струйкой тянулся сизый дымок – Зоя приступала к своим обязанностям. Вот она удивится, когда не обнаружит паутины!

Клай пыхтел и выбился из сил, но упрямство впервые в жизни так сильно овладело им, он не собирался бросать начатое на полпути. В глубине Тихого Леса была одна небольшая полянка, на которой рос старый коренастый дуб-отец, лесные жители поговаривали, что именно он был родоначальником всех деревьев, с него начался Тихий Лес.

В корнях дуба-отца имелась запасная норка Клайя, там он хранил особо важные вещи, в том числе сверчков, гладкий камушек и длинную золотистую нить, оброненную кем-то из людей. Об этой нити Клай не говорил никому, даже Масс. Ни за какие сокровища мира он не обменял бы её, почитая самым прекрасным и изящным, что есть в лесу, даже лучшим, чем его собственная полупрозрачная нить.

Когда солнце поднялось над верхушками деревьев, паучок наконец-то добрался со своим новым сокровищем к дубу-отцу. На поляне царило оживление: птицы порхали над травами, в которых открывались после ночного сна шляпки цветов. Несмотря на осеннюю погоду, в лесу было еще полно лета, которое обещало припоздниться и подольше не впускать осень в Тихий Лес.

Лесные пчёлы дружно гудели, облетая цветы и собирая нектар с пыльцой, крупные шмели-увальни не отставали от них, грузно наваливаясь на хрупкие цветочные шапочки. Мошкара роями вилась в тени деревьев, громко обсуждая планы на день.

Клай окончательно устал, когда подкатил зёрнышко к вздыбленным корням дуба-отца. Под одним из этих корней, пробившихся из-под земли сотню лет назад, пряталась заветная норка паучка. Оставалось только закатить, да уложить кофейное зерно в особый уголок, запеленав в толстенный слой пушистой паутины.

– Что это ты там катишь, паук? – Раздалось сверху.

Клай испугано сжался и зыркнул вверх, к нему из гущи кроны дуба-отца по стволу продвигалась проворная белка Мира. Беличий народ очень докучливый и ужас, какой любопытный. Стоит белке чем-то заинтересоваться, и она не отстанет, пока всё не выведает. А уж Кара была самой любопытной белкой в Тихом Лесу.

Нерасторопный Клай только охнуть успел, как Мира ловко выхватила из его тонких лапок зёрнышко.

– Отдай! Верни его мне! Оно моё! Моё! – протестовал внизу возмущенный Клай, но белка уже взбиралась наверх по веткам, озорно хихикая.

– Прости, дружище, но я должна попробовать это зерно, а ты найди себе другое!

Паучьи возгласы стихли, когда густая жёсткая листва дуба отрезала нижний мир леса, загасив все звуки у земли. Белка довольная своей проделкой уселась на любимую ветку, здесь она каждый день любовалась срединным миром леса, общаясь с сородичами и лакомясь вкусными желудями.

– Итак, что же ты такое? – Мира тщательно обнюхала коричневый кругляш в лапках. – Нет, ты не просто зерно. Из-за простого зёрнышка паук не стал бы тащиться так далеко.

Белка уже вплотную поднесла зёрнышко лапками к своей пушистой мордочке, чтобы раскусить таинственный предмет, как вдруг за её спиной послушался еле уловимый шелест. Мира недоуменно повернулась в сторону шума, позади неё на ветку уселась сова, ростом не больше самой белки.

Сычик по имени Филипп был самой необычной совой в Тихом Лесу. Эта маленькая сова могла легко уместиться на ладони взрослого человека. То ли от того, что Филипп был настолько мал, то ли потому что он издавал забавные звуки, когда разговаривал, в лесу его все звали Фип-Фип. Обитал сычик в дупле старого, но ещё крепкого ясеня, росшего на окраине леса недалеко от домика Орентия.

Как и Мира, Фип-Фип не был обделён любопытством. Но в отличие от белки не проказничал, считая шкодливость ниже своего достоинства. Всё-таки совы весьма важные особы. А Филипп был о себе высокого мнения, которое размерами превышало его собственный росток.

– Что это ты там в лапках держишь, Мира, фип,фип? – круглые жёлто-зелёные глаза сычика сузились, с подозрительностью всматриваясь в белку.

– Ничего особенного, Фип-Фип, – невозмутимо фыркнула Мира. – А ты чего ещё не спишь? Ночь давно закончилась. Все твои сородичи давно дрыхнут в дуплах. А ты что? Как всегда выпендриваешься!

– Ничего подобного, Мира, – ответил сычик, продолжая сверлить её своими большими глазками. – Ночью я поздно проснулся, поэтому поздно и спать лягу. Всё просто, фип, фип.

– Сова проспала! Вот это да! – захихикала белка. Мира была самой весёлой белкой в Тихом Лесу, поэтому её задорный смех можно было уловить где угодно в дневную пору.

– Ничего смешного не вижу, фип,фип, – заметил Филипп, глаза сузились до щёлок. – Даже у сов бывают временные трудности. Я, между прочим, в курсе, что и белки порой страдают расстройствами. Не могут смеяться по нескольку дней.

– Да ладно тебе, Фип-Фип, – Мира перешла в заливистый потрескивающий смех. – Со мной такого не случалось ещё.

– Никогда не поздно произойти подобному, – раздражённо сказал сычик, его возмущало поведение нахальной белки, но воспитание не позволяло повысить голос и отругать Миру.

– Ты серьёзно? – удивилась Мира, её смех тут же стих. – Ты мне желаешь потерять мой смех?

– Тебе это пошло бы только на пользу, фип, – Филипп поднял голову вверх, так он демонстрировал своё крайнее возмущение.

– Вот уж не думала, что ты такой, Фип-Фип! – проверещала белка.

– Это какой же?

– Эгоистичный ты! Вот какой! – сказала Мира и показала язык.

– Что?! – Глаза сычика тут же округлились. – Это я-то эгоистичный?! Это я-то, фип?

– Ну не я же, – Кара повернулась спиной к сове. – И вообще, Фип-Фип, тебе пора спать, как и положено всем совам. Лети в своё дупло.

– Вот как?!

Такая сильная обида вспыхнула внутри Филиппа. Его постоянно дразнили и задевали большие совы, а звери в лесу и вовсе не воспринимали всерьёз из-за малого роста. Мира не была исключением. Сычик заметил тот круглый коричневый предмет, который белка собиралась употребить в пищу. План мести возник тут же.

Филипп сорвался с ветки и, сделав небольшой круг, спикировал, сильно ударив белку в спину лапками. Толчка этого Кара не ожидала и выронила кофейное зёрнышко, успев ухватиться за ветку, чтобы не полететь кубарем на землю.

– Ты что творишь, ненормальный?! – только и успела крикнуть разгневанная белка, а сычик, изловчившись, поймал лапками зерно и полетел восвояси, довольно ухнув.

Филипп устремил полёт к любимому ясеню-светлолисту, где на высоте совиного полёта в толстом древесном теле таилось от лесного мира маленькое, но уютное дупло. Сычик обитал в его недрах уже пятую осень и гордился своим жилищем.

Ясень-светлолист был высоким деревом, но в размерах всё же уступал дубу-отцу, да и считался его младшим братом. Дерево стояло на самой границы Тихого Леса, словно страж, охранявший покой лесного царства. Прямо перед ясенем в группке молодых выпендрёжников-клёнов примостился домик, в котором и проживал писатель Орентий.

В дупле было тихо и тепло, пол жилища утопал в мягкой перине из совиных перьев, нанесённых за лето листочков с ясеня и травинок, высохших до бесцветной желтизны, а также нескольких веточек, которыми Фип-Фип тщательно прикрывал выход из дома, чтобы к нему ненароком не пожаловали незваные гости, когда он спал днём. Ведь сон для любой совы важен, он помогает восстановить силы, растраченные за ночь бодрствования.

Плюхнувшись с порожка в мягкую подстилку, сычик растянулся, расслабив крылышки, и уже хотел было заснуть, но тут вспомнил, что в лапках у него зажат некий предмет, обронённый белкой, которую он толкнул в раздражении. Теперь этот поступок казался Филиппу резким и непростительным, всё-таки совой он был вежливой и воспитанной. На следующее утро сычик решил извиниться перед Мирой.

Но пузатое зёрнышко заинтриговало его, и он решил ещё чуток повременить со сном. Фип-Фип принюхался к зерну, его глазки закрылись, а дырочки носа расширились. Запах был необычный, с горчинкой и дымком, который сова улавливала каждое утро от дома в клёнах.

– Что это? – задумался сычик, почёсывая коготками голову и ероша пёрышки на ней. – Вкусно ли это? Наверное, вкусно, раз Мира собиралась полакомиться им.

Тюкнув несколько раз клювиком по зёрнышку, Филипп решился угоститься незнакомым ему лакомством. В том, что это нечто вкусное, он не сомневался, достаточно было видеть, как старательно белка прятала ото всех этот коричневый кругляш, уже готовясь вонзить в него свои острые зубки.

Несколько точных ударов кончиком клюва и зёрнышко раскололось на пять неравных частей. Фип-Фип скушал их все, тщательно продавив меж створок клювика и проглотив. Вкусовые ощущения были не менее странными – твёрдое и хрусткое зерно горчило вначале, но после наступало приятное послевкусие с кислинкой.

– Теперь спать! – произнёс довольный сычик, тщательно зарываясь в разношёрстную подстилку.

Наконец, устроившись удобнее, Филипп сомкнул глазки и приготовился уснуть. Но не тут-то было. Сон не шёл к нему, как плотнее не смыкал глаза сычик. Бедняга ворочался, зевал, но уснуть не мог. А ведь ему необходимо было выспаться перед ночным бдением.

– Нет, я так больше не могу! Фип, фип, – простонал сычик. – Что же делать? Как мне уснуть?

Филипп решил отвлечься и подумать о чём-нибудь хорошем, что могло его плавно увести мир снов. Он вспомнил прошлую ночь, спящие деревья, легкие струи ветра, ласково трепавшие совиные крылья в полёте. Он вспомнил бескрайность тёмного и чистого неба, облепленного мерцающими блёстками. Эти огоньки отчего-то напоминали сычику совиные глаза, также таинственно сверкавшие, когда лунный свет отражался в них. А какой воздух ночью! Не чета дневному. День собирает по лесу солнечное тепло, крики зверей и птиц, да цветочный аромат. Ночью же настолько тихо, что когда летишь над деревьями, слышишь радостный стук сердца в груди и каждый взмах крыльев слаще песен соловья. А ночная прохлада выдворяет все посторонние запахи, кроме твоего собственного. И цветы не вмешиваются – они давно спят, закрыв до утра свои радужные шапочки. И это ли не благодать?

Сычик заурчал от сладостного предвкушения скорой ночи, но сон всё ж не подступал к его усталым глазкам.

– Да что ж такое! – расстроено фыркнул Филипп. – С этим надо что-то сделать.

Он решил, что за прошедшую ночь не так уж сильно утомился и поэтому не может уснуть. Ведь сон любит уставших. Поэтому сычик посчитал верным выбраться из дупла и полетать немного в пределах ясеня-светлолиста.

Расправив крылышки, Фип-Фип взвился высоко над родным деревом и сделал плавный первый круг вокруг древесной кроны. Когда сычик пошёл на второй заход, то заметил на земле движение. У сов острое зрение и они способны заметить мелкую зверюшку с приличной высоты. А у Филиппа глазки видели очень хорошо. Он различил в примятой траве мышь, не торопливо бежавшую от ясеня в сторону домика. В Фип-Фипе проснулся охотник, и он не раздумывая спикировал вниз.

Масс только что выбралась из-под корней старого ясеня и неспешно направлялась обратно в свой домик-норку. Она только что поругалась с соседом-пауком. Подумать только, чтобы скромный Клай посмел забраться втихаря в её кладовую и стащить коричневое зёрнышко! Сосед называется! Масс не собиралась ему спускать этот проступок, Клай получил своё, чуть не лишившись пары ножек.

В этот самый момент её чуткий слух уловил слабый шелест над головой, мышь еле успела увернуться от острых коготков выставленных вперед совиных лапок. Из-за мыслей о пауке Масс беспечно забыла об опасностях, которые подстерегают на каждом шагу. Но чтобы сова нападала днём!

Мышка побежала наутёк, сычик не отставал, предприняв ещё пару попыток сцапать заманчивую добычу. Но Масс теперь была наготове и ловко уворачивалась от каждого резкого выпада со стороны совы.

Вскоре показался вход в заветную норку, и мышь на ходу нырнула в тёмную ямку сбоку от кирпичной стены дома. Филипп чуть не врезался в стену, так высока была его скорость. Разгорячённый погоней, он подлетел к лазу, где скрылся мышиный хвостик и попытался протиснуть туда свой клюв, но было поздно, добыча скрылась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.