Жизнь-море. Волны-воспоминания
Вадим Огородников

© Вадим Огородников, 2023

ISBN 978-5-0060-3032-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Прикарпатье, Бердичев

Город на Украине. Житомирская область, в сорока трех километрах от Житомира, на реке Гнилопять, известен в истории с 1545 года. На крутом берегу Гнилопяти в 1627 году, рядом с корчмой еврея Бердича заложена крепость-монастырь рыцарей ордена «Босых Кармелитов». Воинственные были монахи, но терпимые к торговле. Месторасположение в географическом плане было чрезвычайно выгодным. Здесь неминуемо проходили торговые миссии «Из Варяг в Греки», и все, проезжающие по землям этого рыцарства платили владельцам немалую дань. Здесь, во избежание уплаты провозной подати Кармелитам начали селиться торговые люди со всего славянского мира, это дало возможность организации систематических ярмарок, рядом с крепостью, что тоже приносило в крепость немалый доход, в том числе и от операций по скупке товаров оптом и продаже мелким оптом и в розницу. Появился целый класс перекупщиков, находившихся под покровительством владельцев земли, сосредоточилось большое количество евреев, которых преследовали в христианском мире, особенно в городах Украины, да и России. Здесь, под патронажем католического течения Кармелитов им разрешалось жить и торговать, был построен костел внутри крепости, и он мирно уживался с соседством прилично отстроенной синагоги, правда, за пределами крепости. Город разрастался, и уже к девятнадцатому столетию насчитывал около пятидесяти тысяч жителей. Историческим фактом в этом городе, зафиксированном в биографиях великих людей, было венчание в Бердичевском костеле в 1850 году великого французского писателя Оноре де Бальзака со своей возлюбленной Эвелиной Ганьской. Но это не помешало Советской власти снести верхушку в нем сделать сначала склад, а позже спортивный зал. Других замечательных событий, касающихся самого города, здесь не было. Конечно, кроме того, что мне пришлось семь лет служить в одном из танковых полков Бердичевского гарнизона.

Правда, в трех километрах за пределами Бердичева, как ехать через Лысую гору в сторону Винницы, в тридцатые годы был построен Эллинг, стоянка и место для сборки дирижаблей. Лысой горой было названо место еще в екатерининские времена, когда призывников со всей Руси Великой брили налысо. Эллинг помер вместе со смертью дирижаблестроения, но это место так и сохранило за собой название «Эллинг». После Второй Мировой войны, в пятидесятых-шестидесятых годах двадцатого столетия было сосредоточено много войсковых частей.

На Лысой горе (в советские времена «Красной горе) – 41-я мотострелковая дивизия 8-й танковой армии, на эллинге – Учебный полк танковых специалистов, который выпускал ежегодно для всех Вооруженных сил около трех тысяч человек командиров танков, механиков – водителей и других специалистов. В противоположном конце города, за крепостью и дамбой, перегораживающей Гнилопять, располагался большой аэродром, на котором базировались «летающие крепости» – самолеты, оснащенные самым передовым вооружением.

Фактически, эти войсковые части составляли около трети всего населения города.

В данном сборнике собраны почти все рассказы из моих книг, затрагивающие главное чувство человечества – ЛЮБОВЬ. После Прикарпатья были Камчатка, Сахалин, Хабаровск, Подмосковье.

Босяк

Сто третий танково-самоходный полк был сформирован и дислоцировался на Лысой горе (ранее стоял в поселке Мирополь)

И в 1955 году был переведен на скадрированный состав. Это, когда есть полный состав командования, вооружения на складах, и техника в законсервированном состоянии. Солдат состояло в штате только механики – водители, в основном сверхсрочнослужащие. В состав полка входило два танковых батальона и один самоходный. Батальоны трехротного соства.

Заместителем командира полка по политической части был подполковник, из Бердичевских, местных Симонович. Небольшого роста, красивый, с кучерявой шевелюрой, черноглазый и чернобровый. «И на вид почти здоровый».

В самом начале подъема на Лысую гору, там, где встречаются три дороги из города: ул. Махновская, ул. Котовского и Фрунзе, и там, где стоят два «непроходимых» (мимо них не проходили, идя на обед или с работы в конце дня) чипка, или забегаловки, или «рыгаловки» или «Голубых Дуная», на местном диалекте, прямо напротив начинающегося подъема на гору немецкими военнопленными был построен «Рейхстаг». Трехэтажный жилой дом для офицерского состава вместимостью шестьдесят семейств. На каждом этаже было двадцать комнат для жилья, две кухни по десять газовых конфорок, и десять столиков, которые устанавливались каждой семьей рядом со своей конфоркой. И, никаких удобств! На кухнях помещались для каждой семьи индивидуальные наливные рукомойники и индивидуальные тазы для умывания. Вот это была атмосфера!

Общественные туалеты были во дворе, мужской и женский, каждый на десять дырок, все рядом, двери в эти сказать с позволения туалеты, были всегда оборваны. Воду все жители носили из колонок, тоже рядом с домом. А бетонированные мусорные ящики имели внизу отверстия для вытекания жидкости, выливаемой из помойных ведер. Эти жидкие отходы свободно растекались по рельефу, текли вдоль дороги, и за два километра можно было найти жилище привилегированной части офицерского состава. По запаху и этой речке говнотечке.

На кухнях с утра до вечера шла непрекращающаяся конференция жен. Обсуждалось все, от меню дорогому мужу и его половой потенции, до состояния гардероба каждой и цен на рынке. Жены вынуждены были находиться весь день вместе, на кухне, где готовилась еда, и производилась стирка белья в цинковых корытах. И было удобно выглянуть в коридор, трехметровой ширины, где носились десятки шумных детей. Стоял невообразимый шум и хлопали двери.

Эти квартиры получали только счастливчики или приближенные к командованию дивизии и полков.

В каждой семье считалось вполне нормальным держать у входа внутри комнаты ведро с крышкой для ночных испражнений. Наиболее кокетливые хозяйки прикрывали эти ведра ширмами, делали закуток, при помощи стены и платяного шкафа. И незабываемая картина, когда утром, майоры и подполковники бежали во дворовые уборные с ведром экскрементов семьи в ведре. Отцы семейств. Таковы были условия жизни элиты танковых частей – победителей в Великой Отечественной войне. Симонович со своей красавицей- женой имел комнату на втором этаже «Рейхстага». Детей у них на было. Забот у Любки было только накормить своего «тюфяка», как она его называла, да часами сидеть перед зеркалом и заниматься прическами и гримировкой своего лица. Как женщины говорили: «у Любки морда гладкая, ну, что твоя жопа у ребенка».

Симонович приходил домой всегда в восьмом часу вечера, ужинал и шел с женой на прогулку по центру Бердичева, надо сказать, что это была его основная супружеская обязанность, на все остальное его уже не хватало, хотя семейное счастье этим фактом не омрачалось. Любка с ним отдыхала от былой бурной жизни и тех времен, когда ее прелести в действующей армии были нарасхват. Ведь, служа медицинской сестрой, она взяла на себя обязанность проводить «реабилитацию» выздоравливающим.

Офицеры тех времен не отличались высоким интеллектом, многие выросли до своих званий за счет личной храбрости в боях Второй Мировой войны, да за счет того, что старших командиров тоже убивали, и на их место надо было назначать опытных и знающих людей данного подразделения или части. Солдаты тоже тяжело привыкали к людям со стороны. И это учитывалось в кадровой политике. И сейчас, многие старшие лейтенанты и капитаны в пятидесятых годах были в званиях, полученных еще во время войны.

Еще служили солдаты, которые захватили часть боевых действий, и это были самые лучшие солдаты. Они не нуждались в так называемой боевой подготовке, и любую поверку готовы были сдать на отлично. Почти все сверхсрочнослужащие прошли путь отступления Красной Армии в войне и победы, вплоть до Берлина. В те времена каждый, кто выслужил свой конституционный срок, и не увольнялся по условиям продления службы за счет международной обстановки мог перейти на сверхсрочную службу. Многие, которые решили жениться на Бердичевских красавицах и околобердичевских невестах, остались в армии до конца своих трудовых дней. Остальных, тысячи безропотно ждали демобилизации. Жить в мирное время было хорошо, не стреляли, не убивали. Была надежда на гражданскую счастливую жизнь.

Прибыл на должность ротного в первую самоходную роту капитан, по фамилии Босяк. Боевой офицер, многократно награжденный орденами и медалями. Интересный мужик во всех отношениях. Его рост вызывал сомнение, что он сможет втиснуться в танковую башню. Втискивался. Около двух метров, широк в плечах, а каждая рука могла сжать солдатскую булку хлеба или набрать с лопату сыпучих грузов. Знаний, особенно в артиллерии у него не было никаких, стреляющим с подготовкой данных, он быть не мог, хотя, практические навыки в работе старшим на батарее у него были уникальные. Солдаты к нему прониклись уважением сразу, без интервала на прием должности. Всю теоретическую часть обучения солдат и офицеров и ведение канцелярских дел он в первый же день распределил между ротными офицерами, оставив для себя лишь надзорные функции. Его требования к взводным и зампотеху были единственные: соблюдать распорядок дня, установленный в части. Во-время приходить на службу, во-время становиться в строй, а в-течение дня можно было читать газеты, художественную литературу, играть в карты или отлучаться в дом офицеров и сгонять партию в биллиард. За какой-то месяц все втянулись в соответствующий режим, и выполнять эти требования оказалось совсем не трудно. Рядовой состав был дружен и исполнителен.

Распорядок дня был такой, что, прозанимавшись физической подготовкой на «Индийском часе» можно было прерваться на часа полтора на туалет и завтрак, потом работали до двух, с двух до пяти – официальный обеденный перерыв.

Многие офицеры, особенно низшего звена и холостяки жили на частных квартирах и успевали за эти два часа сбегать домой, пообедать, минут сорок вздремнуть, но в семнадцать ноль-ноль на построении должны были все стоять на местах, определенных уставом.

Ротный Босяк не явился на построение. Взводным этот факт удалось скрыть от батальонного командования. На следующий день, воскресенье, все по плану, Босяка никто не хватился. Тогда еще суббота была рабочей и без сокращения в рабочих часах. И никто не мог подумать, что командир роты оказался в щекотливом положении. О его нахождении знал один офицер полка. Заместитель по политической части подполковник Симонович. Босяк был весь обеденный перерыв и далее у его жены. Старая любовь не ржавеет. Любка и вечером не пустила мужа домой. Он стоял под дверью, а из-за тонкой филенчатой двери доносились крики его жены, стенания и громкие признания в вечной любви. И кому? Жорке Босяку, которого она уже не надеялась встретить, с которым не виделась около десяти лет и которому поклялась в вечной любви там, в полевом госпитале, в сорок четвертом году.

Они совокуплялись яростно. Можно было подумать, что это у них в первый и последний раз, и они знают, что последний. У двери кроме мужа собрались наиболее любопытные соседки, самые смелые давали советы Симоновичу, а некоторые не стеснялись рекомендовать свои любовные фантазии через дверь Любке и Босяку. Как они встретились осталось загадкой для всех, но, что Любка сразу после ухода мужа с обеда пошла в магазин и через десяток минут вернулась с Босяком, видели многие. А дальше, без пауз и передышки – сплошной любовный экстаз, и стоны, которые с удовольствием фиксировались ушами соседок. Многие завидовали ее бабьему счастью. Так и признавались. Во многих семьях в эту ночь стоял шум, разбирательство своей, во многом не удавшейся, или удавшейся не в такой мере сексуальной жизни. А пример визжал и вскрикивал.

Симонович стоял в коридоре и повторял: «как это можно, как это можно, ах ее жалко, ах, ее жалко…» В это время из-за тонкой двери неслось: « Оййй, люблю навсегда, оййй, как хорошо, оййй, какое счастье, от счастья хочу умереть!»…

Появились соседские мужчины, начали политработника успокаивать, некоторые предложили переночевать у них, в соседних квартирах, кто-то ехидно предложил ему почитать доклад Хрущева на последнем съезде ВКП (б), все-таки полковой политик, но появился один, который предложил проводить подполковника к его родственникам, живущим в своем доме поблизости, на улице Фрунзе. Симонович с радостью и облегчением согласился.

Любка выходила из своей комнаты уже поздно ночью, когда дом спал. Сходила по воду, по нужде, нагрела чайник, приготовила немудрящую закуску, и закрылась со своим Босяком на все воскресенье до понедельника.

А бедный муж, как только забрезжил рассвет, в воскресенье, был у своих дверей, которые ему никто не открыл. За сутки он появлялся много раз, но на его мольбы и просьбы встретиться и объясниться, никто не открывал.

Люди видели, как капитан Жорка в пятом чау понедельника бодрым шагом прошагал в сторону Лысой горы. Чисто выбритый, наглаженный. Он участвовал в «Индийском часе» вместе с ротными офицерами, победил всех подчиненных на полосе препятствий, а перед разводом пришел в кабинет командира полка. Никто не знает, о чем был разговор у полкового командира с Босяком. Полковой развод проводил начальник штаба, престарелый пьяница подполковник Баландин. Симонович был в строю. В строю роты отсутствовал капитан Босяк.

Умнейший командир полка, полковник Федерякин, возглавлял армейскую разведку во время войны, решил все проблемы телефонным звонком командующему армией генерал – лейтенанту Лелюшенко, своему бывшему непосредственному командиру и однополчанину военных времен.

Это был последний день Симоновича в полку, уже к обеду он убыл в распоряжение политотдела 8-й танковой армии. Его вещи Любка собрала без его участия их привезли на «Виллисе» начальника штаба. И с почетом провезли бывшего замполита по передней линейке в направлении ж.д. вокзала.

Квартирный и семейный вопросы бывшего холостяка капитана Босяк были решены одним махом. Босяк переселился с частной квартиры в комнату, выделенную семье замполита полка. И жили они долго и счастливо. Уже через три года у Босяка было двое деток и планировался третий. И ходили о их любви добрые сплетни далеко за пределами Рейхстага. Им завидовали.

Виктор Гончар
и его истории

Виктор прибыл в город Хмельницкий Прикарпатского военного округа для прохождения дальнейшей службы в должности Старшего инженера по ремонту автомобильной техники во вновь организованном в те поры ОРВБ (отдельный ремонтно-восстановительный батальон) тридцать первой танковой дивизии восьмой танковой армии. В этом сборнике охватим военных любовников одного округа, и одной армии. Только частично и только за один период. А истекал 1963 год от Рождества Христова.

Недавно выпустившийся из Ленинградской академии капитан, интересный собой, высокого роста, атлетически скроенный, никогда не унывающий. На первых порах он получил место для своего проживания недалеко от части, в гостинице при Гарнизонном доме офицеров.

После дивизионного отдела кадров он, как это положено, представился командиру своей части. Подполковник Григорий Грубый. Интереснейшая личность, как сразу понял вновь прибывший офицер. Этот подполковник вырос до своего звания за счет безумной смелости и отваги в годы Великой Отечественной войны и в настоящее время дотягивал срок службы до двадцати пяти лет, ему оставалось пару лет дослужить, и он очень старался угодить всем, и первый вопрос, который его интересовал – не является ли вновь прибывший офицер родственником какого-либо начальника, можно или нельзя им командовать, как всеми. А, в общем, он был совершенно безграмотен, уникальны его записи в документах, а запись в книге проверки качества пищи в солдатской столовой была такой: «Пысча укусна пидполковнык Грубый», эту запись показывали втихомолку дежурные по столовой другим дежурным, как уникальные египетские письмена. Но хозяин в своей части он был замечательный, солдаты его любили, а офицеры, в основном, уважали.

Непосредственный начальник Виктора, главный инженер батальона, майор Жарков, по общему определению офицерского состава, был «директор паники». Суетливый, холеричный человек, который начинал с утра обегать все рабочие места, заскакивал в кабинет, давал пустые указания писарю и спешил домой (жил через дорогу от части) на свои, установленные раз и навсегда сто пятьдесят граммов водки. От него не было в ремонтной части ни пользы, ни вреда, всеми техническими вопросами руководили два его помощника – один по ремонту бронетанковой техники, другой, как раз Виктор, -автотракторной. Климат на рабочих местах и их производительность зависели от добрых взаимоотношений между этими двумя офицерами, да и все состояние ремонтной части – планирование, снабжение, производительность. Техническое снабжение, кстати, осуществлялось через центральные склады во Львове, и оба не упускали случая побывать один – два раза в этом замечательном городе, и вкусит его культуры. Хороший, в те времена, насыщенный культурой город, тоже областной центр, но Хмельницкому до него было по всем параметрам очень далеко.

Хмельницкий был и оставался далекой Украинской провинцией, хотя, уже тогда, кроме сельхозперерабатывающих предприятий имел ряд промышленных, а такой, как самый большой в СССР завод трансфоматорных подстанций создал впоследствии предпосылки к строительству атомной электростанции. В городе находилось два крупных военных городка – один в самом центре, за железной дорогой, и в пригороде Раково, где размещался трансформаторный завод. Несмотря на то, что в городе были сельский и промышленный совнархозы, несмотря на наличие промышленных предприятий, движения по улицам почти не было, пешеходы попадались изредка, и только в светлое время суток. А так, очевидно, все были заняты делом и зря не болтались. Основными очагами культуры были пара кинотеатров, гарнизонный дом офицеров и несколько ресторанов, которые явно не имели крупной прибыли. Офицерская столовая при доме офицеров работала только на завтрак и обед, а ужинали холостые военнослужащие традиционно в ресторанах, которые строго в одиннадцать часов закрывались, правда, по воскресеньям в двенадцать ночи. Вот эти злачные места и посещались Виктором, не имеющим дома и семьи. В Эти рестораны ходили пять-десять городских искательниц приключений, их персонал ресторанов знал наперечет, и дело не шло о проституции, этого промысла в городе не было, а это были истинно искательницы приключений в хорошем смысле этого слова. Просто, для некоторых женщин, или потерявших момент для замужества, или потерявших мужей по разводу, или по другим причинам, сложно в производстве или на улице найти мужчину, а здесь за небольшую плату официанты подсадят за столик с мужчинами, а далее в стиле определенных рамок приличий.

Так было в «Верховыне», где в один воскресный или субботний вечер ужинал Виктор. Сидел за столиком один, и к нему посадили даму лет тридцати, с определенным макияжем, раскраска у нее была не боевая, но достаточная для того, чтобы понимать, что намерения у нее вполне определенные. Зубы у нее слегка выдавались вперед, выпячивая пухлые губы, будто надутые в обиде. За это Виктор про себя сразу окрестил «морской свинкой», что не помешало ему предложить вместе выпить вина, каковое предложение не без провинциального жеманства было принято. Жеманилась, правда, для порядка, ведь может принять за чистую монету, а выпить на дурняк, как в России, так и на Украине, любительницы приключений весьма горазды.

Завершился ужин провожанием этой дамы домой, по немощеной тропинке вдоль железнодорожного пути, что ведет к переезду из центра, от Дома офицеров к расположению полков дивизии. Совпадение ихних дорог в гостиницу и домой. А жила она прямо напротив бань. Диалог был самый простой для таких знакомств: – Вы недавно в Хмельницком? -Да уже почти месяц, все принимаю дела. —Вы служите в нашем городке, за переездом? -Да, за переездом, занимаюсь автомобилями. —О, да мы с вами почти коллеги, я в главном управлении областной сельхозтехники веду группу запчастей к сельскохозяйственным машинам. —Да, почти коллеги, я тоже занимаюсь и запчастями и ремонтом. —О, так вы в части Грубого! Уважаемая в городе часть, и к нам они иногда обращаются, да и мы часто просим помощи.

И такой диалог мог продолжаться бесконечно, но он почувствовал, что у нее интерес конкретный, и нельзя разочаровывать. Остановились. Железная дорога проходила внизу по глубокой выемке, а они находились в посадке кустарника, на безлюдной тропинке, ведущей к переезду. Им оставалось идти еще минут десять, но прийти домой безрезультатно не хотелось ни ей, ни ему. Виктор бросил сою плащ-палатку на траву, и Антонина, так звали «морскую свинку», сразу на нее села, расправив полы, чтобы сесть мог и Виктор. Здесь они творили совокупление длительное время, не решаясь расстаться, тем более, что Антонина проявила талант и умение. Она знала, что надо партнеру, знала, что надо ей и как это получить. Расстались довольные друг другом, условившись встретиться на следующий день в другом ресторане в девять часов вечера, а там видно будет.

И встретились снова за столом, он что-то заказал, долго не несли, к ним присела довольно пожилая дама, Антонина представила ее как хорошую приятельницу, подругу скрипача из оркестра этого ресторана. Дама была явно иудейского происхождения, звали ее Софья. Во время перерыва работы оркестра к ним подошел ее друг, высокий, худой, горбоносый холерик, по своему поведению, звали его Борис. Условились по окончании вечера всем коллективом идти в гости к Соне. Борис сказал, что ничего брать не надо, что он все закажет на ресторанной кухне.

Сделано было как условились, Софья жила недалеко, в старом большом одноэтажном доме, занимала трехкомнатную квартиру, не известно, были-ли у нее другие члены семьи и где они находились, но, по всей видимости, она была одинока. Борис имел семью, и встречались они урывками, иногда, поскольку он должен был соблюдать внешнюю добропорядочность, вот и на этор раз, застолье было недолгим, поскольку ему надо было и Софью ублажить, и домой прийти затемно, что в значительной степени раздражало хозяйку дома, видно было, что у них уже длительная связь и вот-вот она начнет предъявлять на Бориса права и промеж ними крепко попахивало скандалом.

Антонине и Виктору отвели отдельную комнату, с диваном, постелью, и весь набор любовных утех повторился, что же касается Бориса, то он убежал, еще не было и пяти утра.

Надо отдать должное, наши герои тоже ушли во восвояси с рассветом, усталые, но довольные. А производственная жизнь продолжалась. Вскоре Виктор должен был выехать на поезде во Львов, там неделю работать по оказанию помощи 28-му военному заводу, по окончании командировки к нему должны будут пригнать колонну машин для загрузки запасными частями, которые следовало доставить в Хмельницкий. Во Львове были сосредоточены автомобили со всего Прикарпатского округа, которые не подлежали восстановлению, их следовало разобрать, продефектировать по-агрегатно и по отдельным несущим деталям и подготовить документы к списанию. Вот как раз эту документацию и должен был оформлять Виктор с мотивацией о необходимости их разбраковки и списании с учета. Другие офицеры, прибывшие со своими подразделениями, занимались разборкой и дефектовкой. Работу собирались по расчетам начальства, завершить за неделю, а, практически пришлось возиться с этими машинами более двадцати дней.

Во Львове в это время гастролировал Свердловский театр музыкальной комедии.

Окружные курсы усовершенствования военных врачей – организация постоянно действующая, и во время пребывания Виктора в данной командировке на этих курсах проходил обучение его хороший товарищ, Иван Довгаль, хирург и смелый экспериментатор. Впоследствии преподаватель хирургии в Военно-медицинской академии. Так этот Иван проживал во Львовской квартире своей тетки, которая годами жила в Киеве у своей дочки. Вот они вдвоем и познакомились, сначала с хористками, пригласив их после спектакля в ресторан «Театральный», который работал допоздна и находился удобно для артистов географически, сразу справа на улице Академической, в ста метрах от входа в оперный театр. А в ресторане к ним подходили и знакомились уже другие актеры и актерки. И уже через два вечера все наиболее богемные личности театра шли в гости к Ивану, и было всем откровенно весело и интересно, и гуляли на Высокий Замок после часу ночи и любовались видом города с высоты замка, и это было незабываемо красиво. И повторяли эту прогулку, уже захватив с собой вина и гитару. Пели на втором ярусе Замка настолько стройным хором, что ночные посетители парка стекались на это пение, и уже им, русским певцам, отвечали пением украинских песен, и однажды пели до пяти часов утра, не в силах остановиться и прервать эту гармонию. Хохлы вообще хорошо поют, а здесь их голоса были разбавлены профессионалами. На третий вечер к ним присоединился в полном составе оркестр из ресторана «Высокий Замок». Было удивительно, что и артисты театра, и любители из парка, и оркестранты так увлечены. А актеры и оркестр, вообще на своих рабочих местах этим зарабатывают деньги, здесь-же поют увлеченно, народные и модные песни всех времен для взаимного удовольствия.

Один из артистов сказал, что им провидение послало в друзья этих военных, которые их познакомили с городскими достопримечательностями и дали возможность слышать по-настоящему народное пение.

Определились и неформальные руководители этого хора. Дирижировать стала концертмейстер театра, уже не молодая девушка, но еще и не старая женщина, которую все слушали, и стройность голосов устанавливалась довольно быстро. Их толпы в перерыве между песен вышел невысокий, стройный и уже седой, во всем черном старик, вынул из кармана камертон, звякнул им по ногтю левой руки, пропел ноту, и пение пошло по канонам нотной науки. Люди между собой шептали: «регент, регент», это был руководитель хора близко к замку расположенного храма Греко-Римской церкви «Марии Снежно», старинная церковь, она, как костел, упоминается еще в списках пятнадцатого столетия.

Виктор не отходил от концертмейстера, ухаживал за ней, готов был выполнять все ее желания, провожал после спектаклей. Неоднократно они заходили к Ивану домой и оставались у него до утра, а утром, когда над Львовом только всплывали первые лучи августовского солнца, они вместе шли на центральный рынок, неподалеку от дома, и покупали украинские фрукты и ягоды, много покупали, шли к Людмиле в гостиницу и завтракала этими фруктми почти вся Свердловская трупа.

Это была интересная командировка, с интересным времяпрепровождением, с интересными талантливыми людьми, и часто нашим героям казалось: «Как жалки мы со своими прозаическими делами и заботами на фоне искусства», забывая, что в обыденной жизни и работники искусства тоже подвержены воздействию прозы жизни, а жизнь искусства без обеспечения его потребностей при помощи поваров, уборщиц, летчиков, шоферов, дворников, стекольщиков, работников сельского хозяйства, военных не могла бы существовать. И такие встречи – лишь эпизоды в стройном течении истории каждого.

Иван без удержу кувыркался в постели то с хористкой, то с примадонной, а Виктор Гончар и Светлана Касьянова ночи напролет читали друг другу стихи, лирические стихи Советских и зарубежных авторов, были рады знакомству и не преступали черту чисто идейных интересов. Хотя оба, видимо были искусны в области любви, но, зачем-то оставляли эти радости на потом. Потом ничего не было. Гастроли Виктора во Львове заканчивались, заканчивались и гастроли театра. Расстались, устроив прощальный всенощный банкет, шли по улицам города большой компанией, довольно далеко пешком по старой улице Чапаева, обнявшись, перегородив улицу. На нескольких перекрестках останавливались, пригубить из горлышка «горилки», занюхать хлебом и двигались дальше, к автовокзалу, с которого уезжал Иван, а в том же районе уже ждала Виктора колонна груженных автомобилей для возвращения в Хмельницкий, к повседневной жизни. Расцеловались все со всеми, всплакнули. Светлана, держа руки скрещенными на груди, на лице застыла гримаса боли, чувство расставания навсегда с дорогим человеком было написано на ее лице. Иван умчался в свой Житомир, внедолге и Виктор «к себе», а театр назавтра должен был уезжать в свой Свердловск. И эти «блуждающие звезды» больше никогда не встретились.

В части накопилось много работы, и еще нашего героя привлекли к дефектовке машин, хранения в пригороде Раково в нескольких частях, так, что он должен был, наскоро решив прямые служебные задачи, мчаться на мотоцикле с коляской в часть, которая предъявляла на этот момент технику к осмотру. Природой данного сплошного осмотра с составление дефектных ведомостей на каждый автомобиль, была задача конкретизировать осеннее сезонное обслуживание автомобилей. И каждая машина должна иметь четкое задание на проведение работ, за исключением регламентных.

На третий-четвертый день после начала его вояжей в воинские части на выезде из ворот его остановила интересная особа, в легком, полупрозрачном платье, с жакетом через руку и попросила ее довезти по пути в Раково на работу. Так, как он ехал один, а женщина была недурна собой, отказать ей не было причины. Правда, разговор в пути не получался, но начало знакомству было положено. Перед началом поселка она попросила его остановиться, и спросила разрешения назавтра воспользоваться тоже его любезностью. Ответ он дал положительный, правда, предупредив, что выезжать будет несколько позже, часов в десять. На том и решили. Назавтра она точно в назначенное время села в его коляску. К этому времени Виктор уже знал, что это жена одного из офицеров, находящихся во Вьетнаме, в качестве инструктора по ремонту танков. Были тогда такие командировки на полгода, а иногда и на год, через это прошли почти все стоящие специалисты. Проходил он службу штатную, в том же батальоне, и убыл в командировку до появления Виктора. Остановились у магазина, ему надо было купить сигарет, здесь ближе и познакомились. Ее звали Аня. Живет, пока муж в командировке, одна, ни с кем из соседей не контактирует. Работает на трансформаторном заводе инженером, правда на полставки, замещает женщину, которая находится в декрете. Так, что у нее свободный график работы, можно работать и с обеда, с двенадцати часов дня. Мечтает получить постоянное место работы, а пока полдня свободна, детей нет. А здесь плохо с транспортом, и она узнала, что в Раково ежедневно ездит новый капитан на мотоцикле. Вот она и пристраивается к нему.

На четвертый день из знакомства ему надо было ехать с заездом в комендатуру города, и они решили сделать небольшой крюк. В комендатуре у него дел было немного, освободился быстро, на обратном пути решили сделать остановку, у местного кладбища, уж очень красивая зеленая местность. Погуляли, обычный флирт. Ей можно было не спешить, гуляли около часа, мотоцикл завели на одну из алей. В те поры вообще на провинциальных кладбищах было запустение, умирали люди не часто, похороны были не каждый день.

У одной надмогильной плиты задержались, и, поняв, что отсюда не хочется уходить при безрезультатном исходе, наш герой стал расстилать на плите плащ-палатку, которую достал из коляски мотоцикла. —Замечательная вещь этот плащ, сказал он. – Да, удобная, и сесть можно, и лечь, и позагорать. – Ну, под этими деревьями загорать проблематично, но завтра воскресенье, и мы можем выехать куда-либо, позагорать, прошу садиться. Она села, красиво раскинув вокруг себя подол платья, на что Виктор заметил, что ему не хочется садиться на ее платье, а хочется сидеть поближе. И сел, поближе, отодвинув платье, и объятия пришли сразу, и были жаркими.

Скорей всего она была готова к этому моменту, подготовила себя морально еще дома, и физически, очень готова и шла навстречу. Мертвецы, которые в могилах, только поддерживали их и приветствовали. И твердь надмогильной плиты им только помогала.

А на следующий день они совершили небольшое путешествие, в сторону Винницы, там был населенный пункт километрах в двадцати. Летичев. Колхоз-миллионер, со своими рыборазводными прудами, со своим придорожным рестораном, где можно было выбрать в загоне утку или гуся, и тебе его приготовят, выбрать в садке живую рыбу, и она за двадцать минут будет зажарена и подана. Они обедали в этом ресторане, он, ресторан, производил на советского человека неизгладимое впечатление благополучия, а колхоз имел от проезжающих по трассе Львов – Тернополь – Хмельницкий – Винница хорошую прибыль. Многие проезжающие старались прихватить с собой готовый продукт, а персонал, зная расписание движения автобусов, старался к этому времени заготовить и полуфабрикаты и блюда срочного потребления. В наши дни, после развала СССР это сплошь да рядом, когда стараются угодить клиенту и его привлечь, а тогда казалось чудом, и наши любовники в этом чудесном месте провели день, к вечеру вернулись домой, к Анне. Проникать незамеченными в двухквартирную секцию, вернее в квартиру на два хозяина было не очень сложно. Соблюдать тишину с молодым мужчиной в комнате одиноко живущей женщины сложнее, но при включенном радио почти возможно. Условия жизни создают человека с его достоинствами и слабостями, а условия, близкие к нормальным, создают качества любовных отношений. И эти отношения приносят все новые и новые желания, и участники любовных игр не хотят окончания этих радостей. И фантазируют. Конечно, бытовые условия слегка мешали полноте чувств, но все это было мелочью по отношению к главному.

Оба они ни на минуту не забывали, что у него в есть в далеком Ленинграде жена и ребенок, а ее муж находится на боевом посту от Страны, но эта память была, скорее, подсознательной, и никто из них и не помышлял, что их взаимоотношения могут повлиять на внутрисемейные отношения и каким-то образом обидеть родных людей.

А по утру они проснулись, быстро надо было собираться, сбегать в гостиницу, привести себя в порядок, и мчаться на службу. Однако, они не забыли условиться о встрече для поездки в Раково, оговорив встречу там-же после работы для совместной поездки к дому, или куда еще…

В батальоне его ждала новость. Ему предлагалось побывать в квартирно-эксплуатационной части (КЭЧ) для осмотра предлагаемой квартиры. Это была неожиданная радость, поскольку уже в последних письмах от жены звучали слезливые нотки. В Ленинграде они с ребенком были одни.

Квартира ему понравилась, самое интересное, что она была через два дома от его теперешней зазнобы и освобождалась через неделю, там требовался ремонт, но это уже приятные хлопоты. Согласие на этот, хоть и первый вариант, он дал, так как вообще получение жилья во все времена нашей армии была острейшая проблема. Необходимо было помочь съезжающей семье с контейнером, загрузкой, опыт у Виктора был, и эта помощь не стала для него большой обузой.

Жить он продолжал в гостинице, с Анной встречались систематически, а во вновь полученной квартире затеял капитальный ремонт, капитальный-громко сказано, но надо было перестелить полы, перетирка стен и потолков, окраска, смена входных дверей. Ему помогала его воинская часть. Ремонт за десять дней был закончен, он взял временно на вещевом складе все необходимое для того, чтобы можно было жить первое время, и стал готовиться к встрече своих, как он говорил, девок-жены и дочери. Устроил с дамой сердца небольшое новоселье, сослуживцам пообещал, новоселье с приездом семьи. Муж Анны закончил свои дела во Вьетнаме и должен был приехать со дня на день.

Однажды на узкой дороге встретил «морскую свинку», конечно, было не без смущений, но у нее хватило такта не вдаваться в подробности его и своей теперешней жизни. И он порадовался, что ему встречаются не глупые женщины. Обе ведут себя достойно и взаимоотношения с ними не сулят неприятностей в будущем. На обед он ходил в офицерскую столовую, после обеда купил полкилограмма красивых слив, выходит на порог дома офицеров, а навстречу ему идет стройная женщина, с пышной, ярко рыжей прической. Не заговорить с такой женщиной было выше его сил, и Виктор спросил: -Хотите слив? А вы хотите абрикос?, и достает из сумки пакет с абрикосами. —Конечно, если угощают, да такая интересная дама. —А вы меня не знаете? – спросила она. – Нет, я хорошо запоминаю женщин, которые мне понравились. – Вы что-то интересное читаете? – спросила она увидев у него в руках книгу. —Ремарк, «Жизнь взаймы» и «Время жить и время умирать». —Похвально, успеваете за новинками перевода. Недавно издано. —А вы тоже в курсе этих изданий? -Это моя специальность, я библиотекарь со стажем, и слежу. – Откуда у молодой женщины стаж? -Не очень молодой, у меня библиотечного стажа более десяти лет. Сливы и абрикосы кончились, а они все стояли и вели легкий, ник чему не обязывающий разговор. Потом пошли вдоль улицы в сторону центра города, с его попутчицей многие здоровались, некоторые с любопытством оглядывались. Через пару кварталов они попрощались. Были оба весьма любезны, хотели понравиться друг другу.

Заканчивались работы по осмотру машин и составлению дефектных ведомостей. Вечера анна и Виктор проводили вместе, за редким исключением. Пора уже было вызывать семью их Ленинграда. Командир части подполковник Грубый предложил ему отпуск на десять суток по «семейным обстоятельствам» для того, чтобы съездить за семьей и помочь с переездом. Но только через месяц. Это устраивало Виктора и его жену, с которой он переговорил по телефону. Решили, что она будет паковать вещи, а когда он приедет, несколько дней погуляют по знакомым и историческим местам с восьмилетней дочкой.

Вернулся муж Анны из Вьетнама. И, как она сказала, медовый месяц не получается, наверное, во Вьетнаме он все забыл, или по другим причинам. Но Виктор постарался в это важное для них обоих время с Анной не встречаться и подождать пока у них не воцарится семейное счастье вновь.

Времени у нашего героя оказалось достаточно, и он уже помимо своей воли стал искать встречи с рыжей знакомой. И встретились, все в том-же районе дома офицеров, и флиртовали вновь. Он предложил ей культпоход на ужин в ресторан «сегодня вечером», но она сказала, что, как правило, не ужинает. Если же он хочет сегодня обязательно поужинать, она его может пригласить к себе домой, но не раньше десяти часов вечера, на что он с радостью согласился, и она дала свой адрес. А звали ее Вера. Она его предупредила, чтобы не думал нести с собой вино или что-либо еще. У нее в доме все есть. Минут тридцать погуляли по городскому саду, который находился напротив дома офицеров, и твердо решили, что он по указанному адресу будет в двадцать два часа вечера.

И Виктор был. Это оказался отдельно стоящий, довольно приличный одноэтажный дом, в глубине двора, к дому вела мощеная дорожка, обсаженная с двух сторон цветами, различной высоты, так, что от края рабатки и далее представляли собой аккуратные возвышающиеся заросли цветущих растений. Даже для человека, который не любит садоводства и цветников, эта цветущая аллейка была удивительно приятной. Дорожка с цветами была хорошо освещена. Позвонил у входной двери. Ему открыла сразу хозяйка дома, она для приема гостя постаралась одеться в роскошное платье, на голове ее рыжие волосы представляли собой высокую башню. Прием был достаточно радушным. Дом внутри выглядел еще более ухоженным и благополучно обустроенным, чем это могло показаться снаружи. Давно Виктору не приходилось бывать в таких благополучных материально домах.

Стол был накрыт по всем правилам вечернего приема, разнокалиберные хрустальные бокалы, цветного хрусталя, столовые приборы на двоих, холодные закуски, в том числе, давно не виданная им черная икра и крабы.

Ему Вера предложила снять мундир, помыть руки и садиться за стол, коль скоро он хотел сегодня ужинать. Большая, метров шестнадцать ванная, была оборудована и отделана цветным кафелем и фаянсовыми сантехническими приборами. Он не ожидал, что такое оборудование бывает не только в Эрмитаже, но и в провинциальном Хмельницком. Хрустящее махровое белоснежное полотенце. И за стол.

Первый тост был коньячный тост, и коньяк был таким вкусным, что сразу захотелось второй порции, но природная деликатность придержала темпы его аппетита. Ему подали сложный бутерброд с маслом, икрой, желтком варенного яйца на воздушной сдобной булочке.

– Откуда такое великолепие? – спросил Виктор.

– Мой муж занимает должность одного из главных начальников в городе, работает в нескольких областях, у нас специальное снабжение.

– Ну, что ж, хорошо обеспечивают слуг народа.

– Не подумайте, что я всю жизнь так живу, я из небогатой семьи заводского рабочего. Мой папа был токарь, потом фрезеровщик, а мама всегда работала в библиотеке. Но так распорядилась судьба, что я сама не работаю, живу при муже, который сегодня – завтра в командировке. Он разъезжает по командировкам постоянно. Я только что с ним говорила по телефону.

– Я рад за вас, и еще больше за наше знакомство.

– Мне тоже нравится наше общение.

Вторая рюмка коньяка «Молдова» была весьма кстати, она хорошо оттеняла легкий салатик с крабовым мясом и майонезом. А блюдо с тремя сортами орехов, которое стояло прямо напротив нашего друга, манило своим ароматом миндаля. Миндаль, жаренный миндаль запитый глотком хереса – нечто божественное. И несмотря на терпкость этого вина, пить его хотелось, и глотки не вызывали спазм, и аромат хереса чувствовался, несмотря на выпитый перед этим коньяк.

Модный, вернее только входящий в моду, магнитофон, исполнял тихую мелодию из фильма «Возраст любви». Приглушенный свет, красивый стол и музыка, неординарная дама, с белым лицом и яркой рыжей прической, сидящая напротив, все это ослабляло волю, располагало к слабостям. Со времен детства, когда еще Виктор жил со своими родителями, папа его был знаменитым в Советском Союзе ученым, так вот, со времен детства он не испытывал таких чувств, и благополучия, и спокойствия, и умиротворен, и нежелания куда-либо бежать и нежелания ничего желать. Хотя его ум и наталкивал на мысль, что надо желать, что Вера ждет его желаний, но состояние души его было отрешено от подвигов мирских. Наверное, такое умиротворение эдентично понятию «счастливые минуты».

Вера предложила тост «За мужиков, которые еще есть» и предложила выпить за это обыкновенной водки. И они выпили. По солидной стопке. Стограммовой водки. И эта стопка вывела их обоих из состояния оцепенения, в которое повергнуты были коньяком и минорной музыкой.

Виктор задал ей довольно дерзкий вопрос: «Хотите целоваться?», на что получил не менее дерзкий ответ – «А зачем вы думаете, я вас позвала?» Они были еще на «Вы», но это не помешало им броситься друг другу в объятия и целоваться, неистово, страстно, сразу в губы. Он обцеловал ее шею, голые руки, а, чтобы он мог достичь остального тела, она вынуждена была, как можно скорее сбросить свое парадное платье, и все, что под ним было лишнее.

Виктор раздевался со скоростью, как будто получил команду «отбой» в курсантские годы от грозного старшины. И было здесь же в столовой, на диване. Любовник и не заметил, как и когда они переселились в обширную кровать, и нежности любовной не было ни начала, ни конца, ни предела. Вера была очень нежной и искусна.

А когда за окном занялась заря, Вера усилием воли вернула контроль над собой и предложила Виктору собираться и уходить, поскольку, должны прийти нежеланные свидетели для уборки территории двора, а через час домработница. К вечеру она его будет ждать снова в то же время, в десять. Но если не будет гореть свет над порогом, значит лучше ему не входить. Эти ее предосторожности слегка удивили Виктора, хотя он понимал, что замужней женщине стоит быть осторожной. Когда он выходил из дома, то в прихожей его поразила висящая на вешалке генеральская шинель, с артиллерийскими эмблемами. Воспоминания об этой шинели не давали ему покоя весь день. У руководства части он испросил разрешения на работу после обеда не приходить, якобы будет заниматься обустройством квартиры, сам-же в гостинице сразу после обеда лег спать, чтобы восстановить силы к вечеру. И с четырнадцати до двадцати одного спал, не просыпаясь, совершил полный утренний туалет, и к десяти вечера готов был войти в вожделенный дом. И вошел. И было как вчера, все готово к ужину, но ужин быль значительно позже, наверное около часу ночи, в перерыве между позициями любви и фантазий на любовную тему. Во-время ужина Виктор, как бы между прочим спросил, чем все таки занимается ее муж, и она ответила, что работа его носит секретный характер, но он постоянно мотается по Винницкой, Тернопольской, Житомирской и Львовской областям и у него в подчинении много войск. А штаб находится при «Совнархозе» и здесь центр. Впоследствии Виктор узнал, что ее муж руководил созданием на Западном направлении ракетных площадок для размещения ракет земля – земля того времени, это было актуально и серьезно. Но это было впоследствии, и ему это было уже не важно, важно было то, что это не его командир дивизии. И моральная сторона вопроса была несколько сглажена, хотя, женатые любовники всегда преступают мораль, но такова жизнь. А жизнь для них была хороша,, следовало подумать о том, как быть в дальнейшем. Ведь приедут, скоро приедут и его жена, и ее муж. А расставаться ой, как не хотелось.

Они договорились о будущих встречах в принципе. Виктор узнал, что ее муж очень занятой человек, доктор физико-математических наук, она его третья жена, и ее роль – спутницы жизни, а в основном, на встречах, вечерах, приемах, банкетах. А любовные дела по его четкой формулировке – ее личное и совершенно частное дело. Но когда надо лететь в Москву, или в другую страну, она должна быть при нем, его королевой и предметом зависти для всех, с кем он имеет официальные и неофициальные дела. Таковы к ней требования, такова его прихоть, и надо потакать.

До утра они бесились, как малые дети с большими органами любви, благо, оба хорошо отдохнули днем, готовясь к этой встрече. И как вчера разбежались по своим норкам с ранним еще не разгоревшимся утренним рассветом. Решили встречаться, пока оба свободны от супружеских обязанностей по вечерам, а с приездом хотя-бы одного из супругов – днем, там сориентируемся.

Через день возвращался ее генерал, о чем она была предупреждена, а через три дня Виктор умчался на поезде в Ленинград за семьей. И никого не мучили угрызения совести, и никто не засомневался в правильности своих поступков. А будь сторонние наблюдатели судьями их поступков, или отдельно каждого, то разумно было бы признать их правыми. Они молоды, они энергичны, они знают, уже знают цену жизни. И грех не в деяниях, а в бездействии, даже страстей, которые присущи человеку. Жизнь одна. И очень коротка.

Виктор уехал, в Ленинграде уже были упакованы вещи, они с женой имели возможность пять дней погулять с дочкой по Ленинграду, показать ребенку «Аврору», Исаакиевский собор, побывать в Мариинском театре на детском, и вполне взрослом спектакле, съездить в Царское село. Вполне возможно, что эти посещения ими и их дочкой больше никогда не будут повторены по условиям грядущей жизни. Все может быть, и нельзя терять имеющиеся возможности.

В Хмельницком семье понравилось. Квартира была хорошо отремонтирована. Городок тихий, школа недалеко, правда, чтобы выбрать качественную, большую школу, пришлось записаться в центральную, которая была в центре города, и надо было ходить через железнодорожный переезд. Но пока ребенок недостаточно взрослый, а жена не работает, решили, что мама дочку будет провожать и встречать. Снабжение было не Ленинградское, но полностью компенсировалось городским рынком, к которому привыкли быстро.

А как же любовные дела? Через недельку после приезда жены Виктор встретился с Верой, в обеденный перерыв, узнал, что ее муж уезжает сегодня на пару дней в Житомир, и в тот же день они встретились ненадолго. У нее. Встреча была теплой, Вера умела и хотела создать теплую доброжелательную обстановку и Виктору оставалось только поддаваться на ее посыл и обаяние. Так повторялось временами, у них была разработана система кодированной связи и связывались они каждую неделю и радовались встречам.

Зима на Украине, в особенности в ее западных областях, слякотная, не холодная, и температуры вертятся вокруг нуля градусов. Работы по оборудованию ракетных площадок не прекращались ни зимой, ни летом, этого требовали международные дела, и уже сухопутные дивизии по распоряжению штаба округа стали выделять для оказания помощи строительным войскам рабочую силу в лице солдат и технику в виде самосвалов, гусеничных тягачей и другую. Вот в это время пришлось Виктору познакомиться с милым человеком, но, как оказалось, очень жестким и требовательным – генералом, с женой которого он был знаком давно. А дело шло о скорейшем восстановлении быстро выходящей из строя в тяжелых условиях автотракторной техники. Но здесь Виктор уже готов был дни и ночи работать для выполнения заказов ракетного ведомства. Не прошло и трех месяцев напряженной работы, как его вызвали на беседу к этому генералу, и Виктор получил предложение возглавить транспортный главк, с приличным окладом и повышением в звании. И только доводы Виктора, что он не желает быть эксплуатационником, и является чистым ремонтником, готовится к кандидатской диссертации уже сдал один экзамен – иностранный язык, освободили его от генеральского нажима. Генерал сам был ученым и не хотел мешать в продвижении другим.

Встречи с генеральшей продолжались редко, но продолжались, а жена Виктора уже привыкла, что у него срочная работа по обеспечению ракетных частей и она не ждала его домой раньше двенадцати ночи.

Однажды в цех прибежал посыльный штаба дивизии и сказал, что капитана Гончар вызывает начальник политотдела. Срочно. Виктор двинулся в политотдел. Представился, доложил о своем прибытии. Ему предложили сесть, при разговоре присутствовал начальник особого отдела. Виктор увидел на столе у начальника политотдела свое личное дело.

– Ну, как служба у нас в дивизии? Привыкли к нашим сложностям?

– Не вижу сложностей, я специалист, и мне интересно все то, что я делаю.

– Похвально, мы видим, да и отзывы о вас как о работнике хорошие.

– Скажите, а семья ваша не ущемлена, вы ей уделяете достаточно внимания?

– Да, конечно, мы все привыкли к Хмельницкому достаточно быстро.

В разговор вступает начальник особого отдела, подполковник, который смотрит на собеседника, будто собеседник должен ему большую сумму денег.

– А скажите, капитан, какие у вас взаимоотношения с женой генерала Островского?

– Нормальные взаимоотношения.

– Вы называете взаимоотношения нормальными, когда у интересной женщины систематически остаетесь допоздна, а мужа нет дома?

– Нормальные. Это личные дела и ее и мои.

– Нет, товарищ капитан, генерал является носителем секретов государственной важности, номенклатурным работником, и не может его жена общаться со всеми, с кем вздумается, или кому она понравится. У нас есть точные данные о ваших с ней встречах и нам не желательно, чтобы об этом был извещен е муж. Мы требуем, еженедельного письменного отчета о всех ваших разговорах, и это на следующий день после каждой встречи.

– Разговоры только на любовные темы, пошел ва-банк Виктор, и я отказываюсь афишировать свою и ее частную жизнь.

– А как относится к этому всему ваша жена?

– Она никак не относится, она просто не знает, и я бы просил политработников не скатываться до уровня сплетен.

– Не слишком ли вы смело обращаетесь с политотделом? Учтите, что в беседе участвует и особый отдел.

– Я не вижу, что особый отдел серьезно следит за моралью военнослужащих, но мораль явно не входит в их обязанности, их работа, по-видимому, больше важна для выявления вражеских элементов.

– Мы не будем обсуждать функциональные обязанности особого отдела, но политотдел вынужден будет ходатайствовать перед командованием о вашем переводе по службе в отдаленный район, откуда =бы вы не смогли мотаться к чужой жене и, в особенности, если это жена столь важного человека. Все. Можете идти.

Конечно, этот разговор был неожиданным, неприятным, и являлся жестким предупреждением ему о грозящих неприятностях. Виктор сумел найти возможность в общих чертах поставить в известность об этом разговоре Веру. И важно для них было не разговор, а сам факт постоянной слежки, объемы их информации скорее всего невелики, если Виктора попытались завербовать в осведомители. И его резкое возражение имело последствия.

Не прошло и месяца, как капитану Гончар было предложено перевестись по службе в Петропавловск – Камчатский, с повышением в должности, надо сказать, что этот перевод семья встретила с тревогой, но он обеспечил нашему герою серьезное продвижение и карьеру.

Репутация жены номенклатурного работника, ставленника государства, была спасена.

Николай и Астра
К 50-летию Венгерских событий
(А, уже прошло 66 лет, помним)

Из газет весь мир узнал весной 1957 года, что Советский Союз, подавив контрреволюционный путч, выводит свои войска из Венгрии, и вывод войск будет завершен к осени текущего года. Для поддержания внутреннего порядка будет в неспокойном государстве оставлен ограниченный контингент вооруженных сил Советского союза. Так оно и произошло. Войска были выведены. Во всяком случае, дивизии 8-й танковой армии, в том числе и Бердичевская дивизия, были возвращены на зимние квартиры, но… А вернулись знамена полков, командиры полков, караулы, сопровождающие знамена, секретные делопроизводства, все со своими наименованиями и номерами частей. Вернулось некоторое количество подразделений тыла, техника, которая отслужила сой срок, например, бензовозы, масловозы (смазочный материал для машин), и пр. которые были смонтированы еще в годы Отечественной войны на шасси «Студебеккеров» и автомобилей ЗИС-5, полевые кухни которые отапливались дровами возимые комплекты обмундирования и снаряжения. Все то, что было на тот момент маломобильным, и снято с вооружения, как нецелесообразное для использования «Ограниченным контингентом». Это контингент фактически составляли войска, введенные в страну для наведения революционного порядка за малым исключением. Командующий армией, генерал-лейтенант Бабардженян Амазасп Хачатурович остался командовать этими войсками, правда, вскорости он был переведен в Москву, стал Начальником Главного бронетанкового управления, жил долго, и умер маршалом бронетанковых войск.

Командир дивизии, офицеры, сопровождавшие возвращающиеся грузы и технику, стали золотым фондом, для восстановления воинских частей в новом составе в местах постоянной дислокации и формирование шло очень активно, уже к новому году воинские части представляли собой полнокомплектные полки и отдельные батальоны, такие, как саперный, медико-санитарный, связи, и т. п. Подобные части в Венгрии создавались заново, комплектовались новым оборудованием, благо, на складах требовалось обновлять запасы. Вернулись и вольнонаемные штабного применения.

В Венгрии остались боевые подразделения и части дивизий с личным составом, и на их базе были сформированы соединения и воинские части с новыми наименования ми и номерами. Так оперативно сработали политики и Генеральный штаб. Этого долго не могли понять противники, ведь холодная война была в самом разгаре. В местах же постоянной дислокации была получена новая техника, пополнение личным составом и офицерскими кадрами из гражданки, военных училищ и академий. Фактически формирование было закончено быстро, в срок и качественно.

Российский офицер не может возвращаться с войны с пустыми руками. Женам нужны сувениры, в те поры с мануфактурой в СССР был полный завал, да и вся легкая промышленность работала не на потребу человека, детям нужны подарки, да и себе следует прихватить нечто. Так было всегда. Во времена княжеской Руси, походов Суворова, Кутузова, возвращения войск из освобожденных от немцев территорий и государств в 1945—1946 годах, возвращения войск из побежденной Германии, офицеры везли чемоданами, генералы умудрялись привозить вагонами, так было и теперь. Не зря среди кадровых военнослужащих ходил шутливый вопрос: «Каковы три фактора необходимости новой войны?» и ответ: – «Первое – износились и израсходованы трофеи, второе – нет должностного роста и званий, третье – постарели жены, пора новых ППЖ (полевых походных жен)». Несколько сложнее было тем, кто остался на формировании частей в Венгрии, но и они сумели кое- что, из награбленного припрятать до лучших времен, а кто возвратился… Тащили все, Форинты из разграбленных магазинов и банковских учреждений, штуки различных тканей, причем, не брезговали ничем, ни постельным полотном, ни костюмной шерстью, которые скоро появились на местных вещевых рынках, ни одеждой, даже не своих размеров.

Приближенные к начальству сумели погрузить на платформы десятки мотоциклов М-72 с коляской, которые поставлялись на комплектование Венгерской народной армии до пуча, а один из оборотистых снабженцев сумел загрузить в маслозаправочную пятитонную цистерну более сотни охотничьих ружей. Уж неизвестно, или магазин охотничий разорили, или склад разграбили. О запасных частях к автомобилям различных марок, автошинах и других комплектующих изделиях и говорить нечего. Надо отдать справедливость тогдашнему командиру дивизии, который очень умело ликвидировал эти мародерские приобретения. В частях было официально объявлено, что, в воскресенье, на стадионе военного городка «Красная горка» будет производиться регистрация мотоциклов и ружей, на имя их приобретателей, для чего необходимо построить технику и прибыть с ружьями к десяти часам утра на стадион. Конечно, это решило бы все проблемы, поскольку никто из военнослужащих не мог предоставить документы о законном приобретении транспортного средства или ружья через торгующие организации. А здесь произойдет вполне законная регистрация в централизованном порядке. Уже к восьми часам утра стали съезжаться мотоциклы и выстраиваться на футбольном поле. Каждому раздали по листочку бумаги, на котором надо было написать свои фамилию имя и отчество, адрес и заводской номер регистрируемого мотоцикла или ружья.

Наступило время 10 часов утра. На своей «Победе» подъехал командир Дивизии. Его сопровождали три офицера штаба.

Поступила команда положить в коляску мотоциклов листки для регистрации, под каждое ружье положить тоже эту писульку и прибыть к трибуне для получения разъяснений по дальнейшим действиям. Всего в построении участвовало около ста пятидесяти человек. Им было объявлено, что мародерство, это уголовное преступление, зачитана статья уголовного кодекса, по которой каждый мародер подлежит суду военного трибунала и меры наказания. Задан вопрос, кто из присутствующих готов, чтобы его судили военно- полевым судом. Желающих не оказалось. Последовала команда —«Кру-гом!» Все повернулись лицом к выстроенным и мотоциклам и лежащим на поле ружьям, в дальнем углу стадиона открылись ворота и на поле вышел танк Т-34, который, не останавливаясь, проутюжил одной тридцатишеститонной гусеницей по шеренге мотоциклов, этой же гусеницей прошелся по ружьям, развернулся и повторил маневр уже в обратном направлении. Мотоциклы были разрушены в лепешку, что касается ружей, то их собрали два сверхсрочно служащих в кучу и по ним для верности еще поездил танк. Процедура заняла не более двадцати минут времени при полном молчании «владельцев» и одобрительных возгласах зрителей, собравшихся вокруг ограды стадиона.

В приватных разговорах прозвучало, что тащить еще надо вещи, которые можно было уместить в чемодан, и не требуют регистрации. Народ разошелся по домам, а многие в ближайший кабак, в унынии, но с полным пониманием того, что в пылу боевых действий можно и зарваться, что впоследствии может принести большие проблемы, вплоть до военно – полевого суда. А чемоданные мародеры втихомолку радовались. В это время специальная комиссия потрошила маслоналивную цистерну. Масло, МТ-16п было слито, и из цистерны специально обученные солдаты в противохимических костюмах извлекли большое количество ружей, пистолетов, сабель и другой мелочи, представляющей собой как охотничий инвентарь, так и старинные музейные экспонаты. Все было переписано, комиссионно учтено, запротоколировано и сдано на дивизионный склад артиллерийского вооружения. Потом, все это многократно передавалось и на полковые склады и обратно, вероятнее всего, чтобы запутать следы. И если эти ружья не разворованы, и не распроданы оборотистыми ребятами, то они хранятся и по сей день.

Николай Дубонос вернулся в Бердичев в качестве начальника караула в эшелоне дивизионного тыла в полном составе одного из немногочисленных взводов, вернувшихся к месту постоянной дислокации. Дорога к дому была не легкой. На фоне того, что при движении в Венгрию для подавления восставших против коммунистического режима перемещение до границы заняло меньше суток, возвращение с многочисленными остановками, почти на всех узловых станциях, заняло целую неделю. И несмотря ни на какие старания начальника поезда и Николая, неделя в пути, с расположением в товарном вагоне, без условий помыться, сходить в туалет, выспаться наконец, не на жестких нарах, караул, состоящий из двадцати человек, по-настоящему устал. Двадцатилетние парни приходили с постов на остановках, перекусывали разогретыми на буржуйке консервами и замертво падали до следующей смены. Большую физиологическую нужду можно было справить только, если человек выставлял свой голый зад за пределы ворот товарного вагона и его в это время держали товарищи за руки и за одежду. Даже психологически это не каждый поймет или сможет сотворить. Но такова солдатская жизнь, да и офицерская.

К концу пятого дня пути стали жаловаться на недомогание, на одной из остановок, где был военный комендант, в вагон был приглашен санинструктор, оказалось, что у всех температура, но люди не захотели оставаться на неизвестном полустанке в медпункте, когда до Бердичева оставалось сотня километров с небольшим. Пришлось прямо на путях организовать собрание личного состава. Все решили ехать. Рядовой санинструктор не мог, конечно, установить диагноз, он оставил Николаю целую аптечку жаропонижающих лекарств и подари свой термометр. Дежурный по комендатуре обрадовался, что с его головы ушла такая боль, ведь ему пришлось бы вызывать подменный караул из ближайшей воинской части, находившейся чуть ли не в Бердичеве. Да и эшелон пришлось бы задерживать на неопределенное время, а это еще дополнительные проблемы с железной дорогой, центральной диспетчерской Винницкой железной дороги, и многое другое. Он принял все возможные меры, чтобы эшелон был быстрее отправлен, выдал дополнительный сухой паек, и передал по линии движения, что в эшелоне большое количество больных неизвестной болезнью, и необходимо, чтобы он следовал без остановки.

Надо отдать должное, служба военного железнодорожного коменданта сработала, и двигались с этого момента без остановок, через несколько часов были в пункте назначения. В Казатине эшелон был остановлен на очень короткое время, его встретил весьма предупредительный дежурный военный комендант старший лейтенант Губанов, обеспечил дополнительным питанием, питьевой водой, с собой привел доктора, готового оказать неотложную помощь. В Бердичеве, прямо на месте разгрузки, требовалось сдать оружие и срочно госпитализировать весь состав караула. Для этой цели на эстакаду разгрузки прибыли штабные офицеры и офицеры тыла, машина, грузовик, крытый тентом для солдат. Формальности закрыли в быстрейшем темпе, людей Николай лично довез до медсанбата и сдал медперсоналу на помывку-диагностику. Сам он тоже чувствовал недомогание, помылся со своими солдатами в госпитальной бане и, сказавшись здоровым, помчался на встречу со своей молодой женой и еще не виданной им дочкой, которая родилась во время его пребывания в Венгрии. В городе Секешвехерваре ему принесли в танк известие о ее рождении. Начальник штаба батальона передал по рации. Не описывая слез и радости, и сцен встречи дома, надо сказать, что наш герой настолько устал, что прилег на минутку, пока жена готовила ужин, и она не смогла его разбудить, но почувствовала, что Николай неправдоподобно горячий, сразу поняв, что у мужа температура. В доме была теща, которая приехала помочь молодой маме с ребенком, вот она-то и настояла, чтобы он утром сразу шел в госпиталь. Решили, что на время его болезни жена с ребенком уедет к родителям в Одесскую область, в Белгород Днестровский, а он после выздоровления приедет к ним в отпуск, который у Николая был не использован за два года.

У всего подразделения был выявлен инфекционный гепатит А, как говорят, болезнь грязных рук. Такие были условия в лагерных палатках в Венгрии, их расположении и еще хуже в дороге. Заметим, что СССР, а потом и Россия, всегда перевозила свои войска в скотских вагонах, да и в скотских условиях, один двадцатилитровый бачек воды из крана или колодца на всех, до следующей остановки. Кажется, что в последние годы для людей выделяются пассажирские вагоны, но это не точно. Скотские – дешевле. Так всегда относились на Руси к своим кормильцам, и поильцам и защитникам. Волны памяти работают.

Жена Николая уехала, он был за эту сторону своей жизни спокоен, деньги за прошедшие месяцы он ей отдал, вернее, она получила по его доверенности в части, так, что она временно во всяком случае, ни в чем не нуждалась, и он мог спокойно лечиться.

В медсанбате было две офицерские палаты, в одной лежали офицеры, возвратившиеся домой после боевых действий с венерическими заболеваниями, в другой лежали офицеры, отслужившие свои сроки и предназначенные к обследованию на предмет годности к дальнейшей службе. Здесь была сплошная, перманентная и ежедневная пьянка, так, что здесь с гепатитом, ему лежать было не очень… Он высказал пожелание лежать в одной палате со своими солдатами, и это было приветственно поддержано руководством медсанбата. Все было хорошо, лечение здоровых, вернее крепких молодых людей шло успешно, уже на третий день у них стабилизировалась температура. Вот только в шахматы никто не играл, да развлечений никаких, а Николай был мастером спорта по шахматам, и так хотелось сражаться. Посещали их сослуживцы, в основном по обязанности, политработники. А наиболее близкие друзья, сокурсники по училищу, остались в Венгрии. Коля с удовольствием познакомился с врачом-лаборантом, которая из немногих была очень интересной женщиной, допускала легкий флирт и на него отвечала. Чувствовалось развитие, не только ограниченное микробиологией. Она недавно, пару недель тому назад вернулась из Венгрии в составе своего батальона, прошла весь путь и могла здраво судить о состоянии каждого, кто побывал там. И внимательно, с пониманием отнеслась к Николаю и его солдатам. У некоторых, желтушный период уже прошел, они питались уже не придерживаясь диеты, а у Коли вообще желтушного периода не было, и он через неделю по своему самочувствию готов был выписаться.

К Астре Павловне в лабораторию он заходил ежедневно, разговоры были вокруг Венгерских событий, вокруг боевых действий знакомых частей и знакомых людей. Касались литературы, обсуждали входившие тогда в моду произведения Хемингуэя, первые его романы вышли в СССР в 1956 году и их было сложно достать для прочтения. Однажды он зашел в лабораторию утром, она как раз в это время производила анализ его мочи на билирубин и проч.– «Ого, сказала она, вам сегодня снились романтические сны, интересно, кто она?» Не долго подумал шахматный мастер над ответом, и сказал, что последние несколько ночей ему снится преимущественно она., Астра Павловна.

Этот ответ смутил ее, но слегка. В самом деле, ей было приятно слышать этот неприкрытый условностями комплимент, да еще от молодого и во всех отношениях положительного мужчины. Разговор перешел на другие темы, но его ответ зародил в Астре определенные эмоциональные настроения. По воскресеньям, когда в госпитале оставался только дежурный врач, больные гуляли по двору, выздоравливающие играли в волейбол, в палатах никто не хотел оставаться все высыпали на свежий воздух. Играла в волейбол и Астра. Она жила одна, в предоставленной ей небольшой квартирке рядом с санбатом, дверь ее квартиры открывалась прямо на улицу. Окна выходили во двор санитарного батальона.

В одной из бесед она поведала Николаю, что в Венгрии они располагались на территории медицинского госпиталя егерской армии и ей удалось при возвращении привезти с собой бинокулярный микроскоп с высокой степенью увеличения в качестве трофея. И, в оправдание сказала, что так делали все, и если бы не она, то кто ни будь другой этот микроскоп забрал бы. У нее в данное время сложности с деньгами и надо микроскоп продать. Николай к этому отнесся с пониманием, и они решили вместе съездить в Киев на пару дней и решить эту проблему. План был такой. Сразу после выписки Николая, Астра возьмет два дня отгула, и им этого срока должно хватит. В Киеве они остановятся у отца его друга, лейтенанта Иосифа Галинского, который живет один, в самом центре города, сразу за оперным театром. Заодно и в театр сходят, давно оба этого культурного мероприятия были лишены.

Так и сделали, выехали рано утром, в шесть часов утра, и в десять их уже принимала столица Украины. Коля хорошо знал город, здесь прошла его юность, и здесь он окончил военное училище, здесь жили его родители, но в планы наших путешественников не входило расстраивать родителей, кроме того, они имели тайные планы друг относительно к другу. Ба. Хоть и не признавались друг другу в этом. С телефон-автомата они позвонили Гдалию Иосифовичу, отцу друга. Николай пообещал рассказать отцу о сыне, который в данное время находился в Венгрии, извинились, что будут поздно, поскольку хотят максимально посмотреть достопримечательности, побывать в театре, да и дела решить. Дела решили во второй или третьей скупочной лавочке, потом все по плану, обедали в ресторане, на что Николай имел свои средства, и лицом в грязь не было, потом красочное «Запорожец за Дунем», и в десять тридцать они были уже в гостях у старика Галинского, который ждал их с нетерпением. Николай от Йоськи знал, что отец совершенно слепой, но с жизненными проблемами справляется самостоятельно. Конечно, они принесли с собой коньяк, какие-то закуски, купили в соседнем гастрономе все, чтобы не быть обузой у хозяина, но их ожидания никак не оправдались, стол был накрыт, приготовлен плов, куплены пирожные, по типу «БИЗЕ», нарезаны мясные закуски. И все это наощупь, но аккуратно и, наверное не всякий зрячий сумеет так сервировать. Выпили за сына, за всех военных, живых и мертвых, старик пил наравне с молодыми и был несказанно рад гостям. Коля ему рассказал о быте и условиях, в которых находится его сын, благо, они действительно сдружились еще в училище и перед отправкой эшелона долго и с удовольствием и красным вином общались. До училища они не были знакомы.

Старик предоставил им двуспальную кровать, на которой уже давно никто не спал. Жена его уже два месяца жила у старшего сына в Ужгороде. Таковы были семейные обстоятельства и потребности. Сам он спал в кабинете на диване.

После душевой оба, каждый со своего краю, осторожно, чтобы не шуметь и не разбудить хозяина, улеглись, но они просто не могли не приближаться друг к другу и уже через пять минут они лежали обнявшись. Астра Коле сказала, что не будем-же мы будоражить спокойствие старика, на что он ответил, – а мы то взбудоражены, и уже оба не смогли устоять и уклониться от той страстной сцены, которая неминуема между двумя физически заинтересованными друг в друге молодыми людьми. Коля со времени выхода в Венгрию по тревоге не был близок с женщиной, а астре для поддержания своего авторитета, несмотря на ухаживание многих, за границей, надо было держать себя в форме аскетического воздержания. А сейчас их ничто не тормозило. Они оба этого хотели и оба получили, и им обоим понравилось, и несмотря на перенесенную болезнь, Николай смог восстановить свой мужской статус многократно, она не возражала, и они уже забыли, что находятся в гостях, правда, утром, часов в семь они встали, Гдалий Иосифович был уже на ногах и подозрительно рьяно стал убеждать, что спал сном младенца и ни разу за ночь не просыпался и ничего не слышал.

Совершив утренний туалет, готовили завтрак сообща, завтракали долго, с наслаждением, не спеша, будто жаль было расставаться с этим домом. Снова рассказывалось о Венгерской эпопее, бесстрашно все трое давали политическую оценку происшедшим событиям. По своей профессии хозяин дома был журналист, международник, и имел по событиям вполне трезвое суждение, и знал, что его мнение эти люди не унесут за пределы этой квартиры. Прощались с гостеприимным хозяином уже во втором часу дня, до поезда было еще много, он отходил в десять вечера, и было время еще походить по городским паркам, побывать во Владимирском соборе, посетить Софию.

Бурная ночь и хождение по городу, вроде и не утомили наших друзей, правда, Астра видела, что Николай себя чувствует несколько натянуто, скажем, тяготится своими действиями. Он был цельной натурой и все с ним происходящее воспринимал, как измену своей семье, как он думал, в первую очередь дочери. И Астре пришлось его успокаивать. Она была значительно старше Николая, ей было близко к сорока, а ему двадцать пять. И ее успокоительные слова были похожи на слова мужчины, который только что лишил девственности молодую девушку.

Она говорила:

– Ты не переживай, что меня пару раз поимел. Это не грех, это жизнь. Тебя не убыло, ты остался таким же добропорядочным отцом, ведь не думаешь ты, что у тебя возникли обязательства по отношению ко мне, хотя, я всегда готова буду тебя утешить во всех твоих неприятностях и невзгодах.

– Я понимаю всю абсурдность своих переживаний, и даже не буду тебя переубеждать, поскольку я честно должен тебе признаться, что мы оба проявили слабость.

– Так я тебе скажу, ответила она, что о такой слабости, как ты говоришь, мечтает каждая женщина. И в моменты нашей слабости иллюзорно казалось – вот оно, счастье.

– Тогда не будем об этом больше говорить, лучше сосредоточиться на будущем, на том, что нас ждет в дальнейшем.

– А в дальнейшем нас ждет еще одна ночь, у меня дома, когда приедем. Не пойдешь же ты в два часа ночи через весь Бердичев на красную гору. Я себе этого не прощу. Разговор шел в поезде, он мчал их к дому, и они сидя, задремали, благо, усталость давала себя почувствовать. А когда приехали, добирались до ее дома пешком, и ночь радости и печали повторилась. Николай ушел от Астры во второй половине дня. Был воскресный день, он посетил своих солдат в их палатах, и остаток дня в полном одиночестве, но уже в другом качестве, со значительно измененной психикой провел дома, готовясь завтра представиться командованию, как прибывший из госпиталя.

На следующий день он был уже на службе, и ему сразу предоставили очередной отпуск на месяц, за прошлый год. Таким образом, ему экономился отпуск за текущий. Через пару дней Николай был уже в Белгороде, его встречала большая семья жены, Людка с ребенком, две козы, собака Тюбик, и кошка Брыська, и было так уютно и так тепло, и так по родному, что слезы наворачивались. Когда они с Людой собирались в отпуск, то мечтали каждый день ездить в Одессу, развлекаться в ее цивилизации, но сейчас ему ничего не хотелось, только хотелось спокойствия семейного, такого, каким он его застал в первый день. И домашние, отнеся его настроение к последствиям пережитого в боевых действиях, относились с пониманием и не торопили его с чем-бы то ни было. По утрам он с тестем и удочками отправлялись на Днестровский лиман, без рыбы не возвращались, да еще пристрастились ловить раков, и это было удовольствие, когда поднимаешь раколовку в метр диаметром, а в ней пять-шесть раков, да каких крупных, Днестровских. Николай научился этой премудрости и вскоре перестал ловить рыбу и только охотился за раками.

Прошло почти половина отпуска, когда молодые супруги вырвались в Одессу. Сначала был, конечно оперный театр, потом ужин в ресторане гостиницы «Красная», домой возвратились последним автобусом около часу ночи, но были довольны своим вояжем. Таких вылазок до конца отпуска они совершили еще две,, и возвратились в Бердичев отдохнувшие, готовые к новым свершениям на поприще военном. Жена работала на заводе «Комсомолец» инженером технологом, но в данное время была в отпуску по уходу за ребенком.

Служебные заботы, семейные хлопоты, ежедневные занятия спортом, не вытеснили у него из сознания наличия Астры, которая напоследок просила его приходить навещать в любое удобное для него время. И он это время нашел. В части обеденный перерыв длился с двух часов до пяти вечера, а потом надо было заниматься с солдатами до восьми вечера. Ходила такая шутка: «у нас восьмичасовый рабочий день – от восьми до восьми». Так Николай использовал эти три часа обеденного перерыва, чтобы сотворить «дополнительную любовь», и все были довольны. Но однажды Астра призналась, что она готовится устроить свою судьбу, что у нее появился воздыхатель, который уже пару раз у нее ночевал, и, конечно, ему далеко до потенции Коли, но и она же не девочка, чтобы раздумывать в своем холостом положении: – дать или не дать. И они уже подали заявление в загс, но, это ничего не значит, пусть все остается, как было, и Николай приходит днем, и ей это даже удобно.

Николай, конечно, был ущемлен в своем самолюбии, но трезвый рассудок подсказывал, что все закономерно и правильно. В своем понимании истины, и будучи математиком, склонным к точным формулировкам, Николай сформулировал для себя: – любовные похождения, случайные связи или просто разврат, никогда и никак не должны влиять на родных, на семью, детей в первую очередь. Такова мораль, которой он следовал до конца жизни. А жизнь, по его понятию, была не удавшейся. Ему по причине призывного возраста не пришлось учиться в математическом учебном заведении и не удалось применить свои способности, которые он сознательно развивал в себе с детских лет.

Возвратился Йоська из Венгрии, обрадовались встрече, во избежание недоразумений Николай все ему рассказал. Встретил полное понимание. Неожиданностей не должно произойти. Вернулся из Венгрии еще один еврей, Матвей, и это возвращение навело на грустную мысль, о национальной политике в кадрах Вооруженных сил Советского Союза.

Но это уже другая история.

Парижанин Мойше Фраерман

Пока военная служба автора проходила в Прикарпатском Военном округе Советского Союза, и тематика, и события, описываемые в этих рассказах в какой-то степени связаны с западными городами Советской Украины.

Писать о городе Бердичев, и не написать о его наиболее характерных обитателях – грех несусветный.

Характерные жители пятидесятых годов, да и до вторжения немцев в 1941 году – патриархальные евреи, со своим патриархальным укладом, со своими обычаями, с «идыш», что является отчасти жаргоном, и языком общения, и способом выразить мысль, чтобы не понимали «гойи», окружающиеся и с интересом прислушивающиеся. Хотя, надо отдать должное, на городском рынке сплошь да рядом можно было услыхать, как бойкая украинка из ближней деревни активно торгуется на идыш со старой еврейкой, продавая ей цыпленка.

В 1950 году на улицах Бердичева появился странный субъект. Худощавый, с горбатым носом, рыжеволосый, явно семистский представитель человечества, но странно для советского города одетый. В брюках, забранных в икре на резинку, гольфы и ботинки, легкое демисезонное пальто, на голове – берет, с какой – то эмблемой, и все это аккуратно содержалось, во-время чистилось, и имело до поры приличный вид. Вся одежда имела недвусмысленный военизированный цвет. Хаки. В те поры можно было встретить на каждом шагу человека в полувоенной форме, но форме российского образца, а здесь было не Советское, да еще человек совершенно не знал русского языка, а на идыш и он не понимал и его воспринимал с трудом. Он говорил на иврите, чем приводил в изумление каждого, с кем пытался пообщаться. Этого языка еврейская (Бердичевская) община в бытовом обиходе не знала, а, старики, помнившие молитвы и талмуд, или вымерли, или были в военные годы фашистами расстреляны.

По Указу, подписанному И. В. Сталиным, и опубликованному во всем мире, каждый, кто в революционные времена покинул территорию Советского Союза, мог обратиться в консульство по мету временного проживания, и ему обеспечивалась виза для возвращения на Родину.

А Мойше в своей Франции молился на коммунизм. Он читал К. Маркса, увлекался утопическим коммунизмом, и, как только закончилась вторая Мировая война, уволился из Английских вооруженных сил, где был успешным в военных делах лейтенантом, освобождал родную Францию, и явился в Советское посольство в начале 1949 года. Семья его во Франции во время войны была полностью уничтожена немцами. Ему ничего не стоило объявить себя выходцем из Бердичева, желающим возвращения на свою историческую родину. И такое право он получил, а, оказалось, что юношеские мечты о коммунистическом обществе, о коллективном радостном труде, о совершении трудовых подвигов с песней – только утопия. И никому, ни в Бердичеве, ни во всем государстве не нужен был человек, закончивший Сорбонну, воевавший в союзных войсках, и готовый активно включиться в созидательный труд, послевоенного восстановления Советской экономики.

Прибыв в начале 1950 года в СССР, он приехал в вожделенный Бердичев, и не нашел ничего, на что распространялись его надежды. Из литературы он знал, что в Советском союзе лишь два-три города, где веками проживают евреи, а, следовательно, есть община, и есть возможность контакта. Ни организации, занимающейся трудоустройством, ни места для проживания перемещенных лиц, ни просто условий для первичного устройства на новом месте, ничего этого он не обнаружил в городе, о котором мечтал, как о городе большого порядка и больших перспектив, и возможностей.

При горисполкоме был человек, занимающийся трудоустройством безработных граждан, вернувшихся после войны на родину. Но и здесь он не мог ничего доказать, в силу своего незнания русского языка, тем более украинского, незнания местных порядков и обычаев, и в связи с отсутствием у него свидетелей, которые могли бы подтвердить факт проживания его родных в этом городе, хотя бы до революции. И деваться ему было некуда, да и еврейская община в те времена существовала в Бердичеве на полулегальном положении. Ведь всякие национальные формирования, особенно по религиозному признаку, властями преследовалось. Человек оказался в положении, когда возвращаться некуда, и вперед идти невозможно.

Нашлись, правда, добрые люди, которые познакомили его с одной дамой, живущей одиноко, она работала на базе плодоовощторга. База располагалась на территории бывшей крепости – монастыря «кармелитов». Жить у этой дамы, хоть она и была без мужа, его высокая мораль, и провинциальные устои не позволяли, хотя Хая, так звали женщину, и устроила Мойше на базу грузчиком, куда брали постоянно лиц, без определенного рода занятий, и с которыми ежедневно рассчитывались, чтобы не нести ответственности за них, как за штатных работников.

Таким образом, хоть и временно, но вопрос трудоустройства был решен, хоть это было не то место, года должен работать человек, знающий в совершенстве три языка (французский, английский, немецкий), да еще и иврит. Его знания были на уровне лингвиста. В среде грузчиков его встретил еще один изгой общества, некто Тюрин, который тоже был специалистом – языковедом, владел несколькими языками, и ранее преподавал в Житомирском педагогическом институте иностранную литературу. Его уволили с лишением всех ученых степеней, за «космополитизм», это так в те времена с легкой руки члена политбюро Жданова называли всех, кто пользовался достижениями мировой культуры и науки. За это были закрыты журналы «Звезда» и «Ленинград», за это претерпевали гонения многие писатели, в том числе Зощенко, Ахматова и другие. Дурость доходила до того, что запрещались песни и танцы типа танго, фокстрот, линда и пр. И это преследовалось силами комсомольских патрулей на танцплощадках, с участием милиции. Девушек в брюках задерживали, и разрезали брюки до ягодиц.

Так этот «товарищ» Тюрин посоветовал Мойше обратиться в Бердичевский педагогический институт с просьбой предоставить ему место преподавателя, куда Мойше при первом же свободном времени и сходил, но ему было отказано под тем соусом, что он не знает в достаточной степени русского языка.

Но знаний и методов изучения языков у Мойше было значительно больше, чем у специалистов института. Не теряя времени, Мойше взял один из романов Золя, переведенный на русский язык, оригинал на французском ему нашел Тюрин, и, по методу Генриха Шлимана (в три месяца один язык), используя все свое свободное время, приступили к работе. Произношение русского ему ставил сам Тюрин. К концу первого месяца Мойше уже знал наизусть тридцать страниц русского текста, и бегло читал по-русски. Дальше работа пошла более продуктивно, он старался разговаривать по-русски постоянно и к концу второго месяца ему удалось прочесть на русском языке половину тома, а разговорная речь его была еще бедна, но абсолютно правильна, почти без акцента. В течение трех месяцев с хорошим учителем и правильным использованием методики Мойше уже свободно разговаривал на русском языке… Жить им приходилось здесь —же, в закутке подсобного помещения, что в значительной степени облегчало руководству базы сбор грузчиков в случаях, когда приходили ночные транспорты, то ли железной дорогой, то ли автомобильным, что в те времена было не часто. А официально их все равно на должности не оформляли. Но для бездомных это было удобство, да в тепле и при свете.

Второй его поход в институт носил характер уже принципиальный, он уже знал русский язык, но, трагический, его на следующий день арестовали, поставив в вину якобы сокрытие своего знания русского. Конечно, он был арестован по заявлению дирекции института. Бдительные дураки искалечили человека. Допросы начались немедленно. Спецам от НКВД (тогда уже КГБ) очень хотелось отрапортовать о задержании важного шпиона, но результаты допросов ни к чему не привели. Через год у Мойше открылся туберкулез, чему было причиной крайнее истощение организма и те условия, в которых он пребывал уже длительное время. К нему применялись и методы физического воздействия. Он начал выступать и писать на протоколах допросов, что требует встречи с французским консулом и возвращения на родину во Францию, так как, СССР в его услугах по восстановлению разрушенного народного хозяйства не нуждается, что дирекция института его обманула, и, пообещав принять на работу после того, как он изучит язык, в приеме ему отказала. Поняв бесперспективность в получении от него данных о шпионской деятельности, и во избежание международных осложнений, после доклада в Москву, НКВД его выпустило с предписанием срочно поступить на работу в институт, но прежде – досдать в Киевском институте иностранных языков предметы, которые не изучались в Сорбонском университете, как Марксизм, диалектический и философский материализм. Конечно, он должен был дать подписку о неразглашении порядка и методов работы Народного комиссариата внутренних дел.

Пришлось ехать в Киев, где, к чести администрации института, надо сказать, его приняли хорошо, представили место в общежитии и оформили лаборантом, с определенным окладом, который давал возможность худо – бедно существовать, питаясь в студенческой столовой, и вести практические занятия со студентами по разговорной речи, что понравилось и ему и студентам. Он оказался едва ли не единственным носителем французского языка в институте. Его быстро полюбили как специалиста, а со сдачей экзаменов все отодвигалось и отодвигалось, поскольку не было указаний от министерства и разъяснений, выдавать ли ему диплом общесоюзного образца. Несколько раз его посещала Хая, не теряющая надежды связать с ним свою судьбу, воспламенялось взаимное чувство, подогреваемое отсутствием личной жизни у сорокалетней Хайи и длительным воздержанием нашего француза. Они уже пообещали друг другу пожениться, как только он вернется в Бердичев. Время проходило, а указаний от министерства не было, хотя Мойше говорили, что запрос в министерство высшего образования Украины неоднократно посылался.

Пришлось ему самостоятельно обращаться в министерство, и ответ пришел довольно оперативно: – после сдачи социально-экономических предметов и на основании французских документов о высшем образовании – выдать диплом общесоюзного образца.

Провожали вновь испеченного выпускника всем курсом, один из студентов привез из дома свежего, молодого вина, студентки приготовили скромный, но праздничный стол, перед поездом выпили по стаканчику, пошли на вокзал пешком, по всему бульвару Шевченко, мимо интуриста, Владимирского собора, и дальше, до улицы Коминтерна. По бульвару неслась легкомысленная хоровая французская песенка, «Жанетта взяла свой серп…». У Мойше, временами набегали слезы, он неоднократно повторял, что это студенческое братство ему живо напоминает прогулки студентов по Елисейским полям.

До Бердичева поездом езды четыре часа, и вскорости его встретила Хая, с которой он уже никогда не расставался. Шел 1952 год. Через год у Мойше и Хайи родилась дочь. Смелый шаг сильно взрослой дамы, но и счастье обоим. А еще через год умер Сталин, начались новые времена, новые правители пытались делать новую политику, все по – другому, но через пару —тройку лет стало ясно, что, в сущности, ничего не изменилось. Продолжался принцип «культа личности», к этому уже давно привыкли и правители, и народ, все те-же тюрьмы и лагеря, все те – же статьи при осуждении, Реабилитированы многие, посаженные и расстрелянные при Сталине и Берии, Ежове, но на место реабилитированных попадали уже другие, по другим претензиям и прегрешениям.

А семья Фраерманов пребывала в состоянии относительного благоденствия. Хая нянчилась с маленькой Софочкой, Мойше был принят преподавателем пединститута на кафедру иностранного языка, и, надо сказать, работал с энтузиазмом. Возмечтал о написании диссертации по теории артикля, и успешно сдал требуемые экзамены по кандидатскому минимуму уже через полтора года своей работы. Руководил его диссертацией прфессор из Киевского института иностранных языков, уда он систематически ездил на консультации. Вот, только здоровье оставляло желать лучшего, ходил с палочкой, припадая на левую ногу, и принимал все виды лечения, доступные в те времена. Очень боялись в семье заразить маленького ребенка, и он лишний раз на рисковал взять дочку на руки, хотя любил ее безумно, как может любить отец в зрелых годах, единственного ребенка.

К нему начали ходить несколько инженеров завода «Прогресс», которые собирались поступать в аспирантуру и нуждались в совершенствовании своих знаний иностранного языка. Он умудрялся давать одновременно урок английского и французского языков, в которых был непревзойденным для Бердичева знатоком. Преследования вроде прекратились, не вызывали, не допрашивали. Он продолжал использовать Шлимановский метод, но не всякий готов был вызубрить наизусть целые абзацы на непонятном языке. Но наиболее стойкие – осваивали, и успешно. Появились дружеские отношения с офицерами Бердичевского гарнизона, с теми из них, кто интересовался иностранными языками и скорейшим их изучением. После занятий задерживались надолго, слегка выпивали, слегка спорили, обсуждали литературные произведения золотого века и современности, но никогда не говорили о политике, это была больная и опасная тема. Для всех.

Хая поражала всех своей неорганизованностью, неряшливостью, и неприспособленностью к семейной жизни, хотя очень старалась. В доме ни одна вещь, кроме книг и конспектов хозяина, не лежала на месте. Детская одежда могла неделями лежать на кухонном столе, и ее не могли найти, потому, что кухонные дела делались на обеденном столе, кастрюли с недоеденной пищей стояли и на полу, и на всех подоконниках, а не чищенная обувь была разбросана по всей квартире. Мойше этого всего старался не замечать, а, только походя, между прочим, убирал все, что попадалось под руку, и старался каждой вещи определить свое место, но его усилий хватало ненадолго. И надо радоваться, говорил он, что ребенок ухожен и накормлен. А ребенок, действительно, был красивый, весь в коричневых кудряшках, (папа рыжий, а мама жгуче-черная), веселое личико и постоянно широко раскрытые пытливые глазки. На эту девочку заглядывались на улице люди. С ней приятно было находиться рядом любому, даже незнакомому человеку. Все время звучали ее вопросы: «А почему, а зачем, а что это, а кто это?».

Конечно, люди, которые брали у него на дому уроки, не могли не обсуждать состояния его внутрисемейных взаимоотношений, и Хайкиной неряшливости. И, даже а еврейской среде общеизвестное обобщение неаккуратной женщины – «Хайка», люди говорили, что это пошло от нее.

Мойше, со временем стал не спешить домой. Раньше бывало, имея двухчасовый перерыв в занятиях, он спешил побывать дома, но все чаще стал проводить время в библиотеке, или попросту мог сесть и отдыхать на садовой скамеечке в сквере напротив института под солнечными лучами. Наблюдал жизнь, созерцал мир, без выражения мыслей и эмоций.

Однажды к нему на скамеечку подсела женщина, довольно интересная, модно, но не вызывающе одетая, с ухоженными руками и лицом, она напоминала библейскую картину, ею просто хотелось любоваться, что с удовольствием Мойше и делал. Она отозвалась на его заинтересованный взгляд довольно быстро, они познакомились, ее зовут Маргарита, и она работает на местном спиртзаводе технологом, была в деканате института по своим учебным делам, поскольку учится в Киевском институте пищевой промышленности, заочно, и ей нужно здесь сдать некоторые экзамены. Это допускается практикой заочного обучения – сдача отдельных экзаменов, в другом институте по месту постоянного проживания.

Разговор носил беспредметный и довольно игривый характер, в результате которого выяснилось, что Рита довольно развитый, коммуникабельный собеседник. С ней было легко и необязательно. Можно было обсуждать любой вопрос без натяга и проблем.

На следующий день это свидание повторилось, что само по себе не было удивительным, если не считать того, что к концу часового общения они оба были готовы встретиться в третий раз, уже заинтересованно и преднамеренно. И она предложила встретиться на завтра, но уже не здесь, а на соседней улице, в садике своей тети. Назвала адрес. Сказала, что будет его ждать в два часа дня у ворот дома. Это рядом, и никого ничем не обязывает, но уже без любопытных взглядов студентов и преподавателей.

Ничего особенного, но в спокойной обстановке домашнего садика. И среди дня. У Мойше возникло масса противоречивых чувств, а с другой стороны, никто ничем никому не обязан, а легкий флирт и легкое приключение – никогда не помешают настоящему мужчине. Даже интересно. И он, как гимназист, ждал этой встречи, даже по окончании рабочего дня прошел по той улице, посмотрел на частный дом, под зеленой металлической крышей, который утопал в зелени яблонь, вишневых деревьев и крупных кустарников, типа сирени и черемухи. Он уже знал дом, к которому должен подойти завтра.

Ночью ему снились самые невероятные вещи, мерещились встречи с женщинами в веселых кварталах Парижа, Бордо, Лондона. День тянулся неинтересно и медленно, студенты отвечали глупости, и он их останавливал, академические часы, казалось, стали в два раза длиннее. А в назначенное время, выждав еще минут пятнадцать, он появляется по указанному адресу с трепетом душевным, во всем теле, никак не соответствующему его сорокачетырехлетнему статусу. Рита ждала его. Она сразу взяла его за руку и провела по кирпичной дорожке вглубь сада, где находилась увитая растениями беседка, скрытая этими растениями и от всего мира, и от дома, и от сада. Рядом с беседкой стоял врытый в землю столб, к которому был закреплен простой рукомойник. Ему сразу предложили помыть руки, что было уже само по себе приятным элементом, характеризующим встречающий его дом. Правда, никаких движений и звуков от дома не доносилось. Его портфель с документами она взяла и занесла в беседку.

Внутри беседка была довольно просторная, в ней могли сесть за стол человек десять, а вокруг стола были устроены широкие лавки, покрытые овчиной, а может кожухами, так, что в крайнем случае и при нужде на них удобно было прилечь. Одна лавка была несколько шире остальных, что давало возможность на ней лежать свободно. На столе стояла в тарелках легкая закуска, в трех графинах были различные виды настойки (недаром технолог спиртзавода) и бутылка модного в те поры, болгарского сухого вина. Все это слегка удивило нашего гостя, но он не показал вида и удивления таким приемом. Ожидалось нечто интересное, и это интересное было невдалеке. На вопрос, что он будет пить, вино или водку, настоянную на травах, он ответил, что лучше водку на орехах. Так называемую на Украине «Горихивку», когда режут ореховые плоды молочно-восковой спелости вместе с зеленой кожурой и на этом настаивают водку или самогон. Напиток приобретает незабываемый аромат, сопровождающийся терпкостью кожуры ореха.

Выпили, слегка закусили домашней колбасой, не ожидая долго, она налила по второй, а пилось удивительно легко, с приятностью необыкновенной. Говорили ни о чем, обсуждали напитки и закуски в сравнении с государственными. К вину не дотронулись, предпочитая крепкие настойки, и вскорости последовало предложение «на брудершафт», обычное в случаях, когда мужчина и женщина выпивают накрепко, наедине друг с другом. Они сидели у стола через угол, но для ритуала «брудершафт» она пересела к Мойше поближе и уже не меняла своего положения, находясь в непосредственной близости от него. Мойше почувствовал себя молодым, успешным, красивым и легким. Забылись и дневные заботы, и студенты, не вспоминалась и семья. Все утонуло в некотором забытьи и оторванности от внешнего мира. Это образовался мирок, ограниченный зелеными стенками беседки. Казалось – МЫ, и никого больше. И он чувствовал рядом хорошо тренированное тело молодой женщины, и она возбуждала в нем массу желаний.

Обняв ее левой рукой в момент поцелуя, он уже не отпускал ее, а Рита все тесней прижималась к нему, и уже между ними не осталось пространства и расстояния для мысли, и они почувствовали, что не смогут не принадлежать друг другу.

Когда он потянулся еще к одному поцелую, она встала, и потянув за лацканы своего платья, расстегнула одним движением с десяток пуговиц, на которые это платье было застегнуто. Наверное, она долго тренировала этот трюк, он был ошеломляющим. Под платьем на ней кроме трусиков ничего не было, а грудь представляла собой два девственных шара, к которым, казалось, никогда не касалась рука. Желание в нашем герое было возбуждено, и он даже не опомнился, как она помогла ему раздеться и через секунды они уже растворились в состоянии страсти. И эта страсть была обоюдной, и эта страсть, казалось, лишила их разума, во всяком случае Мойше, уж очень давно этого с ним не случалось, и он довольствовался ленивой любовью Хайки, которая иного в супружестве не представляла. Акт повторился, и, казалось, он будет длиться вечно, настолько гармонично они слились в этом действии. Опытная Рита налила бокалы вином, и усталость, и жажду, и первую смущенность произошедшим – как рукой сняло. Но, вечерело, и надо было это свидание заканчивать, и оба восприняли наступающую вечернюю пору, как звонок об окончании урока, завтра будет снова день. И этот день повторился несколько раз, но приходило к концу время Маргаритиного отпуска для сдачи экзаменов, а с окончанием этого времени появлялись новые трудности во встречах, новые сложности, новые задачи, а насовсем расставаться не хотелось. По меткому ее выражению: – «И тяжко нести и жалко бросить».

Она вышла на работу, пару раз они еще после рабочего дня встречались, но это было уже сложно и неудобно. В очередной раз он сообщил Маргарите, что едет в Киев на пару дней, для консультации по диссертации. Это вызвало мгновенную реакцию, что можно встретиться в Киеве и пожить вместе в гостинице, и это было бы замечательно. И началась обоюдная подготовка к поездке, она организовала себе командировку, заказ гостиницы через спиртпром, номера, правда разные, но одиночные.

Они получили номера в гостинице «Москва» (здание бывшего главпочтамта) в конце Крещатика, на пятом этаже, с южной стороны. В номерах постоянно ярко бушевало солнце. Эта пара контрастно смотрелась на широкой кровати, голая, освещенная ярким, правда осенним солнцем, но для сентября в столице Украины были безоблачные яркие дни. В Первомайском парке, недалеко от гостиницы, еще не закрылась выставка цветов.

Они лежали рядом, ни о чем не думая, только чувственное созерцание друг друга владело ими. Ее тело было спортивным, загорелым, хорошо тренированной пловчихи, с узкой талией, хорошо развитыми бедрами и грудью, пышные волосы в начале любовной сцены были заплетены в косу, а сейчас растрепаны живописно. Он, отличался худобой, но с хорошо развитым торсом, развитыми мышцами рук и ног, совершенно без намека на подкожный жир, но уже тронутый сорокачетырехлетним увяданием и слегка измучен недавно перенесенным туберкулезом. Румпель его библейского носа хорошо выделялся, но гармонично смотрелся с остальными членами тела. Голые тела их очень естественно, даже красиво выделялись на белых простынях и просились к продолжению любовных утех, хоть ими и владела, кратковременно, физическая усталость, но она каждый раз проходила, и они были готовы к следующим подвигам снова и снова. Так продолжалось двое суток, с небольшими перерывами для консультаций для Мойше, и чтобы отметить командировочное удостоверение Риты. Рита сопровождала Мойше в каждом его посещении института, доводила до аудитории, терпеливо ждала в коридоре. Однажды даже после консультации заглянула в аудиторию, посмотреть на профессора. На третьи сутки надо было возвращаться домой, билеты были куплены заранее, к поезду они прибыли на такси за десять минут до отправления, постаравшись не потерять ни минуты на свободе, относительной свободе.

На Бердичевском вокзале они попрощались, в спокойной манере.

Рита спокойнее Мойше, как будто просто возвращались с рабочей поездки. Прощались тепло, но трепет юношеский был в рукопожатии Мойше, поцелуя не получилось. В родном краю на людях не рискнули.

Эта история стала достоянием двух друзей Мойше, обучающимся у него иностранным языкам, одному инженеру-литейщику с завода «Прогресс», и одному офицеру танковых войск. Видно неспокойно было у него на душе, коль он нашел в себе силы поделиться сокровенным, тайной души и тела, «величайшей тайной», как писал об этом Лев Толстой. Так, что пришлось его, Мойше, даже успокаивать. А он живо переживал этот роман, тем более, что не должно было это отразиться на внутрисемейных отношениях. И не отразилось. Они любили, каждый со своей страстью и своим восприятием действительности. И никакого цинизма. Любовь возвышает. Не всех. Будни учебного года выравнивали настроение, создавали занятость, отвлекали от мыслей о прелюбодеянии. Мойше занимался и со студентами, и с приходящими учениками, и готовил к изданию заказанную руководителем диссертации статью, и было совершенно незаметно его волнение и обеспокоенность тем, что Рита не появляется и не ищет встречи. Бессонными ночами его преследовали мысли о неосуществившихся надеждах на государство сплошного благоденствия, коммунистического общества и всеобщей справедливости. Его мечты и чаяния, сравнивание социалистического общества с идеями утопического коммунизма, прочитанными трудами Дидро, Вольтера, Монтескье и других потерпели крах. Он всей своей теперешней жизнью должен оплачивать трагедию неудавшегося опыта построения коммунистического общества.

А тем временем, на конспиративной квартире, в пятиэтажном доме напротив рынка, Рита докладывала майору КГБ Алферову.

«Задание выполнено, прослежены все связи и контакты подозреваемого Фраермана. Пыталась неоднократно выяснить его политические взгляды, но кроме преданности учению К. Маркса о коммунизме, никаких подозрительных мыслей он не высказывал. Подозрительных контактов или порочащих знакомств не выявлено. Дальнейшая разработка подозреваемого нецелесообразна.»

«Ну что ж – сказал Алферов, – мы можем закрывать еще одно висящее на нас дело. А ты придешь в пятницу к шестнадцати часам за новым заданием».

Эдуард

Очень интересный человек Эдуард Грановский. Студент – заочник одновременно трех государственных институтов. Да тогда и не было не государственных. Он не чужд ничего земного, ничего, что могло принести удовольствие, или, на худой конец, приключение. Чем бы оно не кончилось. Приключения и сомнительные мероприятия, граничащие с аферой, были его слабостью, для участия в любом приключении. Ради приключения он был готов бросить любое дело, которым занимался в каждый данный момент. Кроме института механизации и электрификации сельского хозяйства он осваивал программу Донецкого горного института по специальности геологоразведка и грыз юридическую науку в каком —то из Московских вузов. И каждый из институтов он заканчивал в угоду родным и близким, а сам мечтал о карьере спортивного обозревателя на радио. У него были талантливые репортажи с международных соревнований, он числился корреспондентом. Московского радио, прекрасно рисовал пером и кистью, но постоянного места работы у него не наблюдалось, поскольку, он как минимум четыре месяца в году проводил на сессиях в учебных заведениях, благо, ему удавалось лавировать во времени. В Кишинев, в свой сельхоз он приезжал к началу сессии и задерживался, обычно, на неопределенное время. Его дядя в сороковые годы был министром КГБ республики, потом министром сельского хозяйства, в пятидесятые вышел на пенсию, и по его настоянию Эдик поступил в сельхозинститут, он не мог многоуважаемому брату матери отказать, когда тот, почти насильно обеспечивал его будущее, хоть Эдик в этой помощи не очень нуждался. Угождал материи дяде. Родня даже не знала и не интересовалась его делами и учебой в других вузах. Отставной министр требовал окончания именно этого института, и гарантировал высокую должность в коридорах сельскохозяйственной власти, поскольку, когда в КГБ разобрались в его полнейшей неграмотности и некомпетентности, он возглавлял сельское хозяйство. В СССР была тенденция направлять в сельское хозяйство самых бездарных руководителей. Дядя был по советским временам, «номенклатурный работник», это когда человек, однажды включенный в состав номенклатуры – всегда обеспечен должностью, не зависимо от уровня квалификации и знаний. Каким бы он ни был бездарным. Нечто вроде средневековой католической «синекуры». А Эдуарду все давалось легко. Предметы первых двух курсов в горном и сельхоз совпадали, и несложно было взятием справки засчитывать марксизм и историю партии, да и математические науки засчитывать то там, то здесь. И проходило, да и Эдику было легче крутиться. И жил он активной жизнью светского льва, благо, материально помогали и родители, и родственники. И сам подрабатывал то репортажами, то оформительской работой.

Его в Кишинев влекла не только учеба. Здесь жил и предмет его воздыханий и мечтаний, и он подобрался к «предмету» с настороженностью борзой, боясь спугнуть или навредить. Это была далекая родственница дяди со стороны жены, как он говорил – гений чистой красоты, но замужем за знаменитым в молдавских спортивных кругах футболистом, благо, муж постоянно находился на играх или тренировочных сборах, что давало Эдику возможность исподволь готовить любовно – наступательную атаку, и она, атака, была к определенному времени подготовлена.

У Надежды болел ребенок, она находилась на больничном листе по уходу за ребенком, более никого дома не было. И это создало предпосылки Эдику не только присутствовать установочных лекций и мчаться домой, навстречу мечтам, которые его никак не обманули. А на следующий день он просто вышел из дома, якобы в институт, и вернулся через полчаса. Уже в Надюшкину квартиру, и любовь вспыхнула с новой силой, а муж, пусть тренируется, а Эдик и Надя любят друг друга весь божий день, с перерывами для ухода за нездоровым ребенком, который, впрочем, тихо игрался у себя в вольере, и был обеспечен игрушками в достатке. Мальчик был спокойный. Надо было лишь время от времени заглядывать к нему, сухой ли, да покормить вовремя. Любовница отдавалась со страстью, будто годами не имела мужчины и не прикасалась к мужскому телу. А мужчина, надо быть справедливым, был на высоте, дорвавшись до предмета своих неоднократных ночных грез. Они могли весь день не прекращать любовных игр, и это говорило не только об их физических возможностях, но и об уникальных влечениях. Так молодожены могут не останавливаться в любовных играх, так и они, уже взрослые опытные люди не могли насытиться друг другом. Он был женат и разведен, она третий год за мужем, но все у них было как впервые.

Ребенок подозрительно быстро выздоравливал, и надо было закрывать больничный лист и выходить на работу, а не хотелось. Мальчик уже был большой, почти двух лет, бодро передвигался по комнатам, говорил отдельные слова и фразы. Во всяком случае, мог высказать желаемое. А мама в это время познавала чувственные радости от близости с мужчиной. Эдик был неутомим, и оба они фантазировали в своей любви и позах, не повторяясь и не прерываясь Позы менялись без нарушения внедренности органа размножения, напряженность момента была не моментом, а вечностью, и хотелось, чтобы мгновение остановилось, и было таким прекрасным всегда. Так длилось и день, и два, и три, и еще…

Эдуард сидел на диване, Надежда находилась на его коленях, руки любовника были на ее чувствительных грудях. А ее руки летали, то к его ягодицам, то пытались захватить сзади себя как можно больше его тела, и, не получив в руки его плоти, она вращением на члене, повернулась к нему лицом, определив свои ноги к нему на плечи, и так они находились в состоянии блаженства, уже почти не шевелясь. Надежда обхватила Эдичку за шею, но постоянно поглаживала любимого то одной рукой, то другой, стараясь оставить у него как можно больше впечатлений от ласки и отданности. И было уже непонятно, что же сильнее, или счастье обладать или величайшая радость принадлежать.

Так, или приблизительно так происходило ежедневно, матери приходилось ухитряться продлевать больничный лист дважды по трое суток. Ребенок был уже совершенно здоров. В самый неподходящий момент, когда мама со своим партнером была в состоянии близости, к ним подошел сынок и попросил: -«хочу какава», и прерываться не было никакой возможности, и отказать ребенку нельзя. И встал новый Геракл с мамашей на причинном месте, развернул к себе лицом, обняв за талию, чтобы не мешали ноги, их водрузили на плечи любовника, и так они двинулись на кухню, вернее, двинулся он, неся перед собою сложенную вдвое любимую, и не прерывая функцию любовной страсти, здесь Надежда склонилась над плитой, и Эдик продолжал орудовать сзади, хорошо, мальчишка остался в комнате, дожидаясь своего какао. Факт довольно циничный, но, характеризует доминанту любви. Говорят, что в момент икрометания лягушки, ее обхватывает самец передними лапками, для совмещения момента икрометания с оплодотворением икры молоками, и в это время им даже можно отрезать задние лапки, но они не прекратят своего святого действия. У человека тоже бывает, что страсть превыше всего. Священнодействие.

Наступило время, когда им надо было искать возможности встреч вне дома, это по многим причинам могло избавить от неприятностей и домыслов остальных родственников. Хорошо, у Надежды рабочий день заканчивался в четыре часа дня, а все собирались дома к семи, и даже к восьми. Вот, только Игоречка надо было забирать из яселек не позже шести вечера. Но с этим можно было устроиться, они знали, что в состоянии ежедневной влюбленной эйфории они не смогут пребывать вечно. Ведь и его сессия уже закончилась, и ее семейная жизнь не может быть остановлена, хотя, в летнее время тренировки у Валентина были длительными и ежедневными, много приходилось выезжать на игры с другими командами. Это пока их выручало. Все физические силы муж оставлял на футбольном поле.

Однажды они возвращались домой поздно, были в гостях у подруги, которая жила одна, но была в юношеские годы влюблена в Валентина, и они не хотели, не рискнули с ней говорить о любезности представления им своего жилья для любовных свиданий. Это могло закончиться доносом, они только ее посетили, выпили по бокалу шампанского, и ушли домой, хотя уже было около полуночи. Остановились на межэтажной лестничной площадке, не прекращая целоваться, устремились к еще большей близости, прямо здесь, в темноте лестницы, и начав страстно этот акт, услышали с верхнего этажа голос мужа: «Где ты там заселась?». Валька был иудей, и его русский язык очень желал быть лучшим. И здесь пришлось быстро, испуганно и нагло говорить жене всякую чушь, чтобы не появилось подозрение в супружеской неверности. Вроде с соседкой заболталась. А Эдик, тихонько перешел в соседний подъезд этого же дома, где проживал во время своих учебных сессий у дяди.

Пришли для Валентина смутные времена, когда он был уличен в супружеской неверности, и это произошло по доносу одной из доброжелательниц, которая точно указала время и место его предстоящей любовной встречи с буфетчицей оперного театра, в подкинутом письме на имя Нади. И, для того, чтобы ему не повадно было жену подозревать и преследовать, Надежда пришла точно к назначенному сроку, и убедилась в супружеской неверности своего футболиста. И, показному горю ее не было предела, и муж тысячекратно передней извинялся, а она призывала в свои союзники родственников, в том числе и Эдика, который, ее защищая, стал одновременно и советником в поведении Валентина. Карта ангела семейного мира была разыграна, и Эдуард стал другом и поверенным в делах мужа своей любовницы, и это принесло всем приличные выгоды. А в разговорах между Надеждой и Эдуардом, конечно, они благословляли Валентина на связь с буфетчицей, и пусть это продлится сколь возможно долго, а Эдичка задержится в Кишиневе на неопределенный срок. Родным он написал бодрое письмо, якобы, он хочет получить максимальные возможности написать работы за следующий курс, не уезжая из Кишинева, и получить горячую поддержку, с приложением денежного перевода для безбедного существования. Средства ему были нужны только для развлечений, ведь кормился он и жил в дядиной семье, а дяде, как министру двух министерств, неограниченно поставлялась продукция спецсовхоза, созданного для удовлетворения потребностей верхушки ЦК ВКП (б) и министров Молдавской республики. Все поставлялось по себестоимости. Этот совхоз был организован лично усилиями дяди в бытность министром сельского хозяйства, и его с благодарностью вспоминали и в ЦК и в совхозе, который процветал, поскольку снабжался и техникой, и семенами, и удобрениями, и кормами для животных вне всяких лимитов. Планы всегда выполнялись, жестких норм поставок у совхоза не было. Так было при справедливой Советской власти.

Два месяца интенсивной любовной связи не могли остаться без последствий, и, несмотря на то, что Надя была замужем, ей очень не хотелось, при маленьком сыне, при намечающихся успехах в карьерном плане, рожать еще одного ребенка, а к этому уже были серьезные предпосылки. После осторожных консультаций со знающими этот предмет подругами решено было самостоятельно сделать укол синестрола, в чем ей любезно помогал соучастник этой беременности. Но укол ни к чему не привел, только чувствовались резкие сокращения матки, но уж больно зародыш хотел жить и держался за свое место, как за жизнь. Здоровые были люди. В те времена официальные аборты в стране были запрещены, и это производство было налажено в домашних условиях наиболее смелыми медицинскими работниками от гинекологии. И нашли они такого, знаменитость по тем временам, доктор Бергинер, который имел дома, на улице Ленина, частную подпольную практику, и это была основная статья его доходов, да еще, он сам любил женщин и старался им помочь. И помогал, за хорошие деньги. Ходили сплетни, что он для своих прихотей, использовал понравившихся ему клиенток. Многие мужья для избежания его поползновений на близость с женой требовали разрешения на присутствие при операции, или хотя-бы в доме, это стоило дополнительных затрат, но это было удобно и самому доктору, поскольку прооперированную муж забирал немедленно.

Эдик не уехал к себе на Донбасс сразу после этого происшествия, а постарался морально облегчить переживания и физические страдания любимой, правда, решили в своей страстной тяге друг к другу сделать перерыв до следующего приезда. Начался март месяц. Валентин находился в Сочи, на всесоюзных сборах футболистов, и не было перспектив к его скорейшему возвращению домой, и это дало возможность спокойно залечивать последствия радостной любви. На этом эпизоде они, любовники, решили, что любить надо продолжать, и как можно больше и изощреннее, но за все надо платить.

День женщин. 8-е марта решили отмечать в тесной компании друзей, в одном из центральных ресторанов города, при гостинце, рядом с оперным театром. Компания сложилась, столик заказан. Собрались все без опоздания в восемнадцать часов, как договорились. Эдик для всего общества был двоюродным братом Надежды, все знали о нем, как о компанейском, готовом на любые похождения парне. За столом были сослуживцы, близкие подруги и друзья со школьных лет. Виолета Боркина, конструктор с завода «Электроприбор», талантливая спортсменка, мастер спорта по художественной гимнастике, Валентина Ростовцева, пианистка, Лидочка Сгурская, балерина. Все когда-то учились в одной школе, вместе выпускались, вместе мечтали о будущем, постоянно поддерживали между собой теплые дружеские отношения. Дружба между ними была проверена временем, выдержала ряд испытаний и давала право быть откровенными друг с другом, до определенной степени, конечно. Правда, Лидочка была не из этого поколения, ей едва минуло девятнадцать лет, но она уже два года работала в оперном театре, и на ведущих ролях. И это несмотря на отсутствие протекции. Этот феномен был достигнут только благодаря способностям и огромной выдержке, сопровождаемым трудолюбием. К компании присоединилась более года тому, и вписывалась в нее, как самый равноправный член коллектива, постоянно дружила с Валентиной, которая подрабатывала на репетициях в театре концертмейстером. Мама ее жила в Тирасполе, семья не очень высокого достатка. Надо было еще довести до института братика – шестиклассника. Лидочка помогала всячески.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.