# Конец заблуждениям

Робин Кирман

Единственный смысл жизни – следовать своей страсти.
Джина и Дункан, молодая семейная пара, совершенно счастливы: он – талантливый композитор, недавно получивший крупный заказ, она – многообещающая танцовщица, грезящая Нью-Йорком. Вот только есть одно «но»: недавно с Джиной произошел несчастный случай и последний год жизни полностью стерся из ее памяти.
Она не понимает, почему отец не отвечает на звонки. Куда пропала лучшая подруга? Что за незнакомец пытается с ней связаться? В конце концов, она начинает сомневаться, так ли хорошо она знает своего мужа?
Пока Джина теряется в сомнениях, подозрения Дункана тоже начинают расти. На его автоответчик приходит пугающее сообщение. Кто-то знает о происходящем больше, чем он сам.
Рано или поздно заблуждениям настанет конец – и откроется ужасная правда.

> Посвящается Эммануэль

Robin Kirman

THE END OF GETTING LOST


© 2022 by Robin Kirman

© Клемешов А.А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Глава первая

Джина

Озеро Валензе, июнь 1996 года


В те времена, когда еще не существовало десятков способов связаться с человеком из любого уголка мира, а надолго покидая свой дом, приходилось прощаться с привычным порядком вещей, затеряться в мире было проще простого. Тогда только письма и открытки неспешно следовали за молодой парой, путешествующей по Европе, и двое влюбленных имели возможность отвлечься от серой реальности и уйти с головой в мир своих грез.

В июне 1996 года Джина и Дункан прибыли на озеро Валензе. Оно находилось менее чем в часе езды от клиники под Цюрихом, где Джина провела последние две недели, чтобы оправиться от травмы головы, полученной при неудачном падении в Берлине. Случай оказался не из легких, требовалась реабилитация, но теперь, когда Джина была способна обходиться без врачей и медсестер, они с Дунканом сбежали в этот укромный уголок Швейцарии. Пейзаж вокруг озера Валензе показался ей самым красивым и безмятежным из всех, что она когда-либо видела: белые домики с красными крышами в небольших деревеньках, пышные поля диких цветов, а за спокойной голубой водой – зеленые горы, увенчанные молочными облаками. Они провели три дня в маленьком гостевом доме, совершая пешие и велосипедные прогулки по округе или катаясь на лодке. Дункан обычно не плавал – озеро было холодным, – однако Джина любила поплескаться в те часы, когда солнце стояло высоко. Она уставала уже после нескольких кругов и с наступлением сумерек выходила из воды и одевалась, зайдя в домик. Затем парочка переносила стулья на поросший травой берег, чтобы полюбоваться небом и озером, освещенным розовато-золотыми лучами заката.

В течение этого часа Дункан – композитор классической музыки – слушал в наушниках музыку на своем «Дискмане», а сидевшая рядом Джина читала роман Фицджеральда «Ночь нежна», который он купил ей в подарок на прошлой неделе. Если бы Дункан случайно не узнал, что в сюжете фигурирует цюрихская клиника, то считал бы, что это роман об очаровательной американской паре, путешествующей по Европе. В тот день, когда Дункан вручил Джине книгу, присутствующий при этом врач упомянул про швейцарский санаторий из нее, и Джина была вынуждена рассказать мужу, что это не особенно веселая история, что жена главного героя романа душевнобольная.

– О боже, тогда забудь об этой книге! – умолял Дункан, но Джина ясно дала понять, что сюжет ее совершенно не расстраивает. Напротив, ее успокаивало возвращение к роману, который она читала раньше и помнила лучше, чем недавние события собственной жизни.

В последние недели она часто ощущала себя немного сумасшедшей, хотя врачи в больнице Западного Берлина и в цюрихской клинике настаивали, что пережитое ею – исключительно физическая травма. Ей диагностировали сотрясение мозга и внутричерепной отек, однако никто не мог предсказать, как быстро она восстановится. При этом все были единодушны во мнении, что ей повезло. Зрение и слух не пострадали, отсутствовали проблемы в речи и афазия. Ее ум оставался острым, рассуждения – здравыми, а настроение – стабильным. Приступы головокружения прошли, равновесие и координация движений полностью восстановились, и всего через две недели после травмы Джина совершала пробежки по швейцарским лесам.

И лишь ее памяти был нанесен серьезный урон. Она ничего не могла вспомнить ни о самом несчастном случае, ни о месяцах, предшествовавших поездке. Были и вещи, о которых она даже не подозревала, пока Дункан не упоминал о них: ее танцевальные выступления в этом году или отъезд из Нью-Йорка двоих близких друзей.

В то же время она вспомнила много такого, о чем давно забыла, словно ее разум встряхнулся во время удара и то, что было похоронено в глубине сознания, снова поднялось наверх: сцены из детства, например поездка с родителями в Италию, когда ее мать была еще здорова. Джина отчетливо видела ее – в белом платье, идущей босиком по пляжу, с темными кудрями до плеч, с широкой светлой, как белый песок, улыбкой – и с болью осознавала, что сейчас сама выглядит именно так.

Оказавшись перед лицом смерти, Джина почувствовала бо́льшую связь с покойной матерью и очень сблизилась с Дунканом, который после несчастного случая почти не покидал ее, чтобы убедиться, что жене предоставлен наилучший уход. Не впечатленный уровнем медицины в Берлине, куда Джина была госпитализирована сразу после падения, он предложил перевести ее в клинику недалеко от Цюриха, в которой практиковались более совершенные методы физической реабилитации. Джина была танцовщицей, и Дункан, сообщив об этом врачу, настаивал, что ей требуется особое лечение.

Цюрихская клиника была оборудована по последнему слову техники, и во время своего пребывания там Джина часто задумывалась, каким образом все это будет оплачиваться. У нее было большое наследство, доставшееся от матери, но Дункан категорически отказывался прикасаться к нему и требовал, чтобы она хранила деньги на отдельном счете. Он предпочитал жить скромно на то, что они зарабатывали, но на лечение средств не жалел.

– Я бы заплатил любую сумму, чтобы ты стала такой, как прежде.

Тогда-то Джина поняла, насколько Дункана ужаснула перспектива потерять ее. В некотором смысле этот несчастный случай напугал его гораздо больше, чем ее саму.

Однажды она попросила его описать тот злополучный день: они пробыли в Берлине почти неделю, когда Джина решила отправиться на раннюю прогулку по городу. Дункан присоединился бы к ней, но в то утро на него снизошло музыкальное вдохновение, и он хотел перенести мелодию на бумагу. Пока Дункан работал, утро сменилось полуднем, а Джина так и не вернулась. Он уже начал нервничать, когда в его комнате зазвонил телефон. Это был администратор отеля с сообщением из местной больницы о том, что с Джиной произошел несчастный случай.

Дункан помчался по указанному ему адресу: в больницу Шарите на Луизенштрассе. Лечащий врач Джины рассказал ему о случившемся: оказалось, ее нашли на строительной площадке на Потсдамской площади. Похоже, она пошла осматривать одну из закрытых секций, по пути поскользнулась и ударилась головой о кусок трубы. Туристы обнаружили ее без сознания и вызвали «Скорую помощь». В кармане у Джины оказался ключ от отеля с номером комнаты, благодаря которому ее опознали и связались с Дунканом. Тогда прогнозы были неопределенными, врачи не знали, в каком состоянии она будет, когда очнется.

– Я думал, что потерял тебя, – рассказывал Дункан. – В ту ночь в больнице я словно прожил жизнь без тебя, словно тебя не стало.

В моменты, когда Джина ловила на себе его взгляд, она понимала, что это правда – он, казалось, не верил, что она реальна, словно она могла исчезнуть в любую секунду.

– Я все еще здесь, – поддразнивала она его, ободряюще улыбаясь, при этом тщательно скрывая собственные мысли: конечно, физически она была тут, но какую часть себя она потеряла?

Она просила Дункана напомнить обо всех крупных событиях последнего года, однако он утверждал, что ее жизнь практически не изменилась. Она продолжала танцевать с той же экспериментальной труппой, а Дункан продолжал играть на пианино, аккомпанируя номерам. Они творили вместе: Дункан сочинял музыку, а Джина ставила под нее танцы. Единственное, что изменилось, – Дункан получил свой первый значительный заказ, который позволил им совершить это путешествие – их запоздалый медовый месяц. Они поженились больше года назад и стали первыми в кругу своих молодых друзей, кто сделал это. Но до сих пор не смогли найти ни времени, ни средств для такого беззаботного путешествия. Наконец все удалось, и теперь они находились здесь.

Их поездка, по словам Дункана, должна была занять все лето: начаться в Берлине, затем продолжиться на западе Европы. Они планировали отправиться либо в Мюнхен, либо в Вену, но передумали в тот день, когда Джину выписали из клиники Цюриха. Они сидели в кафе, и она заметила газету «Интернэшнл Геральд Трибьюн», оставленную на столе. Америка готовилась к осенним выборам: Клинтон против Доула. В России тоже проходили первые президентские выборы, и Борис Ельцин боролся за сохранение власти. Той же весной боснийские военные преступники предстали перед судом ООН; в результате взрыва, устроенного ИРА[1] в Манчестере, пострадали двести человек, а в Америке был задержан и осужден террорист, прозванный Унабомбер, которым оказался некто по имени Тед Качинский[2]. Пока Джина читала, ее сердце бешено колотилось от осознания, что она столько всего пропустила, что ничего не знала об огромном количестве происходящих в мире событий. Вскоре после этого они договорились остановиться на озере Валензе – в месте, где никто чужой не мог слишком внезапно пробудить ее воспоминания, не считая хозяйки, которая приходила, чтобы поставить свежие нарциссы в их комнату. В месте, где было легко забыть об огромном сложном мире, а значит, и о том, что забыла она.

Теперь, в четвертый и последний день здесь, они с Дунканом планировали взять напрокат машину хозяйки, дабы посетить хребет Курфирстен и дойти до Паксмаля – знаменитого памятника мира.

Сразу после завтрака пара поехала к подножию горы, чтобы начать долгий крутой подъем. Путь наверх был трудным, и Джина поймала себя на мыслях о человеке, который сотни раз в одиночку проделывал этот путь, чтобы построить памятник: прямоугольное каменное здание с широкими колоннами, бассейн перед ним, отражающий свет, и по обе стороны от него – каменные стены, украшенные мозаикой. Согласно путеводителю, вся эта работа была выполнена одним художником и стоила ему двадцати пяти лет изнурительных усилий. История одинокого человека, воплощающего свою идею, тронула Джину. Она обняла Дункана и крепко прижалась к нему. Она всегда стремилась к жизни творца, страшась одиночества, порой присущего этой профессии. Какое счастье, что у нее есть Дункан! Ее муж – человек, которого она любит, и композитор, с которым может творить, делясь прекрасным.

* * *

Спускаться с горы оказалось куда проще, но все же к тому времени, когда они с Дунканом вернулись в гостевой дом, чтобы пообедать, было больше двух часов. Повариха проявила недовольство из-за того, что ей пришлось так поздно подавать еду, и она не преминула напомнить им, что обычно к этому часу обед уже должен заканчиваться.

– Похоже, это не просто стереотип, – пробормотал Дункан себе под нос, – про швейцарцев и время.

В наказание женщина подала ту же еду, что и накануне: просто разогрела лосось с картофелем.

Пока Джина ковыряла рыхлый кусочек картофеля, Дункан отодвинул тарелку.

– К черту, у нас же есть машина. Давай съездим куда-нибудь и поедим по-настоящему.

После обеда они подошли к стойке регистрации и Дункан сообщил хозяйке пансиона, мисс Арнер, что на ужин их не будет.

– Думаю, мы с моей женой проведем вечер вне дома.

Моя жена. Это слово показалось Джине чужим; определения жена и муж они с Дунканом использовали только наедине, когда им не нужно было скрывать, насколько они важны для них, несмотря на архаичность.

Они вернулись в свою комнату, и Джина заметила, что солнце еще достаточно яркое, поэтому было бы неплохо поплескаться в озере. Дункан согласился, но осторожно зашел в воду только по пояс, в то время как Джина с визгом прыгнула и плавала кругами, пока хватало сил.

Когда она, дрожащая, вышла на берег, озаренный последними лучами солнца, Дункан уже ждал ее с полотенцем, в которое обернул и себя, и Джину, согревая ее своим теплом. Когда он заговорил, прижавшись грудью к обнаженной спине жены, его слова, казалось, вибрировали внутри нее:

– Мне кажется, я никогда не был так счастлив.

* * *

Около шести они начали собираться. Дункан насвистывал, облачаясь в желтый льняной костюм, который купил перед отъездом из Цюриха. Он не взял с собой много одежды, предпочитая путешествовать налегке, докупая по дороге все необходимое. Джина надела голубое платье, затем поискала шелковый мешочек, в котором лежали ее драгоценности.

Их было не слишком много: пара бриллиантовых сережек, которые она получила от бабушки с дедушкой на выпускной в средней школе, браслет, купленный во времена учебы в колледже, когда она отправилась в город со своей лучшей подругой Вайолет. Самым заветным сокровищем было кольцо, подаренное матерью, с желтым камнем – не драгоценным, но экзотическим: оно служило обручальным, пока Дункан не смог купить подходящее на те небольшие деньги, которые у них были. Джина заметила, что кольцо немного свободно сидит на пальце; очевидно, она слегка похудела из-за стресса, вызванного травмой.

Шаря в мешочке и поисках кольца матери, она обнаружила запутавшуюся цепочку. Это оказался серебряный браслет с турмалиновым камнем в центре. Вероятно, он был от ее отца или родственников из Санта-Фе, подумала она, но когда перевернула украшение, то заметила на обороте надпись:«Моей любимой».

– Это ты мне подарил? – спросила она Дункана, задумавшись, что он слишком хорошо знает ее вкус, чтобы выбрать такую банальную вещицу.

Он положил браслет на ладонь и посмотрел на надпись.

– Это от твоей тети. Какая-то семейная реликвия.

Могла ли Джина забыть о таком? На мгновение она почувствовала неловкость из-за того, что была не в состоянии вспомнить, но приказала себе не зацикливаться на подобных деталях. Так ли ей нужно знать историю каждого маленького предмета, находящегося в ее распоряжении, – бесчисленные крупицы информации, которые мы носим с собой и позволяем им каким-то беспорядочным и произвольным образом формировать наше представление о себе? Она обнаружила, что в забвении есть свобода, будто все эти крошечные наросты были слоями одежды, не позволяющими почувствовать воздух, ночь, жизнь, которая крутилась вокруг.

Джина смотрела на Дункана словно в первый раз, когда годы, прожитые вместе, стерлись, открыв то, что она на самом деле любила в нем: его мягкость, его ум, его тонкие черты и зеленые глаза, всегда немного рассеянный взгляд, точно он слушал про себя песню, которую только он и мог услышать.

Он развернулся, чтобы взять ее под руку, и она вышла в прохладный швейцарский вечер, под стрекот сверчков и плеск воды, а рядом с ней шел улыбающийся мужчина с мягким голосом, который любил ее с тех пор, как ей исполнилось девятнадцать.

* * *

Поездка в ресторан оказалась сложной. На темных и извилистых дорогах было трудно разглядеть указатели. Им с Дунканом пришлось дважды съезжать на обочину, чтобы свериться с картой, прежде чем они нашли простое каменное здание с рестораном в задней части. Помещение с открытыми деревянными балками, красными скатертями и свечами было оформлено в деревенском стиле, но довольно элегантно. Дункан отодвинул стул для Джины, и, благодаря его, она чуть не назвала его неправильным именем.

– Грэм… – начала она и умолкла, озадаченная.

Прежде чем Джина успела сказать что-то еще, Дункан поспешил заговорить сам:

– Тут должны подавать классические швейцарские блюда.

– Не думаю, что знаю хоть одно.

– Ну, в путеводителе сказано, что обязательно надо попробовать «холеру».

– Это же название болезни?!

– Именно. – И Дункан рассказал ей о прочитанном: – Во время эпидемии люди боялись выходить из своих домов и пекли пироги из всего, что попадет под руку.

– «Запеканка отчаяния», – рассмеялась Джина и заметила, что Дункану приятно видеть, что она весела, несмотря на пережитый несчастный случай. Затем они принялись изучать меню, и Джина, увидев цены, забеспокоилась: – Дункан, это слишком дорого!

– Все нормально. Одна порция «холеры» нас не убьет.

– Я серьезно. То, как мы тратим… а у нас еще месяцы впереди…

– Все нормально, – настаивал он и потянулся к ее руке как раз в тот момент, когда подошел официант, чтобы налить им воды и описать фирменные блюда вечера. Джина пыталась слушать, отбросив свои опасения, хотя и не могла поверить, что Дункану, который порой сочинял музыку бесплатно, вдруг заплатили достаточно, чтобы он мог все это себе позволить. Размышляя об этом, она заметила еще одно странное обстоятельство – незнакомый мужчина наблюдал за ней с другого конца комнаты. Она отвела взгляд, сосредоточившись на своем заказе, но и после того, как официант ушел, человек продолжал смотреть на нее. Это был коренастый мужчина с редеющими седыми волосами и розовым лицом.

Тем временем Дункан начал рассказывать об их маршруте:

– …кроме того, позже летом он будет переполнен, что является еще одной причиной начать оттуда.

– Переполнен?

– Юг Франции.

– Прости, я прослушала, – призналась она и, наклонившись вперед, добавила более мягко: – Тот мужчина беспрерывно смотрит на меня. Мы его знаем? В углу, с седыми волосами.

Дункан повернулся на стуле, чтобы проверить, и Джина увидела, как наблюдатель опустил глаза.

– Никогда его не видел. Но он кажется безобидным.

Через мгновение мужчина снова уставился на нее, и Джина начала ерзать на стуле. Она редко появлялась на публике после несчастного случая, некоторые последствия травмы заставляли ее чувствовать себя неловко. Ей вдруг захотелось посмотреть на себя в зеркало, поэтому она встала и сказала Дункану, что пойдет попудрить носик.

В зеркале над раковиной она увидела женщину лет двадцати пяти, ее вьющиеся каштановые волосы были подстрижены короче, чем обычно. Такая прическа делала ее моложе. Ничто не указывало на полученную травму, кроме небольшого шрама на одной скуле. Джина улыбнулась, просто чтобы убедиться, что ее улыбка симметрична, не как в первые дни в больнице. Это небольшое изменение, каким бы временным оно ни оказалось, привело ее в ужас, так как напоминало о матери, улыбка которой после инсульта исказилась навсегда.

Когда Джина снова зашла в зал, Дункана за их столиком не было. Она заметила его в углу, разговаривающего с тем самым мужчиной, который ранее пристально смотрел на нее. Поймав ее взгляд, Дункан резко встал и вернулся за их столик.

– Ты выяснил, кто он такой? – спросила она.

– Немецкий турист. Сказал, что видел твое выступление в Вене.

–Правда? – Подумав, она решила, что такое возможно: она провела два лета в Вене, танцуя на международном фестивале, хотя ее роли были не слишком большими. – Удивительно, что он запомнил конкретно меня из целой группы танцоров.

– Я бы тоже тебя запомнил, – улыбнулся Дункан.

Принесли еду. Джина заказалапастетли, мясной пирог, который ей, однако, уже не хотелось есть. Она внезапно разволновалась и снова заерзала на стуле. Ее первое турне по Вене, каким бы волшебным оно ни было, все же предшествовало кончине ее матери. За неделю до того, как Джина должна была вернуться домой, позвонил отец и сообщил, что случился еще один, на этот раз смертельный инсульт.

Джина почувствовала внезапный укол. «Тоска по дому», – подумала она. Время от времени у нее возникал порыв позвонить отцу, хотя Дункан напоминал ей о риске, связанном с этим. Ее отец наверняка впал бы в панику, узнав о несчастном случае. Потеряв жену, мистер Рейнхолд больше так и не женился. Джина стала для него всем. Он был бы в ужасе, узнав, что его единственный ребенок, находящийся так далеко от дома, получил черепно-мозговую травму. И если отсутствие вестей могло вызвать у него лишь небольшое беспокойство, то переживания, связанные с пробелами в сознании Джины и тем, что она совсем не тот человек, которым была при отъезде, привели бы его в ужас. И, безусловно, заставили бы вспомнить о потере жены и снова пережить боль.

– Ты в порядке? – спросил Дункан, отрываясь от своей тарелки.

– Да, в порядке. – Она не видела смысла портить все своими мрачными мыслями. – Так о чем ты говорил?

– О нашем путешествии, – Дункан заколебался, но после короткой паузы продолжил, – я подумал о Франции; полагаю, это должна быть Ривьера. Там есть несколько тихих мест, и их лучше посетить сейчас, нежели в июле или августе, когда регион переполнен. К тому же я говорю по-французски, так что нам будет легче ориентироваться. Что скажешь?

Джина не слишком задумывалась об их маршруте, хотя теперь, когда была упомянута Вена, она осознала, что хотела бы поехать туда снова и была бы непрочь повидать свою подругу Вайолет в Праге.

– Если мы направляемся на запад, может, есть смысл сначала посетить Вену и Прагу? Я бы хотела навестить Вайолет хотя бы на день или два.

Дункан слишком резко поднял бокал, и вино плеснуло ему на верхнюю губу.

– Ты не помнишь, что произошло между вами? Вашу ссору?

Нет, ни одно мимолетное воспоминание о какой-либо ссоре с лучшей подругой не приходило ей в голову, хотя не было ничего невероятного в том, что она могло произойти. У них с Вайолет были разные мнения о работе и о Дункане, которого та никогда не любила, но из-за их преданности друг другу они редко сталкивались лбами.

– Когда мы поругались?

– Когда она переехала в Прагу. По телефону. Я предполагаю, что она пренебрежительно отозвалась о статье, которую я написал. Ничего нового, но на этот раз она зашла слишком далеко, и ты прямо-таки кричала, сказала, что с тебя хватит и все кончено.

Вайолет, обвиняющая Дункана, – это звучало достаточно правдоподобно, хотя Джина не видела особого смысла продолжать сердиться, раз уж она забыла о причине раздора.

– В таком случае, вероятно, мне следует наконец позвонить ей. Воспользоваться шансом все исправить, раз уж я в порядке.

Дункан откусил кусочек запеканки и прожевал его, прежде чем ответить:

– Конечно, ты можешь позвонить, но, думаю, пока не стоит подвергать себя такому испытанию, это ведь будет напряженный разговор. Кроме того, по Праге не так-то просто передвигаться, так что, может быть, лучше начать с Вены?

Джина представила себе Вену, вспомнила ночи, которые провела там во время своего первого визита. Она и ее коллеги-танцоры выступали вVolkstheater[3], величественном здании, вытянувшемся на углу Артур-Шницлер-плац, словно притаившееся животное. Два яруса колонн, расположенных на передней части фасада, не давали и намека на внутреннюю роскошь: красные бархатные сиденья и занавески, хрустальные люстры, фреска на потолке. Возможно, сама красота этого места заставила Джину выкладываться на выступлениях в Вене больше, чем когда-либо прежде. Ее тело казалось сильнее и раскрепощеннее. У нее возникла мысль, что это был апофеоз, момент, когда ее талант танцовщицы достиг своего пика, и она станет оглядываться на те ночи годы спустя, вспоминая тот блаженный миг.

– Да, ты прав. Поездка в Вену пошла бы мне на пользу.

– Отлично, значит, решено!

Они чокнулись бокалами, и Джина сделала глоток вина. Вскоре она начала расслабляться – наслаждалась едой, уютной залой, – пока мужчина, который до этого пристально смотрел на нее, не поднялся из-за своего стола. Она видела, как он отложил салфетку, прошел мимо соседнего столика и направился в ее сторону. На мгновение ей показалось, что незнакомец готов заговорить с ней, но когда она подняла глаза, он отвернулся и исчез в темноте за дверью.

* * *

На следующее утро, прежде чем Джина очнулась ото сна, ее посетило видение. Она находилась в галерее, в просторном белом помещении, с картинами на стенах. Она пересекла комнату и остановилась перед их с Дунканом портретом. Это была картина, которую ее отец написал для них в подарок к свадьбе. Джина стояла лицом к картине в атмосфере печали, а затем к ней подошел высокий мужчина с песочными волосами. Он наклонился и прошептал ей что-то на ухо, и это заставило ее вздрогнуть. Она резко села на кровати. Лежащий рядом Дункан уже не спал и внимательно смотрел на нее.

– Плохой сон? – спросил он, поглаживая ее по спине.

– Нет, просто подумала… Ничего.

Она снова легла рядом с ним и почувствовала, как под покрывалом его рука погладила ее бедро. Он особенно жаждал секса после аварии, и она тоже, возможно, из-за ощущения физической связи с ним. Его прикосновение напомнило ей, что она молодая, здоровая, живая. И Джина изогнулась под ним, когда он начал целовать ее – лицо, шею, задирая ее топ, чтобы обнажить живот.

Она смотрела на его гладкие плечи, на застывшее выражение, которое появлялось в моменты, когда Дункан был возбужден. Он двигался как в тумане – и вместе с тем осознанно. Стиль секса, который он перенял от Джины много лет назад, теперь стал их общим состоянием – их движения в унисон, их страстные переплетения. Приподнявшись над ней, он потянулся к ящику прикроватной тумбочки. Она снова прижала его к себе.

Дункан колебался, собираясь что-то сказать, пока она рывком не потянула его за бедра. Джина смотрела ему в глаза, чтобы он мог прочитать ее желание, затем прижалась сильнее, так, что его лицо оказалось у ее уха и она могла слышать звуки, которые он издавал, глубокие и взрослые в одно мгновение, а в следующее – совсем как у нетерпеливого неопытного мальчика, каким он был, когда она впервые оказалась с ним в постели.

– Я люблю тебя, – сказал он ей немного позже, обнимая ее со спины и прижимая к себе так, что она могла почувствовать, как быстро бьется его сердце.

– Я тоже тебя люблю.

Они лежали в мягком утреннем свете, пока Дункан наконец не решил принять душ.

– Хочешь присоединиться ко мне?

Джина хотела; стоя перед ней обнаженным, с раскрасневшимся лицом, он выглядел милым мальчишкой. Но потом она вспомнила свое утреннее видение и почувствовала непреодолимое желание все записать. Был ли это сон? Или пепел воспоминаний? Она хотела собрать впечатления, которые приходили к ней – обычно тогда, когда она их не ждала, когда она вообще ничего не пыталась вспомнить.

– Ты иди, а я в последний раз поплаваю в озере, прежде чем мы уедем.

Он разочарованно кивнул, но она встала и снова поцеловала его, прежде чем он повернулся к ванной. Джина направилась к столу. Пока в душе шумела вода, она записывала те части видения, которые могла вспомнить:«Большая галерея, папина выставка – Санта-Фе? Незнакомец со светлыми волосами». Джина подумала, что могла бы спросить своего отца, проводилось ли похожее мероприятие, но именно эти вопросы заставили бы его волноваться. Как же это было неприятно – не иметь возможности просто взять трубку и получить ответы!

Теперь комната казалась меньше и теснее. Подойдя к чемодану, она порылась в нем в поисках купальника и наткнулась на блокнот с канцелярскими принадлежностями и почтовые конверты.

Если она не может позвонить отцу, почему хотя бы не отправить ему письмо? В нем она сможет написать именно то, что хочет сказать. Вернувшись к столу и взяв чистую страницу, она начала:


Дорогой папа, пишу тебе из деревеньки недалеко от Цюриха, где мы с Дунканом отдыхаем после Берлина. Берлин одновременно захватил и утомил нас. Уверена, он бы тебя вдохновил. Здесь всюду прошлое разбивается вдребезги и перерождается в нечто новое. Представь себе целый город, который стремится стереть собственную историю и перекроить себя в соответствии с новыми веяниями. Это как художественная студия шириной в двадцать миль.


Она попробовала придумать детали поездки: поход в один из ночных клубов, возникших на старых промышленных площадках, знакомство с жителями Восточного Берлина за кружкой пива, их истории о детстве, наполненном несбыточными мечтами, равнодушием и вечными двойными стандартами. Однако тут же поймала себя на мысли, что чувствует себя виноватой за то, что слишком сильно наслаждается этими выдумками. Не желая бросать начатое письмо, она принялась обдумывать, что еще ей следует написать. Джине следует сообщить отцу, как с ней связаться, но письмо прибудет в Санта-Фе через две недели, а его ответу потребуется столько же времени, чтобы пересечь океан в обратную сторону. Она понятия не имела, где они с Дунканом могут очутиться к тому времени.


Следующей будет Вена – мы с Дунканом уезжаем сегодня. Дальше пока не планировали. Я позвоню, когда наш маршрут станет более четким, но пока я надеюсь, тебе не очень жарко летом в Санта-Фе. Носи шляпу! Может быть, я подберу тебе новую в Париже или Риме, что-нибудь стильное. Скучаю по тебе, папочка, и люблю тебя.

Твоя дочь,

> Джина

Когда Дункан вышел из ванной, завернутый в полотенце, она подписывала письмо, затем сложила листок и сунула его в конверт. Дункан заметил, что марки есть на стойке регистрации.

– Давай я отнесу его позже, вместе с багажом, – предложил он, наклоняясь и откидывая влажные волосы, прилипшие к лицу, чтобы поцеловать ее.

Выписываться надо было только в час дня, поэтому Джина отправилась на озеро, пока Дункан заканчивал собирать вещи и оплачивал счета. Оставив сменную одежду и надев купальный костюм, она босиком направилась к берегу, заросшему травой почти до самой кромки воды. Джина прыгнула в озеро, чтобы не ступать на галечное дно, и в этот момент у нее возникло еще одно воспоминание – посещение озера Абикиу в детстве. Это было в те годы, когда она еще не умела плавать, до того, как стала высокой и сильной, когда она цеплялась за теплое тело своей матери, не имея мужества отпустить ее, считая, что в одиночку она будет просто тонуть, тонуть и тонуть.

Теперь Джина двигалась изо всех сил, как будто плыла против собственного страха, замешательства и ужаса, вызванного незнанием части своего прошлого. Она провела в воде столько времени, что ее губы начали дрожать от холода, и она забеспокоилась, что опоздает. Выйдя на берег, Джина помчалась в комнату, чтобы собраться.

Одевшись, она вышла в холл и заметила Дункана, стоящего к ней спиной. Он говорил по телефону, находившемуся на стойке:

– Да, все хорошо, спасибо. Надеюсь, ты знаешь, что я никогда не хотел причинить тебе боль.

Джина остолбенела, услышав эти слова, поскольку предполагала, что муж разбирается с чем-то бытовым: с бронированием или неправильным счетом.

Домовладелица, мисс Арнер, поприветствовала Джину с противоположного конца стойки, и Дункан, заметив это, тоже повернулся, глядя на свою жену с непринужденным выражением лица, никак не подходящим к тону, которым он только что говорил. Прикрыв трубку рукой, он одними губами произнес:

– Моя мать.

– Ах, вот оно что…

Джина отошла, чтобы не мешать. К сожалению, они с матерью Дункана общались мало, и она смирилась с тем, что это вряд ли изменится. Миссис Лоуис была еврейкой, родилась в Эльзас-Лотарингии во время Второй мировой войны и с того момента, как она услышала, что фамилия Джины – Рейнхольд, относилась к ней с недоверием. Джина могла только представить, что эта женщина сказала бы, узнав об их посещении Берлина, а затем Вены.

– Поговорим об этом в другой раз, хорошо? Мне жаль. Обещаю еще позвонить.

Дункан повесил трубку, покачав головой.

– Все в порядке? – спросила Джина.

Он ответил не сразу. Этот звонок, казалось, выбил его из колеи.

– Просто нужно было дать ей знать, что у нас все в порядке.

– И извиниться?

– За то, что оставили ее, отправились в путешествие, вели нашу собственную независимую счастливую жизнь. – Он улыбнулся, но Джина все еще была обеспокоена.

– Ты не сказал ей, что мы направляемся в Австрию?

– Нет, боже, нет! Она продолжает думать, что мы в Лондоне. Очевидно, она посылала нам туда письма. Мне пришлось притвориться, что мы их получили.

Как это ни прискорбно, Джина понимала, что подобной лжи избежать невозможно. Они с Дунканом были вынуждены лгать об этой поездке разными способами, чтобы защитить чувства своих родителей. Она подумала о письме своему отцу, которое заметила поверх небольшой стопки писем на столе, за другим концом которого мисс Арнер переписывала что-то в гроссбух.

– Спасибо за все! – крикнула ей Джина. – Здесь было чудесно.

– О, мне очень приятно, – сказала мисс Арнер. – Я бы хотела, чтобы все мои гости были столь очаровательны и чтобы все пары были так же счастливы, как вы.

Джина улыбнулась женщине, а затем Дункану, который все еще рассеянно пялился на телефон. Когда он заметил, что она смотрит на него, он словно встряхнулся и обнял ее за талию.

– Итак, есть поезд из Цюриха в Вену в час, – объявил он. – Я вызвал машину, чтобы поехать на станцию.

Несмотря на свое утреннее беспокойство, Джина не могла не радоваться тому, что они отправляются в Вену. Скоро она снова увидит этот прекрасный город: красивые яркие здания, облицованные оранжевой плиткой, покрытые патиной[4] купола, ряды деревьев, фонтаны и статуи, экстравагантно освещенные памятники. Она не успела посетить достаточно достопримечательностей во время сумасшедшего фестиваля. Каждую ночь Джина танцевала в сверкающем театре, а затем болталась, пьяная от движения и усталости, по оживленным улицам. Она мысленно составила список всего, что собиралась увидеть после окончания спектаклей, но вмешались обстоятельства, поступил ужасный звонок от ее отца, и поэтому все это осталось нереализованным желанием: Тиргартен[5], Пратер[6], отель «Захер»[7] – все это было пронизано глубокой тоской, которая заставляла ее опасаться посещать эти места без Дункана.

Она прижалась к нему, вспомнив, как он обнимал ее тогда, во время поездки домой из аэропорта: он приехал на похороны ее матери раньше и встречал Джину, когда та, оцепеневшая от горя, вышла из самолета в Нью-Мехико. Ее Дункан. Ее пристанище, в каком бы уголке мира они ни находились.

## Глава вторая

Дункан

Вена, июнь 1996 года


Вена сияла: великолепная и элегантная. Именно такой Джина описывала ее после своей первой поездки. То время, когда-то казавшееся далеким прошлым, в последние недели стало удивительно близким. Осознание, что Джина серьезно пострадала от травмы и все события могли быть стерты навсегда, шокировало, однако внезапно она стала похожа на женщину, которой была год назад. Он все пытался представить себя на месте Джины – просыпающимся в чужой стране, не имея ни малейшего понятия, как он туда попал, и рядом лишь одно знакомое лицо, на которое можно рассчитывать.

Теперь же Джина наслаждалась возможностью поиграть в гида.

Сидя в такси рядом со своим мужем, восторженно глядя в окно, она указывала на здания, которые без труда узнавала.

– Это Музей истории искусств, – без умолку комментировала она, – а вот и дворец Хофбург! А вон там Государственная опера! – Джина указала на замысловатое здание вдалеке, подсвеченное ярким золотом, напоминающее огромную филигранную драгоценность.

Дункан заставил себя улыбнуться, чтобы не выдать тревоги: если она вспомнила Вену, что еще она может вспомнить?

Они приближались к реке Дунай; сияющий город отражался в воде, и Дункан сделал над собой усилие, чтобы попытаться расслабиться. В машине играло радио, и он сосредоточился на музыке. Конечно, знакомясь с городом, где жили Штраус, Шуберт и множество других величайших композиторов мира – Бетховен, Гайдн, Моцарт, он предпочел бы слушать классику, но таксисту явно нравилась американская поп-музыка. Заиграла Don’t Speak, и Дункан принялся подпевать, ожидая, подхватит ли Джина. Этот хит звучал в Штатах всю весну, и все же жена его не узнавала. Дункан наблюдал за ней, надеясь увидеть, как с ее губ неосознанно слетят слова песни. Ее молчание успокоило его. Он выдохнул и с облегчением отвернулся к окну. Нет, она ничего не вспомнила. Никаких сомнений.

Машина пересекла мост и направилась вверх по Пратерштрассе в сторону их отеля. Дункан с Джиной решили поселиться недалеко от железнодорожного вокзала, в районе, где находился Пратер, знаменитый венский парк развлечений. Номер в этой части города стоил в три раза дешевле, чем в центре, и оба согласились, что деньги, сэкономленные на отеле, можно потратить на что-нибудь еще. Дункан задумался, сожалеет ли Джина о том, что пришлось отказаться от очарования ее любимых районов. Главная площадь Пратерштерн была на удивление простой, всего несколько деревьев и неуклюжие колонны. Улицы – темны и пустынны, а позади неторопливо двигалась канатная дорога. Дункан надеялся, что Джина не будет разочарована.

Их отель на Вальхерштрассе оказался еще более унылым, чем предполагал Дункан. Старомодный вестибюль с зеленым ковром, который казался покрытым плесенью, и люстрой, в которой отсутствовало несколько деталей. Мужчина за стойкой был одет в костюм, галстук-бабочку, имел редеющие волосы, зачесанные набок, и настолько красные губы, что казалось, будто они накрашены.

–Willkommen[8]. Леви, верно?

– Верно.

Они с Джиной поставили свои сумки на пол, и Дункан подошел к стойке регистрации.

– Комната готова. Мне только нужны ваши документы.

Мужчина взял паспорта Джины и Дункана и отвлекся на некоторое время, переписывая данные в свой гроссбух, затем принялся изучать фото.

– Мы можем забрать наши документы? – Дункан протянул руку.

– Конечно, мистер Леви, – улыбнулся мужчина. – Ваша фамилия – она еврейская, не так ли?

Дункан одновременно встревожился и испытал облегчение – только лишь? Так любопытство этого человека вызвано еврейской фамилией? Дункан заколебался, не зная, как к этому отнестись, но клерк поспешил его успокоить:

– Я очень люблю евреев!

Джина сжала руку Дункана, и они направились к лифту, в то время как портье занялся их багажом. Как только дверь лифта закрылась, Джина приподнялась на цыпочки, ее глаза расширились от наигранного удивления.

– Представляешь, он очень любит евреев!

– Точно, мы – его любимое блюдо после шницеля.

Она перестала смеяться и серьезно посмотрела на мужа.

– Тебе здесь некомфортно?

– Вовсе нет. – И тем не менее он все время был на взводе.

Его беспокойство было двояким и лишь усугублялось чувством вины за то, что его мать будет страдать, узнав, где он находится. Самая дальняя поездка, на которую его мать когда-либо соглашалась, – во Флориду, навестить двоюродного брата в Майами-Бич. Она ни разу не возвращалась на родину в Эльзас – провинцию Франции, граничащую с Германией, вечный предмет споров. На время немецкой оккупации его мама осталась на попечении католической семьи, в то время как ее родители спасались бегством через Альпы. Его родственники, пережившие войну, отправились в США. Миссис Леви всегда плохо отзывалась о Европе. Подрастая, Дункан питался исключительно американской кухней, и когда единственными языками, которые предлагались к изучению в его школе, оказывались немецкий и французский, его мать неделями отчитывала директора. От европейской музыки она отказаться не смогла, но сделала все возможное, чтобы забыть континент, который навсегда остался для нее опасным и коварным, независимо от того, сколько времени прошло после событий, сформировавших ее восприятие. Став старше, Дункан пытался избегать «европейских» тем, дабы лишний раз не столкнуться с ее негативом, но, находясь здесь, в родной стране Гитлера, он не мог не чувствовать, что стыд, который он с детства носил в себе, усиливается.

Естественно, он никогда не сможет рассказать маме подробности этой поездки.

По ее мнению, он находился в Лондоне – эта часть того, что он сказал Джине, была правдой, хотя он не передал остаток истории, которую поведал матери: якобы он искал возможность для развития своей карьеры через бывшего соседа по комнате в колледже – Блейка. Такие выдумки были не в новинку. Дункан все свое детство рассказывал родителям то, что они хотели услышать. Его отец, мягкий и сговорчивый, мог смириться с правдой, но на него давила необходимость скрывать ее от жены, для которой правда оказывалась невыносимой. Так что с раннего возраста Дункан научился утаивать все, что могло огорчить тех, кого он любил. Он считал, что лжец, который просто замалчивает и недоговаривает, чтобы угодить другим, – по крайней мере добрый лжец.

– Я очень рад, что мы здесь, – сказал он, когда они с Джиной шли по темному коридору отеля. – Раз уж я связал свою жизнь с музыкой, то не имею права пропустить Вену. К тому же тебе здесь нравится, а я хочу быть частью всего, что ты любишь.

Он остановился, чтобы поцеловать ее, как раз в тот момент, когда позади них появился портье с их багажом.

– Ой, прошу прощения, – извинился он, опуская глаза.

– Она тоже любит евреев, – проговорил Дункан, и Джине пришлось сдерживать смех, пока клерк открывал дверь. Затем тот вручил им ключи и ушел.

* * *

В их комнате было тускло и пахло плесенью: темные абажуры приглушали скудный свет, а стены были оклеены неравномерно выцветшими текстурными обоями. Несмотря на усталость и позднее время суток, Джине и Дункану не хотелось оставаться в номере. Они поспешили через вестибюль к выходу, чтобы немного осмотреть город. Рядом с вокзалом расположилось несколько кафе, но они выглядели убого, поэтому супруги пошли в другую сторону и остановились в ресторане на углу, где заказали гуляш, штрудель и графин вина. Джина была навеселе больше, чем Дункан, когда они вернулись в номер, и к тому времени, как он почистил зубы, она уже спала, свернувшись калачиком в постели.

Воспользовавшись этой возможностью уединиться, он спустился в вестибюль и попросил портье указать ему дорогу до ближайшего телефона-автомата.

– Вы можете воспользоваться нашим телефоном, сэр.

– Мне не помешало бы немного свежего воздуха, – объяснил Дункан.

Клерк бросил неодобрительный взгляд в его сторону.

– На вокзале есть телефоны. Но предупреждаю вас: в такое время вы можете наткнуться на кого угодно.

– Кто угодно так кто угодно, – сказал Дункан и, помахав рукой, вышел на улицу.

Железнодорожный вокзал был хорошо освещен, но в этот час по большей части пуст. Несколько бездомных лежали на одеялах в одном углу, а с другой стороны, куда подъезжали автобусы, громко переговаривались трое пьяных бритоголовых молодых людей. Сцена едва ли отличалась от тех, с которыми Дункан сталкивался в своем квартале в Ист-Виллидж. В первый год совместной жизни с Джиной его чуть не застрелили у входа в подъезд, однако нападавшего напугала крыса, неожиданно пробежавшая по его ноге. Воспоминание об этой, теперь уже далекой жизни заставило Дункана поежиться.

Наконец он нашел работающий таксофон и порылся в бумажнике в поисках номера Answering Service[9], который обнаружил в Цюрихе (до того, как мобильные телефоны стали обычным явлением, это было одной из немногих возможностей оставаться на связи). Дункан решил, что данная услуга намного безопаснее, чем сообщения на компьютере, которые кто-то другой может случайно прочесть. Он набрал номер, и вскоре женский голос сообщил ему, что у него шесть новых сообщений.

– Вы хотите их прослушать?

Дункан не был уверен, что хочет. Он не слишком надеялся на хорошие новости. Тем не менее он полагал, что ему лучше узнать все что можно о том бардаке, что копился в его отсутствие.

– Да, пожалуйста, буду признателен.

– Хорошо. Мисс Смит из «Картер Пропертиз» напомнила, что вы задолжали по арендной плате. И еще был звонок из вашего банка.

– Я запустил счета, так как путешествовал, – начал он и остановился. Это незнакомый человек, он не обязан ничего объяснять. – Спасибо, что еще?

– Эстер Леви тоже оставила сообщение и желает знать, почему она не может связаться с вами в Лондоне. Она утверждает, что дозвонилась до вашего друга Блейка, но он сказал, что вы уехали. А потом пришло сообщение от Блейка Флурноя, в котором спрашивалось, почему ваша мать думает, будто вы с ним в Лондоне.

# Примечания

1

Ирландская республиканская армия.

2

Американский математик, социальный критик, террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб почтой.

3

Фолькстеатр (нем. Volkstheater, букв. «народный театр») основан в 1889 году по просьбе жителей Вены.

4

Пати́на – это зеленоватая плёнка или налёт, который образуется на поверхности меди и её сплавов.

5

Тиргартен – центральный район Берлина.

6

Пратер – общественный парк и зона отдыха в Вене.

7

«Захер» – знаменитый отель, расположенный в Вене.

8

Добро пожаловать (нем.)

9

Служба секретарей-телефонисток, отвечающих на входящие звонки клиентам во время их отсутствия.