Захарий Калашников
Уцелевший (Пеший камикадзе. Книга вторая)

Все события, несмотря на очевидную связь

с реальностью являются полностью вымышленными.

Любое сходство между персонажами этого текста и

реальными людьми, живыми или умершими – чудо.

В тексте встречается нецензурная брань.

ЗАХАРИЙ КАЛАШНИКОВ

ПЕШИЙ КАМИКАДЗЕ. КНИГА2. УЦЕЛЕВШИЙ

…взрывом Егору оторвало правую руку.

Взрывом ранее – правую ногу. После промедола Бис

не чувствовал ни тела, ни боли, только песок на зубах,

который скрипел в голове.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Документы?

Егор протянул паспорт и военный билет.

– Медицинские справки? Нарколог? Психолог?

Упоминание психолога насторожило.

Так случилось, что полтора месяца назад это был уже третий случай за последние полгода, когда Егор проснулся в том виде, который сам считал весьма отвратительным. Конечно, все случилось вдали от посторонних глаз, в строжайшей атмосфере интимности, и если важны детали, сидя на унитазе в собственной квартире с початой бутылкой водки внутри керамической чаши и петлей на шее из женского чулка, крепко привязанного к витиеватому полотенцесушителю. Пожалуй, благодаря неверной фиксации атрибута женского шарма и незатейливым изгибам настенного радиатора его действия в который раз не имели трагических последствий. Стоило отдать должное и производителю чулок изделие из мягкого материала обладало достаточной эластичностью и легкостью и затягиваясь на шее не приводило к удушению, в то же время препятствуя падению Егора с сантехнического трона, невзирая на единственную опорную ногу. Протез правой ноги он почти всегда сбрасывал, усаживаясь на унитаз, если только не делал этого раньше, в прихожей, вместе с ботинком и брюками едва оказавшись в квартире.

Медицинский психолог, с которым Егору после случившегося впервые довелось обсуждать такое поведение, счел его следствием тяжелого эмоционального переживания связанного с травмой физического плана, но Егор отметил для себя нечто иное. Единственное и важное, что запомнилось ему из монолога врача-специалиста, были слова о человеке-интроекторе, склонного к суицидальным действиям и более ориентированного на мнение окружающих нежели на собственное, что вынуждало его жертвовать собственной жизнью, дабы не мешать своим существованием другим. Другим человеком в жизни Егора кому он мешал, как считал сам, была Катя. И это сакральное определение его дезориентированного существования застряло в его мозгу казалось навечно.

Если не считать времени, когда он украдкой как в засаде ждал мимолетной с ней и если повезет сыном встречи, за последние пару лет они виделись лишь раз, что по самому примитивному способу подсчета составляло полраза за год. Звучало как сухая статистика гибели людей на пожарах где-то в Европе, о чем однажды Егор слышал по радио, где за два года погиб один человек, а это как бы полчеловека в год.

Наступившее для Егора одиночество стало следствием вполне заурядных событий, происходивших на протяжении почти десяти лет совместной жизни, и которых оказалось слишком много, чтобы они ложились исключительно на хрупкие плечи еще молодой и очень красивой женщины…

– Егор Владимирович, что со справками? – повторил штатский, внимательно разглядывая паспорт.

– На учете не состою, – безучастно ответил Егор, высматривая в человеке напротив черты фээсбэшника, о чем был осведомлен заранее.

– Пустых слов к делу не пришить, – насупился фээсбэшник в штатском. – Как попали сюда?

– Самолетом! – удивился Егор вопросу, на который, имея в характере твердую и малообъяснимую привычку свойственную молодым людям протестовать или, правильнее сказать, искусственно разрушать симпатию по отношению к себе у собеседника, язвительно добавил. – С пересадкою на Бали. Кто-то сюда попал иначе?

Фээсбэшник оторвал глаза от страницы: семейное положение.

– Екатерина Дмитриевна знает, что ее шутник сейчас здесь?

С лица Егора мгновенно испарилась самодовольная ухмылка:

– Мы с Екатериной Дмитриевной договорились в дела друг друга не лезть.

Впрочем, о чем другом могла договориться Катя с мужем, у которого помимо уродства физического, что для мужчин в отличие от женщин во много раз хуже морального и психического нездоровья было и то, и другое. И ни слезы, ни слова тогда не возымели убедительного действия. Да и статистика подобных случаев была более чем красноречива: мужчины не умеют слушать женщин, тем более договариваться. Мужчина и женщина – два разных космоса. А «мужчина-осколок» – так будучи в хорошем настроении называл себя Егор – бумеранг во Вселенной. Но не тот, что возвращается к месту запуска, а тот, который с особой аэродинамической формой повышающей дальность броска.

– Вот бросишь меня, – шутил Егор, сидя на низеньком табурете в ванной, пока Катя мыла ему голову, – и покачусь я под откос без остановки с хорошим ускорением по причине отсутствия вихляющихся конечностей как Колобок.

На что Катя отвешивала по намыленной голове звонкий подзатыльник:

– Сиди уже спокойно! И без того скользкий от мыла, гляди, не удержу.

– Это точно, – соглашался Егор. – И схватиться-то особо не за что…

Хирург Моздокского военного госпиталя, в котором Егор оказался после подрыва, еще тогда понимая всю серьезность его положения, с меньшими раздумьями и сожалением отрезал висящую на лохмотьях кожи и мяса ногу, нежели решал как поступить с едва неотсеченным осколком фугаса пенисом, осознавая, что психологически мужику легче смириться с отсутствием ноги, чем члена, даже если тот не сможет его использовать для вожделенных удовольствий, и старательно, пусть не без изъяна, пенис подшил, за что позже Егор был весьма тому признателен. Ведь мочиться как мужик с членом в руке совсем не одно и тоже, когда без него.

Штатский захлопнул паспорт и взялся за военный билет.

– Что умеешь?

– Знаю боевой устав сухопутный войск часть третья: взвод, отделение, танк. Когда-нибудь слыхал о таком? – намеренно перешел Егор на «ты», продолжая злиться на опера за одно только упоминание Кати. – В приложении номер два Устава есть сокращение – «ПОЗ», могу расшифровать. А еще знаю способы действий незаконных вооруженных формирований и общие принципы контрпартизанской войны.

Штатский оставил в блокноте какую-то короткую заметку.

– Военно-учетная специальность? – сверил он лицо Егора со снимком в документе воинского учета.

– Сто один… два ноля один. Командир инженерно-саперного подразделения.

– Ну-ка живо руки на стол! – неожиданно и довольно грубо приказал оперативник.

Биса насторожила его враждебность, но делать было нечего. Егор взглянул на лежащие на коленях руки и осторожно перенес их на стол ладонями вниз. Это были грубые кисти рук, которые не берегли и никогда не знали отдыха, о чем свидетельствовал даже внешний вид пассивного протеза правой кисти.

– Так это за тебя звонили? А чего молчишь? Ваньку валяешь!

– Меня предупредили, что беседа всего лишь формальность. Сказали: берут почти всех. А раз звонили, посчитал этот допрос лишним…

– Помощник начальника группы кадров, значит? – прочел фээсбэшник последнюю запись военника.

– Это было после ранения.

– Ты серьезно думаешь справиться одной рукой?

– Для того, чтобы почистить воблу или аплодировать, конечно, неплохо было бы иметь две. Для остального достаточно одной.

– Кому ж тебя предложить такого? – снова насупился фээсбэшник, раздумывая. – Сам должен понимать – согласится не каждый. И вариантов не особенно много. Если бы выбирал, предпочел бы батальон «Восток». На худой конец, к Безлеру в Горловку. Правда, с твоей рукой… точнее без нее и их выбирать не придется.

– «Восток» чеченский, что ли? – спросил Егор.

– Нет. Многие так думают, когда слышат – но, нет. Батальон наш, Донецкий, командир батальона бывший «альфовец» Саша Ходаренок. А вот Безлер… Безлер мужик безусловно простой, такой весь вроде рабоче-крестьянской породы, но местами – самодур. Других не советую. Матерых командиров мало. В среде «потешных» казачьих отрядов бардак, дисциплины нет, способность воевать низкая. Атаманы, как в известной поговорке про Льва Толстого. В общем, ладно, давай так… Тебе есть где остановиться?

Егор кивнул.

– Завтра подойдешь в это же время, а я постараюсь переговорить с Ходаренком о тебе.

Егор неспеша поднялся и, едва заметно прихрамывая, направился к двери.

– Чего захромал? – выстрелом в спину прозвучали слова.

– Ничего серьезного, – не сразу заметил за собой Егор. – Сюда спешил. Споткнулся. Боялся не успеть, – соврал он, оправившись.

Фээсбэшник в штатском проводил Егора взглядом, и едва дверь захлопнулась, достал из стола телефон.

– Слушаю! – раздался звонкий голос в трубке.

– Владимир Лукич, здравия желаю! Ховрин на линии. Звоню по интересующему вас делу.

– Да какие могут быть дела у опального отставного генерала, дорогой! Сам хотел тебе уже звонить, разузнать что да как? Добрался мой парень или нет?

– Добрался. Только вот в чем вопрос: знаете ли вы, что он без руки?

– Костя, конечно! Егора знаю лично. О руке его знал, как и обстоятельства при которых он ее лишился, потому и обратился к тебе. Извини, сейчас думаю, что стоило предупредить тебя, но я даже не подумал, что это станет для тебя проблемой, – лукавил Рябинин, помня о договоренности с Егором: отсутствие руки и так заметят, а про ногу ни слова. – Ты не смотри, что он с одной рукой. Утрет нос любому, у кого и руки на месте, и ноги целы!

– Да у него с ногами похоже тоже – не все слава богу, – с укором и нарочитой серьезностью в голосе отшутился фээсбэшник.

На что Рябинин, будучи человеком несклонным оправдываться за недосказанность, а по сути вранье, в силу своего высокого звания, все же на секунду замешкавшись настороженно произнес:

– Так ты уже знаешь?

– Чего тут знать, когда он хромает… – с абсолютной гордостью и всезнайством фээсбэшника произнес Константин. – Спешил, говорит, да так, что едва не искалечился по дороге сюда.

– Ах, вон что? – заговорил Владимир Лукич несколько иным тоном, все еще имея сомнения: не вскрылась ли тайна Егора, которую он по-прежнему хранил. Не сказал ли Егор сам необдуманно чего лишнего. – Ну, с кем не бывает? А что руки нет – ты не переживай. Жаль, не давелось тебе служить во внутренних войсках… – с особенной теплотой в голосе и сладким удовольствием выдохнул Рябинин. – С тех пор как Министр подписал положение о порядке прохождения службы в спецназе внутренних войск в нем остаются люди, которые при самых привычных для них обстоятельствах лишились глаз, рук или ног и продолжают служить. И пока между человеком и спецназом существует магическая связь он остается в строю.

– Ну вот, Владимир Лукич, сами говорите: остается. А чего тогда парня ко мне подослали?

– Перегорел он, Костя. Спецназовец должен приносить пользу в бою, а мы своим бережным отношением к нему дали понять, что он как солдат нам не нужен. Пару лет Егор попрекал меня офицером-десантником, кажется, Лебедь его фамилия, потерявший ступню в результате подрыва на мине, но продолживший воевать. А потом ушел. А годом ранее, одной левой победил американцев в марафоне среди военнослужащих-инвалидов сил специального назначения в Нью-Йорке. Поинтересуйся как-нибудь… Хотя, что я предлагаю? Будь вы знакомы сто лет ничего не расскажет. Гордый. В общем, помоги ему, как если бы мне. Договорились?

– Постараюсь.

– Ну и ладно. Бывай!

– Владимир Лукич, обожди… А что за марафон такой?

– Ага! Все-таки взяло любопытство верх? – обрадовался Рябинин.

– Скорее профессиональный интерес, – сказал Константин. – Парень ваш – заметил – ершистый, а времени вокруг него ходить у меня нет. К тому же, кроме Ходаренка не вижу кому его рекомендовать, а тому вашего однорукого парня так просто не предложить. Чем-то надо зацепить, в конце концов характеристику дать.

– Понимаю, Костя. Характеристику, это правильно. Но случай на марафоне скорее малозаметная история о русском характере. Фейк, как сейчас говорят.

– Идете в ногу со временем, товарищ генерал?

– А как иначе? Слава богу, внуки держат в тонусе! – радостно признался Рябинин. – Значит, марафон… В общем, ежегодно в Нью–Йорке проходит международный марафон на пять миль среди инвалидов, в том числе из бывших военных на специальных велосипедах, где педали крутятся руками. Так как у Егора рука одна, чтобы ладонь не срывалась с педали – вспотела или устала – он настоял еще до старта кисть примотать к педали скотчем. Перед самым финишем Егор от усталости потерял сознание, что ассистенты заметили в последнюю секунду, когда вилосипед с креном стал валиться на бок и финишную черту пересек уже по инерции, накатом… Представь восхищение американских комментаторов силой духа русского воина, продолжившего крутить педаль велосипеда потеряв сознание, еще не зная, что рука приклеенная скотчем, попросту вращалась вместе с педалью! Каково тебе? Он сражался на минных полях, для которых не существовало инструкций. Написал универсальный алгоритм разминирования радиоуправляемых фугасов, а мы, как всегда слишком долго ждали, наблюдая за его работой, прежде чем переписать заново все методички. В случае с Егором твой комбат не окажется перед трудным выбором, как если бы выбирал между ста сомнительными добровольцами и пятью людьми с суммарным опытом боевых действий равным сорок лет! Пусть берет парня – я ручаюсь, не пожалеет! – сказал напоследок Рябинин.

Ходаренок не сопротивлялся, но и соглашаться не торопился. Привычно скрестив руки на груди и уткнувшись носом в собственные усы, он почти врос в спинку кресла и сосредоточено смотрел на работающий в режиме громкой связи телефон как на собеседника. Двое других участников беседы, кроме комбата Ходаренка и фээсбэшника Константина со стороны комбата были два ротных командира – Иса Абулайсов и Игорь Медведчук.

– Ну что? – обратился комбат к ротным, по случайному совпадению оказавшихся в кабинете. – Найдем применение однорукому солдату?

– Честно, командир: нет! – по-кавказски несдержано, словно раскрывшись настежь, возразил Абулайсов. – Своих калек хватает – спасибо Аллаху, не остаются. Так зачем нам такой?

– Согласен. Вариант этот так себе, – поддержал Медведчук, несмотря на то что испытывал личную неприязнь к Исе и его чрезмерно хвастливым пехотинцам, и как следствие, осетинам в целом за то, что уж очень старательно выдавали себя за боевиков из Чечни и не только по признаку внешней схожести. Как человек прошедший горнило первой чеченской Игорь на уровне подсознания чувствовал какой-то тяжкий грех у всех кавказских народов.

В отличии от Абулайсова – добровольца из Северной Осетии и командира осетинской роты – чьи бойцы были выходцами из южной республики, Медведчук в недалеком прошлом был офицером украинской «Альфы», в подразделении которого – как и он сам – были люди служивые из той же «Альфы» и «Беркута».

Ходаренок склонился к телефону, произнеся не раздумывая:

– Костя, надеюсь ты слышал ответ? Тут с обеими руками тяжело, а однорукому точно не место… Идея твоя так себе, сомнительная.

– Сань, за него один генерал просит. Если б мог отказать – я б с тобой не разговаривал. Отказать – ну, поверь, никак. Сто раз помогу и еще обязан останусь.

Конечно, Константин врал. Ничем особенным генералу Рябинину Ховрин обязан не был. Они были шапошно знакомы и никогда не встречались лично. Все контакты по телефону. Но почему-то Ховрину хотелось выслужиться перед Рябининым. Без причины. Без выгоды. Выказать генералу таким образом уважение, ведь не показалось ему уловил он в голосе Рябинина что-то теплое, отцовское. Может быть, тембр. Может, интонации. Двумя словами, очень памятное и личное. У фээсбэшников этого мало. Все личное упрятано вместе со служебным в красную папку дела, все геройское отмечено секретными приказами и хранится в пыльных сейфах. Вспомнить нечего и рассказать некому. Все секрет. Все гостайна.

В это время Ходаренок и Абулайсов переглянулись. Медведчук пожал плечами.

– Зачем генералу просить за калеку? – произнес комбат, размышляя вслух. – В чем причина? Неужели я буду обязан за ним приглядывать?

– Конечно, нет, – как мог старался развеять сомнения Константин.

Получалось у фээсбэшника плохо, но было заметно и то, что переживания комбата не были связаны с трудностями, предстоящими бойцу без руки. Однорукий сам по себе был помехой, поэтому Ходаренок был безразличен, и тем не менее комбат попытался узреть в вынужденной просьбе фээсбэшника Константина и пока неизвестного важного генерала свой собственный возможный интерес.

– Ну согласись, – продолжал настаивать Константин, – сегодня важен каждый штык, а первоклассный сапер по любому пригодится. В конце концов, на тебе никакой ответственности. Откровенных «колхозников» набираем, а этот – элита российской армии.

– Ладно, – ничего не придумав, согласился комбат, – присылай. Решим. – Ходаренок отключил связь и вопросительно уставился на ротных, еще мгновение раздумывая над единолично принятым решением. – Какие еще есть насущные проблемы?

– Гуманитарка неделю как пришла – надо бы людей переодеть. А то ходят как бомжи – кто в джинсах, кто в чем, – пожаловался Медведчук. – И карантин пора распределить – кухня жалуется, что не справляются.

– Игорь, зампотылу задачу уже получил – «шмот» из «мосвоенторга» в первую очередь выдаем подразделениям боевого обеспечения и на «опорники». Что касается карантина – завтра еще одна партия из Ростова придет, тогда и переоденем, и распределим.

– А экип? – спросил Абулайсов. – Ну там наколенники-налокотники?

– Я же сказал: зампотылу сделает расчет по экипировке и «броне» – все получите… – начал комбат и осекся. – Блин, Иса, сиди уже! – строго сказал Ходаренок. – Какие тебе наколенники? Решил аренду с торгашей на рынке выпрашивать на коленях?

– Зачем так говоришь, командир? – запротестовал Иса с остервенением, сжав челюсти так, что губы стали как две белые нитки. – Никогда осетины не стояли на коленях! Если так, мы первые пришли воевать за братский народ, а как наколенники, так значит, нам получать не нужно? Начнется война настоящая, все понадобиться: наколенники, налокотники, разгрузки… Я точно вам говорю. Всем местным тяжело придется. Знаю, потому что еще воевать не умеют… У нас опыт! Особенно, кто из Южной Осетии. У нас война не только в августе восьмого была, кое-кто двадцать лет с Грузией воевал. Опять же, мы осетины – прирожденные воины! Надо тоже не забывать – Кавказ все-таки своя специфика у нас есть! Если я говорю: осетинской роте нужен экип, значит, нужен – и точка!

– Все, Иса, все! Не кипятись. Получишь свой экип, – отмахнулся комбат. – Что еще у нас из важного?

– На КПП журналисты… – листая блокнот, сказал Медведчук, пропустив мимо ушей монолог пылкого осетина. – Просят дать интервью, – закончил он, так и не найдя нужной записи.

– Никаких интервью, – не раздумывая отрезал комбат. – Их и без нас есть кому давать. От популярности на войне одни проблемы и в конце – дырка в голове.

Переброска добровольцев из Ростова на Донбасс проходила небольшими командами через пограничный переход на Успенке по уже отлаженной схеме, которую бывшие «армейцы» между собой прозвали – «пешими на машинах». Пешеходов на границе пропускали на всех погранпереходах, но не везде и не всегда этот способ был удобен. Пригородные автобусы с обеих сторон границы ходили исключительно на Успенку – нечасто, не всегда стыковались с рейсами следующие вглубь прифронтовой территории и втиснуться в них было весьма непросто. По другим существующим направлениям междугороднего сообщения ситуация обстояла и того хуже. Так что пешие переходы границы имели смысл только в тех случаях, когда на другой стороне добровольцев встречали ополченцы на транспорте. От того и прозвали – «пешими на машинах». Добираться до места назначения подобным способом для Егора было не в новинку, все равно что из Моздока в Грозный.

Из Ростова выезхали в девятом часу несмотря на то, что прибыть на сборный пункт велели к шести утра. Для личного состава подогнали едва живой ПАЗ, как показалось, Бису весьма схожего с ним состояния – искалеченного и едва уцелевшего в ходе эксплуатации с ресурсом хода в одну сторону. Егор решил, что собрали его в последний путь без болтов и гаек, но с надеждой и богом на устах.

Когда за окном закончился Ростов и в автобусе в одночасье поутихли пьяные пересуды новобранцев, стало уныло и так скверно будто автобус вез уже умерших людей в преисподнюю. Только минуту назад они храбрились и были горды собой, а спустя это самое время скрючились в сиденьях, сложив головы на грудь, и дурно пахли. Вся суть пьяной русской натуры была такова: пока пьян – смел и отважен, а протрезвел – виноват и покорен.

Бесцельно уставившись в окно, Егор провожал взглядом и Ростов, и грязный пригород, и редкие неразрушенные села с домами по пояс в земле, и овраги, и деревья, и свою прежнюю неудачно сложенную жизнь.

Что Егор знал о месте, в которое направлялся? Практически ничего. Не особенно и желал знать, имея вполне ясную и понятную цель. Чем может завлекать или беспокоить место, в котором решительно собираешься умереть? Ну, не природой же?

Почти миллионный Донецк, именуемый шахтерской столицей и с недавних пор претендовавший на звание центра паломничества для разношерстного люда, в том числе ехавшего в одном автобусе с Егором, представлялся ему теми, кто промышлял разбоями и грабежом, а в теперешней ситуации – мародерством и другими способами наживы, и лимоновскими нацболами – защитниками «русского мира» и разжигателями «русской весны», и идеологическими оппортунистами с идеями о нерушимой дружбе братских народов, и бывшими «афганцами» и «чеченцами» недовоевавшими в последних локальных войнах, и безработными люмпенами и маргиналами группирующимися в уже бывавшие в этих местах махновские отряды, но теперь под видом лжеказачества, и чего греха таить, скрывающимися от российского правосудия уголовниками и убийцами… И вот теперь – самоубийцами в лице Егора.

Ни то чтобы Егор решил во что бы то ни стало безвольно умереть в первом же бою, просто был готов к такому повороту событий и это его ничуть не пугало. Наоборот, именно такого исхода жизни он ждал. Ничего, если вдруг выйдет не совсем геройски, прежде решил он, главное не бессмысленно; все лучше, чем в петле из колготок на радиаторе.

Егор всматривался в малознакомые лица, казалось, окаменевшие ото сна, с жутковато отвисшими челюстями и бессознательно кивающими на ухабах. Вроде, как соглашающимися с его представлениями.

Донецк в мае две тысячи четырнадцатого года для большинства весьма сомнительных туристов был интересен исключительно по причине развернувшегося военного противостояния именуемого с одной стороны как борьба за государственную самостоятельность и последующее присоединение к России, с другой – как АТО, причинами которой явилось вторжение российских вооруженных группировок на восток Украины.

Трудно было не понять, как понимал Егор, что с обеих сторон усматривается политика двойных стандартов в вопросе украино–российского конфликта, где действия российских войск в Крыму, а следом и на востоке Украины расценивались не иначе как вторжение на чужую территорию, а не террористическими актами. Но на законодательном уровне Украина не была готова к признанию российской агрессии как войны. Иначе в этом случае ей, как независимому государству, требовалось прибегнуть либо к полномасштабному континентальному вооруженному столкновению, либо – к капитуляции. Ни первое, ни второе – не гарантировано Украине сохранение ее целостности и государственности, не говоря уже о независимости. Для объявления России войны было мало иметь небоеспособную, но патриотически настроенную армию, сомнительное дипломатическое превосходство и международную поддержку. Так что такой политический маневр, как АТО – вынужденный механизм противодействия, тактику и стратегию которого тяжело донести до собственного народа, который почему–то всегда готов умереть ради священной цели. И с той стороны, и с этой – российской. При том, что Россия в подобных войнах не была заинтересована куда больше – мало что ли их уже было. Но кому из сидящих сейчас в ПАЗике это было важно?

Таким как Егор, здесь, в Донецке, были рады, ибо пришлые из российских глубинок вставали под знамена Новороссии, а значит, становились ее защитникам. Защитниками города по границе которого проходила линия фронта и который пока никого не шокировал видом руин и воронок от снарядов, следами бомбежек и обстрелов, для созерцания которых пришлось бы ехать на трамвае куда–нибудь на окраину, но имевшего в обозримом будущем все шансы стать похожим на Грозный времен чеченской войны.

Этим же вечером в батальоне все тайное стало явным – скрыть отсутствие ноги при отсутствующей руке было делом невыполнимым, и Егор знал, что это неизбежно вскроется. Да и ни к чему было подобное лукавство – пытаться сохранить в тайне подобные обстоятельства; поставленную перед собой задачу Егор решил – он оказался там, куда так стремился и пока что находился под протекцией, пусть и бывшего, но генерала. А генерал – есть генерал, для людей военных – что–то да значит…

В казарме Егор в одночасье был окружен неожиданным и искренним вниманием ополченцев; в штабе тоже – рассыпались украшающими эпитетами.

– Блядь! Как полчеловека?! – выплюнул из себя Ходаренок, на лице которого даже усы воспротивились услышанному. – Полчеловека приехало на войну?! – он размашисто подвесил ладонь в воздухе и, не найдя на что обрушить возмущение, смахнул в пустоту за спиной. – Какому долбоебу в голову такое пришло?

– Это за кого от генерала звонили… – уточнил Иса.

– Какая к черту разница от кого звонили! Надо было додуматься – калеку прислать! – басовито произнес комбат и набросился на Абулайсова со словами. – По–твоему, генерал – долбаеб?

– Я же так не сказал! – возмутился Иса. – Я вообще умных генералов никогда не встречал!

– Только долбаебов! – пробурчал кто–то из присутствующих, так, что все услышали.

Кабинет по самый потолок залило раскатистым смехом.

– Вообще в глаза не видел! – не понял Иса всеобщего восторга.

– Где он мог их увидеть в горах Осетии?

– Э?! Ты – нормальный? Я из Беслана – там нет гор!

– Ты про Абхазию так не скажи! – предупредил Абга Цагурия с позывным «Абхаз».

Высмеивание подобного толка в этой среде было делом привычным, но не для всех и уж точно не в характере абхаза Цагурия, ни по этическим соображениям, ни в силу этнической солидарности с Абулайсовым. Он вообще не имел такую склонность и всячески презирал подобные выходки в отношении любой национальности.

К высказываниям того же Исы, вроде тех, что вовремя осетино-ингушского конфликта осетины были настолько сильны, что сдерживали себя, дабы атакуя не смести ингушей с их земли в Туркменистан, почему-то упуская из вида, что их разделяли Чечня, Дагестан и Каспийское море, Абга также относился негативно и натужно. И мог при иных обстоятельствах выбить подобную блажь из головы любого своими рукам, имевшими поразительное сходство с десятилетними деревьями, вывернутыми из земли с корнями.

– Глеб! Кулемин! Ты чему радуешься? – влез в перепалку Ходаренок.

– Василич, а чего сразу я? – исхитрился Кулемин. – Я что, один радуюсь, что ли?

– Погромче любого будет! – перекрикивая гвалт, улыбнулся комбат.

Уткнувшись лицами в широкие ладони, Котов и Жорин, казалось, уминали остатки смеха прямо из них. Комбат и сам едва сдерживался.

– Ладно, шутки в сторону. С утра жду калеку у себя: Жорин – представишь.

Жорин выдернул голову из ладоней с совершенно круглыми глазами на красном лице и распрямился.

– Я? – прокашлялся он. – Почему я?

Смеха стало еще больше.

– Никого не задерживаю. Все свободны, – скомандовал комбат.

Казарма батальона, включая карантинную роту, где новобранцы ожидали своего распределения по подразделениям, располагалась в четырехэтажном административном здании. Чтобы не бросаться в глаза, Егор занял свободную койку в дальнем углу. Светильников здесь не хватало, но зато было окно. Правда Егор засомневался, что оно выручит днем, когда две трети его было заложено мешками с песком и подготовлено для ведения обороны. Успокаивало одно – это перевалочное место, карантин, а значит пробудут они здесь не долго.

Проснулся Егор рано. Достал из ручной клади бионический протез руки, а активный тяговый, что висел на спинке кровати, запихнул в рюкзак. Предстоящее знакомство с командиром батальона волновало, хотя еще с вечера Егор решил – не возьмут, найдет другой отряд. Приладив протез на место, проверил питание, проверил настройки, проверил хват – вдруг придется здороваться за руку. Стоило сразу показать – он не беспомощный человек, хотя, снаряжайся он на глазах окружающих – именно так бы и приняли. Прилаживая протез из углеродного волокна на место правой ноги, Егор опрокинул рюкзак, из которого торчал сменный беговой протез с длинной карбоновой дугой на конце, нечаянно разбудив соседа. Завороженный зрелищем, тот вопросительно наблюдал за происходящим, потирая хмурых ото сна глаза.

Егор не помнил его имени – слишком много было с вечера ротозеев.

Он размял культю, проверил синтетическую манжету, вдруг услышав:

– Мы вчера познакомились, – Виктор. Песков. Можно просто, – Песок, – протянул он из-под одеяла руку. – Может, помощь нужна?

Егор протянул в ответ – проверить рукопожатие.

Песков, с настороженностью собаки, которую кормят чужие руки, пожал стальную кисть протеза.

– Я помню, – соврал Егор. – Меня зовут Егор. Спасибо, помощь не требуется.

– Прям, как у Терминатора! – не мог промолчать Виктор. – Круто! А ты чего так рано? – посыпалось из его прокисшего рта. – А это, что за клюшка? – кивнул он на беговой протез.

– Сменная нога. Для другого случая, – пояснил Егор, осознав, что не расположен к беседе, не потому что собеседник ему чем-то неприятен или незнаком, а потому что день из-за предстоящей встречи с комбатом, обещал быть трудным, совсем не то, чем вчера. К тому же зверски хотелось есть, но ничего съестного у Егора не осталось, а голод разговорами не унять.

Виктор разглядывал ногу-протез, смущаясь своего вида куда больше, нежели Егор, всякий раз встречаясь с ним взглядом. Егор к стальной ноге давно привык; а Виктор, очевидно, видел протез впервые.

– Удобный? – снова спросил Песков.

– Родная нога была куда удобней.

– Протез – огонь! Никогда таких не встречал, – признался Песков. – Сто пудов импортный?

– Да. Протез американский.

Подперев голову рукой, Песков многозначительно замолк стараясь припомнить, но так и не вспомнил, где на воображаемом глобусе находилась Америка. С любопытством следя за манипуляциями Егора и его железной руки, наконец, сказал:

– Вот они денег стоят, наверное?

– Как хорошая немецкая иномарка, – неконкретно ответил Егор.

– Забавно: протезы американские, а стоят как немецкие?

– Цифр не скажу – протезы достались в подарок. А вот обслуживание точно сумасшедших денег стоит.

– Нихуяси, кто ж такие подарки делает? Мне б так!

– Американские коллеги… – сказал Егор, и тут же добавил. – Лучше жить без подобных презентов.

– Хочешь горячего чаю? – неожиданно предложил Песков, окончательно пробудившись и усевшись на скрипучей кровати, как птица на жердь.

– Есть чайник?

– Небольшой термос, – уточнил Песков. – Организм я молодой, встаю по ночам, пожрать… – объяснил он. – Дома так делал. Пожрать, конечно, нету, но, тут и кипятку будешь рад.

Соглашаясь, Егор кивнул.

– Я из Воронежа. А ты? – получил Егор в руки чашку вместе с вопросом.

– Москва.

– Никогда не слыхал… А где это? – неожиданно признался Виктор, казалось, искренне, но тут же расплылся в шутливой улыбке. – Шутка такая!

– Егор улыбнулся сквозь парящую чашку.

– Я здесь уже третьи сутки. Думал, день-два и сменим локацию. Ни шиша! Смерть, как надоело ждать – пора бы уже на передовую!

– А лет тебе сколько? – спросил наконец Егор.

– Двадцать три, – подул в свою Песков. – А что? А тебе?

Егор внезапно осознал, что новый сосед, несмотря на отзывчивость и доброжелательность, был навязчивым прилипалой, как некоторые люди, и уже изрядно утомил. А может, препятствием была чрезмерная, как непреодолимая пропасть, разница в возрасте, на дне которой лежала разбитая вдребезги опытность жизни Егора и разочарование в ней.

– Тридцать шесть, – признался Егор, на мгновение ощутив себя сначала сильно старым, затем – в возрасте Песка, припомнив, что в свои двадцать три тоже оказался на войне, также пил чай, курил под дырявый свод ротной палатки, бесстыдно мог заговорить с едва знакомым человеком, без сожалений дубасил солдат, и даже, как будто ощутил еще не ампутированные руку и ногу. Неожиданно подумал о Кате. Представил как за это время подрос сын и постарели родители. Почувствовал, как неприятная тоска защемила что-то в груди. И также быстро, за миг, осознал горечь всего происходящего с ним сейчас. Так и застыл, ссутулившись, на кровати с чашкой в бесчувственной руке.

Ротный Жорин появился в карантине ровно в восемь.

– Готов? – спросил он как обычно спрашивают перед экзаменом, и добавил. – Идем, комбат ждет.

Егор бойко поднялся и суетливо пошел следом, но уже на лестнице тяжело преодолевая пролеты двух этажей, будто серьезные препятствия, почувствовал шаткость. Спуск на протезе по лестнице был немногим легче подъема в силу конструктивных особенностей протеза, но сейчас это было чувство совершенно иного порядка.

– О! А с виду цел! – развел руки Ходаренок, словно хотел заключить Егора в объятья, но попятился назад пока не обрушился в кресло за столом. – Хорош! Нечего сказать, хорош! И генерал твой – тоже! – оглядел Ходаренок Егора с головы до ног, прежде чем предложил присесть.

– Спасибо. Я постою, – отказался Егор, решив, что предложение сделано из сочувствия к нему. Как инвалиду. А он – нет. Он давно, без каких-либо признаков инвалидности, стоя, с двумя пересадками, преодолевал расстояние от станции метро «Красносельская» до «Динамо». Да мог и больше, решил Егор, припомнив Нью-Йоркский марафон восьмилетней давности и пеший марш на два километра на новеньком тогда еще только подаренном «умном» протезе. Выстою, – решил.

– Ну и наебали вы меня со своим генералом! Молодцы! – Ходаренок, сузив озорные глазки, растянулся в жутковатой улыбке, оголив белозубый рот, отчего его неопрятно остриженная борода с усами разъехалась по щекам как будто на лицо натянули ежа.

– Если честно, генерал здесь не причем, – всерьез сказал Егор. – Это была моя идея. И мое желание.

– Как ты уговорил-то цельного генерала на такую аферу? – продолжая ехидно улыбаться, сказал Ходаренок, внимательно разглядывая Егора, словно представлял без всего лишнего, мешающего – одежды, протезов – в том виде, каким его собрали хирурги. А опомнившись, добавил. – Нет, ты все-таки присядь. Разговор предстоит долгий.

Егор осторожно опустился за стол напротив, положил перед собой руки и – чтобы те нарочно предательски не задрожали – сцепил в замок такого завораживающего фантастического вида, как если бы пожали друг другу руки люди двух разных миров или прошлое обратилось в будущее за секунду в одном человеке. Стоявший позади Жорин, молча, как если бы предложение касалось и его тоже, опустился за стол рядом, косясь на чудо-протез.

– Послушай… Как тебя?

– Егор, – в ту же секунду назвался он, словно ждал этого вопроса всю тяжелую бессонную ночь.

– Честно признаюсь, – сказал комбат, – я не очень понимаю, что с тобой делать? Ты, молодец, конечно, приехал. Настроенный, вижу, решительно. С виду не глупый и, верю, знаешь не понаслышке, что здесь творится – война… Ты же воевал?

Егор кивнул.

– Чечня?

Егор кивнул снова.

– И конечности потерял на войне? Подрыв?

– Да, – выдавил из себя Егор, чтобы не казаться безмолвным болваном.

– Сказали, опытный сапер… Саперы нам, безусловно, нужны… Но, как так вышло? – мотнул головой Ходаренок, глазами указав на руки.

– Ошибся, – обычно, без сожаления, признался Егор.

– Ошибся… – раздосадовано повторил Ходаренок. – И вот, ты здесь… Не боишься ошибиться второй раз? Зачем тебе это? Только давай честно, без геройства: не сорок второй год на дворе, не Москва в огне, и ты – ну, никак не Маресьев…

– Бис – моя фамилия, – согласился Егор.

– Да к черту твою фамилию! – беззлобно сказал Ходаренок, как если бы его прервали на полуслове. – Как ты собираешься воевать безрукий и безногий… Тьфу, прости, Господи! – извинился Ходаренок, то ли за то, что вспомнил черта, то ли представил оторванные конечности, или наоборот, отвратительного вида тело без них, то ли за то, что никак не получалось подобрать нужное характерное для безрукого и безногого человека слово, необидное, но емкое, способное заменить любое из тех, что бессовестно лезли на язык. – Ну? Как ты представляешь себе это? Харчи варить и то две рученьки нужны… – вдруг ласкательно и бережно заговорил комбат. – Согласен со мной?

– Не согласен… – негромко, но довольно чётко сказал Егор. – Вы меня разубедить хотите? Или в Маресьеве заинтересованы больше, чем в сапере, потому что танцоры требуются? А может, повара? – с трудом сохраняя ровность голоса, сказал Бис. – Я не по этой части… И вот, мои ноги! – помогая руками, Егор вывалил протез из-под стола на соседний от себя стул, – а это руки! – громыхнул он протезом по столу с силой, не рассчитав высоты, что Жорин вздрогнул и шумно выдохнул, будто успел за это время задремать. – Может, мне «Барыню» станцевать в доказательство своей нормальности?

– Спасибо. Не надо… – растерялся Ходаренок. – Мне, конечно, плевать, чем ты мотивирован на войну, но раз ты здесь, значит, нет плана делать это в одиночку. Про вашу спецназовскую идеологию, про «боевую единицу» я недавно слыхал… – заметил комбат маленький фрачный знак на лацкане куртки, – только ты пришел к нам, а мы, как подразделение, как единый боеспособный живой организм, должны быть уверены друг в друге, поддерживать плечом и огнем, и доверять на все сто процентов, на триста шестьдесят градусов! А как – в случае чего – другие смогут доверить тебе свои жизни, в том виде, в котором ты сам уязвим? Подставиться самому – полбеды, подвести ребят – последнее дело, осознаешь?

– Осознаю, – произнес рассудительно Егор. – И довольно трезво оцениваю сложившуюся ситуацию и свои возможности. Ну, тогда и вы судите объективно: боевых навыков и опыта у меня больше, чем у большинства ребят, с кем я успел познакомиться в карантине. Они, «в случае чего», – Егор выразительно произнес последние слова, предполагающие по замыслу Ходаренка внезапное развитие различного рода неприятностей, – уязвимы не меньше моего и не застрахованы от гибели…

– Послушай, – прервал его комбат, – ты прав! Абсолютно прав! Только твоя ситуация во много раз сложнее, и сложна она тем, что нет у меня такого права, не могу я навязать тебя кому-то из командиров. Ну, не по-людски это будет. Вот, спроси Игната – возьмешь его в свою роту?

Утомленный Жорин с трудом разлепил глаза, как полагал Егор, после ночной пьянки.

– Чего ему делать у меня? – пробормотал он, с видом, в понимании Егора, далеко не представляющим офицера или командира, так мог выглядеть шахтер или бригадир шахтерского звена – но тоже с большой натяжкой, и уж тем более не после тяжелой попойки, а после тяжелой ночной смены под землей.

– Ты, командир, решай! – сказал комбат.

– Нечего решать. Не подходит он мне.

– Вот, видишь? – сказал Ходаренок, обращаясь к Егору. – Мало кто представляет, что ты будешь делать и каким тебя наделить функционалом ввиду твоей неполноценности… Тьфу, ты, черт! Как еще сказать-то иначе?

– Ограниченности, – подсказал Егор.

– Точно! Ограниченности, – согласился Ходаренок и, тут же, забыл. – Пойми ж ты: вчера карантин смотрел на тебя с восторгом, а завтра – как на печальный результат того, что может случиться с каждым. Так себе мотивация, скажи?

Егор заерзал на месте.

– Могу предложить работу в тылу, – намеренно, с прицелом на характер, сказал Ходаренок. – Согласен? – забарабанил комбат шариковой ручкой между пальцев.

– В тылу?! – искренне возмутился Егор, на секунду окаменев от услышанного. – Нет… Так не пойдет… Я ж!.. – проглотил он возмущение. – Устройте мне экзамен по основным видам боевой подготовки. Тестирование – если угодно, – лихорадочно стал предлагать Бис. – По итогу примите решение: где я буду полезен. Слово офицера даю, это будет не тыл!

– Не будет никаких экзаменов, – сказал комбат, оборвав барабанную дробь. – Не время сейчас этим заниматься. Проведем честное голосование, – решил он. – Если, кто из ротных командиров согласиться взять тебя – препятствовать не стану…

«Махновщиной мохнатых годов попахивает… – про себя решил Егор. – Из серии – голосуй, не голосуй, все равно получишь хуй, – с раздражением подумал он, но ничего из этого не сказал. – Я могу при этом присутствовать? – спросил он в конце.

– Думаю, что это не проблема, – с минуту думал комбат. – У нас все гласно, – блеснул он улыбчивыми глазами.

«Советский союз, блядь, какой-то: гласность – перестройка – ускорение! Осталось – ежа с морды сбрить и половину башки, да кляксу на лысину птичьим дерьмом обронить…», – злобно крутанулось в мозгу. – И за что ростовский фэсбэшник хвалил «Восток», понять не могу? – поднимаясь с места, прокряхтел Егор, злясь. – Из корпоративной солидарности, что ли? – и, совсем осмелев, громко добавил. – Со своими – такими как я, также обходитесь? – небрежно сказал Егор, раскрыв настежь дверь.

– Не горячись, ты! – сказал вслед Ходаренок. – Никакого решения не принято… Проголосуем!

– Я так и вижу, какое будет решение! – Егор вывалился за дверь, будто вырвался оттуда силой, где его прежде колотили семеро; все нутро трепетало до противности и лихорадило отчаяньем, от которой все перед глазами плыло; на секунду захотелось напиться до чертиков и снова нырнуть с головой в капроновый чулок. – «Жаль, с собой не прихватил… – замелькали мысли, –…возвращаться – дурная примета!» – обрушилось в мозгу, после чего в голове закрутилось все вдвое быстрее; но – мысль о возвращении домой, в Москву, была куда невыносимей и непримиримо мелькала в водовороте переживаний.

Следом за Егором в двери поплелся и Жорин. Все это время он отстраненно наблюдал за происходящим, словно все решал поставленную комбатом задачу – что–то решить уже, как командир.

– Игнат, задержись на минуту… – поднялся комбат, завинтив развинченный корпус шариковой ручки и бросив на стол. – Что думаешь?

– Ну, не ясно… – оступился Жорин. – Но, похоже – жди звонка генерала!

– Бля-я-я! – проблеял Ходаренок сквозь усы. – Про генерала – я совсем забыл! Ладно, иди Игнат, разберемся…

Постояв с минуту у двери, комбат с серьезным видом спрятал руку за спину, поджал одноименную ногу – как если бы не было ни той, ни другой; и запрыгал через кабинет в направлении окна. Замерев на полпути, постарался поймать равновесие, начертил в воздухе два овала свободной рукой, и не справившись, едва не рухнул, в момент «отрастив» все четыре конечности; вопросительно чертыхнулся вслух в сторону Егора и войны, вроде – «какая ему к черту…», добавив:

– …и пойми, что в голове этого убогого, когда все силы и мысли связаны одним напряжением – удержать равновесие! Человеку с ногами и руками – пожалуй, не понять!

В самом раннем детстве, наведываясь под Луганск к маминой тетке, восьмилетний Санька подобным образом пытался выяснить и прочувствовать на себе – каково живется слепой двоюродной бабке Серафиме, от чего ежедневно, по десять минут, до состояния привычки, проводил в непроницаемом платке на глазах, получая вслепую десяток ушибов и ссадин, сшибая углы скудной домашней мебели:

– Баба Сима, – иной раз жалко скулил он, заблудившись и забившись от усталости в угол, – сколько уже времени, погляди? Кончились мои десять минут? Я коленку расквасил, а поглядеть не могу.

– Кончились, Санька, кончились! – отвечала слепая бабка, дельно и со знанием, глядя на настенный скворечник, откуда по часам вываливалась шумная кукушка. – Можешь открывать глазки…

Ходаренок уселся за стол, решительно намеренный от увечного избавиться:

«…надо, чтобы сам решил уйти… Не дай, бог, начнут звонить покровители – мира не будет! А решить надо – миром!»

За время непродолжительного пребывания Егора в карантинной роте Медведчук ни разу не столкнулся с ним даже случайно. Без очевидных признаков Егор был неприметен, как будто приехавшего воевать на Донбасс инвалида без руки и ноги никогда не было, ничего подобного в батальон не случалось, а если и шли пересуды, то все они, казалось, были не более чем небылицами о чьем–то могучем человеческом мужестве, той еще великой военной поры.

Медведчук не прятался и, уж тем более, не избегал встречи с калекой – вышло как–то само собой, что не столкнулись. Кроме того, человек на двух протезах не вызывал у Медведчука особого интереса, разве что сочувствие. А человек на протезах приехавший воевать – сочувствие вдвойне: видно сильно по такой жизни придавило, раз пришла в голову подобная мысль, решил однажды Игорь и больше об этом не думал.

Еще утром комбат единолично принял решение не в пользу Егора и пригласил Медведчука на разговор – с глазу на глаз.

– Присядь, поговорить надо, – интригующим тоном сказал комбат; что–то старательно записал в ежедневник и лихо захлопнул – будто оглушил написанное, предотвратив тем самым побег свежевписанных слов из блокнота. – Дело касается одноруко–ного–го калеки, – с трудом произнес Ходаренок. – Бис – фамилия; ну, ты, помнишь – за которого звонил Ховрин от какого–то важного московского генерала… Ну, вспомнил? Ты сам тогда был против!

Медведчук на всякий случай кивнул, как бы соглашаясь, что не забыл.

– Я решил – не нужен он нам… – продолжил Ходаренок. – Но, у меня появились опасения, что приехал он неслучайно, и похоже, неслучайный стоит за ним генерал, и есть подозрение, что возможны негативные последствия… все-таки ни абы кто, а москвичи… черт их забери! Они и так уже сюда целую ораву своих заслали! – комбат сделал многозначительную паузу, словно тяжело что-то обдумываю, и добавил. – Вопрос о его пребывании в батальоне я вынесу на голосование на сегодняшнем распределении и не хочу чтобы ты из чувства солидарности – спецназовской там или какой-другой, – оказался за него, по причине весьма весомых для тебя оснований, по которым люди с подобными навыками и опытом попадают в твою роту, понимаешь?

– Да, – медленно соображал Медведчук. – Да. Я понял.

– Другие ротные точно не согласятся… Предложу его взять Абулайсову, – сказал Ходаренок, – обкатаем одноногого там.

– У Исы в роте одни осетины и чеченцы из бывших боевиков… Вряд ли Иса согласиться? – чуть живее стал соображать Игорь. – А калека – думаете, он согласится, что ли?

Произнесенное слово «калека» вызвало у Игоря весьма горькое чувство; Ходаренок же напротив – взял понравившиеся слово на вооружение:

– Судя по настроению… – сказал он, – калека готов сегодня-завтра выступить на Киев!

– Безногий, ведь – сапер? Зачем он нужен в осетинской роте?

– Я ж сказал: обкатаем. Твоя задача – его не брать, понял?

– Понял–понял, – сказал Медведчук.

– Зная тебя – предупреждаю, чтобы ты вдруг не проникся зазря внезапной симпатией к одно…

–…рукому? – вопросительно закончил Игорь.

– Единокровнику! Он же из твоих, бывших – вэвэшных спецов?

– Для меня и фээсбэшные теперь – тоже бывшие…

– Ты, информацию принял?

– Принял, командир.

– Давай, свободен, жду к часу…

До самого обеда Егора знобило и пробирало холодом до костей, будто кровь свернулась и застыла прямо в жилах – даже биопротез остыл сильнее обычного. Егор сидел в расположении карантина на табурете, спиной в луче света пробивающегося в свободную от мешков с песком часть окна и пытался согреться на солнышке, дожидаясь, необъяснимого на первый взгляд, если не назвать странным, голосования.

– У тебя есть интернет? – спросил Песков из кровати, не отрывая глаз от смартфона. – У меня – одно деление и ничего не грузится…

– Нет, нету… – отрешенно, глядя себе в ноги, сказал Егор. – Чего ты там хочешь загрузить?

– Да так… – отмахнулся Песок, – погоду хотел посмотреть на ближайшую неделю… Вдруг на «опорник» попаду, а теплых вещей – нет…

Распределение новобранцев проходило здесь же, в учебном классе карантина, при участии командиров рот и взводных опорных пунктов, что дислоцировались на окраинах Донецка и ближайших населенных пунктах, и съезжались в батальон по вопросам подобного характер, проблемам обеспечения и в связи с ротацией подразделений батальона на тех же опорных пунктах.

Вторые сутки пребывания в карантинной роте походили на содержание в следственном изоляторе, Егору никогда не доводилось бывать в подобных заведениях, но такими показались часы ожидания неизвестного.

В какой–то степени карантин походил на ростовский автобус, в котором накануне добровольцы ехали в Донецк, и никакого сходства не имел с палаткой саперной роты особой бригады, дислоцирующейся лет тринадцать назад на Консервном заводе в Грозном или расположением курсантов восемнадцатой роты третьего бата военного училища пятнадцатилетней давности. Да и сравнение с автобусом было так себе, субъективным.

Там, в палатке саперов и курсантской роте жили солдаты–мальчишки – чистые, до поры незапачканные кровью и смертью дети, верившие в священное офицерство и праведное воинство, только познающие честь и отвагу как учили, были еще «слепы» и стеснительны, нелживы и бескорыстно делились малым, сокровенным, что успели нажить.

Здесь же, в карантине, как и в душном автобусе из Ростова, сидели люди, чьи тела с землистой кожей были расписаны сизыми красками в символы и знаки разной веры и душевного состояния, кто на жизнь смотрели решительно с прищуром, как с ледяных соликамских нар, кто источал опасность, ненадежность, и чуял голод совершенно иного рода.

Эти люди скоблили себя бритвами не для того, чтобы в бою безбровыми и юными – молодые бороды еще росли жидким пухом – страшить чернобородых Хаттабов и Басаевых тогда. Так поступали пацаны бисовской роты – блестящие офицеры, опрятные сержанты и солдаты – на войне выглядевшие совсем по–другому.

Эти же, как–то пережив, а кто и переждав опасную юность девяностых в самых разных местах, теперь были здесь и брили себя затем, чтобы ветхой наготой пугать для начала друг друга.

…На глазах Егора, за пятнадцать минут, троих соседей по кубрику распределили в жоринскую, котовскую и кулеминскую роты – Егору показалось глупым именовать роты по фамилиям действующих командиров, ведь, в случае назначения нового – подразделение пришлось бы переобозвать, если только название не было увековечено по случаю гибелью прежнего… История имела подобные примеры с развитием партизанского движения. Витька Песков, удивительным образом, как и полагал, попал на «опорник» – медведевской; единственный лакец – в абулаевскую; бойцов разбрасывали по ротам – кого по одному, а кого целыми группами, по два-три человека, и только Егор не знал, с каким результатом для него закончится это командное деление.

Но в противность происходящего, в памяти ожили теплые воспоминания о том, как будучи лейтенантами тридцати дней отроду – он и близкий училищный друг Саня Федотов, ожидали в судьбоносных коридорах штаба Северо–Кавказского округа Внутренних Войск распределения для прохождения дальнейшей службы.

По учебе Санька вышел отличником с красным дипломом, и при распределении имел право выбора места военной службы – так твердили курсовые офицеры все пять лет училища. Но в жизни вышло не так, как было обещано, и это стало, пожалуй, первым для Саньки–краснодипломника разочарованием. А Егору – на такое рассчитывать не приходилось и, уповающий на желание Родины послать его туда – куда ей нужнее, не смущаясь отправился служить России и Спецназу – как позднее кричал не жалея глотки на всех торжественных бригадный построениях, под Волгоград, откуда друг Саня собственно и был родом.

Из теплых и сладких воспоминаний, Егора выбил неприятный и довольно болезненный тычок в плечо ампутированной руки.

– Ты – Бис? – услышал он сверху. – Тебя зовут… не слышишь, что ли?

– Да! Спасибо! Иду! – вскочил с табурета растревоженный Егор, подумав по пути, – «Осталось, чтобы порванные и абы как сросшиеся барабанные перепонки все дело загубили… – разозлился он на себя, – тогда, блядь, вообще ловить здесь будет нехуй! – теплые воспоминания в миг улетучились, как и не было. – Распределиться бы уж как–нибудь…» – отворил Егор дверь.

– …Товарищи командиры, – обратился Ходаренок к присутствующим, – хочу представить вам еще одного добровольца… в недалеком прошлом офицера–спецназа, офицера–сапера, потерявшего в ходе боевых действий в Чечне руку и ногу при подрыве на фугасе… Правильно я представил? – обратился комбат к Егору.

– Все верно…

– Несмотря на серьезные увечья, офицер добровольно приехал воевать с укронацистами за нашу Новую Россию… за Новороссию. Имея полезные навыки и, что немаловажно, опыт ведения боевых действий – он мог бы оказаться для нас очень полезным, но видит себя исключительно в качестве бойца боевого подразделения. Я, безусловно – за; но… Характер его увечий может существенно повлиять на успех любой боевой задачи любого из подразделений, в котором он окажется. В связи с чем я принял решение – вынести его кандидатуру на голосование комсостава и рассмотреть, кто из командиров готов нести ответственность за… – не подобрал слова комбат, – его действия в составе своей роты. Прошу – голосовать!

Аудитория оживилась.

– А наподумать будет время?

– Нет. Решение нужно принять сейчас! Кто готов взять в свою роту?

Егор испытал минутное напряжение, но следом, увидев движение рук, был невероятно потрясен. По итогу большинство – проголосовали «за». Воздержавшихся было трое: Котов; Абулайсов, в чьей роте Ходаренок рассчитывал обкатать калеку; и Медведчук – состоящий с комбатом в особом договоре. Даже Жорин, в этот раз, по какой–то неизвестной причине был согласен на одноногого сапера.

– Абулайсов, а ты?! – неприятно удивился комбат, рассчитывающий на иное поведение.

– А чего я? – сказал Абулайсов. – Вон, смотрите, сколько желающих – к любому пусть идет!

– Ну да, зачем ему такой боец? – прозвучало с задней парты. – Ему своих «саперов» хватает, вон, они… этому… какие протезы забабахали!

Егор смолчал. Ситуация была патовая. Возразить было нечего. Подмечено верно – со стопроцентным попаданием. Медведчук забеспокоился, но встретившись с комбатом взглядом, понял по глазам, что договоренность не исчерпана и по–прежнему в силе, – скрестил руки на груди и спрятал глаза.

– Готов забрать в свою роту! – с места заявил Цагурия.

Ходаренок сделал вид, будто громкого заявления Абхаза не услышал.

– Котов, а ты чего?

– А у меня – комплект! Лишних не набираю!

– Да он просто ссыт около себя держать таких – чтобы проблемы не притягивали. Кот же – суеверный! Чо у него, рука что ли лишняя?!

– Ебало завали! – со всей серьезностью сказал Олег Котов и одними губами, в придаточном условном выражении будущих событий, которые хотя и могут произойти, но не желательны, произнес. – Чур меня! – смахнул с груди и сдул с ладони в небо, на удачу – мимо Егора, который так и представил, как Котов попал тем, что сдул в пролетающую мимо ворону, у которой вдруг вместо Котова, появились проблемы, выдуманные страхом и стариковским поверьем.

– Ну все, пиздец кому–то в «Боинге»! – вдруг, неожиданно, представил финал разыгравшейся у Егора фантазии неизвестный Бису командир «опорника».

Такое объяснение анилитетных действий Котова вызвало бурную радость и восторг всего класса.

– Нельзя так делать! – сказал, наконец, Ходаренок, не всем понятно про что. – Как маленькие дети… Голосование по вопросу повестки объявляю состоявшимся: Абулайсов, сапер поступает в твое распоряжение! Весь приданный личный состав развести по подразделениям, применять в соответствии с боевыми расчетами. Товарищи командиры, конец совещания!

– Эуу–вэуу, начальник… зачем? – возмутился Иса, но его окрик растворился в суматохе поднявшихся в рост камуфляжей.

Иса Абулайсов не сдался, утверждая прежде, что нет в языке осетинского народа глаголов, имеющих значение – прекратить сопротивление, признать себя поверженным, отказаться от намерений, отступить перед кем–то или чем–то, и эти упрямство и страсть привели его в кабинет комбата.

– Абулайсов, еще один такой «эуу–вэуу…» на людях и отправишься искать другой батальон… или вообще – к себе, в горы… овец пасти, понял! – Ходаренок голосом нагнетал суровость, чтобы заполнить ею свой кабинет. Даже руки упер в бока, дабы легкие были больше.

– Командир, зачем в таких интонациях разговариваешь? – Иса и сам был взбешен. – Мне уже устало повторять, что в Беслане гор нет! Во–вторых, на какой хрен мне нужен этот безногий инвалид, а?! Ты чего, не знаешь… Как у меня он служить будет? У меня нет русских; у меня – осетины, дагестанцы… – загибал он пальцы. – Чеченцы, которые против него, получается, воевали! Надо было «Медведю» его отдавать, а он тоже, красавчик, отмолчался! Почему ты меня наказываешь – русского даешь?!

– Иса, мы о чем с тобой недавно говорили?

– О чем?

– О том!.. Нам надо от него избавиться, правильно? – перешел комбат на полутона. – Где ему будет труднее всего? У тебя, конечно! Помучается, не приживется – и уйдет…

– А если не уйдет?

– Отпустишь… как «Сивого»… Так понятнее?

Абулайсов мотнул головой.

– Давай, командир, порешаем вопрос: у меня ему что делать?

– Ну, к машинам его подпускать не нужно… Поставь пока на рынок – пусть аренду собирает… но – только с лояльных. С теми, с кем у нас проблемы – пусть работают люди проверенные… И смотри, чтобы твои больно не болтали!

– Болтай, не болтай, все равно не поймет – языка не знает.

– А ты проверял? А вдруг?!

– Выясним, порешаем вопрос… Ну, я тему понял, пойду тогда?

– Давай, свободен.

Иса заспешил к двери, но не дойдя двух шагов, остановился:

– Вот зачем говорить: свободен? Я же не раб какой?!

– Иса, – осклабился Ходаренок, даже не раздумывая, как ответить иначе, – тебя может удобнее будет нахуй посылать?

Абулайсов закатил глаза, как бы поискав в голове варианты, но судя по виду – удовлетворился первым.

– Ладно, ухожу… Ты извини, командир, если что… сам понимаешь – Кавказ – своя специфика у нас есть: кровь сразу горячий!

– Давай–давай, нормально все!

Вернувшись в расположение, Абулайсов застал в своем кабинете двух командиров.

Заур Зазиев и Муса Аллагов сидели за столом, напряженно беседуя, пока не появился Иса, с чьим приходом внезапно повисло молчание. Такое молчание случается в минуты, когда подобные разговоры касаются вошедшего лично и затихают с его неожиданным появлением. Но в действительности, как это нередко случалось, оба затихли, ожидая неотложных распоряжений командира.

– Заур, по–братски, займись пополнением – двоих дали: Текуев Аюб Хали–дович, – прочел на папке Иса по слогам, – и этот… – не стал он утруждаться, – короче, одноногий… Забери обоих из карантина, а то я в ярости весь из-за ситуации – боюсь убить калеку при встрече! – Абулайсов бросил на стол документы и завалившись на кровать, которая стояла тут же в кабинете, густо закурил.

Заур Зазиев, командир взвода осетинской роты, как и Иса, был уроженцем Беслана. На войну на Донбассе Заур попал неслучайно, успев повоевать в августе восьмого с Грузией.

В ранней юности, после того случая, когда его, младшего брата–первоклассника и еще тысяча сто двадцать шесть человек трое суток продержали в спортзале школы, а двумя днями ранее в коридоре школы расстреляли отца в числе двадцати взрослых мужчин способных оказать хоть какое–то сопротивление, Заур поклялся стать военным, обязательно офицером–спецназа – «Альфы» или «Вымпела», – которым не стал, в следствие полученных при освобождении ранений и приобретенной посттравматической эпилепсии.

Младший брат Заура Георгий в школьном аду выжил, правда, стал инвалидом. Зауру тогда было пятнадцать.

– Как одноногого? – спросил он.

– Так! – характерно, по–осетински, думая, что исчерпывающе, ответил Иса, важно заломив руки за голову.

– Вайнахи есть? – поинтересовался Аллагов, будучи уроженцем Грозного и замкомандира «чеченского» взвода осетинской роты, где один из взводов был укомплектован исключительно чеченцами, как он сам.

Взяв документы, Зазиев заглянул в «жидкие» личные дела новобранцев, собранные в картонные папки–скоросшиватели, в которых мало что имелось – только учетные карточки и автобиографии, – прочитав имя второго.

– Бис Егор Владимирович… Русский, что ли? – предположил он.

– Был же уговор с Ходаром после Сивого, дуй хьун, русских к нам не распределять? – удивился Аллагов, говоря про Ходаренка. – Походу кончился уговор, да, раз Иса в ярости… – продолжил он.

– Думаю, Иса в ярости из-за… русский к тому же что, одноногий, что ли?

– Может, потом языками потренируетесь, а? – сказал Абулайсов с кровати. – Я чего просил сделать?!

– Уже иду! – поспешил на выход Зазиев.

– Я с тобой! – Аллагов вышел в дверь следом.

Новобранцы карантина копошились в своих рюкзаках, как майские жуки – укладывались на выход. Здесь же в толпе стояли представители рот в ожидании своего пополнения.

Егор привычно был собран, наблюдал как собираются другие, ждал своего, как называют в армейских кругах, – «покупателя». Когда–то ему нравилось наблюдать, как его саперы собираются в разведку или, наоборот, чистят оружие после боевой задачи – все по–разному, каждый по–своему, но было в этом и что–то общее – бережное, почти любовное, обращение со своим снаряжением – будь то оружие или привычный солдатский скарб. С оружием все было более–менее понятно – как обслужишь, так и огонь вести будешь, а с имуществом было совсем все не так просто: любому бойцу приходилось таскать на плечах массу снаряжения, с ним же воевать, а значит требовалось как можно удобнее подогнать и распределить его на себе, разложив по карманам, сумкам, подсумкам и чехлам все самое необходимое – солдату в бою лишнего имущества не надо.

Самые разные предметы должны были располагаться так, чтобы в нужный момент мгновенно оказаться под рукой – и саперы следовали его принципу: примерил, подогнал, проверил, подогнал снова. Тогда Егор делал то же самое. То же самое делал и сейчас. Только времени сейчас требовалось больше, вот и поднимался раньше, и теперь наблюдал с края кровати, как это делают остальные, многим из которых, война была уже не по возрасту. Война всегда была уделом молодых.

– Текуев!.. Аюб!.. – громко объявил Зазиев, стоя на взлетке.

– Здесь! – крепкого вида лакец обозначил себя рукою, поднятой над головой с бородою–ширмой, как у президента Линкольна, соединившей оба виска вдоль подбородка.

– Мир тебе, брат! – ответил на отзыв, стоявший позади Зазиева, Муса и, словно его пихнули в спину направился приветственно обнимать новобранца, как это делают все кавказские мужчины, отхватив руками сразу побольше воздуха, будто держат перед собой скрученный невидимый матрац, вероятно для того, представляя, оскалился Егор, чтобы не дай бог не напутать чего и не провести, возможно, первое, что свалится на ум, какой–нибудь борцовский прием.

Зазиев только кивнул Текуеву в ответ, также громко объявив второго.

– Я, – отозвался Бис, подымаясь.

Покрутив головой, Зазиев не сразу идентифицировал в новобранце из темного угла инвалида. Бис не показался Зауру одноногим калекой, как отзывался о нем Абулайсов – вполне себе обычный, с руками и ногами, рюкзаком за спиной, поверх головы которого торчала какая–то карбоновая клюшка.

– Это еще что за радист? – посмеялся Муса, злорадствуя. – Ротный сказал: одноногий… А у этого, вроде обе… – презрительно глядел он исподлобья. – Что скажешь, воин? – безжалостно поинтересовался он, словно речь шла не о человеке в целом, а о босых ногах его и разбитых скисших берцах, которые под покровом ночи увели вороватые соседи по карантину.

– Ты – одноглазый, что ли? Плохо видишь? – сказал Егор с выразительным чувством, оценив ситуацию. – Или, с арифметикой у тебя хуево? – глаза Егора стали злыми, и от этого более выразительными, а лицо угловатым и недобрым.

Нельзя сказать, что у Егора вообще лицо было мягким или просветленным – грязного земляного оттенка атрофические рубцы, как результат подрыва, заметно красовались в области правого виска, на щеке и шее, рубец над переносицей «раскалывал» лицо к носу пополам и уходил под правый глаз; и такого же цвета оспины – земли, въевшейся под кожу с окалинами раскаленного взрывом асфальтного гравия, – с большой натяжкой делали его лицо не то чтобы приветливым или дружелюбным, его нельзя было назвать даже сколько–нибудь приятным.

– С арифметикой все в порядке, да… – заговорил Аллагов совсем другим тоном, куда доброжелательней прежнего, будто получил ощутимый отпор, выраженный непристойной бранью и тяжелым взглядом. – Я, доун, вопрос задал, да, отвечать надо… – но, спустя секунду уступил, сопротивляясь одним только придирчивым видом. – Дело твое, доун…

– Успокойся! – запретительным тоном сказал Заур Мусе и отвернулся к Егору, вид которого стал прежним, совсем невыразительным. – Это все вещи? Ничего не забыл? Идем!

Егор зашагал в междурядье кроватей, мелькая над головами копошащихся людей сменным беговым протезом.

«Радистка, сука, гребаная! – затаившим злобу сердцем подумал Аллагов. – Еще договорим!», – цокнул он, похлопал по плечу Текуева, кивком головы предлагая тому следовать за ним.

Между тем, к вечеру, сердечная злоба Мусы к дерзкому новичку, который почему–то оказался без заявленных Абулайсовым страшных увечий, чего Муса никак не мог понять, тихонько истлела, сменившись на странное, необъяснимое чувство – Бис напомнил Мусе важного человека из детства, с кем он вырос. Целая комбинация черт – фигура, тембр голоса и, казалось, лицо были ему знакомы, как черты дальнего родственника, человека родного и понятного, а может… человека неприятного и возможно опасного, без внятных причин, потому что Муса их уже не мог помнить, с кем могла быть старинная вражда, возможно, несерьезная, которая прошла или закончилась примирением, или переросла за давностью лет в приятельское взаимное уважение. Это неизвестное чувство Мусу раздражало.

– Заур, дай личное дело русского, – попросил Муса, заглянув через плечо Зазиева.

– Зачем тебе? – не оборачиваясь, поинтересовался тот.

– Изучить хочу, доун…

– Чего тебе там изучать? – занимаясь своим делом, поинтересовался Зазиев снова. – Он не в твоем взводе…

– Знаю, – Аллагов выдавил челюсть вперед, словно именно ею сдерживал накопившееся внутри раздражение. – А тебе, чего?

– Ничего, – как мог спокойнее сказал Зазиев, глядя на взбесившееся лицо Мусы. – Закон о защите персональных данных, читал?

– Ты, блин, издеваешься надо мной?! Дай мне посмотреть!

– Иди, в окно смотри! – серьезным тоном сказал Зазиев. – Не отвлекай от дела!

– Какого дела?! – Муса руками залез через плечо Заура, разметав бумаги по столу. – Бумаги разбирать – что за дело такое?!

– Не твоя проблема? Зачем лезешь к нему?

– Да! Не моя! – взорвался Аллагов, не в силах больше сдерживаться. – Мне просто надо посмотреть: кто он, доун, что он, откуда… Могли мы пересекаться?!

Зазиев подчеркнуто важно положил из тарелочки в рот инжир.

– Командиру твоему – дам… Тебе – нет, – вкусно прожевал он слова с инжиром во рту, скрыв под этим свою нерешительность, как поступить. – Нет таких полномочий! – еще больше запутал он ситуацию, из чего вообще не было ясно, кому и для чего их, полномочий, не хватает.

Аллагов моргнул злыми глазами, цокнул и, не возразив ничего, вышел из кабинета. Но минуту спустя, влетел снова, как коршун:

– Последний раз, доун, по–братски прошу, дай посмотреть!

– На… смотри… – неожиданно, без раздумий согласился Зазиев, положив картонную папку перед Мусой, пораженному внезапной переменчивостью Заура, как молнией. – Только, смотри здесь.

Аллагова интересовала биография. Руки Мусы нервно полезли в папку, торопились листать ворох ненужных бумаг, но документов в личном деле оказалось всего два.

– Это что?! – спросил он, уставившись на Заура. – Все?!

– Все… – спокойно сказал Зазиев. – А если побольше почитать хочется – тогда тебе в городскую библиотеку. Там читальный зал есть…

Аллагов уставился в оба, выбрав, наконец, интересующий:

«Я, Бис Егор Владимирович, родился двадцать шестого сентября семьдесят шестого года в деревне Теребуш…» – Аллагов читал напряженно, без конца хмурился, гладил бороду, тер лоб, будто разбирал ребус на конце которого стояла печать тайного ордена.

Подозрительный по натуре, замкомандира взвода Аллагов так придирчиво и внимательно изучал биографию Биса, точно был уверен – вот–вот ему откроется страшная военная тайна, но этого не случилось. Он с тоской разглядывал почерк, словно хотел опознать и его в числе деталей загадочного пазла, который никак не складывался.

– Ничего не пойму… – искренне озадачился Аллагов.

– Тебе, может, прочесть надо? – улыбнулся Зазиев.

Муса сделал простое лицо, но своего занятия не бросил.

– Дыру не прогляди – документ все–таки есть! – с издевкой прищурился Заур.

– Я тебя в саду сейчас похороню! – не смог стерпеть Муса, снова выпустив челюсть.

– Не волнуйся за это… Меня похоронят рядом с отцом, когда придет время! – совершенно серьезно ответил Заур. – Все! Давай, документ!

Разочарованный, но удовлетворивший неуемный интерес Аллагов, негодуя, ушел. Заур подвинул «дело Биса» ближе и полез в папку, прочитав первое, что открылось:

Я, Бис Егор Владимирович, родился двадцать шестого сентября семьдесят шестого года в деревне Теребуш Веневского района Тульской области в семье крестьян. Русский…

Первое, что постарался сделать Зазиев в уме: быстренько вычесть возраст Егора; но вычесть точный возраст из цифр, написанных прописью – не вышло трижды. Дальше Заур пытаться не стал. Только казарменно обругал себя, продолжив читать дальше:

…В сентябре восемьдесят четвертого года поступил в первый класс средней школы города Венев. В июне девяносто третьего – окончил Тульскую муниципальную гимназию.

В августе того же года поступил на дневное отделение Тульского электротехнического техникума, который окончил в июне девяносто девятого года по специальности «электромонтер».

С июля девяносто девятого по декабрь двухтысячного года работал электромонтером в ОАО «Тульский самовар» в Туле. В января две тысячи первого – в результате производственной аварии потерял руку и ногу.

С марта того же года – инвалид первой группы. С января две тысячи первого года по настоящее время – безработный. Не женат.

Родители: Отец, Бис Владимир Анатольевич, родился двадцать второго апреля пятьдесят пятого года в станице Качалинская Камышинского района Волгоградской области. Русский. В настоящее время работает электромонтером ОАО «Тульский узел электросвязи».

Мать, Федосеева (Бис) Лидия Николаевна, родилась двадцать пятого сентября пятьдесят седьмого в деревне Теребуш Веневского района Тульской области. Русская. Домохозяйка.

Проживают по адресу: город Тула.

Ниже – стояла личная подпись.

Необычным и странным показался Зауру стиль написания биографии – в тексте которой напрочь отсутствовали цифры. Они были прописаны словами, что совершенно не позволяло проследить хронологию описанных в ней событий, несмотря на логический и последовательный их порядок и деловой стиль изложения. И чем больше было таких цифр, тем сложнее было Зазиеву разобрать что к чему, хронология и простейшая математика терялась в буква–цифрах.

Зазиев вышел из кабинета, решив разыскать Биса в расположении.

Егор сидел на кровати, лицом в окно.

– Салам, – Зазиев доброжелательно протянул руку. – Разговор есть.

Егор протянул активный тяговый протез в ответ.

– Я – Заур, командир второго взвода… – представился он, неуклюже пожав резиновую ладонь. – Я, сразу, даже не заметил… – отозвался Зазиев о руке. – Мой младший брат, Георгий, после теракта в бесланской школе и неудачного штурма там, тоже остался без кисти на левой… ампутировали, короче, – неожиданно для самого себя поделился Заур общенациональным горем и болью в объеме семейной трагедии, как будто располагая Егора к диалогу. – Мне в той школе тоже достались – три шурупа… С тобой как случилось?

Егор посмотрел внимательными карими глазами на Зазиева, минуту молчал, решительно обдумывая – говорить правду, но так чтобы не пожалеть, или сказать неправду – и раздумал.

– Подрыв на фугасе, – коротко сказал он, отвернувшись в окно.

– Так ты воевал?! – почему–то обрадовался Зазиев.

– Немного. Во вторую чеченскую…

– Я почему–то так и знал! – пуще прежнего воодушевился Заур. – Мне тоже случилось – немного, в российско–грузинскую… – произнес он с гордостью, словно говорил о русско–японской, под Мукденом.

– Да… слышал… быстро вы ее закончили.

– Мы и начали ее тоже быстро!

– В каком смысле – начали? – спросил Егор.

– Э! Ты, брат, не знал? – удивился Заур, как–то быстро породнившись с Егором, вероятно, локальными войнами. – Серьезно?! Войну начинает тот, кто к ней заранее готов! Если реально, война началась двадцать девятого июля! Не знал?

– Нет, – покрутил головой Егор.

– Еще в июле ваши военные организовали учения «Кавказ–2008» назывались. Но, уже тогда их официально называли, типа – «подготовка к операции по принуждению агрессора к миру». Саакашвили вообще ничего не знал про это. Потом к границе с Грузией перебросили элитных российских десантников, боевую технику. На полигоне «Терское» на юге Северной Осетии развернули тыловой пункт управления, госпиталь, я тебе клянусь – своими глазами видел! Мы сопровождали колонны военных на территорию Южной Осетии, как раз в район военной базы в Джаве, еще до начала самой агрессии. А военные действия начали мы, совместно с южноосетинским ополчением. – Заур рассказывал о войне с таким сладким удовольствием, будто делился рецептами осетинских пирогов. – Двадцать девятого, в соответствии с планом из Москвы, начались боевые действия. Говорят, лично Первый руководил. Мы открыли минометный огонь по двум южноосетинским селам на грузинской территории, где в основной массе проживали этнические грузины и позициям грузинских миротворцев. Наша задача была вызвать ответные действия… Саакашвили решился на все такое, в ответ, только первого августа! Тоже артиллерией. А мы уже ответили тяжелым вооружением. Короче, нам сказали, ни при каких обстоятельствах огонь не прекращать, стрелять до талого снега! Говорят, грузины хотели переговоров, но мы про это даже не были в курсе. А московские «решалы» от нас в момент открестились, сказали, что мы бесконтрольные им. И в это время из Рокского тоннеля вышли российские войска на танках, и началось вторжение. Вот тогда и случился для Саакашвили цугцванг и начало войны. Думаю, чисто по–мужски Саакашвили не мог поступить иначе никак… Никакого геноцида осетин не было, как говорили по «ящику». И погибших столько не было, как там сказали: две тысячи человек! Если бы так было, в Цхинвали должны были убить каждого второго! Потери были в основном среди ополченцев – на девяносто процентов. Цхинвал был почти пустой, людей эвакуировали заранее. Москва нам обещала, – нам так сказали, – денег на мирную жизнь, мировое признание независимости, и обманула… Кто нас признал? Никарагуа? Чертова Венесуэла? Науру – даже не знаю в какой жопе мира она поселилась! Ну, и ХАМАС, который сам недогосударство? Позор! …И кусок «мертвой» земли достался, который мы своими же руками разбомбили, что теперь на нем сто лет ни жить нельзя, ни скот пасти – мины и бомбы неразорвавшиеся кругом. И там, и здесь, у Москвы цель иная есть. Там – обманула, и здесь – обманет! Россия подставила нас в очередной раз – также, как с захватом школы! Ну, да, ладно… То пережили и это переживем… Скажи мне только честно: выходит твоя автобиография в личном деле липа?

– Да, – сказал Егор, совсем не думая, как под гипнозом, будто за время разговора разучился думать наперед прежде, чем говорить. – Чепуха там все, – отмахнулся он. – Не рассчитывал, что ее вообще кто–то будет читать. Решил: пустая формальность.

– Я так и думал! Теперь знаю, почему тобой интересовались чеченцы…

– Чеченцы? – насторожился Егор.

– Муса. Заместитель командира… Аллагов – его фамилия. Из Грозного. Приходил в карантин – ты обязан его вспомнить? Кого одноглазым назвал! – напомнил Зазиев. – Он хотел твое дело изучить.

Егор не забыл, конечно, помнил. Не каждый же день грубишь двуногому.

– И что? Изучил? – спросил Бис.

– Показал, что на тебя было: биографию, учетную карточку… Походу, он тебя не узнал. Теперь не успокоится просто так – характер такой: задиристый и злопамятный… Чеченец, короче.

– А чего он такой злой? Потерял что ли кого в войну?

– Вроде, нет… Не знают… Ничего такого за него не слышал… Они все сейчас злые.

– А лет ему сколько?

– Двадцать шесть… – предположил Зазиев, – ну, может, двадцать восемь…

– Я в эти годы тоже был злой, – почти оправдывая, сказал Егор. – Мне тогда вообще казалось, что в тридцать шесть – люди уже морально запрограммированы на поражение во всем только потому, что с возрастом утратили злость… Одну ее… Только и всего… В двадцать три я спрашивал: когда она уйдет, сколько еще ждать? А оказалось, философия совсем проста, почти тибетская что ли: пережить злость всего лишь надо… Сколько ему во вторую войну было лет? Тринадцать? А в первую – и того меньше – восемь? Есть на что злиться…

– Они, из-за войны с их народом, злые… – сказал Заур. – А кто будет добрым? Хотя, может быть, заблуждается он на твой счет.

– Может… – сказал Бис, – может быть…

– Тебе уже сказали: в какой идешь взвод?

– Нет. Еще не говорили.

– Хорошо, – сказал Зазиев, поднимаясь.

Но Егору не показалось ничего хорошего.

«Вот, дурак, – подумал он на себя. – Не успел обжиться – нажил врага, и никого–нибудь, а чечена?! Ох, дурак!»

– Иса! Иса, погоди! – окликнул неожиданно Зазиев Абулайсова, который направлялся к себе. – Разговор есть?

– О чем разговор?

– С глазу на глаз… – побежал следом Зазиев, прежде смешно наклонившись, словно собирался оттолкнуться и полететь головой вперед над рядами кроватей, как супергерой в синем трико и плаще, оставляя Егора в сложных чувствах от российско–грузинской войны, но еще больше от ненужного ему внимания чеченца Аллагова.

А еще, Егор неплохо был осведомлен о войне с Грузией восьмого года по рассказам сослуживцев одного из московских отрядов–спецназа, в который был переведен после тяжелого ранения для дальнейшей службы на должности помнача группы кадров, и откуда ушел годом ранее – «перегорел», но официально – по здоровью. Правда, в его памяти эта пятидневная война имела другие причины, носила иное название и характер. Он запомнил ее как южноосетинский вооруженные конфликт по принуждению Грузии к миру, убийство российских миротворцев и нескольких тысяч мирных жителей Цхинвали – МИДом России заявлено три, отсутствие связи и взаимодействия между частями, штабами военной группировки и ополченцами, игры в прятки российских дипломатов–переговорщиков, поиске Второго играющего роль Первого, и совершенно дикий военный поход, в лучших традициях Второй чеченской, роты комбата Ямадаева в грузинский Гори, убитого годом позже в Дубае, сопровождающийся обезглавливанием плененных грузинских солдат, как следствие – пропавших без вести.

Одного не знал Бис, а Зазиев по какой–то причине смолчал, что неделю назад в составе чеченского взвода были потери.

– За новеньких… Давай, порешаем вопрос? – Заур настиг ротного у самого кабинета.

– Валяй, – согласился Абулайсов, тут же свалившись тушей в свою койку, не считая сколько–нибудь важным предстоящий разговор с Зазиевым.

– Ты решил, в какой взвод они идут?

– Решил, – не сомневаясь, соврал Иса. – Чего хотел?

– Отдашь Биса мне?

– Зачем тебе? Он инвалид! Нет, короче, – моментально раздумал Абулайсов, не дав Зазиеву привести ни единого аргумента. – Бис пойдет к Сулиму Джамалдаеву, а ты – забирай Текуева, – я так решил, – тебе полезный будет боец…

– Иса, зачем Сулиму русский, если есть уговор – во взводе никого, кроме нохчей; ни дагестанцев, ни ингушей, ни тем более русских? Один раз такое было – взяли «Сивого» и то, ненадолго. Давай порешаем: предложи Джамалдаеву Текуева, а мне отдай Биса…

– Зачем тебе? – снова спросил Иса, очевидно не собираясь уступать.

– Суди сам: задача взвода – оборона второй очереди, правильно? То есть, уже в черте города, в случае прорыва «украми» обороны первой очереди – наших опорных пунктов…

– Ты замысел не пересказывай мне? – вспылил Абулайсов. – И нет у нас очередей – это не магазин тебе! У нас – эшелоны, запомни: первый, второй… десятый!

– Хорошо–хорошо, он же из военных пришел, у него специальность должна быть какая?

– Сапер он…

– Мне нужен такой человек на втором эшелоне! Будет минировать подступы. Ему непросто будет воевать у Джамалдаева – он же инвалид?!

– Кто сказал: что ему должно быть просто?! Он пришел воевать наравне со всеми, его специально никто не звал, всем тяжело будет – и ему не должно быть легко. И запомни уже: я тебе, короче, брат, но здесь я – командир, и я решаю, да? Сказал: не нужен тебе – значит, делай, как сказал! Хватит разговоров. Иди! И прикрой дверь, устал я, отдохнуть хочу.

Егор как прежде глядел в окно, за которым стемнело. Не было большого смысла пялиться в него, пустое, за которым стоял глухой и терпкий вечер, где ни звезд на небе, ни фонарей на улицах, ни тусклого окна на версту, только сиреневая мгла как смола – из воздуха, который, казалось, еще утром явился черный как сажа. Такими вечерами Егор словно деревенел, превращаясь в трухлявое дерево, у которого уже не было величественной кучерявой кроны, но оно еще цеплялось за землю кривыми корнями. Но и корней у Егора уже почти не осталось.

Егор, как часто с ним случалось в такие минуты с тоской вспоминал о сыне… ну, и, конечно, не обходилось без Кати. Правда, воспоминания о ней вызывали такое тяжелое ощущение как от потери всего на свете.

«Душевную тоску сейчас могла заглушить разве что водка, – подумал он, – и еще эти… Катины капронки», – о них Егор вспомнил совсем не потому, что трижды побывал в капроновой петле, скорее, впервые за долгое время представил в них Катины ноги – от лодыжек до самой талии…

– Извини, брат… – неожиданно явился Заур, застав Егора на прежнем месте, – …не вышло забрать в свой взвод. Иса против. Не дал. У меня был план на тебя и просто ты мне симпатичен, по–братски: понял, что ты четкий, я сразу это вижу, сам такой, говоришь по делу, значит, не балабол, каких здесь вдоволь, будь у них по семь ртов, как у уаигов. Жаль только, что к Сулиму идешь…

– Почему – жаль?

– Не нужно тебе к нему, – сказал Заур. – Лучше к Абхазу тогда…

– Почему так считаешь?

– Ну, была ситуация… – признался Зазиев и замолчал, совсем не собираясь ее прояснить.

«Чего из тебя по слову выдавливать надо?!» – хотел было возмутиться Егор, но раздумал:

– Поделишься, какая?

– Да… без проблем… – с задумчивый видом согласился Заур, думая о чем–то другом. – Короче, не так давно был в батальоне капитан – из бывших… федерал… зам или даже комбат какой–то… Грамотный такой офицер: карты, схемы, план обороны… кажется, все мог решить. Ходаренок людей собирал, а этот – «Сивый» его позывной – планировал. Придумал, как разоружить батальон Кировоградского спецполка, охранявший Донецкий аэропорт… Но пока Ходар якобы утверждал план Сивого, ночью двадцать шестого комбат с «Альфой» блокировал аэропорт и уговорил охрану сдать аэропорт и оружие без сопротивления. Оружия там было много – несколько оружейных комнат и склад… даже четыре миномета там нашлось. На утро решено было Кировоградских на автобусах отправить в Киев, но те, за ночь, организовали оборону и навели авиацию. У нас появились потери, а в отсутствии координации действий и единого командования произошла полная неразбериха. Бои в окрестностях аэропорта вели несколько отрядов ополчения, которые также несли потери. Вечером уцелевшие сумели вырвались из аэропорта с ранеными на двух КАМАЗах, но, в результате отсутствия связи и опознавания «свой–чужой», были расстреляны своими же на въезде в город – на «опорнике» посчитали, что Кировоградские пошли на прорыв… Больше пятидесяти ополченцев из разных отрядов погибло, в двое больше – раненных. Сивый был зол на Ходара. По сути Сивый готовился к полномасштабной войне, а Ходар – наверное, думал, что решит все проблемы худым миром… «Альфа» Медведчука изъяла на захваченном складе минометы, которые, короче, оказались бесполезными, поскольку мины хранились без взрывателей, раздельно. Их парни просто не взяли. А склад на отходе расстреляли из гранатометов… «Альфа», конечно, крутой спецназ, но не армейский, не приучен проверять взрыватели у мин. Думаю, они из минометов и стрелять не умели, и большинство вряд ли знало, что за штука такая – взрыватель. Такая война – не их профессия. Тогда Ходар и Сивый сильно повздорили. Сивый обвинил комбат, что тот ни черта не смыслит в войне и ему надо поучиться военному делу: вроде, воевать – не террористов мочить по сортирам; ну, а Ходар, походу в отместку, отстранил Сивого от должности и назначил командовать чеченским взводом, вместо Джамалдаева. Я Сулима знаю – Сулим ни за что такое не согласился бы. Но Сивый командовал, короче, недолго. Не знаю, что там случилось дальше, вроде как Сивый подался в Луганск, к «Плотнику». Чеченцы хвалились еще, будто сопроводили его туда. Через день никто про него уже не помнил. Но я думаю, что по приказу комбата его могли ликвидировать… Зачистить, как поступают с неугодным или упорным соперником. Такое случается часто, когда залетные попадают в батальон или застукают кого за мародерством – вывезут в поле и зарежут как барана.

Егор слушал молча, без ужаса в глазах, угрюмо всматриваясь в темноту, как в холодные непроглядные зеркала.

– Такое возможно? – наконец, спросил он.

– Э! Сколько раз было! Комбат, как полномочный, вроде не специально, но, сам понимаешь, выводит на эмоции своими приказами и решениями никого–нибудь, а самых нетерпимых, а те решают возникшую проблему как умеют. Сам, конечно, глаза закрывает на это. На войне свои командиры, своя власть есть. А власть все спишет, как говорят?

– Война, говорят, спишет.

– Ай, да! Точно! Напутал немного… Хотя, разве разница есть? Сулим, он как военная власть, мог не стерпеть Сивого, короче… Но ты не бойся, я за тобой приглядывать буду!

Бис впервые улыбнулся, но улыбкой совсем нерадостной. Было заметно – насторожился.

– Я тебе говорю… – важно настоял Зазиев, –…не бойся, короче! – добавил он, напоследок.

Егор не испугался. Он смутился собственной кривой улыбки, вдруг вспомнив – зачем он здесь. Из памяти совсем неожиданно вывалился наблюдавший Егора медицинский психолог, который в последнюю встречу сказал:

«…американские солдаты в Ираке и Афганистане умирают ежедневно. Вернувшиеся с войны ветераны убивают себя каждые восемьдесят минут. Двадцать два человека в день! Статистика ошеломляющая: на одного убитого там – двадцать пять военных–самоубийц здесь! Причины суицидов известны – посттравматические стрессы, полученные травмы и ранения. Психические проблемы, вроде твоих, наблюдаются у каждого пятого американского солдата, который вернулся с руками и ногами, не говоря уже о твоем случае. Наверное, думаешь: причем тут американцы? Просто в России подобную статистику не ведут. Она никому не интересна. Потеря одного ветерана, совершившего самоубийство в Америке – еще не трагедия, но уже сигнал; а подобное для России – вообще не беда. Бабы новых солдат нарожают! Убить себя – я, пожалуй, тебя не остановлю… не смогу… никто не сможет. Лично я не против самоубийства в принципе, не считаю его ошибкой или грехом. Существуют такие ситуации, в которых действительно кажется – лучше умереть, чем продолжать страдать. Просто знай, что во время самоубийства, ты убиваешь не только себя, ты убиваешь все воспоминания о себе. Все будут помнить только это… Вся твоя жизнь в памяти близких тебе людей сведется к тому, как ты решил умереть! А что, если окажется, что ты заблуждался в том, что единственное решение – самоубийство? Что, если близкие ждут, что ты излечишься и вернешься?»…

«…лучше бы ты геройски сдох на войне! – вспомнил Егор Катин гнев. – Принес бы семье пользу и гордость… вместо того, чтобы изводить нас! Все хорошее о тебе мы сохранили бы в памяти, и не видели бы твоих отвратительных пьянок и всего этого кошмара! – и уже не в силах сдерживать слезы, навзрыд кричала. – Будь ты проклят, сука! Сгори в своем аду!»…

После психолога чувство глубокой изоляции никуда не исчезло. Куда могли деться – абсолютное одиночество, ощущения брошенности и ненужности, и то чувство, когда возвращаешься в пустой дом, который как заколдованный круг только усиливал чувство изолированности? Ведь именно в этих стенах созрела непоколебимая решимость прекратить это тяжкое существование и эти тяжелые страдания. Ведь продолжать жить – означало, страдать. И тогда в голове Егора созрел этот план. Егор был убежден, у него все продумано.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Во взводе Сулима Джамалдаева Егор ощутил себя в плену. Причем в плену, в котором не вяжут руки, не суют в рот кляп, еще не режут, и пока не бросили в яму, и вроде пришел своими ногами, а будто не ногами пришел, а был контужен взрывом и очнулся уже здесь, приволоченный, в окружении привычных до ужаса бородачей в камуфляжах, зычной тарабарской речи и особого надзирателя Аллагова, без каких–либо, казалось, признаков на спасение и задачей – во чтобы то ни стало выжить. Подобная задача напрашивалась сама собой, ее мозг диктовал безошибочно.

«Ебанный плен… – крутил в мозгу Егор, щурясь и озираясь по сторонам. – …и хуй ведь съебешься! – успел он осмотреться. – Ну, правда, не волокли же… – вроде как расстроился он, – …сам приковылял. Выходит, прав был Заур… – заключил Егор наконец, – …с великим умыслом здесь оказался. Умница–комбат, переиграл! – с кривой усмешкой, взбешенно, цыкнул Егор слюной на пол сквозь оголенные зубы. – Прихватил, можно сказать, за самые Фаберже, как истинный комитетчик!»

В чеченцах ненависти не было. Не проглядывалась. Они любовались на Егора точно на добычу, буднично, будто готовились на праздник совершить над ним Курбан и сытно поесть. Однако, ужинать ушли в столовую к местной тетке Жене, начальнице ополченской кухни. Егора с собой не позвали, да и Егор, слава богу, в проводнике не нуждался, благо знал, где локация тетки Жени с позывным «Впроголодь». Ее, столовую, шагая на запах, мог отыскать слепой, не то, что безногий. А что до проводника–чеченца, теперь часто думал Бис над словами Зазиева: мало ли куда те могли проводить?

Ночью Егор толком не спал. Снились покойники с «Красного молота» из две тысячи первого, что лежали с тусклыми в серой пыли глазами вокруг коптившего в небо черной солярой БТРа. Весь сон был тусклым и серым без ярких впечатляющих оттенков. Одни образы были окрашены в сепию. Другие были совсем бесцветными. Проснувшись в час ночи, Егор решил, что выспался, но на деле, подумав вдруг, на секунду представив, что кто–то дожидается нужной минуты его убить, следующие полчаса лежал неподвижно, прикрыв красные глаза и пристраивая свою тугоухость на оба уха к каждому едва различимому шороху. За время пока ждал из темноты убийцу дважды таился, когда скрипели койки на соседнем ряду. Первый раз, когда один всполошил руками, как будто тонул в ледяной воде и быстро ушел ко дну. Второй, когда другой, придушенный собственным храпом, закашлялся как умирающий туберкулезник и затих, Егору представилось, будто умер с брызгами алой крови на белой рубахе. Дальше – мрак сделался гуще.

Разбуженный поутру автоматной трескотней – стреляли в районе донецкого аэропорта – Егор поднялся с чувством, словно ночью едва выжил, а осмыслив снившееся – ясно осознал, что спал одурманенный надуманной тревогой.

– Кто это? – спросил Бис бородатого соседа, укрытого одеялом цыганских расцветок, тоже разбуженного стрельбой.

– Абхаз, доун… Нерв трепет Кировоградских… – хмуро сказал он.

– И много их здесь?

– Кого? – спросила борода. – Кировоградских шакалов?

– Абхазов? – уточнил Егор.

– Кто их считал? Их, как китайцев, не сосчитать! – обозлилась борода с глазами на цыганском одеяле, выпростав наружу еще и шерстяные руки. – Абхаз с ротой сдерживает нациков от прорыва в город на территории аэропорта…

Борода отвечал раздраженно, словно его разозлили еще ночью во сне, или только сейчас понял, что проспорил тому, с кем заключил пари – не говорить с русским – и проиграл.

– Ты сколько здесь? – спросил чеченец уже проигравши.

– Три дня, – признался Бис.

– Вечером двадцать шестого мы попали в засаду в районе Донецкого аэропорта при отступлении – расстреляли из гранатометов наш КАМАЗ с ранеными… прямо в черте города, на Киевском проспекте… где детская больничка. Тридцать пять «двухсотых», из них семеро из нашего взвода… Командиры, как бараны, твердят, что это были диверсанты…

Егор кивком согласился, чтобы не рвать монолог собеседника, решив:

«Так вот, наверное, причина, чего зубами все скрипят!»

– …Больница в пяти километрах от аэропорта. Не могли они зайти так далеко незамеченным, кругом наши посты! Такое могли натворить «опущенцы» из других батальонов – расстрелять, короче, по ошибке… Самый первый наш КАМАЗ подбили на улице Взлетной, в двух километрах от глиссадной… – невнятно говорил Борода с акцентом, будто с ложкой супа во рту, едва открывая.

Бис полежал некоторое время под одеялом, но спохватившись, что объяви внезапно «в ружье», а он не собран, не дожидаясь, поднялся. Борода следил за сборами Биса украдкой, часто моргал, как молодой хирург на комиссии столичной медико–социальной экспертизы пять лет назад, пытаясь взглядом как дрожащей линейкой измерить длину культи, к которой Егор готовился приладить протез. А через минуту повернулся на другой бок, так и не дождавшись кульминации.

«Неужели прав был комбат…» – припомнил Егор обидные слова Ходаренка о негативной мотивации сослуживцев своим изуродованным видом.

– Ты не бойся, слышишь! – кивнул Бис Бороде с важной интонацией. – С тобой такого не случиться!

– Ты, Ванга что ли, сыч? – бросил он брезгливо через плечо.

На утреннем построении Абулайсов вызвал к себе командиров взводов и доведя задачи, распустил.

– Сулим, новенького отдай Зауру, – вдогонку сказал он Джамалдаеву. – Заур знает, куда…

По кивку Сулима Егор вышел из строя и, обогнув его, направился за Исой, к тому времени стоявший в конце коридора. Аллагов проводил Биса острым взглядом. Егор, не шибко торопясь, успел по пути одарить Мусу безжалостным лицом в ответ, раздумывая себе по пути, как повести с Абулайсовым – субординации как бы ни было и в то же время была, но довольно странная, не воинская, не обычная, представлялась, как при боярском дворе с холопами на Киевском княжестве. Но так обращаться с собой Егору не позволяла офицерская гордость, а в ответ – человеческая скромность.

– Иса, – твердо сказал Егор, решив заговорить безо всяких реверансов, – отправь на аэропорт… Там, я полезнее буду…

Абулайсов, наконец, разглядел одноногого в полной мере. Убить при встрече, как грозился, уже не хотел. Был, на удивление себе, сдержан.

– Аэропорт – не твое дело, – сказал он, явно не настроенный обсуждать свое решение. – Тебе – другое дело есть… Важное…

– И что важнее? – не успокоился на этом Егор, не представляя серьезней задачи, чем военные действия. – Какое дело?

– Такое… – снова исчерпывающе ответил Абулайсов. – С комерсов налоговый сбор собрать… в казну Республики.

– Это зачем? – удивился Бис. – Это важнее того, что происходит в аэропорту? – удивился он уже возмущенно. – Налоговый сбор?! – не мог взять в толк Егор. – Это такая форма рэкета?!

– Какого рэкета, а?! Ты глупый, что ли?! Госструктуры не работают, знаешь? Пенсионный, налоговая… Киев заблокировал Донбасс, видишь, да? Республике денег надо? Ополчению на оборону надо? – загнул Абулайсов кривой палец. – Зарплату платить надо? – загнул еще два. – Продукты – да? Помидоры, макароны, вода?! В бюджете денег на войну – нету!

Егор не думал над таким. Он вообще был не по этим делам. И Абулайсов в свете сказанного показался убедительным для того, чтобы дальше не спорить.

– Зачем раздражаешь меня, а? Иди к Зауру! Скажет, что тебе делать!

Инструктаж Зазиева был краток и сильно дозирован по информации, что называется – в общих чертах:

– …Ты сильно в тему не вникай, мы эту тему давно порешали. С тобой будут те, кто в этом занят. Один не будешь, геройствовать не придется, поверь… Донбассу герои не нужны! Смотри, что да как, понял?

Егор согласился.

– Осетинский или чеченский языки, знаешь? – спросил Зазиев.

– А что? Дело требует знания иностранных языков?

– Не, – улыбался Заур, говоря обо всем этом. – Так спросил. Для общения важно… – и тут же раздумал. – Неважно, не думай: все много–мало говорят на русском!

– Заур, могу я жить в городе? Квартиру там снять?

– Спешишь, что ли, да? Конечно, можешь, в городе полно квартир, но надо порешать с Сулимом. Не торопись… осмотрись… подожди, когда оружие дадут. Скоро без оружия в город ходить нельзя будет.

– А когда выдадут?

– Это тоже к Сулиму… – похлопал Заур по плечу Егора. – Скоро! – ободрил он. – Чтобы спокойно ходить в городе – оружие по–любому надо, а чтобы жить – нужны деньги! Помнишь, слоган ФНС? «Собери налоги и живи спокойно!»

В группе по сбору налогов, кроме Егора, оказалось еще трое: Алан Дзилихов, Маир Кобергкаев и Инал Хадаев.

Они представились позывными, которые Егор покрутил в мозгу, чтобы запомнились и привязались каждый к своему хозяину.

«Голиаф»… «Берг»… «Тутыр»… – первым делом повторял Егор, чтобы не забыть. – «Голиаф»… «Берг»… «Тутыр»…

Троица была из Южной Осетии. Из тамошнего ополчения.

– Крещеные огнем войны августа восьмого… – представил Зазиев Егору команду.

Старшим в деле назначил Голиафа.

К позывному Голиафа у Егора вопросов не было, как и грозному виду Дзилихова. Как–то не возникало. Он действительно имел сходство с библейским героем, хотя бы тем, что был на две головы выше других. В остальном все трое были схожи – рыжие неопрятные бороды, грязные вьющиеся шевелюры, разгрузочные системы мультикамовской расцветки.

Глаза на огромном лице Голиафа под густыми бровями казались маленькими и имели недобрый прищур. Крупный нос напоминал топор–колун, которым при желании можно было расколоть полено. Быстрым полетом воображения Егор так и представил, как в рукопашной схватке Голиафа прикладывают головой к…

– Эй, – окрикнул Берг Биса, – давай в машину! Позывной у тебя есть?

– У меня рации нет – зачем мне позывной?

– Придумай! Для удобства… оперативного, – сказал Маир Кобергкаев слегка картавя, тем не менее выбравший для себя позывной – «Берг».

«Для оперативного удобства? Ну–ну! – молча изумился Егор, садясь в машину. – Для удобства правильнее было обзавестись позывным не имеющим трудных, не чисто произносимых букв…»

Маир «Берг» Кобергкаев был приземист. Внешне ничем не примечателен, кроме острых скул, сломанного левого уха и острого носа. В паре с Голиафом Маир выглядел забавным, как Галустян у подножия Светлакова, только злым. За рулем смотрелся сурово и важно, будто управлял дорогим внедорожником. Поглядывая на Кобергкаева, Егор против своей воли хмурился, но стоило ему представить коротышку с ногами недостающим до педалей, на лице Биса проступала кривая улыбка, способная смутить самого черствого.

– Гаф, – окликнул Берг Алана, несознательно сократив грозный позывной до прозвища котенка из советского мультипликационного фильма, с одной оговоркой – буквой «ф» вместо «в», но им вряд ли это было известно. – Тутыр где? – спросил он в окно.

– Не знаю… – закурил Голиаф. – Идет.

– Иди в машину…

– Успею, – отмахнулся Дзилихов, спиной облокотившись в оконном проеме.

«Голиаф, Берг…» – мысленно произнес Егор. – Тутыр? Что за имя такое? – заинтересовался он вслух.

– Тутыр… это повелитель волков, – заявил Берг. – Нартский бог, короче…

– Ясно–понятно… – сообразил Бис, опустив глаза. – Мог догадаться, что необычного ждем человека, – обругал он себя, раздумав спрашивать, что означает «Берг».

– Эй, обычный, – сказал Берг, отыскав Биса глазами в зеркале заднего вида, – водить умеешь?

– Умею. Правда, после ампутации ни разу не пробовал…

Лицо Егора в зеркале перегородил протез его же руки.

– Какой–такой ампутации? – влезла голова Голиаф в окно. – Ты – безногий, что ли? – оглядел Голиаф Егора, отказываясь замечать руку–протез.

– Да… – не раздумывал Егор.

– Не безногий, а безрукий! – сказал Берг Голиафу. – Слепой? Протез не видишь?

– Ек! – вытаращил глаза Дзилихов, бросив изумленный взгляд на свою ладонь размером с глубокую суповую тарелку, которую будто кунал невесть куда, а теперь тряс, чтобы смахнуть налипшую ненавистную грязь, за то, что не распознал искусственную клешню при рукопожатии.

– Чтоб уж совсем не осталось секретов, – как в закрытую дверь постучал Егор по правому колену активным тяговым протезом, – нога – тоже протез…

Голиаф выпустил облако дыма в салон и отвернулся, всем видом выказав, что возмущен, удивлен, что разговор исчерпан.

Егор откинулся на сиденье, утонув во мраке салона авто.

Через минуту явился Тутыр, что–то сказал на своем. Голиаф ответил недовольным лицом на таком же – тарабарском, оба погрузились, и машина вывезла Егора, впервые за трое суток, за пределы локации батальона «Восток».

Тутыру было от силы лет двадцать пять, может, двадцать семь, но выглядел он и этих лет моложе, несмотря на бороду. В машине Егор успел разглядеть последнего из команды в деталях, украдкой, пока пялился в оба окна, с интересом разглядывая городские улицы.

В обычной жизни Тутыр мог выглядеть по-другому, иначе, ни в этих пыльных берцах и мультикамовских шмотках. Почему-то Егору показалось, он мог быть из тех нарядно одетых молодых щеголей и модников, что усердно следят за бородой, прической, растительностью в носу и подмышках. А имея природное обаяние осетина, наверняка, пользовался успехом у женщин и был презираем взрослыми мужчинами своих кровей за непозволительную смелость, как братья Дулатовы из модных домов Версаче и Гуччи.

– Я узнал тебя, – спустя время сказал Тутыр. – Слышал о тебе, когда ты появился…

– Надеюсь, хорошее? – хмыкнул Егор.

– Куда там… Инвалид, короче, ты. Без ноги и руки.

– Верно. – Согласился Егор. – Не наврали.

– Ты – проблема для нас… – внимательными глазами посмотрел Тутыр, – из-за протезов.

Красивое модельное лицо стало серьезным и более суровым. Егору стало малость завидно: «Вот, если бы не шрамы… Ни фугас…»

– Сейчас, когда можно купить протез – это уже не проблема, – отвернулся Егор в свое окно, избегая холодных глаз «повелителя».

За окном мелькали дома, магазины, светофоры и те, кто представлял неподдельный интерес, люди. Но неудобный разговор не позволял сосредоточиться на желаемом. – У меня по два протеза на руку и ногу, – сказал Бис. – Пара из них – электронные, сгибаются и разгибаются за счет электричества, заряжаются как смартфон. Они умеют все, что и твои обычные ноги и руки, – захотел разубедить собеседника Егор. – Этот… – продемонстрировал он протез, – …обычный тяговый, с пружинным схватом кисти, локтевым модулем с активной ротацией плеча и ступенчатой фиксацией локтя… А тот – как у Терминатора… – пришли на ум слова Витьки Песка. – Титановый, – приврал Егор, – как броня танка. Так что протезы мои не будут для тебя проблемой, а я – твоей заботой, – закончил Егор.

– Чо… они, прям в магазине продаются? – спросил Берг.

– Нет, конечно, – почему–то Егор ожидал от Берга подобных вопросов.

– Тяжело жить с протезами?

Егор тяжко вздохнул:

– В целом – да. Просто отношение к людям с протезами не выработанное. В обществе нет паттернов поведения… кроме, пожалуй, жалости и страха… как вести себя или что делать, оказавшись рядом – помогать или нет. Это нормально, учитывая, что только у нас в стране не принято рассказывать о своей инвалидности вообще… никому. Даже в Собесе! – попробовал шутить Егор. – Если бы инвалидов было больше в публичном поле, как в Америке, и без акцента на инвалидность, здоровые люди перестали бы их бояться и плакать при одном их только виде. А у нас их сначала соберут в одной палате, в которую медперсонал боится заходить, потому что «утки» с говном выносить надо, а потом развезут по домам без пандусов и лифта. Вот они сидят там на колясках безвылазно, ждут годами свои пиратские протезы, на которых потом выясняется ходить невыносимо. Сейчас, ситуация понемногу меняется, слава богу. – «Или Аллаху?» – не вовремя подумал Егор.

– Ты же свои как–то получил?

– Получил. Протезов у меня за тринадцать лет было много и разных. Пробовал российские, грузинские, украинские искусственные руки и ноги, но ходить и бегать стал на фирменных, импортных, немецких, там, эта индустрия работает на то, чтобы человек полноценно жил дальше. А для этого нужен – протез–«мерседес». Стоит он как крыло Боинга и, пожалуй, единственный способ его добыть – участие в спортивных соревнованиях. Ну, и второй – убить за протез… – шутка, Егору показалось, зашла, вызвав у всех смешок, – …или быть обеспеченным.

– Так, ты, что… олигарх?! – смешно сказал Берг.

Егору показалось, что Кобергкаев подбирая замену трудному слову, так ее и не нашел.

– Много, ты, их тут увидел? – с насмешливой дерзостью ответил Егор, больше потешаясь над увулярным дефектом речи Берга.

– Ты – первый! – вызвал он очередную кривую ухмылку.

– Ну, что ж – пусть так…

После этого все замолкли, а Егору представилась возможность осмотреться.

Донецк был не устроенным, как квартира с только что вынесенной по случаю пожара мебелью, с одним отличием – еще не пепелище. В городе были проблемы во всем, но казалось, проблемы с интернетом принимались людьми куда серьезнее прочих. Люди без особого успеха толпились у пунктов раздачи гумпомощи, на продуктовых и вещевых рынках, еще больше у банкоматов и отделений банков. Более молодые толкались у точек раздачи вай–фая – обменивались новостями, постили фотки происходящего в мессенджерах. Многих война сблизила даже этим.

Регулярно приходящие гуманитарные конвои из России, пожалуй, были единственной помощью, без которой жителям Донецка было бы крайне сложно. Люди жили практически впроголодь, многие лишились своих домов и квартир и были вынуждены переехать, кто в чужие квартиры, а кто из Республики. В этом плане свободного жилья в городе было много.

В целом вокруг царила нищета и бардак на много лет вперед. По городу, казалось, бесцельно, но с очевидными задачами разъезжали военные всех цветов солдатской радуги и шлюхи с сутенерами на джипах. Казаки в папахах с автоматами и нагайками на показ пили водку посреди улицы на капоте машины, выискивая злыми опухшими глазками в прохожих ритуальную жертву недавних диверсий. Повсюду бродили неприкрытые бандитские шайки с плохо скрываемой целью – грабеж населения. Судя по всему, решил Егор, это было началом упадка хозяйственного благосостояния Донецка и, вероятно, всего востока Украины.

Пожалуй, на каждой улице и проспекте Донецка чувствовалось, что народ стремиться примкнуть к России, рассчитывает на военную и финансовую поддержку, хотя в российском Ростове люди жили почти также бедно, с таким же чувством надвигающейся войны. Да и чего греха таить, также нищенски люди жили далеко за пределами Ростов – Донецк, уже сразу за МКАДом. Только что о войне в Украине узнавали из брехливого телевизора.

Но, торжество и гордость русского народа Донецка, пожалуй, как и России в целом, с его нравственной силой, высоким моральным духом и народным гневом, вылившиеся в тяжелое противостояние и борьбу за независимость Донбасса разрушали бытовые проблемы, и все та же предательская политика власти.

«Страна, как после польско-шведской интервенции, – смотрел по сторонам Егор с заднего сидения внедорожника, под бодрую осетинскую музыку, – кровавая пустыня! Тогда Россия не могла защититься от набегов ногайских и крымских татар, и казаков… Сейчас эти маргинальные шайки снова здесь, хлынули сюда из разных областей, поживиться тем, что осталось; литовцев не хватает. Тогда они набегали до самой Москвы, а сейчас – из Москвы… – подумал он и о себе. – Парадокс, не иначе. А недостаток продовольствия был результатом грабежей гуманитарных конвоев «разбойниками с большой дороги». В казне нет ни денег, ни хлеба… вернулись на четыре века назад, в смутные времена».

…Осетинскую музыку сменила какая-то русскоязычная радиостанция, диктор которой, как показалось счастливым голосом Владимира Соловьева, вскоре сообщил, что скандально известный генерал Сергей Кульчицкий – прежде неизвестный Егору – в прошлом начальник управления боевой и специальной подготовки Главного управления Нацгвардии Украины, заявлявший в своем мартовском интервью журналистике «Русского репортера» Марине Ахметовой о том, как будет убивать русских солдат и мирное население на востоке Украины и центральной России, был похоронен позавчера на Лычаковском кладбище во Львове.

«…Трудно сказать, какую тактику мы выберем, – цитировал диктор генерала Кульчицкого. – На войне любая хороша. Лишь бы наши солдаты оставались живы, а ваши погибали. На дуэли мы драться точно не собираемся, но мы будем мочить вас в сортирах. И на вашей территории тоже, – слушая это, Егор подумал, что в новейшей истории авторство классического уголовного выражения из лагерей сталинской эпохи пока что принадлежало нынешнему главе государства, грозившему подобными водными процедурами заполучить победу в Чечне, но Кульчицкий, цитируя российского «гаранта Конституции» оказался куда изобретательнее, сильно переплюнув теперешнего противника. – В ход будут пущены все средства. – Утверждал ныне покойный генерал. – Будут рваться ваши вокзалы. – Цитировали его. – Мы будем отравлять вам колодцы. Мы насыплем вам какую-нибудь гадость в водопровод. И мне все равно кого из вас убивать – мирное население, немирное…»

– Слава богу, эту мразь замочили! – сказал Тутыр.

«Напомним, – продолжал диктор, – что генерал Кульчицкий погиб двадцать девятого мая, в ходе вооруженного конфликта на востоке Украины в результате падения вертолета, сбитого ополченцами ДНР из ПЗРК близ горы Карачун, недалеко от Славянска».

– Этот ублюдок, бывший российский офицер морской пехоты, – сказал Голиаф.

– Каким способам ведения войны научили – такими и воевал, – добавил Берг. – Есть с кого пример брать. Одна военная школа будет…

– Кем командовал генерал? – спросил наконец Егор.

Тутыр цыкнув, думая, что Егор спросил у него, пожал плечами.

– Уебскими внутренними войсками и карательными добробатами с Майдана, – сказал Берг за подголовником, яростно сжимая руль.

Егор поежился, спрятал подбородок за ворот куртки, в миг раздумав что-то комментировать.

– Ну, все, приехали.

Конечной точкой оказался какой–то рынок, со сломанной вывеской над центральным въездом – «…РОВСКИЙ».

– Работаем по привычной схеме, – сказал Голиаф, – легенда прежняя: собираем налог на развитие первого республиканского банк ДНР… Эй, ты, – обратился Голиаф к Егору, – никуда не лезешь, смотришь, на тебе прикрытие – с недавних пор у нас объявились конкуренты… Позывной у тебя есть?

– Нет, – в очередной раз признался Егор.

– Эй, зачем бесишь меня?! – с трудом сдерживая злобу сказал Берг. – Я тебе сказал – придумай! Не можешь сам – я придумаю, потом не обижайся! Как тебя зовут?

– Егор Бис. – Сказал Бис.

– Бис? – удивился Берг, задумчиво повторив. – Бис… Будешь – «Бес»! – за секунду, не мешкая, выдал он, но тут же раздумал. – Нет! Есть уже, бля, один Бес, сильно много – нехорошо… «Бесенок»! Бесенком будешь, – в раз, за всех решил Кобергкаев, добавив. – Возражаешь – да, нет, все? Порешали вопрос!

Возражать Бергу не хотелось, собственно Егор даже не успел возразить несмотря на то, что ни один из предложенных вариантов, мягко сказать, не устраивал. В первую минуту Егор даже был категорически против, вроде как – не по Сеньке шапка, но, тут же остыл – не хотел затевать сомнительный спор при первом же случае.

«В конце концов… – замирился с собой, – …как бы не звали – быть им – не обязан». – То, чем предстоит заниматься – опасно? – только и спросил.

– А ты как думаешь? – продолжил злиться Кобергкаев. Желчь так и выплескивалась из его рта, как кипящие щи из кастрюли.

– Тогда мне нужен ствол, – сказал Егор.

– Справедливо… – шелестя фантиком, согласился Тутыр.

– Себя не подстрелит? – снова отозвался Кобергкаев.

– Берг, отдай ему свой, – Тутыр забросил конфету в рот.

Берг внезапно заткнулся, будто его окатили холодной водой и послушно, но точно без удовольствия сунул Бису пистолет между сидений, глушитель – передал следом. Левой рукой Бис скинул магазин себе в ноги, снял с предохранителя, прихватил левой жестко за затвор, неподвижным большим пальцем протеза с силой натянул пистолетную раму вперед, неуклюже согнувшись, осмотрел патронник, лязгнул, снял с боевого взвода пружину, зажал пистолет рукоятью в коленях, четким движением навернул глушитель… Но тут же раздумал. Быстро свернул приспособление со ствола, скинул в карман брюк, чтобы не мешал пистолету в куртке, решив, не зная всех обстоятельств происходящего, быть готовым на мгновенную ответную стрельбу через карман одежды.

– Ого! Да ты трюкач? – сказал Тутыр, одобрительно улыбаясь.

Егор в ответ сгримасничал, перехватил пистолет и выверенным движением вставил магазин с патронами в рукоять:

– Это не трюк… – спрятал он ствол в карман, – даже не фокус… Нет даже секрета в том, что бытовые трудности одноруких разрешаются исключительно мучительным трудом. А в работе с пистолетом нет ни фокуса, ни трюка, ни проблемы – заряжай, стреляй, чисть. Гораздо серьезнее проблема – мне пришить пуговицу. Вот это – трюк!

– И какой же? – спросил Инал.

– А это уже – секрет! Расскажу в другой раз, если будет интерес. Так кто нам конкуренты?

– Бойцы из «Оплота» и «Кальмиуса»… но, из серьезных – Калининское РОВД… Вообще, этим заняты почти все спецподразделения, а под их видом и разные ОПГ. Но – Главой Республики задача поставлена именно нашему батальону, короче. Так что, смотри в оба!

– Порочащих наше имя будем нещадно карать! – добавил Кобергкаев.

Последнюю фразу Егор пропустил мимо ушей, чтобы в мозг не попала; про Берга он все уже, собственно, понял и в нем не сомневался.

Выйдя из машины, все четверо отправились в администрацию рынка. Егор шел замыкающим и оглядывался по сторонам. Донецк совсем не походил на Грозный, но Моздок, по атмосфере, напомнил сразу: еще не война, но уже – ее граница.

К директору рынка Егора не взяли, предусмотрительно оставив с секретаршей. Егор, довольно долго обустраивался в кресле у окна, а затем стал пялиться на нее, найдя привлекательной, мысленно выстраивая необременительный разговор, думал, о чем таком заговорить, но мало, что шло в голову.

На вид ей было за тридцать. Она поднялась из-за стола, как только они вошли и осталась стоять, натужно листая бумаги из черной папки и складывая обратно и, Егор догадался не сразу, конечно, очевидно была встревожена визитерами, словно видела не впервые. Бис успел заметить, что сообщить о визите директору ей не дали, – Голиаф пригрозил женщине кулаком, – а это означало, что важен был эффект неожиданности. Наконец, Егору все стало ясно, решив, что светская беседа вряд ли станет уместной.

Троица у директора задержалась ненадолго. Первым появился Кобергкаев, которого Егор по большей части, видел в затылок, скрытый водительским сиденьем. Он вышел с лицом, какое встречается у людей с наслаждением и удовольствием причиняющих другим боль и страдания. В руке он держал сверток, как если бы хвастался добычей или прикидывал вес. На каменной физиономии Голиафа совсем мало что читалось. Тутыр был непроницаем. И только смущенного вида директор, провожавший гостей до двери, взмок и покрылся противным потом и все тряс сбившейся прической, как если бы к нему безжалостно липли мухи. Или прежде, разок для острастки, залепили в ухо. Все трое даже не взглянули на симпатичную секретаршу, как если бы ее не было.

За полдня группа объездила с десяток торговых точек: три рынка, четыре торговых павильона, три гостиницы.

На Покровском прошлись по рядам, Тутыр обменялся с каким–то ополченцем коротким разговором и сразу уехали.

В гостиницы Бис не входил. По приказанию старшего, всегда оставался снаружи, стоял как дворецкий на сигнализации.

Всей группой отобедали в кафе на Молодых Шахтеров. Улица запомнилась Егору только потому, что аншлаг с названием и номером дома хорошо читался в окне на стене здания через дорогу, а не пролетел за окном на высокой скорости. В столовке Егор заказал отварную курицу с макаронами и стакан питьевой сметаны, но желудком мечтал о куске хорошего ростбифа.

Конечно, на маршруте встречались: и проспект Гурова, где Егор заметил большое скопление ополченцев с оружием, и вывеска «Свежее мясо» на Горького, видимо проголодавшийся на тот момент мозг отметил, где при случае искать свиные стейки для жарки, и красивое здание «Донбасс–Палас» на фоне урбанистического стеклянного монстра, но названия этих улиц Егору известны пока не были.

Совсем мало объектов проинспектировали после обеда, – так Голиаф охарактеризовал проделанную работу, отыскав емкое слово в глубине своей внушительных размеров головы, за едой, – после чего вернулись в батальон.

Под конец дня наступило время расстаться с пистолетом. Бис ощупал его, словно постарался подушечками пальцев запомнить профиль, увесистую тяжесть и даже уловил запах пороха – из него не так давно стреляли… Ему нравились пистолеты. Но с этим – Егор уже не хотел расставаться, за короткое время привыкнув к его соседству в кармане. Только когда Егор остался с одной рукой, – автомат собран так, что его стоит держать, безусловно, обеими руками, – он обратил на этого «зверя» внимание. Этот пистолет был хорош.

– Берг, – Егор с сожалением протянул ствол его хозяину.

– Чо суешь? – озлобленной острой бородой и оттопыренными локтями встретил Кобергкаев. – Почистишь – вернешь!

– Отвяжись от него, – заступился Тутыр. – Он же не стрелял…

– Да, без разницы мне! Такой порядок…

– Все верно, – согласился Егор. – Почищу, нет проблемы.

Берг остался доволен собой.

«Может он сразу родился таким?» – решил Бис.

Казалось, эта тщедушная победа принесла Кобергкаеву небывалое удовольствие, которое тому захотелось растянуть.

– Эй, бесенышь, пятнадцать минут тебе на все!

В грудном отделе позвоночника Егора, будто что–то лопнуло, раскалившись до красна – известное дело – почти у всех бывших военных, особенно офицеров, есть проблема с подчинением. Чем, выше звание, чем позже ушел в запас, чем никчемнее любое «начальство» – тем серьезнее травма.

– Берг, я хочу тебя попросить об услуге, могу? – сказал Егор, прижав пистолет к бедру.

– Смотря о чем… бесенок! – с радостным удовольствием дразнил Берг, отказываясь замечать в голосе Биса тревожные нотки; упиваясь наслаждением, которое не отпускало. – Ну?! Чего хотел?

– Не называй меня так… иначе я утащу тебя в ад!

– Что?! – Берг призывно выпучил глаза. – Чо, ты, сказал, шлюха?! – брызнул он слюной и бросился на Биса с кулаками.

«Почему вдруг – шлюха?» – успел подумать Егор.

Он отступил на шаг и залепил подлетевшему Бергу в лоб рукоятью пистолета, как молотком. Берг рухнул в ноги, словно бежал и провалился под тонкий лед. И только стонал оттуда – тихо и совсем жалобно как обмороженный в ледяной воде ягненок.

Бис отступил еще и, казалось, был готов к стрельбе.

– Эй, боец, остынь. Опусти ствол, – тихо сказал Хадаев. – Продолжать не стоит.

Егор повиновался. Так и стоял в сторонке.

Рукоятью Егор рассек Кобергкаеву лоб до самого носа, да так, что на лицо они стали похожи как родственники из зеркала.

Голиаф посмотрел на Биса злыми глазами, которые стали совсем крошечными, молча оттолкнул его широкой ладонью, в которую поместилась, казалось, вся грудная клетка Егора и одной правой выцепил Берга из полыньи как багром, за лямку на разгрузочной системе.

Берг тем временем ощупал лицо, будто кровью умылся или пригоршню спелой вишни раздавил, от чего волосы как вспотевшие прилипли ко лбу, и все повторял:

– А чего он, а? Алан? Чего он, а?

Поддерживаемый Голиафом Кобергкаев пребывал в состоянии грогги, словно годовалый малыш поставленный впервые на ноги, и позабыв о них, никак не мог сосредоточиться на Бисе – отловить его в своем фокусе, попеременно целясь то одним, то другим глазом и неприятно вращая головой, вроде, спрашивая: «Чо, смотришь, а? Чо, смотришь, сучка!»

– Сам виноват, – спокойно сказал Голиаф малышу, выговаривая ему как несмышленому. – Тебе говорили – не лезь?! Говорили…

– Я убью его… Клянусь! Слово даю: убью! – жалостливо и совсем беспомощно, будто заведомо сомневаясь в силах, клялся Кобергкаев.

– Для начала – ствол верни… – сказал Голиаф Бергу, словно предлагал побороться за него с калекой, полагая, будто Бис теперь пистолет ни за что не отдаст.

Сменив тяговый протез на бионический, Егор по армейской привычке, на табурете, распотрошил пистолет на детали, с головой погрузившись в чистку ударно–спускового механизма и свои мысли о случившемся за день: новом, неприятном или даже гадком для себя и ожидаемом в ближайшем будущем, отметив, что с непривычки зудит культя ноги.

– Егор! Вот, ты где! Еле нашел тебя! Бля, как ты здесь? – радовался Песков и уже обнявшись, полушепотом добавил. – Ну, и обстановочка у тебя здесь – как в плену у талибов!

– Нормально, Вить! – отмахнулся Бис.

– Друзей уже завел?

– Пока только двоих…

– Ну, хорошо! – обрадовался Песок, не уловив в словах сарказма.

– Ты, как здесь оказался? Где сейчас? – отсыпал Егор встречных вопросов.

– Ротного привез! «Медведя»! – улыбался Песков, искренне радуясь встрече. – Механик наш, Ильич, старый дед, приболел… Ну, и предложил командиру меня водилой на время! А я подумал: а чего мне сидеть, вдруг свидимся, а не свидимся – так узнаю хоть, как ты? Нас, с опорника по ротации, кинули роту Абхаза сменить в районе кладбища, вблизи аэропорта. Держим нациков в загоне… Вчера учебные стрельбы были, отстрелял с ПК по крыше аэропорта на зачет – командир принимал!

Егор криво улыбнулся одним ртом.

– Как рука?

Егор собрал пальцы в кулак.

– Ну, круто, брат! – оценил Виктор. – Терминатор отдыхает! Кстати, у нас, на опорнике, все по позывным друг друга зовут – у тебя уже есть позывной?

– Нет, – признался Бис, честно полагая, что теперь Кобергкаев не станет настаивать на своем.

– Бери «Терминатор». Такого, здесь, точно ни у кого нет.

Бис продолжал дурно улыбаться.

– Пока ехали с командиром я о тебе разговор завел, мол, мы знакомы, хочу проведать. Он, кстати, знает о тебе, помнит; сказал, что у него тоже к тебе давно важный разговор имеется. Но какой не сказал… Так что, собирай «шпалер», идем, у машины дождемся.

– Шпалер? Ты где слов таких нахватался? Вроде, молодой, а словечки как у бывалого арестанта?

– Один «правильный» сиделец из Жоринской роты пистолет так называл. Ну, я запомнил. А автомат – знаешь как? «Авторучка»! «Крючок» – его позывной. Он у них в роте, вроде специалиста по угону тачек – промышляют они этим: отжимают у здешних барыг-бизнесменов приглянувшуюся технику, переоформляют в РОВД, ссылаясь на решение Правительства Республики, какие-то тачки в собственность батальона уходят, а какие-то через Ростов гонят в «Рашку», на продажу. Может быть, даже в Воронеж? – вспомнил Песков про родной город. – Механизм по раскулачиванию жидовских еврохохлов отлажен, – улыбнулся он. – Под видом все для фронта, создаем видимость, что все для победы!

– Вить, дальше с таким набором слов только в тюрьму. Если так пойдет, ты по-русски говорить совсем разучишься.

– Не разучусь.

– Слышал такое? Если путь прорубая отцовским мечом, ты соленые слезы на ус намотал, если в жарком бою испытал, что почем, значит, нужные книги ты в детстве читал… – произнес Егор.

– Ты это… Тоже! Сам? Умеешь? – как полная сахарница с мелким песком рассыпался Виктор, у которого сладко засосало под ложечкой от зарифмованных строк. – А мы, раньше, во дворе с пацанами в «буриме» играли и рэп-баттлы устраивали. Я тоже сочиняю рэп, но выходит так себе… А у тебя прям…

– Это Высоцкий, Вить. Не я. Читай больше – это полезно. И сомнительных друзей не заводи – продадут, подставят, разменяют как монетку, – Егор собрал ствол, поднялся, сунул пистолет в карман куртки, придвинул табурет к кровати. – Веди к своему ротному. И вот еще что: не все отобранное здесь под видом раскулачивания принадлежит буржуям, их имущество давно за границей, а если и осталось что-то ценное здесь – хорошо охраняется. И машины, которые отправляются в Ростов наверняка собственность рядовых граждан. Понимаешь?

– Да, знаю я. Ясно мне это было с самого начала. Шутил я так. Ты, прям, как отец мой…

Оба вышли на улицу и направились к машине на внутреннем дворе.

– Вы с отцом близки? – спросил Бис по пути.

– Не особенно…

– Знает, что ты здесь?

– Нет. Ему не нужно этого знать, – отмахнулся Виктор.

– Напрасно ты так, Вить… У меня ведь были похожие отношения, и я об этом кое-что знаю.

– И что же?

Егор влез руками в карманы, наткнувшись левой на пистолет. – «Шпалер», – вспомнил он на минуту.

– Помню, под конец моего взросления отец перестал меня понимать. Не думаю, что он очень старался. Он пахал на двух работах в три смены, чтобы прокормить семью, поэтому я рос сам по себе. Когда он понял, что у нас очень хрупкая связь друг с другом, попробовал снова, но потом перестал совсем. Не потому что не хотел, скорее я все делал наперекор, не мог слушать его нравоучения, спорил, скандалил, – не хотел жить его жизнью. Тогда мне казалось, из-за того, что его жизнь была тяжёлой, он хотел такую же для меня. Ну понимаешь, да? Иногда отцы себя так ведут. Я сопротивлялся. Но вот что забавно. Что именно так все и сложилось, будто не было у меня иного выбора – военное училище, война, фугас, протезы… Может показаться, что так он меня готовил, закалял для суровой жизни, может даже для войны. Но это не так. Он войны не видел. Родился в сорок девятом, в голодные послевоенные годы, родители его рано умерли, он рано повзрослел, много работал, вырастил четверых братьев и сестру, женился, родил сына и воспитал как умел, вряд ли думая о том, что такое воспитание портит характер. И вдруг война чеченская. Что он мог рассказать мне об этом? Что он мог об этом знать? Ничего. Война – это ведь ничто иное, как жизнь при смерти, к которой как известно не подготовиться, она приходит внезапно. Но если война случилась, – есть один выход, – ее пережить. Однако и после нее жить не просто. Когда тебе вдруг покажется, что тебя никто не понимает – иди к отцу. Он тоже не поймет тебя сразу. Да, ты и сам не поймешь себя быстро. И это нормально. Потому что мы особая категория, мы – воевавшие дети не воевавших отцов.

– Как это? – весело спросил Песков.

Его забавлял нравоучительный тон Егора.

«Вроде, еще не дед… – думал он, улыбаясь, – и не отец вроде. Нет? Нет. Вдруг – мой дурак в маске? Нашел меня, гад! – повнимательнее присмотрелся он к собеседнику. – Нет, точно не он. Я б узнал. Да и маску рожи Тириона Ланистера поискать еще надо… Препод? Точно! Институтский! – забавлялся сам с собой Песок.

– После Великой Отечественной, выросло поколение, которое не видело всех ужасов войны, но они жили на рассказах, на впечатлениях от них. И вот, прошли каких-то тридцать лет, у наших отцов подросли дети… то есть – мы.

– Это ж норм! Сорок первый по сорок пятый – можем повторить!

– Вить, не говори так! Доблаебы с подобными наклейками на машинах… – Егор, заметив таких в городе в первый же день, в Донецке действительно, как по объявлению, появилось хоть расстреливай, как-то сразу отделил Витька, сочтя его глупым чтецом надписей, от тех, кто клеил, а значит, – убежден был Егор, – так думал, заговорив в третьем лице, – …ничего не знают о войне, ничего о том периоде! Что они могут повторить? Они не знают, как сделать худую пародию! И могут повторить только себя, нарожав себе подобных уебанов!

– «Бомберы», – сказал Виктор, уточняя. – Наклейки на авто так называются.

Песков почувствовал, что растревожил сердце Биса, как самое настоящее осиное гнездо и, уже заслышав этот противный гул, обещавший зуд и отек всего тела и мозга, виновато перевел тему, чтобы не слушать дальше еще каких–нибудь нравоучений.

– Ну, хорошо… А как же мать? – спросил он.

– Мать не в счет. Она будет только плакать и жалеть. А этого, как раз, не нужно. Это ведь совсем не просто понять человека, вернувшегося с войны, тем более, когда ничего в этом не смыслишь, не чувствуешь, не знаешь, не видел. И принять таким – тоже не легко. А изменить такого человека можно только большой и порой безответной любовью.

Медведчук появился неожиданно, совсем из неоткуда – на спасение Витьке.

– Привет, Егор, – первым заговорил Медведчук, с таким приятельским видом, какой предполагал некоторую близость.

– Привет, – сухо ответил Бис, развенчав любое похожее предположение.

Натянутый тон Егора Пескова насторожил.

– Давно хотел встретиться, поговорить… Извиниться…

– За что это? – не понимал Бис.

– За голосование, которое состоялось, тогда. Люди, вроде тебя, как правило, без дальних разговоров попадают в мою роту. Я должен был забрать тебя…

– Не думаю, что должен! – усомнился Егор в искренности.

– Обиделся?.. Злишься?.. – словно ребус разгадывал Медведчук Биса. – Твоя правда.

– С чего мне вдруг злиться? Ты мне ничего не обещал.

– Все верно, все верно… – совсем степенно и размеренно произнес Игорь. – Отойдем?

Песков быстро сообразил – влез в машину, ухватившись за руль, как ребенок, которого впервые пустили на место штурман, захлопнул дверь и сделался глухим.

– Егор, я тут узнал за тебя… – ты не подумай, чего… – по просьбе комбата. Короче, не буду ходить вокруг да около, причина по которой ты оказался в роте Исы Абулайсова в том, что Ходаренок посчитал тебя «темной лошадкой». Ну, понимаешь?

– Нет. Не совсем… – возразил Бис, будучи сметлив; но, решив, что истинную причину лучше услышать целиком из первых уст, тихонько выудив за тонкую нитку, чем выгадав половину, оборвать хлипкую снасть и потом гадать, раздумывать.

– Ну, вроде, посчитал, что… засланный ты, – Игорь старательно подобрал слово, но совсем не потому, что боялся обидеть, а потому что все другие, что накрутились на язык были малоприятны. – В общем, стечение разных обстоятельств вынудили его так поступить и причин не мало: тут и сложная ситуация с единым центром управления вокруг территориальной обороны, и внутривидовая конкуренция за доминирование в регионе, и непонятная координация сверху, и сомнительные кураторы из Москвы, а еще настойчивые просьбы коллег–гэбэшников за бесконечных «своих»…

– То есть – за меня? – сообразил Егор.

Бис не предполагал, что подобных случаев окажется неслыханно много и именно его – приведет к тому, что вызовет раздражение, будто он внедренный или выше других, – ведь просили, собственно говоря, за инвалида, – но так уж вышло.

– Ну, да… – быстро согласился Игорь и также быстро, но протяжно, почти нараспев, добавил. – Ну-у, и не только, – при этом он посерьезнел. – Не думай, что Ходаренок перестраховался только из-за того, что ты калека, – ведь это на самом деле не главное! Участие важного московского генерала в твоем деле сыграло, пожалуй, некоторую роль.

– Ясно, – только и сказал Егор.

– Про твоего генерала я тоже узнал. Он в отставке по возрасту и, сам наверное знаешь, неслучайно – чудом под уголовку не загремел… А нынче – бизнесмен, учредитель, руководитель…

Егору не нравился разговор. Он вообще не любил зазнаек, копающихся в грязном белье, а эти, всегда не скрывая, подобным кичились:

«Они и так уже много чего натворили, а скоро, злоупотребляя полномочиями и другими нечистоплотными приемчиками своей службы, будут торговать оперативной информацией и отжимать готовый коммерческий бизнес…», – успел подумать.

– Мне неинтересно! – наконец сказал Егор, догадываясь, что грязное и малосимпатичное припрятано напоследок.

– Но, это не все, не главное, – не заставил себя долго ждать Медведчук, ощутив наконец превосходство, высказав, казалось, долгое время гнетущее его. – Сразу скажу, комбат пока не знает только потому, что поручил это мне, – он сделал на этом акцент, подчеркнув важность своего участия. – Сегодня ты ему не интересен. Занят он своим назначением в Совбез. Знаешь, проверять тебя по линии госбезопасности даже не потребовалось. Все оказалось на поверхности. На сайте Росгвардии есть сведения, касающиеся военнослужащего столичного отряда специального назначения внутренних войск капитана Биса Егора Владимировича, удостоенного звания Героя Российской Федерации… Это правда ты?

– Правда.

Егор, потрясенный и подавленный неожиданно вскрывшимися обстоятельствами, не нашёл в себе сил и находчивости даже соврать, странно заулыбался, как бывало в юности, когда шустро и ловко боксируя, неожиданно получал под дых, но, продолжая бой, кивал и улыбался в ответ, показывая всем своим видом, что нормальный, а сам с глазами полными слезной поволоки и пустыми смятыми легкими готов был отвернуться к канатам и умереть. Он сплюнул под ноги и подумал:

«Проворные, все-таки, суки, быстро как раскусили!»

– Ты обалдел, что ли?! – стараясь удержать изумление и одновременно восторг, выругался Медведчук, словно до последнего сомневался, что все подтвердится.

– И ты думал, что никто о тебе здесь не прознает? Когда все сейчас в интернете? Даже парочка фотографий нашлась – ты и Президент.

– Я ничего не знал про это. Не пользуюсь интернетом последние пару лет. И это не мой вопрос. Скорее – публичных людей. Вопрос коллегиальности, имиджа для «больших», и статуса и достоинства для «маленьких» – постоять рядом с большими на равных условиях, особенно в ситуациях, когда освещают газеты и телевидение.

– Какого хуя тебе здесь надо! Герой, епть…

– Видимо тоже, что и тебе…

– Ты серьезно?! Здесь уже есть один – «Óдин»… – строго заявил Медведчук, изумляясь, словно божественная должность была вакантной недолго и уже пару дней как занята, а кандидаты все настойчиво прибывали, – …глава какого–то центра в составе Центра каких–то государств при каком–то разведуправлении какого–то штаба! Он же – с четвертого года министр обороны Южной Осетии под вымышленным именем, тоже Герой, той же – назначен Москвой!

– Да–да, знаю: он же Жора, он же Гога… А почему – «Óдин»? – паясничал Егор. – Бог, что ли, какой?

– Позывной такой! – разозлился Медведчук на едкую насмешку. – Только одно дело он, и совсем другое – ты! Он хотя бы защищен…

– И кем?

– Главным управлением ГШ… Государством! И к тому же еще засекречен!

– Ага! Так засекречен, что тебе про него все известно? – с горьким юмором посмотрел Егор. – Странная эта штука – ваша секретность?

– Дурак, ты, если не понимаешь на сколько все серьезно, данные о тебе в свободном доступе, в интернете. Их может получить любой, кто захочет, разные нежелательные люди… – поглядел Медведчук по сторонам, показав о ком речь, проведя рукой по лицу, как если бы имел густую бороду. – Ты сейчас где? Не понял еще?!

Бис стал задумчив.

– Вот–вот!

– Зачем им я? Мало что ли героев? У них своих полно… – блеснул Егор хитрой усмешкой поперек худого лица. – Хатуев, Какиев, почти все Ямадаевы… в конце концов, Кадыровы… – развеселился он не на шутку. – Подумаешь: я?

Игорь Медведчук яростно и всем сердцем не понимал Бисовской веселости.

– Это шутка такая, да?.. Я понимаю! – зачем–то сказал он. – Пойми ж ты – я помочь хочу! Правда, не знаю как! Перетереть с комбатом о твоем переводе? Но, он с самого начала был против… А сейчас придется рассказать всю правду! Вот только как он воспримет такое известие? Заявлять такое – тоже опасно…

– Опасно, на передовой! – расхрабрился Бис уже из вредности и хамства. – Я здесь под стражей, что мне будет? И стража, та еще…

Впрочем, несмотря на серьезную опасность и строгость, с которой Медведчук рассуждал, сам он почему–то раздумал сообщить Бису о своих подозрениях за капитана с позывным Сивый, из-за которого, собственно, и решился на разговор. После всего наговоренного и услышанного Игорь посчитал зазорным и совсем неудобным, не мужским для себя, и язвительно обидным для признанного Героя России делиться, чем может обернуться геройство Биса для чеченцев. Правда, и Егор затеялся так, что о загадочном капитане не узнал – оборвал хилую снасть, как не хотел, – разрешив недолгое смятение Медведчука – говорить или нет. В конце концов, у каждого своя голова, пусть и раненная, успокоился Игорь.

– Ладно, – кивнул Егор, поостыв. – Спасибо.

– Это за что? – удивленно кивнул Игорь.

– За желание помочь. Прости и ты меня, за вспыльчивость… – с удовольствием сказал Егор, какое испытывает всякий, кто, сорвав тревожную злобу на человеке послабей, нашел в этом отдушину. Скомканное лицо Биса порозовев, подобрело и расправилось как парус на ветру. – Делай, что считаешь правильным, на то ты и командир!

Игорь тоже оказался отходчивым.

– Как ты здесь? – спросил он из уважения.

– Хотелось бы оказаться в другом месте… Где–нибудь в районе аэропорта. Можно – и на кладбище?

Последние слова прозвучали для обоих понятными, без богобоязненного трепета, без лишних уточнений и грязных сальных шуток.

– Уже прознал? Ну, понятно! – догадался Игорь, отыскав глазами безмятежно дремлющего Пескова за рулем.

– Что в мире хоть твориться? – спросил Бис, стараясь узнать маломальские новости.

– Сложно все, – отмахнулся Игорь, уместив в одну фразу абсолютно все сведения о жизни на Земле.

– Это понятно. А если по сводке?

– У нас некому сводки готовить. А из новостей… – задумался Медведь, – сам порой узнаю какую-то новость, а оказывается ей уж как неделя. С третьего числа штурмуют Славянск, уже в четвертый раз, город расстреливают с боевых вертолетов. Уже занят Красный Лиман; в районе Царицыно непонятное происходит; Луганскую погранзаставу блокируют уже шестые сутки – если не взяли уже. Информация проходит плохо, медленно, разноречиво… неоперативно, короче. Кто-что слышал, с кем-то удалось созвониться – такие данные и имеем. Вчера, говорят, под Славянском из ПЗРК сбили самолет! Вроде, как воздушный разведчик – а подробности никто не знает. Сидим все на телеке – ждем, может, что скажут?

– А у нас?

– У нас? – Медведчук задумался пуще прежнего. – Вчера мы в составе штурмового отряда – одного моего взвода и двух батальонных рот хотели выбить украинских погранцов с пропускного пункта Мариновка, – по информации украинская армия заняла Мариуполь и стремительно движется к нам, – но, в очередной раз потерпели неудачу, – на подходе получили таких оглушительных пиздюлей – водителя головного «КАМАЗа» уничтожил снайпер и, как по команде, на нас обрушился шквальный огонь. Пока мы разворачивали минометы и пытались сокрушить оборону блокпоста из всего что имели, налетели штурмовики… понесли потери, конечно, умеренные для такого боя, но – два «двухсотых» и пятнадцать «трехсотых» – ощутимый урон для сводного отряда из восьмидесяти бойцов. Пришлось откатиться… Блин, это уже вторая неудача, после аэропорта! Не хватает нам сил… или опыта! Короче, закрепились пока на кургане, севернее Мариновки: справа – Степановка, за нами – Снежное – через которое лежит единственная рокадная дорога соединяющая Харцызск, Шахтерск, Торез… и Красный Луч – по ней к нам приходит подкрепление, оружие, боеприпасы; в то же время с высоты удобно корректировать «арту» с «нулевого» километра – завтра уже решено пристреливать – отлично видно часть дороги, цементный завод в Амвросиевке, в ясную погоду – даже Азовское море, – улыбнулся Медведчук, – в дальнейшем курган можно использовать как плацдарм для развития наступления – я, правда, в этом не сильно соображаю – так говорят… совсем не плохое место, в общем, роем землю в траншеи, пускаем корни. На аэропорте тоже не все гладко – завелся снайпер, постреливает – открыли на него охоту! – сказал Игорь, направляясь к машине. – Как и сказал: сложно все…

– Ясно, – вдумчиво произнес Егор.

– Держись! – пожал он руку Егора. – Постараюсь тебя вытащить.

Вопреки малоутешительным переменам и известиям с фронта, Егор вернулся в роту, ощущая легкость и свободу, чего давно не испытывал. Чувствовал раздолье, будто скоро развернется здесь как следует, несмотря на то что ничего серьезного Медведчук не обещал. Но, Егор будто бы стал счастливым королем. Будто груз секретов и тайн был сброшен с плеч, и он теперь был не настолько потерян и натружен тяготами, каким казался на первый взгляд. К нему вдруг откуда–то пришла бойкая уверенность, может быть, думал Егор, она перешла к нему через пистолетную рукоять из головы Берга, из его смелого лба, посмеивался он. А главное, он долго думал и решил, наконец, что повел себя с Медведем правильно, разговаривал на равных, ни – рядовой с командиром, а – капитан с капитаном: говорил открыто, по существу, ничего лишнего. Правда, к вечеру его вновь обступили тревога и скверные мысли, как превосходящий противник со всех сторон сразу.

До самой ночи Егор ждал, когда явится Берг – отбирать пистолет – отчего еще сильнее хотелось сохранить его у себя до утра. Подождал. Прилег. Стал раздражаться и злиться на то, что пора уснуть и нельзя, что Кобергкаев никак не шел, что сам не набрался смелости пойти и вернуть, что с утра будет квелый и сонный, а поделать ничего не мог. Позже, с наступлением ночи, в кровати, Егор с ужасом представлял, как Берг скрытно приползет по полу, а не гордо придет, исполнять свою страшную кровавую клятву, Берг даже привиделся в быстром сне с заштопанной распухшей мордой, чем собственно спугнул сон. Но вместо Берга в полночь явился Аллагов.

– Эй, одноногий, спишь?

– Нет, блядь… тебя жду! – вдруг потеряв голос, сказал Бис.

– Угомонись, поговорить надо.

– Утром приходи. Занят я…

– Чем ты таким занят, а? – усмехнулся Аллагов, застав Биса с руками под одеялом. – Дрочишь, там?! Я сейчас пришел – утром поздно будет, – сказал он.

– Для кого поздно? – почувствовал тревогу Бис.

– Для тебя! Не меня же?!

Егор не шелохнулся. Нащупал под одеялом предохранитель пистолета с патроном в патроннике, оставаясь лежать в кровати в своем необычном виде человека–робота, – конечно, Егор ждал Кобергкаева при параде, иначе было нельзя.

– Я думал ты, сука, умный и тебя здесь не встречу. Думал, ты на своих обрубках на полпути в Ростов… А ты, баран, ждешь, когда резать тебя буду!

Ну, не может мужчина быть без ярости, она должна быть в нем хоть иногда, в Аллагове ее было – ведром черпай.

Егор, не моргая, одними глазами огляделся по сторонам, чтобы заметить с кем пришел Аллагов, не один же пришел, но никого не заметил. От этих мучительных действий на глаза навернулись слезы, ужасно хотелось проморгать, аж бросило в пот, но он только свел брови и ничего не ответил.

– Поднимайся!

– Ты поговорить хотел? Поговори и иди. Я так – послушаю.

– Ну, ты, псина! Ведешь себя, как не мужик, – сказал Муса.

«Ну, что с ними не так, а? – первым делом подумал Егор. – Что за обращение такое: шлюха… сука… псина? – припомнил он и последние слова Берга. – С кем они там, у себя, привыкли разговаривать? С собаками, что ли? И почему в женском роде с однополым себе…»

По другому поводу Егор даже не имел четкой позиции: он обязан вообще подниматься из постели, когда с ним говорят? Тем не менее, сказал первое, что пришло в сонный ум.

– Откуда тебе знать, как ведут себя мужчины? Думаешь, назвав меня сукой, делает тебя одним из них? Говори, зачем пришел и проваливай!

– Ты мне не нравишься! – очень просто сказал Аллагов.

– А что, здесь конкурс красоты? – просыпалось природное хамство Егора. – Я здесь не за тем, чтобы тебе нравиться.

– Не притворяйся, ты меня понял…

– Ну, знаешь, ты тоже не в моем вкусе.

В темноте кто-то гоготнул, как придушенный подушкой. Аллагов, вразрез внешней грозности, которую добавлял сиреневый мрак, смутился.

– Я смотрю за тобой, – совсем растратив ярость, сказал Муса. – Если ты… – погрозил он пальцем или кулаком, Егор не различил в темноте. – Я тебе плохо сделаю.

Вопреки скудости произнесенных слов и их скучности, намерения Мусы Егор воспринял как угрозу убийством. Так показалось Егору. Ему вообще такие предостережения не нравились, он давно воспитал в себе отношение к подобным обещаниям, считая, если решился делать – делай, незачем угрожать.

– Аллагов, похоже, ты совсем дундук! – повеселел Егор. – У меня руки нет и ноги – мне без них плохо. А твое плохо – для меня – даже хорошо, – признался Бис, все решив про намерения чеченца.

– Вай, бля! Я последнее тебе делаю внушение: потеряйся, понял, да?

– Предупреждение, долдон, а не внушение, – поправил Бис. – Учи русский.

– Я предупредил! Делай вещи, пока не поздно! – удаляясь, сказал он.

В след за Аллаговым в темноту затопала еще пара берец.

– Слышь, Магомед, что такое – долдон? – послышалось в хрусткой темноте.

– Хуй его знает, Муса? Наверное, оскорбление такое? В интернете глянь.

На соседних кроватях заворочались люди. Егор некоторое время лежал неподвижно, словно вышел из неудобного неуютного тела, осмотреться сверху и вернулся обратно думать, что ему делать. Только не успел, уснул.

Следующим утром Джамалдаев без разговоров отправил Биса к Зазиеву. Проведенная в протезах ночь не лучшим образом сказалась на самочувствии, Егор тяжело прошел мимо Сулима, почему–то подумав: «Знает ли Сулим о его конфликте с Бергом?» и «Какой будет их, с Бергом, встреча сегодня?», но в это утро Кобергкаева не оказалось. Его подменял Аюб Текуев из одного с Егором весеннего «призыва». Они перекинулись фразами, на которые тот ответил уклончиво, то ли с явным нежеланием, словно тоже предупрежденный, то ли тоже заключивший пари на русского – не болтать.

Голиаф был привычно хмур. Тутыр, напротив, – впрочем, как и при первой встрече, – весел и улыбчив, может быть, даже больше обычного. Поглядывая на Биса красивым лицом, он, казалось, вспоминал о случившемся с Бергом. Может, радуясь сходству шрамов, вроде: «…а Кобергкаев… Маир – тебе не родственник, часом?!», а может, еще утром потешался над Бергом, разглядывая пострадавшее лицо и, безусловно, гордость, задевая самолюбие: «Что, брат, словил пулю, не прошедшую канал ствола?! Похоже, калека стрелять не может, думает, пулю так… вколачивать надо!»

«…А может, – думал Егор, высоко оценив себя, – восхищен сноровкой калеки»…

– Ствол у тебя? – спросил Тутыр.

Бис кивнул.

– Хорошо, – улыбнулся он красивыми зубами. – Можешь считать, что добыл в бою.

«…Весь он какой-то неприлично красивый для «солдата», – на секунду подумал Егор.

– Работаем по привычном плану, – коротко проинструктировал Голиаф, сев в машину, которая будто гнедой жеребец привстала на одно колено под весом всадника в боевых доспехах.

«Интересно, – в своих мыслях находился Бис, совершенно далеко от происходящего. – У библейского «Халка» был конь? Или, может, колесница?»

В машине снова закрутилась осетинская пластинка. Маршрут был новый, как и водитель, и Голиаф всякий поворот указывал Аюбу рукой, не всегда вовремя, но всегда целиком перекрывая Егору обзор видимости в лобовом стекле машины так, будто утреннее кислое солнце на время кубарем падало за горизонт и стремглав проносилась короткая летняя ночь.

Дни закрутились погожими и похожими друг на друга, как Берг и Кибо (такой позывной получил Бис, коротко от «киборг»), которых во взводе Зазиева в шутку прозвали близнецами. В отличии от первого, второму прозвищу Бис не обрадовался, а Кобергкаев пока об этом ничего не знал потому, что во взводе после конфликта не появлялся. Официально, числился на больничном. А «Кибо» был выбран не случайно, как излюблено выражались местные – в оперативных целях, которых на Донбассе оказалось много и разно. Второй причиной такого позывного стало присутствие в донецком аэропорту украинских военных, которых местные прозвали «киборгами», конечно же, за живучесть, а не содержание у тех в организме машинно–человеческих компонентов.

Был и другой вариант от «Киборга», но Егор отмел его сразу. Лично предложил – «Водопад» или «Инженер», но, первый, оказался водовозом в батальоне, а второй – имелся в какой–то особой спецгруппе, не то в «Оплоте», не то в Русской православной армии, и тогда Бис махнул протезом, решив: лучше так, чем по марке производителя бытовой электроники в том варианте, в котором почти незаметна разница с Бергом. Такому сходству Егор категорически противился, достаточно было того, что дразнили двояшкой.

На что–то другое Егор уже не рассчитывал, подозревая, что на редком фронте с фантазией был порядок, а в роте кавкасионного типа с ней, пожалуй, как на всем Кавказе всегда было печально в силу традиционного аскетизма и религиозной философии. Однако, он ошибся.

Как оказалось, лакец Аюб Текуев по названию любимой песни «Пепел к пеплу» известного немецкого коллектива выбрал позывной «Аше», который здешние полиглоты зачем–то перевели на русский, решив, что так будет патриотичнее, на ряду, а вернее в одном строю, с греческим «Омегой», остзейским «Бергом», арабским «Зелимом», дисишным «Бэтменом», библейским «Голиафом» и красавчиком «Тутыром».

Аше был взбешен до побелевших сбитых костяшек кулаков, скрученных канатом желваков на скулах и вздувшихся под бородой–ширмой, но, в финале всей истории все–таки став Пеплом, повел себя удивительным образом сдержано.

– Пепел, жди в машине, – сказал Голиаф Аюбу. – Кибо, идешь с нами.

Текуев только цыкнул в ответ.

Собственно, он цыкал в начале любого выдаваемого голосового сообщения, если не делал этого вместо слов, будто переключаясь с приема на передачу, клацал тангентой радиостанции.

– Словами говори, понял? – сказал Голиаф раздраженно. – У меня нету терпения разгадывать твой сигнал!

– Я – Пепел, понял, – кивнул Аюб, как обычно вначале цыкнув.

Получалось, как в радиоэфире, очень правдоподобно.

С утра в Кировском районе случилась перестрелка и розничные торговцы на Покровском наперебой болтали что–то о переделе полевыми командирами ополчения сфер влияния в городе, что незаконные вооруженные формирования свои интересы будут отстаивать по любому, то есть – огнем и мечом.

Кем–то в районе Мариновки была занята артиллерия. Отголоски артиллерийских разрывов, как далекие грозовые раскаты среди совершенного голубого неба, осязаемые едва заметным, но упругим сотрясанием воздуха, еле–еле ощутимой дрожью насиловали слух Егора.

Наслушавшись разных домыслов и запросив сведения по рации, Голиаф получил информацию, что «арта» – не врал Медведчук – работала в интересах кургана, в районе Саур–Могилы; что ополченцы «Оплота» – с утра в Кировском районе – отбивали принадлежавшую им колонну бензовозов от таких же, из «Кальмиуса».

Похожие случаи теперь были не редкость. У кого была бронетехника, не имели поставок горючего, у кого имелось вооружение, не было поставок боеприпасов, и наоборот. При обращении за помощью чаще получали отказ. По подобным причинам конфликтовали, доходило до вооруженных столкновений, а иной раз – до банального разбоя. А дальше, один отряд, доведенный до отчаяния при подобном бедственном положении со снабжением, самораспускался. Другой, вливался в состав хорошо вооруженных и укомплектованных подразделений с высокими государственными преференциями по захвату гуманитарных грузов из России, где была еда, одежда, оружие и бензин.

В одно время одни склады валились от избытка гумпомощи и продуктов первой необходимости, другие, в том числе для мирных жителей, пустовали – не хватало обыкновенного хлеба. И каждый добывал его как мог.

Были и абсолютно непримиримые отряды и группы изгоев, промышлявших откровенным мародерством и грабежом.

Ополченцы из Счастья, соседней Луганской республики, так и поговаривали: «Счастье нужно защищать всеми силами от всего света и самих себя!»

На Покровском Голиаф встретился с ополченцем, которого Бис узнал сразу же – предположив, что тот, вероятно, смотрящий за рынком – Тутыр встречался с ним в первый день.

В этот раз Тутыр из машины не вышел, был сосредоточен или чем–то даже подавлен, что выглядело вполне себе одинаково. Егор провел примитивный анализ и припомнил, что тот, за утро, кроме пары фраз с ним, больше ни с кем не обмолвился.

Тем временем смотрящий скоро объяснился, запрыгнул в поджидавший его пикап, и машина выехала с территории рынка.

– Наши планы немного нарушились, – сказал Голиаф, уже в машине. – Поезжай за ним.

Текуев молча завелся и тронулся. Никто от известия не обеспокоился, никто, кроме Егора, который теперь к любым подобным поездкам по известным причинам относился настороженно. Машины тандемом двинулись на окраину Буденновского района, и дальше – из города.

«Что происходит? Не по мою ли душу? Может, меня хотят… – мыслями в припрыжку, будто не поспевая, думал Егор. – Где тогда Берг? Или – инициатива Аллагова? Неужели Текуев в теме? Почему – нет? – сам себе отвечал изредка Бис таким же вопросом. – Аллагов вполне мог подговорить Текуева… Нет, вряд ли Текуев в курсе, что произошло между ними… И Тутыр ведет себя странно… Зачем спросил про пистолет? Щупал! Удостоверился: вооружен я, или нет, чтобы действовать наверняка?» – Егор щурился летнему солнцу и ветру в приоткрытое окно, вращал глазами и, – хотя это всегда трудно сделать пассажиру, – стремился запомнить маршрут по приметным ориентирам.

Он цеплялся глазами за высокие и низкорослые здания, за серые неприметные многоэтажки и кричащие вывески витрин, за выцветшие днем фонари и спутанные проводами слаботочки столбы электропередач, за моргающие желтым светофоры и дорожные зажмурившиеся знаки, за группы безликих людей и одиноких без дела прохожих, за припаркованные на обочинах и навстречу спешащие автомобили и автобусы, даже за свежую местами разметку автодороги, пока все разом не кончилось. Люди незаметно исчезли, а деревья стали больше и гуще – Егора это даже позабавило. Вскоре, любые признаки всеобъемлющего человеческого присутствия стали малы и ничтожны, и началась промзона.

Что было понятно Егору? Что нормальные люди из пригорода, из загородных красивых коттеджей убрались первыми: кто–то – в глубь города, кто – в глубь России и Украины, кто–то – еще дальше, по своему выбору. И в этом нельзя было их упрекнуть, уезжавших ради себя, ради детей, да нет разницы по каким из миллиона самых разных причин они так спешили. Оставшись здесь, они бы произвели впечатление людей, как минимум, ненормальных. Но, таких здесь было достаточно много и их ненормальность была здесь, пожалуй, нормой. Ведь оставались не единицы – не имевшие денег или серьезных возможностей, побоявшиеся неизвестности или за оставленные дома; оставались сотни тысяч – наделенные особой психической силой и известной грубостью, и готовые к испытаниям не для людей с тонкой душевно организацией или ранимых.

– Где мы? – не стерпел Бис.

– Едем на склад, – коротко пояснил Тутыр.

– За картошкой? – улыбнулся Бис, выуживая подробности.

– За моркошкой, – улыбнулся Тутыр в ответ. – Скоро увидишь.

Конечно, Егор не мог принять за правду, что весь этот путь был проделан ради моркови – ну, не лопух же был; к тому же – последние, с виду ничем непримечательные, слова, насторожили его пуще других. Егору и без них сразу было понятно, чем он–они занимаются, вернее, в чем он участвует. А потому, мало что хотелось видеть, тем более – слышать и, не дай бог, делать. Он готовился к войне – умереть в бою – но никак ни этому. Он чувствовал, как окоченели пальцы на одной руке, что случалось довольно часто от волнения, давно заметив за собой, что без второй стал холоднокровным как рептилия, как будто температура тела, всегда зависящая от окружающих условий, не была подчинена июньскому солнцепеку.

Конечным пунктом назначения ополченцев оказалась охраняемая «восточными» производственно–складская база в Буденовском районе – в районе «ВАЗовской» развилки.

Ворота открыл вооруженный человек, машины въехали и остановились. Выходя, Бис совершил над собой заметное усилие, – ноги и руки, в частности родные, были против совершаемых действий, – по причине недоброго предчувствия.

Территория базы была асфальтирована, огорожена и утопала в зелени деревьев и диких кустов. Сорная трава небольшими островами росла на территории склада посреди асфальта. На воротах производственной зоны стояли вооруженные люди, у ворот одного из складов снаружи… и сразу за дверьми, внутри – тоже.

– Давай, заходи! – поторопил в спину, замешкавшегося Биса, ополченец из охраны склада.

– Иду, не торопи! – оступился Егор совсем не из-за протеза–ноги или сложного восприятия мрака за дверью, а потому, что внезапно заметил человеческую фигуру и насторожился. – Легко, думаешь, на протезе, что ли?! – Осторожно шагнул он внутрь.

– Заходи, не бойся! – подоспел Тутыр. – Все свои!

«Почему–то я нисколько не сомневался! – решил Егор в голове. Он, первым делом, чтобы хоть как–то успокоиться, вспомнил основы тактической работы в сумерках и темноте, когда уровень осведомленности о том, что происходит вокруг резко снижается и, прежде чем шагнуть в черноту, прикрыл ведущий глаз, которым обычно целился, подумав напоследок. – Как бы не стать параноиком!»

Оказавшись внутри, он немного успокоился – никто не попытался на него наброситься, да, и какого–либо посыла к этому не наблюдалось.

Искусственное освещение складских помещений отсутствовало, но в конце коридора проникала тонкая полоса дневного света очевидно через какой–то стеновой или кровельный элемент здания, предназначенный для сообщения помещений с улицей. Внутри было сыро и душно, пахло плесенью и испарениями, будто склад был подтоплен. Откуда–то из глубины доносились приглушенные крики, очевидно, пьяные – кто–то требовал что–то от кого–то – пока полумрак не раскололся сухим эхом дикого вопля, который невозможно было установить кому принадлежал – этому крикуну – возбужденному и пьяному или кому другому. Но, Егор – видимо так был настроен психологически – без труда догадался для чего назначался склад, его рука невольно поползла в карман.

– Внимание: под ноги… – сказал боец, шедший впереди с шеврон морской пехоты на рукаве, – …лестница!

Лестница без перил – перила, как и многое из металла, были спилены и проданы – в конце коридора предлагала всего один, единственный путь – в подвал. Опираясь на стену, по которой змеилась паутина глубоких трещин, Егор спустился вниз. Здесь пьяного было совсем отчетливо слышно. Кто–то, здесь же, по–детски скулил.

– Звони, тварь ебаная! – неистово завопил он. – Ты знаешь, кто мы?! – пьяный, то ли спрашивал, то ли наводил страх, но, признаваться не спешил. – Думаешь, я буду церемониться?! Звони, сука, не то мозги тебе вышибу! И нихуя мне за это не будет, тварь?! Знаешь, почему? – собеседник пьяного молчал. – Я давно умер; я умер еще в Ираке! – Егор даже представил, как эти слова орут пленнику прямехонько в испуганные глаза, слезящиеся и оплеванные, в одной из секретных тюрем ЦРУ. – Ты знаешь, кто мы? Знаешь, сука?! Думаешь, мы ополченцы? Вонючие добровольцы из вонючей России? Не–е… Мы хуже, и нас не существует! Мы правительственные наемник… чистильщики такого дерьма, как ты! Нас – нет! Меня тут нет! И тебя через минуту не станет!

В ответ пленник только промычал. Егор без труда представил еще и приставленный к голове скулящего пистолет. Но, ошибся.

– …Я позвоню, позвоню… – вдруг заголосил мужчина сквозь надсадный кашель, когда ствол пистолета наконец вынули из его рта. – Руки развяжите только!.. дайте телефон!

– Кто это так свирепствует? – осторожно, будто – на деле – без интереса, спросил Бис.

Морпех обернулся.

– «Борман»… – сказал он с улыбкой и подчеркнутым удовольствием. – Профи – слышишь, как работает? Всегда полагается на экспромт, махнет стакан и – вперед! Работа, конечно, нервная, но делает он ее в высшей мере тактично!

Подвал оказался длинным коридором с земляными полами и помещениями в обе стороны без дверей. Ботинки проваливались в мягкий сырой грунт, как в высокий ворсистый ковер. В воздухе стоял кислый запах мочи и пота, здесь же пахло едой и алкоголем – еды Егор не видел, но – сыро–копченную колбасу учуял совершенно точно.

В подвальных помещениях находились люди в форме и без; те, что были без – находились без верхней одежды вообще. Полураздетые были связанны и размещались в секционных креслах по три сидения, какие встречались в школьных актовых залах и госпиталях, припомнил Егор. В дальней, темной комнате шумно гудел генератор, но света не хватало, светильники были не везде, только в тех помещениях, где переносные прожектора безжалостно выжигали глаза привязанных к креслам людей. Егору захотелось поскорее оказаться снаружи – к кадыку подкатила горечь, во рту так пересохло, что язык прилип к небу. В помещении с генератором Егор едва не свалился в свежевырытый окоп с лопатой внутри, более напоминавший не докопанную до конца могилу.

В комнате с ярким светом, небольшого роста, крутоголовый, немолодой надзиратель в грязной полевой форме без знаков различия, сидящий напротив пленника на табурете, поднял свои красные опухшие глаза на Биса, брезгливо рассматривая его.

– Внимательно…? – в безжалостном свете прожекторов его лицо было сизым. Бис никогда не понимал людей, подменяющих целое предложение одним таким словом. – Борман у аппарата! Что надо? – не дождавшись ответа, спросил сизый снова.

– Воды, – сказал Бис, заметив воду в бутылках.

– Попробуй, – харкнул он на пол, утершись кулаком в беспалой перчатке с пистолетом.

Егор вытянул бутылку, шумно открыл ее, огляделся, торопливо сделал два глотка, накрыв ртом извергшийся вулкан газированных пузырьков.

От углекислого газа в раз перехватило дыхание.

– Ух, газированная! – похвалил воду Бис, вытирая губы. – Жаль теплая…

– Да! – согласился Борман. – Этим… – кивнул он в сторону своего пленника, прятавшего лицо, перекрывшись связанными руками, и растянул рот в едкой улыбке, – …теплая тоже не нравится!

Егор сделал еще глоток, закрутил бутылку и поставил к остальным.

– Ты будешь звонить, сука? – вернулся пьяница к пленнику. – Или я…

– Маша, Маш, слышишь? – неожиданно заговорил тот в ладони. – Алло! Алло! – оказалось, связанными руками он прижимал к уху телефон, будто прятал его от всего мира или скрывал, что звонил из подвала на далекий красный Марс, где связь была с серьезными помехами. – Ты слышишь меня?.. деньги? деньги?.. удалось собрать?.. – кричал пленник, стыдясь произносимого и кивая грязной головой. – Что?.. Нет? Нет… – сказал он без возмущения, и, казалось, даже с горьким облегчением, переспросив. – Сколько? Сто?.. – с мольбой в глазах посмотрел он на пьяного. – Миллион сто! – передал он ему слова из телефона.

– Сказано было: два! Торговаться вздумал?!

Егор вышел.

– Это и есть Борман? Кто он? – спросил Егор морпеха.

– Наш дознаватель! – с гордостью сказал тот. – Бывший чекист–нелегал, подполковник в отставке… В две тысячи пятом, в Ираке джихадистов пытал… В десятом, в Кении – пиратов, на военно–морской базе ВМС в Момбасе…

– Кого ты слушаешь?! – вмешался Голиаф, услышав рассказ морпеха, выходя из соседней комнаты с куском колбасы и хлеба. – Прапор он, в донецком управлении сидел в дежурке, шлагбаум поднимал! Должны были уволить за пьянство – уже документы ждал, но Майдан начался, а документы по пути потеряли… – Голиаф играючи не всерьез замахнулся своей огромной рукой на морпеха, как если бы хотел отвесить ему несомненно летального щелбана. – Контрразведчик, блядь, нелегал!.. Ладно этот алкаш болтает, ты чего повторяешь? – морпех виновато смутился, почесав за ухом. – Поэтому он здесь, на складе, вместе с тобой, а не в медведевской роте. Медведчук не знает за его службу в Ираке – язык давно бы болтуну подрезал!

– А для кого здесь так много минералки? – спросил Бис.

– Для «воте-р-бординга», – роняя изо рта жеванное, произнес Голиаф, – …пытка такая – водой. Через нос вливают… Альфовцы в Ираке подсмотрели!

В ходе осмотра подвала стало ясно, что пленниками Бормана были еще трое мужчин. Все они казались гражданскими и никак не походили на вражеских диверсантов, – кем их представил морпех, – что позже было опровергнуто самим Тутыром.

– Этот воровал из фонда «Спасение» уважаемого предпринимателя Василия Мамчика, – вел экскурсию Тутыр в свете ручного фонаря. – А этот, директор–передовик шахты «Воля». Завтра передадим тебя на «подвал МГБ», – сказал Тутыр, обращаясь к директору шахты, – где тебе предъявят обвинение в незаконном хранении оружия и подделке документов.

– Это ошибка, – обессилено выдавил из себя шахтер, словно истратив все человеческие силы это доказывая. – У меня никогда не было оружия.

– Будет! – пообещал Тутыр шахтерскому начальнику, представляя следующего. – А этот военный преступник – вор! Поднял арендную плату для предпринимателей своего рынке…

– Я же поднял аренду по вашему совету! Для того, чтобы было чем платить налог в банк ДНР! – возмутился вор с лохмотьями пищевой пленки на шее.

– Врешь! Ты обворовывал население! С подельниками похитил жену предпринимателя Яненко.

– Нет! – зарыдал директор рынка. – Я не делал этого!

Не сразу Егор признал в замордованном человеке того, чья секретарша приглянулась ему в первый день налоговых сборов. Даже Егор понимал, что не существовало таких обстоятельств, при которых этот слабый, без воли человек, директор рынка, мог похитить другого.

– В соответствии с Положением о военных трибуналах, утвержденным Указом Президиума Верховного Совета СССР… – произнес Тутыр слова, которые никак не умещались в его рот, – …от двадцать второго июня сорок первого года, на «подвале», за воровство, мародерство и похищение людей будешь приговорен к смертной казни через расстрел…

С Егором едва не случился когнитивный диссонанс, словно он оказался в тридцать седьмом году, в самом аду – в подвале НКВД.

– Тутыр, что мы тут делаем? – спросил наконец Егор. – С какой целью здесь?

– Директор нашего рынка хотел раскаяться в содеянном, – сказал он в ответ. – А цель наша – защита ДНР от ее врагов! Ты, что, забыл зачем ты тут?

– Это все неправильно, Инал…

– Если тебе надо на воздух, можешь подняться, – оборвал он Биса.

Егор вышел в коридор, уже не раздумывая – уйти или остаться, как вдруг показалось, что в комнате напротив, в темноте, прятали женщину. Она беззвучно плакала. Егор ни за что не узнал бы и этого, если бы дознаватель не заговорил с ней в полумраке.

– Я вам очень сочувствую, – тихо сказал он. – Мне неприятно, что вам приходиться здесь находится. Правда! Что я могу сделать в такой ситуации для вас? Вы – голодны? Хотите, поесть? Или может быть – водки?

– Отпустите меня, пожалуйста, – заплакала она. – Почему я здесь? Что вы хотите от меня? Что мне сделать, чтобы меня отпустили?

Через пару секунд тишины из полутьмы раздался жуткий крик:

– Да, ты, ебаная блядь, можешь только сдохнуть здесь! Сдохнуть, ты слышишь? Поняла?!

– Что мне сделать?.. отпустите меня? – рыдала она.

– Я сказал: сдохнуть! Ну, раз, ты, такая умная – можешь у меня отсосать перед смертью… – пуще прежнего заорал Борман, – …тупая ты пизда!

– Ну все, сука! – крикнул кто–то кому–то истошно. – Тащите сюда воду!

– Шагай в машину, – приказал Тутыр, пихнув в спину Егора.

Егор вышел из подвала взвинченный в миг ослепший от яркого света и одурманенный сухим горячим воздухом. Прислонившись к стене, он хмуро молчал и остервенело смотрел впереди себя, как всегда в тех случаях, когда не мог изменить или повлиять на ситуацию, или приходилось подчиняться, выполняя чужие приказы, которые до скрежета зубов хотелось обсудить.

Он проснулся в три утра – будто спал и выспался. До нового рассвета оставался час и надо было его вытерпеть. Но, первым делом, едва открылись глаза, он вспомнил подвал на «ВАЗовской» развилке, от чего новый день, не суливший ничего светлого, показался нестерпимо противным и горьким. Вырвавшись из объятий скрученных в канат простыней и сырой с обеих сторон подушки, с которой и за которую не то боролся во сне, не то прятался, как за бруствером окопа, он долго не мог прийти в себя, как будто вырвался из обреченной разведки боем – не понимая еще – самым чудесным образом. Пробуждение – дело абсолютно интимное, как одиночество: это и ужас нового дня, новой жизни, ведущей к смерти; и борьба с миром за выживание, который тебя никак не хочет и в нем ты уже как покойник на кресте, разрушен прямым попаданием. Остается висеть звездой – уже не контуженный – истекать кровью…

Обстоятельства, в которых свершился вчерашний вечер, обнажили неведомую прежде Егору часть войны, которую он считал для себя закрытой и недозволительной и, которая раскрыла перед ним множество неразрешимых и крайне неудобных для самого себя вопросов. Начавшийся внутренний процесс самоедства зацепил и назревшее когда–то решение по собственной смерти, которое бесхитростно забуксовало и заглохло. Он вообще себя не заметил – просто был там, где люди делают все, чтобы не умереть, где психофизически невозможно думать о чем–то другом. Это раньше Егор решил: умру в бою! В бою погибнуть легко: безрассудный, но смелый поступок для такого инвалида, как он – обеспечить отход, а самому остаться, прикрыть, зная, что это смертельно. Такое действие могут охарактеризовать как «слабоумие и отвага», но Егора поймут. История знала немало подобных примеров: чтобы был подвиг – должна быть утрата; смерть по глупости в армии тоже не устроить без подвига. Мертвые герои обесценились, потому что много мертвых дураков за ними спряталось, и живых – еще много… О живых героях – спор отдельный.

…Но боев не было. Они шли далеко, куда Егору было не успеть, к тому же Егор вдруг признался себе, что оказался чрезвычайно мягок и раним для места, в котором оказался, что вчера повел себя как эмпатичный и сострадательный человек, каким в действительности являлся не всегда, чаще по настроению, скорее даже напротив – оправдывал войну – ведь он уже был на войне, видел подобное и знал, что такое присуще любому положению – предвоенному, военному и после, что подобные процессы таких положений протекают одинаково.

«…Не разочароваться бы в себе, – думал Егор, – …и ничего о себе не узнать из того, чего лучше о себе не знать!»

В действительности он знал и понимал, что увиденное в подвале – другая грязь войны – она есть и будет, пусть он никогда этой грязи не касался, но точно знал – при любом военном конфликте ее не обойти. Он знал это также точно, как и то, что при подрыве сапера на фугасе остается ведро человеческого мяса, а в подорванном и обгоревшем бронетранспортере найдут скалящиеся и обугленные черепа механика–водителя и наводчика, будто они не кричали в огне, прежде контуженные взрывом, а гоготали, умирая.

Никогда прежде Егор не считал себя самым задумывающимся человеком в мире – на войне все такие – не задумывающиеся сильно; но с каждым боем, из которого выбирался живым, осмыслял что-то новое, местами важное, местами не очень, временами философское, а временами дурашливое, что, конечно, не делало из него человека исключительного ума – все было проще – обычным вещам давалась иная оценка. Она заключалась в иной оценке человеческого бытия, в ином измерении чужой и собственной жизни и смерти, мужской дружбы, ненависти и жестокости, отваги и страдания; тогда – война поставила под сомнение почти все о чем он знал прежде, с чем успел соприкоснуться в жизни, с тех пор для него ни в жизни, ни в смерти не осталось особого таинства. И хотя войну во все времена считали порождением исключительно мужской природы, для Егора она во многом осталась непостижимой.

Именно сейчас, совершенно неожиданно, настоящей правдой открылись такие обстоятельства, в которые Егору самому было тяжело поверить и мириться вероятно по причине архаичного страха перед чеченскими боевиками, теперь уже кавкасионными ополченцами с автоматической репутацией «боевик», Егор ощущал себя жалким трусом, не таким, каким был в молодости под свинцовым кипятком их ружей, фугасов и «сабель», когда думал и в голове ничего не возникало иного, кроме страшной их казни в стиле хадаевского трибунала. Сейчас все представлялось иным – он в тактическом окружении – еще без ножа у горла, но с таким страдание, будто ежеминутно переживал унизительное насилие пленом и несварение от обеда тетки с позывным «Впроголодь» одновременно. Правда вины начальника батальонной столовки в этом не было – какие продукты давали, из тех и готовила.

Тем не менее, война в Украине при всей своей кажущейся схожести не была второй Чеченской, несмотря на то, что для большинства украинских военных являлась безусловно справедливой, как и обе чеченские для русских солдат на Кавказе. Да и защитники Донбасса агрессию Украины ни при каких условностях не принимали праведной, хотя бы вследствие того, что Донбасс не нападал на Украину, в отличии от Ичкерии, ставшей в войнах с Россией агрессором.

В страшных чеченских войнах русский убивал чеченца не из различий веры, а ради торжества справедливости, которая для него не строилась на грабеже чеченцев и их домов, их убийстве, насилии и унижении их женщин, похищении чеченцев с целью выкупа, тем более, рабовладения, как если бы человека в чеченце было сравнимо меньше, чем в русском. Безусловно, подобным образом – в отношении чеченских боевиков и людей ошибочно считавшихся таковыми – поступали и русские солдаты и офицеры, но однозначно сказать, что причины тому были одинаково значимые, вряд ли можно. Это было въевшееся в мозг горе поражений в тяжелые моменты войны. Кровавая месть, глубоко пронизывающая сознание человека на войне – еще вчерашних мальчишек – ненависть за убиенных боевых друзей, казненных как в средневековье. Ярость и гордость одиннадцатиклассников. А скорее – и первое, и второе, и третье. Все же, резать людям головы, как жертвенным баранами, надо быть способным и это было в природе горцев, но с точки зрения русского – в природе зверя.

Чеченец убивал русского главным образом по причинам идеологической вражды, основанной на священной борьбе с неверным, национальной гордости и самолюбия, горьких обид в тяжелый период советской истории, после чего подобное недоверие и неуважение к целому народу сменилось противлением. Чеченец убивал, и делал это с большим уровнем ожесточенности нежели это происходило на Украине, где повстанцы-сепаратисты не прибегали к типичным для чеченских боевиков методам – захвату заложников, устройству терактов и этнических чисток.

Впрочем, и без всего перечисленного человека в человеке на войне не оставалось, он выгорал, как свеча, и неважно было он русский, чеченец или украинец. Убивали друг друга обычно, без геройства, чтобы выжить. Когда сатанели – убивали с особой жестокостью. Обыкновенные убийства. Только и всего. Назвать иначе, не выкручивался язык… Герой-сепаратист из ПЗРК сбил вертолет с четырнадцатью военными на борту близ горы Карачун, недалеко от Славянска; спецназовцы героически отвоевали выжившего пилота и тринадцать мертвецов, среди которых – бравый генерал, обещавший убивать мирное население России – теперь мертвый герой Украины. Вот, такое обыкновенное геройство одних и других. Всех можно понять, всех оправдать. Зачем украинским солдатам мертвые тела товарищей ясно-понятно – клятва «своих не бросать», клятва распространяется и на мертвых, провести ритуал, отдать последний салют, отомстить. Зачем мертвый генерал сепаратистам – страшно предположить, может быть, тоже для ритуала…

Однако, кое-что общее усматривалось и на Донбассе и в Чечне. Ни одно из государств, участвующих в войнах, ни Украина, ни Россия, каждое в своем отдельном случае, что Россия в Чечне, что Украина на Донбассе, не могли поступиться частью своей территории, считая себя независимыми и суверенными. Логика в действиях государств в обоих случаях имелась и в этой связи, исходя из собственного тонкого ощущения Егор был на стороне и украинской армии и донецких повстанцев одновременно, но только не на стороне украинских добробатов и нацбатов, что были для Биса сродни чеченским боевикам, кем впрочем – опять же по его мнению – являлись и местные ополченцы и российские добровольцы – донбасские сепаратисты – и он сам. Все же, одной из причин своего волонтерства Егор называл то, что Украина в разное время отправляла в Чечню для войны с Россией – убивать ее солдат и офицеров – тысячи своих наемников из праворадикальной ассамблеи. Украинские боевики «геройствовали» в Карабахе, Приднестровье, Грузии; своих визави Егор повстречал впервые в Чечне на консервном заводе во время второго штурма Грозного, они были русыми, с широкими славянскими лицами и четкими прямыми носами, светлобородыми, может быть, даже голубоглазыми – правда, к моменту встречи, мертвыми.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Скрестив за спиной руки, Ходаренок выхаживал по кабинету в мрачном сопении присутствующих ротных командиров с глазами полными тревоги и общего непонимания обстановки.

– По данным разведки… – начал он, – сегодня утром мобильная группа семьдесят девятой аэромобильной бригады ВСУ с наскока пыталась занять высоту двести семьдесят семь. Атака противника захлебнулась, напоровшись на полевую оборону, но будь их больше, мы столкнулись бы с серьезными проблемами. Возможно, это только передовая группа, основные силы еще на подходе… В связи с этим, приказываю: в кратчайшие сроки провести мероприятия по организации и усилению полноценной обороны кургана, в том числе в Снежном и Дмитровке. Взять под контроль мосты через Миус и Крынку в Зугрэсе. Помимо поставленных прежде задач и мероприятий, Игорь, – обратился Ходаренок к Медведчуку, – выдели две разведгруппы на следующие направления: во-первых – мобильной группы десантников, ушедших на Мариновку; во-вторых – на подступах к кургану. Артиллерия «нулевого километра» уже привязана к высоте?

– Так точно, – хмуро доложил Иван Блажко с позывным «Урал».

– Иван, надо перебросить на курган пару зенитных установок.

– Сделаем, – тихо согласился он.

– А «малая горка» под «артой» или голая?

– Обе горки привязаны, командир, – поднял он голову. – Надо будет – до самого Днепра «арту» привяжем.

– Отлично, – призадумался комбат. – Другие мероприятия доведу после рекогносцировки. Собираться уже не будем, дополнительные распоряжения доведу по телефону. Более не держу, все свободны… Кроме, Кулемина, – вспомнил комбат.

Медведчук поднял руку над головой.

– И Медведчука и Абулайсова, – заметив, добавил комбат. – Глеб, обожди минуту – быстро уладим вопрос, – кивнул он Кулемину. – Игорь, что у тебя?

– Бис Егор – хочу забрать к себе, прошу разрешения. Иса, не возражаешь?

Абулайсов распрямился на стуле.

– Не возражаю, забирай. Мне калека с самого начала не был нужен.

– Погоди, Иса, не горячись, – остудил комбат осетинского командира. – Помнится, он у тебя непросто так?

– Непросто, и что? Мне нет нужды в нем. Нет пользы, кроме внутреннего раздора. Он уже нажил себе врагов… Завтра же забирай, – предложил он Медведчуку.

– Командир, не возражаешь? – повернулся Медведчук к комбату. – У меня есть интересная придумка по его профилю в свете последних событий.

– Игорь, я тебя просил «пробить» за него… Что скажешь?

– Проверили, командир… – неудобный момент смутил Игоря: задача была из давних, – доложить особо нечего: учился, служил, подорвался… Правда, есть один нюанс, доложусь отдельно.

– Ясно. Как использовать хочешь?

– Минирование…

– Принял. Забирай. – Ходаренок поднялся. – Идем, Глеб… Игорь, давай-ка ты тоже с нами. Выезд через пять минут.

– Если не возражаете, – Биса тогда заберу сразу? Может понадобиться на кургане… Иса?

– Он с утра по заданию Джамалдаева работает. Нет его в батальоне.

– Хорошо. Завтра, так завтра…

Этим утром, но часом ранее, Текуев с позывным «Пепел» на построение не явился.

– Где Пепел? – спросил Бис Голиафа.

– Развеяли… по ветру! – с удовольствием сказал Дзилихов и сделался абсолютно довольным собой. – Сейчас Берг будет, – добавил он в конце.

Бис заметно напрягся, успев за время позабыть и, сделав равнодушный вид, спросил:

– И где он?

– Задерживается.

Кобергкаев появился позже остальных приметной издали походкой над которой многие посмеивались. Он походил на человека, которому на плечи взвалили неосязаемый посторонними и им самим мешок картошки, неудобно упирающийся в затылок.

– Ну, и рожа у тебя, брат! Ох, и рожа! – раскрестив руки, словно две дубины, процедил сквозь зубы Голиаф. – Страшно смешная, как у алкаша. Людям тебя показывать категорически нельзя, будут бояться, что покусать можешь!

Егор улыбнулся одним ртом, едва заметной улыбкой, которую даже если б заметили вряд ли таковой признали.

Вообще, пришлый люд на Донбассе был на редкость едким. Поговаривали, что такова была особенность этой публики, – ихний юмор жизнь не продлял, а скорее успокаивал оголенный нерв. Вполне возможно этим людям предстояло взглянуть на свою жизнь из самой последней ее точки, и потому на этот счет строгого табу не было. По такому случаю зло шутить и смеяться надо всем чем можно, в том числе и друг над другом не возбранялось.

Физиономия Кобергкаева отмеченная свежим шрамом стала грубее и еще сохраняла умеренную отечность и синюшную желтизну, но Егор смотрел в нее глубоко и спокойно, даже немного забавляясь, зная – это скоро пройдет.

В упор не замечая Биса, Берг со знанием дела проверил рабочее место: влез под капот, дважды пнул левое переднее колесо – не вполне понятно, на что рассчитывая – и, наконец, усевшись за руль, впервые взглянул на того через зеркало. Бросив косой плотоядный взгляд и пригладив пятерней шевелюру, беззлобно цыкнул на отражение, – но, будто все же незаметно взглянув на Егора, – огладил неопрятную бороду и завел двигатель. Егор все помышлял, какой будет теперешняя вражда с Кобергкаевым, но ничего не надумал.

Несколько часов группа кружила по городу, останавливаясь у торговых площадей, по большей части, крупных городских рынков, задерживаясь совсем ненадолго. Заглядываясь по сторонам, Егор любовался зелеными улицами с приметными зданиями и сооружениями городских достопримечательностей, которые – сделал собственный выбор Егор по принципу увиденных разрушений в чеченском Грозном – украинская армия наверняка предпочтет для точечных ударов артиллерии и авиации в грядущей войне: «Донбасс–Арена» на Челюскинцев – Егор даже представил врезающийся в зеленый газон поля снаряд или авиабомбу, от которой останется зиять черный беззубый рот воронки; дворец молодежи «Юность» – несомненно с Кобзоном вместе – ну, какая юность без песни «о тревожной молодости»; Свято–Воскресенский храм и труженик–шахтер на площади – фашисты, как всегда, придут убивать и тело и веру; бизнес–центр «Северный» – напомнивший Егору «семейку» знаменитых сталинских высоток в Москве – но, с приставленным стражем «северных ворот» земли русской великим князем киевским Невским, правнуком половецкого хана Котяна.

…Так бы и смотрел Егор с горькой тоской по сторонам, если бы Кобергкаев сердито не рванул машину вперед.

– Это она?! А?! Точно – она; ее номер! Попалась, сучка! – завопил он как умалишенный. – В этот раз – не уйдет! – грубо перестроился он в левый ряд. – Тебе не уйти, шлюха!

– Эй, Маир, аккуратнее… – возразил Тутыр с удивительно спокойным лицом, на котором только на секунду глаза выдали тревогу, но с таким глубоким опозданием, словно он только сейчас заметил происходящее.

Бис не понимал, что происходит, кроме того, что Кобергкаев преследовал машину, водитель которой не сразу, но догадался о погоне. Город понесся за окном в таком темпе, что казалось, вот – только что за окном мелькали дома, машины, сочные деревья, а через минуту асфальт отошел от колес и в окне почудились – синее небо и слоистые облака. Бис не знал, что и думать, хватался за все, что помогало справляться с крутыми маневрами Берга. Хоть какую–то мысль относительно происходящего пытался додумать до конца, но единственное, что смог – заметил на пути дорожный указатель на аэропорт Прокофьева – прямо; Мариуполь, Киев, Красноармейск – налево…

Кобергкаев в крутом пике зашел в поворот, не прекращая погони.

Уже в пригороде, преследуемая машина свернула в поселок и загнала себя в тупик, в окруженье высоких каменных заборов и дорогих кованных ворот. Берг, не раздумывая, выскочил из машины и, вскинув автомат, бросился за водителем. Голиаф последовал за ним, но с другой стороны. Только Тутыр сладко закурил белозубым ртом почему–то уверенный в благоприятном исходе.

Водителем оказался мужчина лет сорока, в костюме и при галстуке. Он был один, вооружен не был, сопротивления не оказывал. Оказавшись на земле, неуклюже повалился лицом вниз, как если бы его силой сбили с ног. Берг не разборчиво что–то заорал лежачему в затылок и произвел выстрел. Егор неожиданно для самого себя зажмурился.

…Пуля прошла плечо беглеца на вылет. Водителя иномарки, истекающего кровью и слабеющего сознанием, Кобергкаев приволок к колесу, первую помощь оказывать не стал. Нервно с характерным акцентом Бис представил Берга: что еще за первая помощь?.. никогда не слышал о такой!..

– Одевай браслеты! Живо! – крикнул Берг Бису, швырнув к ногам пленника наручники и удерживая на прицеле человека вне сознания.

По пути, еще сомневаясь – стоит ли повиноваться – Егор сделал шаг, потянувшись за браслетами и больше уже не видел ничего, ничего не чувствовал – солнце закатилось куда–то под ноги или даже немного дальше – Егору потом казалось, что это он хорошо запомнил. Все вокруг потускнело, легкие под самый щитовидный хрящ заполнила сырость, какую ощущаешь, спустившись в подвал, где кипяток из сопливых стыков труб или вентиля капает на полу сваренную крысу или, когда бьют склянку с нашатырем – не рядом, где–то там: пахло слабо и дыхание не перешибало. Через минуту – так казалось Егору – он нашел в себе силы чуть приподнять голову, определив по собственному виду, что приволочен к преследуемой машине – пыльный и абсолютно бесполезный, как пальто в середине июня. Подстреленный водитель сидел справа с понурой до самой груди головой. Собственная – тоже соображала тяжело и болела, казалось, даже от собственных мыслей, но Егор смог ее ощупать, обнаружив за ухом большую гематому, болезненную шишку, осознав минуту спустя, что был потрясен ударом по голове. Пистолета в кармане не было. Удержать в голове мысли не получалось, Егору хотелось уснуть сном, какой иногда называют, мертвецким. Сквозь всполохи света к нему пробивались голоса, но как не напрягался, он ничего понять не смог. В следующую минуту его заволокли туда, где солнца было поменьше, он почувствовал это через тяжелые неподъемные веки. Правой руки не было, вернее, протез ее болтался отдельно от тела, где–то в рукаве. В темных глазах, в которых уже не кружили, как назойливые мухи, белые светлячки, он узнал, наконец, голос Берга.

– Вай, какой мотор! – вопил тот.

Егор подумал о нем с неприязнью, с трудом разлепив оба глаза и свыкаясь с ярким светом.

– Ну?! Как тебе тачка?! – восхищался Берг всем к чему мог поочередно прикоснуться руками – салонное зеркало заднего обзора, которое покрутил и в котором разглядел полуживого Биса, панель управления мультимедийной системой, кнопки климат–контроля, рычаг автоматической коробки переключения передач, и дальше – по кругу. – Немецкая! Эй, ты, бес… – запнулся Берг, но обидно цепляться к Бису не стал, словно побоялся спугнуть радость; Егор воспрял одним глазом, – …как там тебя теперь? Смотри, как твой протез!.. У меня теперь тоже – «мерс»! А?!

Егор прикрыл глаз, никак не разделив восторга. Тутыра в машине не было.

– Алан, ну, как тачка?!

– Огонь, брат! – согласился Голиаф.

Егор сопротивлялся, из головы никак не уходила сонливость и последнее, что запомнил – об этом еще напоминали сгустки крови на внешнем зеркале, они успели потемнеть, но от этого менее очевидными не стали – в человека гражданского, безоружного, стреляли. Егор быстро догадался, что теперь передвигался на чужом автомобиле, после чего впал в забытье. Маленький, трясущийся на ухабах, мир на миг сузился до точки.

…Кобергкаев вылез из машины почему–то с окровавленной головой, сломанное левое ухо было оторвано и странным образом висело на шее, казалось, на мочке. Левый глаз заплыл, на щеке имелись два глубоких пореза.

– Нихуя! – сказал он жизнеутверждающе и твердо. – Мы завтра им покажем! – он покачнулся и из его носа вытекла тонкой струйкой кровь прямо на грудь…

Егор очнулся уже в батальоне, по–прежнему на заднем сидении «мерса» от того, что кто–то, как раненная птица, колотился в спинку из багажника и даже скулил как–то по–птичьи, совсем не как человек или зверь. Он мало что помнил; отчетливо – только то, что должен был закрыть на ком–то наручники и мерседес, в котором обнаружил себя. Голова раскалывалась от жуткой боли и Егор с трудом выскребся наружу.

На следующий день Биса в состав группы не назначили. Оставили в роте, что оказалось весьма кстати. Ни Джамалдаев, ни Абулайсов это решение прокомментировать не смогли.

– Терпи… – сказал Сулим.

– Жди… – сказал Иса.

Ни один из двух ответов не был исчерпывающим и не объяснял Егору, чего именно предстояло терпеливо дожидаться. Пожалуй, впервые за короткое время не стало занятия, кроме разных дурных мыслей.

«Как бы не дождаться чего… – подумал он, о чем думал не один раз. – Вариантов – немного: красиво пригнувшись отсюда сбежать… – бросил он взгляд за спину, – …или, положиться во всем на судьбу и изо всех сил принять ее?»

В расположении оставались те, кто по–хозяйски смеялись, что–то выясняя на тарабарском, лежа на дежурных кроватях. Бис сидел на своей, сам ни свой, скинув искусственную ногу.

– Привет, Егор, – Песков появился тихо, без восхитительного «салюта» с каким часто появлялся. – Как ты? – поинтересовался он.

– Привет… – поднял Егор голову. – Ты как здесь? – спросил он в ответ, не отрываясь от дела.

– Проездом. Комбату от ротного пакет вез… Чем занят?

– Зарядкой, – сказал Егор.

– А?! Это теперь так называется? – не стал заглядывать Песков через плечо. – Может в город сгоняем? Нормально пожрем где–нибудь? Есть время?

Егор минуту сосредоточено массировал культю и медленно так обрадовался, будто ему пружину механического завода накрутили до улыбки или даже сильнее – до счастья.

– А, давай! – согласился он. – Мне бы позвонить еще?

– Не проблема, позвонишь! – не меньше Биса обрадовался Песков. – Искать не станут?

– Ну, до сих пор не искали? – смело высказался Егор.

– Тогда – идем?

– Время дашь – протез приладить? – глянул Егор на Витьку, потянувшись за «ногой».

– Давай–давай, конечно! – улыбнулся тот. – Я со стороны вообще о другом подумал!

– О чем?

– Что ты того…

– Чего – того? – не догадался Егор.

– Лысого гоняешь! – ребячился Песок, показывая снующую вперед и назад руку.

– Ты, Виктор, правда дурак? – сказал Егор таким тоном, каким ни разу к Пескову не обращался.

– Не, ну, а что такого? Я все понимаю: надо дух переводить? Пар спускать! Если не так – давление заработаешь! У нас, мужиков, на это всего одна форсунка… А что? Врачи говорят: нет ничего постыдного, только польза одна! – оправдывался Песков. – А как моряки без женщин? Сначала придумали себе, что женщина на корабле к несчастью, а потом – сами… а так бы взяли одну-две и ходили бы, как в наряд, по графику! Не, ну, а что делать, когда гудит там как ветер в трубе? Терпеть, что ли – до звезд в глазах? У меня – когда так… я вообще ни о чем другом думать не могу, все одно на уме будет!

– Вить, моряки потому и придумали, что к беде, чтобы еще большего несчастья избежать, – сказал Бис.

– Ну, понятно–понятно, – виновато заговорил Песков, как если бы сам был застукан.

– Ты присядь, подожди минутку, пока я собираюсь…

Виктор сел напротив и внимательно следил за руками Егора, пока тот соединялся с бионогой, будто готовился быть санитаром. Морщился, не замечая себя, как если бы съел несъедобное и его вот–вот стошнит.

– Готово! – поднялся Бис, застегивая китель.

– Слава богу! – признался Песков. – Мне чуть плохо не стало!

– Я видел…

Оба в голос рассмеялись.

– Эй, Кибо, ебальники завалили!

Оба, также в миг, умолкли. Будто за окном бабахнуло и все прислушались: где, и будет ли еще?

– Это он нам? – прошептал Песок удивленно.

– Это он мне, идем, – сказал Бис. – «Кибо», это мой позывной.

Забравшись в машину, Виктор открутил оба окна.

– Сейчас артиллерия частенько работает, так что я теперь даже музыку не включаю, чтобы слышать, что вокруг. И не пристегивайся, – проинструктировал он, – чтобы в случае чего быстро выбраться…

Егор кивнул, не возражая.

– Как тебе город? – спросил Песков, оказавшись на широкой улице.

Егор на секунду стушевался, почему–то сначала пожав плечами:

– Похож на курортный в межсезонье… Но, иногда напоминает аккуратное кладбище – цветы, памятники, тишина… из посетителей – старики и вояки…

– Это ты точно подметил! Но людей осталось много, ты это зря… Люди здесь – главное! Гражданские здесь – своего рода вариант сопротивления! Какой был бы смысл защищать пустой город без людей?

– Согласен, – кивнул Бис приятно удивленный таким взрослым взвешенным заключением. – Давай только сразу на почту, позвонить надо срочно домой…

– Какую еще почту?! Держи! – протянул Песков мобильник. – Сейчас станцию вай–фая найдем, чтобы сигнал был нормальный – отсюда только так звонить можно, пока без всяких префиксных кодов! Набирай пока номер!

Егор без труда, на память, набрал номер телефона. В действительности, номеров, которые Егор помнил было два – Катин и генерала Рябинина. Знал их на память – тренировал ее таким образом. Записывать два десятка последовательных цифр, присвоенных абоненту, в специальную книжку или блокнот не было никакого смысла. К тому же Егор давно не пользовался мобильником – звонил редко, из таксофонов, да, и кому было звонить – даже разволновался, когда услышал в трубке стон длинных гудков; вышел на улицу.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – почти шепотом произнес он. – Это я, Егор!

– Егор, дорогой, ты?! Ну, слава богу, жив, бесов сын! – несознательно сказал Рябинин, как иной раз отзывался о нем еще в штабе группировки войск, в Ханкале, распрямляясь над оперативной картой. – Какого черта, не на связи! Опять за старое – режим радиомолчания соблюдаешь?! Сейчас – мобильники у всех под рукой! Тебе он на кой черт?! Селфи делать?!

– Не завел еще мобильника, Владимир Лукич, – стал оправдываться Егор. – Звоню с чужого… Не было возможности завести…

– Ладно… – закончил наконец Рябинин тираду, – …извини! Наверняка, времени у тебя мало. Говори: где ты? как устроился? какая помощь нужна? Рассказывай! У вас уже война вовсю? Или опять брешут в телевизоре?..

– Да, какая война, Владимир Лукич?! Зачатки нового феодального строя… Устроился нормально, в батальоне «Восток» я…

– В чеченском?!

– Нет, батальон местный…

– Кто комбат?

– Ходаренок командует… Нормально все, товарищ генерал!

– Нормально? – повторил генерал. – Помощь требуется?

– Нет, спасибо! Звоню – отметиться, что все в порядке.

– Ну, хорошо! Будь на связи, пожалуйста, понял? И, давай, береги себя!

– Понял, товарищ генерал, – сказал Егор напоследок.

Он стряхнул телефонной трубкой, точно сбросил звонок. На сердце стало теплее и спокойнее, будто поговорил с матерью и отцом, о которых боялся думать и потому не звонил, чтобы не беспокоить стариков. Катя никогда не переставала поддерживать с ними связь, даже после расставания с Егором, и – он был уверен, что – так было лучше.

Егор вернулся в машину с угасающей улыбкой на лице.

– Дозвонился? – спросил Виктор, заметив на лице радость.

– Дозвонился.

– Отлично. Теперь пожрем?

– Пожрем.

Они сели в ближайшем кафе, сразу заказали чаю, и попросили меню.

– Егор, давно хотел спросить… – имея тайный страх оказаться таким, как Егор, ввиду ухудшения военно–политической ситуации на Донбассе и соглашаясь со сложившимся почти за сорок лет локальных войн стереотипом: «пусть лучше сразу убьют», Виктор поинтересовался, – …тяжело жить на протезах? Танцевать на них, правда, можно, как летчик из фильма, Мересьев?

– Ты про «Повесть о… человеке? – уточнил Егор.

– Да, про нее… Мог он так в жизни? Танцевать там… управлять самолетом?

– Вопрос, конечно, интересный, требующий отдельного исследования, – пожал плечами Егор с тем важным и вдумчивым видом, с каким говорят о серьезных научных трудах. – Это, вроде, правдивая история… И все же, черт его знает, что можно было и чего нельзя на протезах прошлого века?..

Пескову представилось, что вся эта история с исследованием – про сморщенных академиков РАН в залатанных на локтях истлевших пиджаках:

«Хотя… – всего на мгновение согласился он, – это уже не элитарный клуб почтенных старцев: ученых нет, открытий – ноль, прорывов – тоже. Туда заехали чиновники в костюмах на крутых иномарках – плагиатят, покупают и продают академические звания, земли и здания… Министры, губернаторы, депутаты Госдумы без ученой степени – редкостью советской эпохи… правда, чтобы дербанить наследие Академии ученым быть не обязательно…»

Виктор поморщился на себя и беспорядок своих мыслей, и уставился на Егора. Ему нравилось, что Егор разговаривает с ним все–таки как с равным и очень редко с высока, откуда–то из возраста отца и деда, пусть и был старше. Бис упрямо не заводил разговоров о прошлом, агрессивно разделив жизнь на «до» и «после» подрыва. Впрочем, о жизни с протезами рассказывал, куда охотнее и даже с удовольствием, чем о жизни до них, во всяком случае так казалось, словно он не желал ничего помнить или обсуждать, кроме, разве что о праведности войн, будто была в этом какая–то особая философия. Виктор не спорил, просто не хотел разбираться и понимать этого философского дерьма, для себя сразу решив: Бис так считает – и пусть. По нынешнему положению Пескову хватало нравоучений Ильича – основного водителя Медведчука, который в силу возраста и местами скверного характера в одностороннем порядке взял над юным Витькой шефство. Витька без особого напряжения сносил эти бесплодные усилия старика и только посмеивался над ним.

– …Мой первый протез был с коленным модулем – тупо сгибающейся палкой с шарниром. – Начал рассказ Егор без особой благодарности и мягкой памяти о нем. – Протез был легким, и это, пожалуй, был его главный минус. Думаю, он был легче оторванной ноги… Принцип ходьбы был прост, как все гениальное – «выкидываешь» протез вперед, ставишь на пятку, переносишь на него вес тела, шагаешь здоровой ногой, и так дальше… Правда, на нем я без конца падал, а это – то еще зрелище, и – так себе удовольствие!

– Сильно «палка» отличался от нынешнего? – поспешил спросить Виктор.

– Безусловно! – отхлебнул Егор чаю. – Я когда на этот уверенно встал, думал, с размаху могу обвалить угол дома – зацепи его плечом! О, какую силу ощущал! Но, спуск и подъем по лестнице – это основа различий. Можно, конечно, подниматься и спускаться приставным шагом с сохранной ноги, как учат на любом протезе. На первом, при спуске сначала ставился протез, а затем здоровая нога, а при подъеме – наоборот… Конечно, это прошлый век! – махнул Егор рукой. – Другое дело, с модулем бионическим: внешний источник питания, три с лишним килограмма, надежный, уверенный, устойчивый… электронный! – чуть ли не по слогам с удовольствием произнес Егор. – За семь лет на «сгибающейся палке» я почти привык ходить как пират Карибского моря. Мозг считал, что ходить можно только так, не иначе, и я уже не мог вспомнить, как ходят обычные люди. Первые шаги на бионическом – мне дались трудно, как годовалому. Принцип ходьбы отличался от прежнего кардинально. Протез уже ненужно было ставить на пятку и строго следить за этим. Ставился на ступню с едва заметным углом, полным переносом веса на него, дальше – шаг здоровой и толчок от земли пальцами протез. Вот, и вся любовь!.. Помню, через двадцать минут я уже ходил по залу без посторонней помощи. Но сложности, как уже говорил – в подъеме и спуске по лестнице, в особенности, когда мозг не доверяет протезу. Чтобы спускаться переменным шагом, как это делаешь ты на родных ногах… – Егор невольно стал изображать руками ноги, те ведь были в аналогичных условиях, – …нужно пяткой встать на край ступеньки, за счет веса согнуть протез в колене и в этот момент здоровой ногой шагнуть вниз. Колено держит все тело и не дает упасть. С подъемом немного сложнее: перед ступенью нужно протезом взмахнуть назад, – как бык копытом, – протез сгибается, в этот момент заносишь его на ступень. Коленный модуль фиксируется в таком положении, помогая подняться и разогнуться, вместе с постановкой здоровой ноги выше… Сейчас спуски и подъемы по лестнице, прогулки в горах и в лесу для меня не проблема, обхожусь без поддержки, если только не слишком крутой склон…

– Как ты все вытерпел? – с сочувствием в голосе сказал Песков. – Это же пиздецки тяжело и наверняка больно?!

– Первые года два я практически не вылезал из госпиталей, если б не они, я бы убил себя гораздо раньше. Может быть, сразу, как только окреп. Но, потом смерился, привык, нашелся смысл – уцепился за жену, как за спасительный круг, которую гнал от себя в надежде, что уйдет, а она осталась. Как-то договорились, что попробуем жить вместе – ради сына. Последующие пять-семь лет я жил вполне активной жизнью: перевелся в Москву, продолжил служить в спецназе, старался не отставать от братишек, занимался спортом, домашними делами, сыном… – Егор замолк, словно вспомнив что-то тяжелое, осекся, будто обжегся кипятком, глотнул остывшего чаю, – вместе с этим, часто пил, думал, так притупить боль, жалел себя, требовал жалости к себе у жены, попусту изводил ее и сына, до тех пор, пока они от меня не ушли… Ведь это не вся беда целиком – когда ты с протезом… даже с протезами ты все равно – без ноги и руки: да – вернулся, да – с войны, да – едва выжил, чудом уцелел, но, можно ли назвать это целым? – выставил Егор протез. – Беда остается в тебе, она никуда не уходит… Она не заметна, ее не видно сразу, если ты не живешь с человеком бок о бок, потому что она здесь… – он поднес искусственный палец к виску, – …в голове. Со мной всегда это чувство, что я умер там – в чертовой воронке… Я этот подрыв внутри себя чувствую, как живет, а сам я – умер… Когда живешь с руками и ногами как устроено, привык и думаешь – так будет всегда и вдруг жизнь без жалости забирает у тебя ногу или руку – так не хочется расставаться со всем этим… Это ведь очень трудно – бороться каждый день со всем миром, с самим собой, с тем, что невозможно делать без руки или ноги… или – без того и другого сразу.

– Блядь, мне этого даже не представить! – сказал Виктор проникновенно.

Егору вдруг померещилось, будто он тянет Пескова взашей в воронку своей катастрофы.

– Сейчас же ты в норме! – жизнеутверждающе заявил Песок. – Смотришься – супер прикольно! Ты же выбрался?

– Нет, Вить, не выбрался. Я оказался слабаком, не смог удержать эту силу. Я растратил ее на поиски загадочного тумблера, который, рассчитывал, разом отключит глубокое чувство безысходности и крушение прежней жизни… Но, никакого тумблера не оказалось и дело было ни в нем…

– В чем тогда?

– В семье, – сказал Егор с горечью. – В жене и сыне. Моя сила была в них с самого начала. И я пренебрег этой силой. Я ее попросту проебал! В какой-то момент я понял, что семья – это тот же пост. Как у часового. Все порученное для охраны и обороны, а также место или участок местности, на котором он исполняет свои обязанности. Семейная жизнь – та же служба, не хуже военной, с присягой на служение одной женщине. Мужчина в семье, как часовой на посту, один в один с теми же обязанностями и запретами, – бдительно охранять и стойко оборонять свой пост; нести службу бодро, ни на что не отвлекаться, не выпускать из рук оружия и не отдавать его никому… А я на своем посту делал всё что заблагорассудится: пил, курил, досылал без надобности патрон в патронник и другими способами отвлекался от исполнения своих обязанностей… если понимаешь, о чём я?

– Где они теперь? – осторожно спросил Витька, чувствуя, что ступает на чужую запретную территорию.

– В Москве… – сказал Егор.

– Так чего ты уехал от них?

– Мы уже два года не вместе, – сказал Егор, потеряв голос и закашлявшись как старик прокуренным горлом.

– А хотел бы? – прицепился Витька.

– Больше жизни… – признался Бис так жалостливо, что Песков, какое–то время назад ощутив излучаемую человеком напротив магическую силу при одном только упоминании о спецназе, вдруг увидел его ничтожность и уязвимость, будто выданная авансом ценность была вручена зазря и теперь он, Виктор, может совершенно законно и обоснованно забрать ее, лишить этого права и даже справиться с эти жалким калекой–спецназовцем одной левой.

Так случается часто, что молодые люди, вроде Пескова, не всегда со зла, а в силу возраста и характера, неспособны иначе дифференцировать себя с обществом, кроме как установив свою собственную уникальность исключительно по факту вероятного доминирования или физического превосходства над другими, проще говоря, при помощи кулаков. Как и многие, Виктор Песков допускал это несознательно.

– Так чего ты тут! – понизив голос, сказал Витька, будто злясь.

– Уже поздно… Слишком долго я не считался с ними, считая семьей спецназ: «Это моя семья! – говорил я. – Другой семьи не будет!» – так я думал. Знал, ведь, что прекрасно спецназ обойдется без меня… и боялся, что я без него – нет. Весь смысл моей кропотливой борьбы в то время заключался в службе в спецназе, в поддержке братишек, в преодолении себя ради того, чтобы вновь оказаться с ними в бою. А для чего мне это было нужно – я ответить не мог… Однажды в госпиталь приехала женщина, звали ее – Мэри Бушуева. Солдатики, за ее кукольный вид и немного угловатую походку, прозвали – Мэри Поппинс. Выглядела потрясающе, не хватало только шляпы и зонтика, чтобы летать. Она была первой и, наверное, до сих пор остается единственной женщиной в стране покорившей знаменитый Нью-Йоркский марафон… Помню: март, в Москве еще лежал снег, а в коридоре главного военного госпиталя Бурденко какая-то женщина так вкусно рассказывала, что в Зугдиди – это в Грузии – уже вовсю цветут мандарины… Я тогда, лежал в палате, а у меня в голове запах цветущих мандариновых деревьев стоял – так она вкусно рассказывала. Она могла без конца говорить о Грузии, о тамошних людях, их жизни, о грузинском гостеприимстве, о родной земле… Был когда-нибудь в Грузии?

– Нет, никогда, – покрутил головой Песков.

– Я тоже не был… А тогда у меня по Грузии слюни текли, как хотелось там оказаться. Но с августа восьмого совсем перестал думать. Какая-то вина появилась необъяснимая… Мэри была без одной ноги – правой – еще в детстве на каком-то семейном празднике к ним во двор влетел грузовик и пригвоздил ее к дому – ногу отрезали, но я в жизни не встречал более счастливого и жизнерадостного человека. Она как живая розетка заряжала меня энергией, правда, ненадолго. После – все равно возвращалась моя тянучая тоска… Обо всем она говорила такими простыми и понятными словами, и я никак не мог взять в толк, как она это делала. О своей безграничной радости говорила: «…я не умная женщина, поэтому мне все легко в жизни удается. Когда много думаешь, как начать, всегда находятся тысячи причин ничего не делать». А о своем протезе: мой протез-«мерседес». Однажды, она рассказала мне о марафоне и протезе, на котором я когда-нибудь смогу побежать… буквально, бежать, – сказала она… Затем ко мне пришло осознание, что жизнь, которую я жил, направленная на защиту Отечества, закончилась. Если ты военный – твое предназначение воевать. Быть спецназовцем с оговоркой «годен с ограничениями» и сидеть в штабе – это меня не устраивало, и я принял решение об увольнении. Просто понял, что все, что я мог отдать Родине, я отдал. Пришло время подумать о своей настоящей семье, но к тому моменту от семьи уже мало что осталось.

– А она, твоя Мэри симпотная?

– Эй! Она была замужем, – догадался Бис в чем дело. – Вышла без ноги.

– Не, ну а что? – сказал Витька. – Я тут в инстаграме видел телочку одну: глазки, реснички, губки, как у уточки, сисечки, попка… Ну просто огонь! – Витька шумно втянул воздух, как если бы подбирал распущенные слюни. – И тоже протез ноги, но красивый… почти как твой, но сочнее цветом… как «Феррари»! Я после знакомства с тобой стал обращать на таких людей внимание. А что? Я б ей вдул! – признался Витька. – Реально! Ну, чего ты так смотришь?

На лице Биса застыло изумление, будто он подавился рыбьей костью.

– Когда ты так смотришь, у тебя лицо становится как у маньяка! Правильно, что тебе телки не дают. И я б не дал. А вот ей с протезом вдул бы!

– Дурак ты, Витька, ой, дурак! Двадцать три года и такой дурень! – сказал Егор. – В твоем возрасте я уже ротой командовал, два ранения имел, у меня жена и сын были… – снова вспомнил Егор. – А у тебя только одно на уме…

– Ты потому несчастный такой, что все у тебя в прошедшем времени! – сказал Песок. – А у меня в будущем. Как раз к мои тридцати шести. Но не все, всего не надо: командовать – не мое, ранения – ни к чему… В двадцать три у меня план: вдоволь натрахаться!

– Давай-давай, герой-осеменитель!

– Егор, может, это патология какая? – осторожно спросил Песков. – Протез меня теперь не сильно смущает. Даже наоборот…

– Если ты насчет девушки на протезе, то тебе так кажется, – сказал Егор. – Это твоя дурная фантазия разыгралась, извращенец! Вот, увидишь: твоя фантазия ровно до момента, когда ты увидишь девчонку без протеза, без её «Феррари»; до того момента, когда окажешься с ней в постели, в которой она не будет без него. Всему виной телевизор и всякая толерантная хуйня по разным поводам! Для начала вспомни свое лицо, когда я протез прилаживал. Ты едва не показал все что съел с вечера. Но – твой интерес, как и испуг – совершенно нормальная реакция на такого человека как я, ведь такое искажение тела не норма. Я это понимаю так, и другие – думаю – понимают также. Поэтому добиваться особой толерантности у окружающих не вижу смысла. Я чаще скрываю протезы. Хотя, иной раз, с удовольствием могу одеть шорты или проехаться в общественном транспорте. Собственно я только на нем и езжу. Это единственная льгота, которой я по праву пользуюсь ежедневно. Мне там уступают место в основном бабушки, но я не сажусь. Вообще, уступают многие: чаще – женщины, иногда – молодые люди. Если еду далеко, конечно, сажусь всегда, пока не зайдет какая-нибудь типичная профурсетка и не скажет: «Молодой человек, какого черта вы сели на место для инвалида». А я всегда вежливо отвечаю, что если я скажу почему – ей станет стыдно и, как правило, она смущенно уходит. Но если не сработало – задираю штанину, нажимаю на протезе кнопку, нажав которую нога совершает вращение на триста шестьдесят градусов, и барышня исчезает.

– Ага! Так я и представил, как ты вежливо говоришь… Ты лицо свое вежливое видел? Я вообще сомневаюсь, что кто-то находит в себе смелость и желание с тобой заговорить, – улыбнулся Песок от удовольствия. – А протез такой как достался?

– Когда Мэри Леонтьевна рассказала мне о протезе, на котором я смог бы бежать я занялся марафоном. В Чечне, во время войны, мне много приходилось ходить пешком, маршруты войсковых колонн простирались на многие километры от одних застав до других. Самое большее, что мне приходилось преодолевать за день – тридцать километров в полной боевой экипировке. К тому же, после подрыва у меня появились сопутствующие проблемы с давлением, появились напряжение и панические тревоги, – так врачи называют возбуждение на уровне кары головного мозга, поэтому как только давление о себе заявляло мне первым делом хотелось бежать, просто перейти с шага на бег. Но на том протезе, который был, это было невозможно. Вот, тогда я и решил заняться марафонской ходьбой, попробовать…

Появилась официантка с подносом, на котором парила тарелка с борщом, пампушками с чесноком, блюдце со сметаной и горчицей, нарезка сала с черным хлебом и зеленым лучком.

– Второе будет позже, – предупредила она.

Песков уставился пустыми голодными глазами на Биса.

– Нихуяси ты набрал! – сказал он.

– Это все идет к первому… – пояснила официантка.

– Попробуй пока сало, – сказал Егор, быстро орудуя одной левой, удерживая в ней еще и ложку, – вот, хлеб, – ткнул в хлебную тарелку пальцем и занес ложку над паром. – Мне очень круто повезло, что мне – левше не левую руку оторвало – многое легче дается.

Витька закинул в рот кусок сала и захрустел зеленым луком.

– Вить, ну, а ты, за что приехал воевать? – спросил Егор, дуя в ложку.

– Русских приехал защитить… – Песков сглотнул жеванное, – Нашу землю… – сказал он. – Отстоять жизнь и свободу для русских.

– Это же не наша земля. Это земля другого государства…

– Знаю, знаю… но люди-то наши, русские?!

– Люди – русские… – согласился Бис.

– Я же вижу – как местные рады, что мы здесь.

– Потери все равно будут катастрофическими, уж поверь… Люди очень быстро устанут от войны, от крови, от разрушений, от внезапных обстрелов, даже от далеких выстрелов и взрывов, и уже не будут так рады ни тебе, ни мне, никому другому с оружием в руках.

– Поживем – увидим, – равнодушно ответил Песков с веточкой укропа во рту.

– Жили уже, видели… – сказал Егор, отложив ложку. – После того, что ты здесь увидишь ничего не останется прежним. На войне все несут потери, даже если не теряют солдат в бою убитыми. Если твой порыв воевать – это свобода для других, то свою свободу здесь ты разменяешь на личное рабство! Знаешь, зачем здесь люди, которые уже воевали? Сказать?

– Ну, скажи?

– Они в поисках невосполнимого и утраченного.

– И что это?

– Это то, чего они не находят в нормальной жизни и почему страшно скучают. Это смысл собственной нормальной жизни, который они нашли в ужасной военной ненормальности. Они не психопаты и не сумасшедшие и при этом они абсолютно травмированы войной. Они скучают почти по всему с чем столкнулись там, несмотря на то что многие из них в первом же бою потеряли самих себя; рикошетом – свои семьи, любимых женщин, детей… тех, кого ты решил защищать отсюда! Нужно вовремя понять одну важную вещь: для чего ты здесь и хочешь ли изменить то, что хочешь изменить именно таким путем?.. А знаешь, что они скажут, если спросить: что тянет их на войну?

– А чтобы сказал ты? Ты же тоже здесь?

– Раньше я бы сказал: мне нравилось на войне! Вертишься возле смерти, все чувствуешь; все, что вокруг – острое, все, что есть в тебе – обострено… Видишь затылком, угадываешь спиной, считываешь исходный код смерть прямо из воздуха… Раньше – сказал бы: я скучаю по войне! Там я увидел настоящее мужское братство и жизнь для двадцатилетних пацанов, будто нас отцы и деды пустили погулять во взрослую… Махнули – таки можно – жилистыми руками… То мужское братство, которое я видел, не имеет ничего общего с мужской дружбой, – это не одно и тоже, – не зря парни из спецназа называют друг друга – братишками… Страшно круто было на войне: только там я чувствовал, какая она, настоящая жизнь! Но, сейчас – я бы так не сказал. И я здесь по–другому поводу…

– И чем же братство отличается от дружбы? – обнюхал Песок принесенную, наконец, еду.

– Как тебе объяснить… Дружба – это личные бескорыстные отношения между людьми, основанные на общих увлечениях, взаимном уважении и понимании, предполагающие личную симпатию и душевную привязанность, возникающие в обществе совершенно очевидным путем… А братство – это аскетический мир мужчин; это совершенно другое чувство мужчин друг к другу; это союз по идеологическим убеждениям, интересам и целям, где цели и убеждения выше личных, где безопасность и защита каждого в группе выше собственной, где принципы поведения и образа жизни и смерти предельно просты… Здесь – этого нет, здесь – я такого не чувствую.

– Хочешь сказать, что те люди, что приехали сюда в поисках того, что ты назвал, приехали сюда зря? Что они не найдут своего потерянного братства и уедут назад? Что им нечего здесь защищать?

– Кто–то обязательно найдет, что защищать… Кто–то поймет, что приехал зря и уедет… Но даже «идейные», – не те, кто скучает исключительно по войне, – едут сюда в поисках того, что никак не находят дома…

– А если «укры» сунуться дальше, сунуться в Россию? Ты согласишься, что мы здесь не зря?

– Зачем им это? Если опустить факт того, что украинские радикалы жаждут смерти русскоязычного населения, украинская армия всего лишь хочет вычистить свою землю от нас, русских наемников, и сохранить целостность своей страны. Как мы когда–то, в Чечне. И, совершенно ясно: все что здесь происходит и еще произойдет – зря, но, видать, по–иному не разрешается…

– Ты, правда, так думаешь? – спросил Виктор. – Думаешь, что в том, что случилось на Украине есть и наша вина?

– Конечно, люди не причем! Всему виной – решения отдельной от народа политической группы. Думаю, Россия отказалась признать то, что произошло на Украине, как отказалась признать новую власть. Воспользовалась слабостью Украины и украинцев и отхватила Крым, и сделала все, чтобы разжечь войну на востоке. Но в этом есть вина и самих украинцев. Они могли поступить правильно, чтобы этого не произошло: договориться друг с другом, соблюсти достигнутые договоренности, наконец, признать на Украине равноправными всех людей, разговаривающих на любом языке мира, в том числе, русском – но сделали все, чтобы этого не случилось. А люди, которые проживали в Крыму и на востоке Украины, очень отчетливо почувствовали, что они чужие. В этом причина войны в Украине, люди выбрали разные стороны. В России сейчас происходит то же самое между людьми и властью. И заслуга такой власти всегда в одном – она может сплотить людей внутри страны против себя. Посмотри: все войны – что чеченская, что на Донбассе – одинаковые. Все проблемы повторяются. Все полевые командиры незаконных вооруженных формирований – от Басаева–Махаева до… О ком сейчас слышно? Кто сейчас на слуху? …до Дремова–Мозгового – народные герои! Как и с обратной стороны – служилые, такие как Кульчицкий и Скрыпник…

– Что–нибудь еще хотите? – снова появилась официантка.

– Спасибо, я – нет, – сказал Егор и вопросительно глянул на Пескова: а ты?

– Не–а…

– Тогда посчитайте, пожалуйста, – сказал Бис.

– В один счет?

– Да.

Она кивнула и удалилась.

– Все же, мне кажется, ты не совсем прав, – с понятным Егору интересом оглядел Витка удаляющуюся официантку. – Я, конечно, не всех знаю, чьи фамилии ты назвал, но, что я уж точно услышал: ты сравнил меня, себя в том числе, всех нас – защитников «русского мира» – с чеченскими «бойками». Это неправильно. Нас вынудили взяться за оружие: не нападаем, мы обороняемся. То, что мы сейчас с оружием – вынужденный шаг. Посмотри вокруг: разве тебе не жалко этих людей – стариков, женщин, детей? У тебя самого – сын! Ты готов смотреть, как их будут убивать укронацики? Готов увидеть, как новые фашисты будут жечь их в сараях только потому, что они говорят по-русски? Готов подождать, когда эти гады пойдут дальше, придут в твой дом?

– Кто тебе мозги так засрал? Тебе только двадцать три, а ты говоришь так, будто умереть хочешь сильнее, чем жить! Ты ж не военный?

– Я только теперь понял, какие брутальные чуваки – военные! Оружие, форма красивая… Ордена на груди! Жалко, что не пошел в военную шарагу, поступил бы в филиал Воронежского военного авиационного института, стал бы летчиком… Командиром какой-нибудь штурмовой эскадрильи какого-нибудь авиаполка! Воевал бы с «бойками» в ЧеэР, как ты; или с исламистами в странах Ливанта, какую-нибудь Сирию с крыла бомбил или Ливан; куда мы еще можем сунуться, после Донбасса, пока там американцев нет? Героем России, может, стал бы при жизни… ну, или хотя бы – родного Воронежа…

– Стал бы… воевал бы… – передразнил Егор обидно. – В нашей стране живых настоящих героев мало, это звание всегда больше мертвым подходило; а с теми жалким живыми единицами еще разобраться надо – не переоценили ли; а то и – отправить вслед за вторыми, чтоб не за зря носили высокое имя.

– Как-то плохо ты, Егор, о них говоришь?

– А чего их жалеть с таким-то «счастьем»? – отвернулся Егор в окно. – Я одного в голове уложить не могу, какого черта ты здесь, если не пошел в военные?

– Запоздалая романтика!

– Послушай, Вить, услышь меня наконец: война для человека военного это – на уровне подсознания – самоцель, полагаемый смысл бытия, если он, конечно, не выбрал профессию только потому, что будет полжизни на гособеспечении по зеленым шмоткам и денежному довольствию, и служить собрался на продовольственном или вещевом складе – за квартиру от государства… А вообще, видимая романтика и брутальность военной службы во многом оборачивается суровой жизнью полной лишений и тяжелого труда. Вообще, в средние века брутальным называли жестокого человека со звериными повадками и имело слово исключительно негативное значение. А ты говоришь: быть брутальным военным. Для человека невоенного, как ты, брутальный – это скорее неотесанный. Для тебя ведь война никогда не была работой? Кем трудился на гражданке?

– Консультантом в «Техносиле»…

– Пылесосы продавал?

– Не только… Много чего: стиральные машины, микроволновые печи…

– Вот! Можешь не продолжать… Кто-то учился воевать с окончания школы, а у тебя этого не было. Ты, правда не понимаешь, что можешь здесь потерять все, о чем и помечтать не успел, или ты притворяешься? Когда все закончится – дай бог, повезет и останешься жив – где бы ты ни был будешь смотреть на все вокруг злыми глазами из сырого окопа. Только теперь уже без цели. А куда идти солдату, у которого больше нет задания? Некуда. Для солдата это – профессиональный тупик. Все, что останется у тебя от войны – пустое сердце.

– Послушаешь тебя: перспектива так себе… Может, хорош?

– Не нравится? – расплатился Егор.

– Сойдет! Только сильно все в серых тонах! Если честно, мне нравится, что и как ты говоришь, но спорить с тобой тяжело, будто сражаешься с тобой за слово и веру. У тебя башня не болит от всей этой хуйни в ней?

– Болит…

– Так ты дыши глубже, – улыбнулся Песков, – а то у тебя голова вздулась и лицо пятнами покрылось, того и гляди, лопнет!

– Я иногда не могу справиться со своей вспыльчивостью… Просто хотел показать тебе альтернативное твоему мышлению мнение… Я не стремлюсь поменять твое мировоззрение, но ты и сам видишь, они разные. Мое, конечно, тоже может быть не верным: я достиг дна и сил оттолкнуться у меня нет, вроде, как не зачем! Я нахожусь уже в конце пути, а ты – еще в его начале! Мы, как говорят, люди разного глагольного наклонения… – просто улыбнулся Бис. – …не должны были встретиться.

– А вот сейчас не понял?!

– Ну, я говорю: я был, я видел… А ты: я пошел бы, стал бы… я бы вдул…

– Ладно, идем, – поднялся Песков, улыбнувшись с несвойственной ему натужностью. – Я все равно не понял!

Уже в машине Песков вдруг спросил:

– Если здесь – мы зря, тогда может в Чечне тоже воевали напрасно?

– В Чечне?

Егор, не задумывающийся прежде над ответами, вдруг глубоко затеялся, чем, безусловно, привел Виктора в восторг:

– Не знаешь ответа?! – удивился тот.

– Непростой для меня вопрос, слишком личный: посмотри на меня! Разве сразу не просится ответ: зря? Но, я смотрю на такие конфликты с точки зрения не политической потребности, а необходимости разрешить спор между людьми: Чечня это драка внутри семьи, а Украина – драка с соседом… возьмем еще Афган? Афган – драка в интересах сомнительного друга из Центральной Азии – можно в нее с разбега ворваться с выпрямленной ногой и головой, орущей «ура!», а можно подумать: нужно ли это делать? Почему, не знаю, но я не вижу мотивов для Афгана? Посмотри сам на причины и результаты той мясорубки, думая над тем же: зря, или нет? Кто–то скажет: южная граница Родины, из Кабула до Москвы баллистической ракете лететь три минуты… Кто–то – что важно – не из кирзовых сапог заявит: слишком долгое время армия была без войны после Отечественной – чревато потерей боеспособности… Матери и дети до сих пор плачут: пятнадцать тысяч пятьдесят один убитый… А кто–то ехидно подметит: в ДТП за год погибает больше… И все правы! Но, почему кто–то решил, что афганцы должны запустить на Москву ракету? Что армии нужен боевой полигон там, где живет самый непокорный народ? Кто решил спрятать правду об этой войне за великим обманом? Почему решили, что при проведении столь масштабных полигонных учений допустим процент потерь, больше, чем два? Кому нужны были полмиллиона вернувшихся, как «спящие мины замедленного действия», искалеченных героев, невольно притащивших войну домой, способных убивать уже не на войне и неспособных понять самих себя и тех, кто вышвырнул их на обочину огромной страны, которая так желала помочь чужому народу в течении десяти лет, и не желала помочь им? Конечно, зря! Но, это – мое мнение…

– Да, это понятно, Егор, – отмахнулся Песков, – у меня–то по этому поводу вообще мнения нет! А цифра эта – пятнадцать тысяч пятьдесят один человек – реальная? Похожа на вымышленную, зеркальную: пятнадцать, ноль, пятнадцать – наоборот?

– Это не цифра… А реальные люди – как ты и я – и их судьбы! Увидь за палками–нолями людей искореженных, оказавшихся в земле. В Чечне произошло то же самое, с одной оговоркой – война случилась на пороге собственного дома… И все же, пожалуй, каждый офицер, подчеркиваю – офицер, не солдат – должен пройти войну только для того, чтобы мочь подготовить к войне солдат. Такая, своего рода, полоса препятствий, квест… экзамен на право носить краповый берет: выдержал марш – вынес тяготы, сохранил оружие – сделал важный выстрел, преодолел штурмовую полосу – готов к предстоящей драке, выстоял в неравной рукопашном схватке – значит, победил; значит, готов!

– Что за краповый берет?.. Типа десантного?..

– Вроде того… Только заслужить тяжелее!

– Ты заслужил такой?

– Кто–то скажет: нет; а кто–то – да, тем, что смог преодолеть… Я получил берет за военные заслуги и по причине неспособности заслужить его в честной борьбе, на квалификационном экзамене. В сердце спецназовского братства тоже два лагеря: те, кто проявили свой дух и выдержали кровавый экзамен и те, кто – нет, и получили заветную реликвию спецназа, знак наивысшей доблести, через страданья и боль ранений…

– Чего вдруг название такое? Краповый? Красный, что ли?

– Темно–красный. Символизирует берет, окрапленный кровью, потерянной бойцом во время сдачи или в бою.

– Ясно. – Ответ для Пескова был исчерпывающим. – В батальон?

– Да. Куда ж еще?

– Можно сгонять на аэропорт, поглядеть?

– Наверное, в другой раз, Вить…

– Тогда – по домам?

Бис снова с интересом пялился по сторонам, чувствуя бессилие и опустошение от разговора, в котором, казалось, высказался обо всем и устал, решив, что наступило время помолчать, но Песков не смог высидеть в тишине и минуты.

– Знаешь, Егор, я чувствую, что у нас здесь тоже два лагеря: первый – те, кто уже воевал – типа тебя – «афганцы», «чеченцы»; вторые – кто никогда не воевал: вроде – меня; не все построено на братстве, но, все как родные… Почему?

– Те, кто сейчас здесь – сообщество недовольных в окружающем его социуме людей, ничего не знающих о войне как явлении, как событии, не знающих о природе войны ничего… не понимающих и не принимающих тех, кто знает войну как обычную жизнь…

– Уже спрашивал и все же ответь: вернувшись с войны, ты же смог адаптироваться в привычной жизни?

– Не знаю, – задумчиво произнес Егор. – Однажды я решил для себя: найдешь достойную работу – куда ушел утром, вернулся вечером, на другой день снова, два выходных, отпуск – приспособишься к изменяющимся условиям; будешь жить в семье – сможешь окружить всех любовью, заботой, на своих ладонях вырастишь детей, будешь любим и счастлив – адаптировался! Но, иногда заползет тоска за ворот и обязательно вспомнишь прошлое, что–то такое, что утащит тебя туда за мозги, где испытал наихудшие условия, видел смерть боевых друзей, боль и ужас и был необъяснимо счастлив – затоскуешь, запьешь, заплачешь, закуришь и покажется весь этот ужас такими сладкими, что забываешь о счастье, которое в доме, потому что там, на войне – все, и счастье – было простым: вон – враг, вот – брат!.. Вспомнишь, когда был, как Джеки Чан: выкинешь двойку, блок, уширо маваши, рявкнешь… оглянулся, а рядом из того счастья никого, ни брата, ни врага – напротив… Все! Тихо, солдат, успокойся! Войне конец! Задания нет… Вернешься в дом, где семья с каждой зарплаты как проклятая откладывает в носок денег на отпуск, а наступит лето – достанешь, разложишь, посчитаешь – а там семнадцать тысяч… Адаптироваться к жизни после войны можно только храбрясь на словах и напрягаясь убогим телом, но какая будет у твоих слов интонация и как будет при этом биться сердце в груди – вопрос открытый! Почему мы здесь, на войне, так счастливы? Потому что однажды ослепли и счастье другого не увидели! Кто–то никак не устроится в жизни, кто–то не может в работе, а кто и вовсе – в этой вселенной. Кому–то счастливой семьи не удалось построить, а кому–то это счастье не удалось разглядеть за войной. И вот – мы здесь!

Виктор Песков, словно был нем, одарил Биса сочувствием и потускнел лицом, как упавшая с неба звезда, будто понял что–то про счастье, а может, знал и тоскливо уставился вдаль, в закатный горизонт. Вечерело.

– Кстати, как погода в Москве? Как семья: жена, сын? – спросил Песков.

– Не знаю, – признался Бис, – не ей звонил…

– А кому? – удивился Песков.

– Важному человеку…

– С женой понятно… Сыну?

– Нет.

– А чего так? Не знаешь номера?

– Знаю, – признался Бис. – Не знаю, что говорить…

– Знаешь, что бы я хотел услышать от своего «козла»? – строго посмотрел Виктор, сказав совершенно понятно: про отца. – Что он меня любит! Это же так просто, да? Мне было бы достаточно слова: люблю!

– Почему решил, что не любит? Наверняка, любит! Может, просто слово ему это сказать тяжело?

Песков задумался.

– Мог бы, другими словами, а если не словами: поступками… Ладно, не обо мне разговор… Давай, звони сыну!

– У меня телефона нет!

– На, – протянул Витька свой в очередной раз, – держи!

Номер сына Егор не знал, знал только Катин – она не давала, не хотела, чтобы отец звонил сыну исключительно когда пьян как свинья и жалок – Егор набрал ее десятизначный номер по памяти, с трепетом в горле дождался гудка, будто кто держал его под дульным срезом пистолета, вынуждая совершать трудное действие, и после второго – сбросил.

– Не отвечает… – протянул он трубку назад.

– Оставь себе, – сказал равнодушно Витька. – Вдруг перезвонит? У меня есть второй…

– Вить, где можно взять пистолет?

– Ты чего? Проблемы?

– Вроде того…

– Серьезные?

– Могут быть – да. Хочу быть готов.

– Согласен, – задумался Песков. – Можно, перетереть с Медведчуком… Я сегодня поговорю…

– Если не трудно… Дело срочное и безотлагательное!

– Договорились: сегодня же спрошу, отзвонюсь!

– Куда отзвонюсь? – ошалел Егор. – Ах, да! – махнул он телефоном в руке. – Забыл уже… Конечно, звони!

Вечером вновь явился Аллагов.

– Поговорить можем? – сказал он.

– Я устал, Аллагов! Что тебе нужно? – дважды пожалел Бис, что безоружен и ко всему был уже в постели без искусственных конечностей. – «Черт, черт!» – выругался он в голове, сведя брови. – Когда уже поймешь: для разговора не ходят по двое, к тому же по ночам!

– Я один пришел, – обиделся чеченец. – Разговор серьезный к тебе…

– Разве есть о чем? – жестко ответил Бис.

– Зачем так говоришь, а?! – важно сказал Муса. – Поговорим без нервов?

Бис поднялся, откинув простыню, принял сидячее положение на кровати, умышленно оголив отсутствующие части тела. Аллагов сильно смутился: зрелище было не для слабонервных, но и привычному, приятным бы не показалось. Егор не мог не заметить и молча позлорадствовал над такой реакции чеченца, выкладывая рядом с собой на кровать из дорожной сумки протезы руки и ноги.

– Ну, говори, – натянул Бис на культю манжету.

– Короче, доун, я узнал тебя! – сказал Муса. – Я поклялся: узнаю кто ты, что ты? Я за тебя все выяснил!

– Кому поклялся? Что выяснил? – спросил Бис, соединяясь с бионической рукой, удерживаемой между ног.

Егор торопился собрать себя в цельную конструкцию как сложный сборный объект, намеренно сбивая Аллагова простыми наводящими вопросами и старательно затягивая время.

– Выяснил, что биография в твоем деле – полная ошибка! Я с первого взгляда знал: ты что–то скрываешь!

– Почему так решил? – активировал Бис протез.

– Говорили, что ты подорвался на фугасе… А в биографии ни слова нет про фугас! В личном деле написано: производственная авария на каком–то заводе…

– «Тульский самовар», завод называется… – прокряхтел Бис занятый делом.

– Да, без разницы мне его название!

– Согласен… – взялся Егор за ногу, – …прям какая–то полная нестыковка фактов! – кривлялся он, улыбаясь Аллагову в лицо. – А кто говорит, что – на фугасе? Может ошибся он? – непослушная силиконовая манжета путалась в мелких неточных движениях неподдающихся таким разным рукам.

…Искусственная рука до конца не могла повторить нормальных физиологических действий живой конечности, движений, которые многократно автоматически повторялись в течение жизни и никаких мыслей не вызывали, всего того, что тело делало как бы само собой. Но, впереди любого движения – бежала мысль. Мозг посылал сигнал в те мышцы, которые были задействованы в конкретном движении, а мозг Егора упрямо был занят другим и уж точно не железными нервами искусственной руки. Да и с протезом было все сложнее: вначале сигнал на движение считывался электродом, расположенным рядом с выведенным на мышцу нервом, а затем отправлялся на процессор внутри протеза. Вроде бы все быстро, но скорость совершения действий все равно уступала скорости живых рук.

– Народ говорит! – оценил Аллагов юмор Биса и всю футуристичность наблюдаемой им картины. – Эй, не валяй дурака, доун, я с тобой серьезный разговор веду!

– А ты скажи, Аллагов, что интересует тебя в моем деле? Может я тебе сам расскажу? Чтобы ты не тратил свое время на меня?

– Мне нет нужды в твоем рассказе! Я уже все узнал о тебе из интернета!

Егор рывком поднялся на ноги, руками оттолкнувшись от собственных коленей.

– Подашь брюки? – спросил Бис Аллагова.

Аллагов не мешкая, без лишних слов протянул Егору одежду, сняв со спинки стула. Бис снова опустился на кровать, развернув брюки.

– Так что там в интернете?

– В интернете я обнаружил сведения, что ты проходил службу в особом полку Внутренних Войск, был офицером–сапером, подорвался на фугасе…

Егор заволновался еще больше, стараясь спешить, что безусловно мешало. Чувствовал натужность этого разговора и нервно поглядывал на повешенные вчера тикающие часы на стене и по сторонам.

– В бригаде… – сказал он.

– Что в бригаде? – спросил Аллагов.

– В особой бригаде служил… не в полку…

– Пусть так… Что, даже отпираться не станешь?

– Нет.

– Хорошо! – от души порадовался Аллагов. – В «Википедии» есть статья о капитане с именем Егор Бис; в статье говориться, что с девяносто девятого года он участвовал в специальных операциях по уничтожению бандгрупп на территории Дагестана и Чечни. А восьмого марта две тысячи первого года ему была поставлена задача провести разведку в зоне ответственности, в Грозном. В ходе разведки его группа на БТРе подорвалась на самодельном взрывном устройстве и понесла потери: два бойца погибли, пятеро получили ранения, в том числе и он. Ему оторвало правую ногу… – Аллагов не переключаясь смотрел на протез, на который Бис натягивал брючину, – …и правую руку. Поле боя не покинул. Будучи тяжело раненным, осуществлял общее руководство эвакуацией раненных, пока не потерял сознание. Потом, его эвакуировали в госпиталь…

– Четверо военнослужащих погибло тогда… – добавил Бис. – Еще двое, в том числе, один офицер, скончались позже в госпитале…

– Я сказал то, что написано в Википедии, – обелил себя Аллагов.

– В Википедии, как и Библии, полно ошибок и противоречий! – не снижая давления, сказал Бис. – У тебя все? Или еще что есть… в Википедии? – выложил он последнее слово отдельно от остальных, не зная, на кого злиться больше.

– Имей терпение, да?! Перебиваешь, доун, без конца!

– Не перебиваю, – автоматически огрызнулся Егор, выпустив впереди себя ладонь протеза, будто избегал нападения, – всего лишь восполняю пробелы любимого тобой сайта! – улыбнулся он.

– Зачем говоришь так, доун: он нелюбимый, он информационный… – не остался в долгу Аллагов. – Короче, в ноябре того же года Указом нашего командира…

…Егор, грешным делом, успел подумать не о том…

– …Верховного Главнокомандующего, за мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга тебе присвоили звание Героя России… – словно чашку гороха на голову Егора высыпал Муса. – Реальная информация?

– Допустим… – Бису стало не до острословия.

– Можешь ответить четко: реально или нет?! – настаивал чеченец. – Чего как не мужик!

– Так точно, – опустил голову Бис, будто каялся в ничтожной провинности.

– Ты – реальный герой России?! – уронивши челюсть, чуть не задохнулся Муса, потеряв голос до сиплого шепота. – Как наш – Рамзан?!

– Видимо: да, – пожал плечами Егор.

– …После этого ты еще воевал в спецназе… без ноги?!

– Продолжил служить в спецназе, – поправил Егор Мусу, – …уже не служу.

– Ха–ха! Ха! – обрадовался по–мальчишески Аллагов, посмеявшись как булычевский служащий–биоробот Института времени Вертер, многозначительно потерев ладони друг о друга.

Бис строго посмотрел на Аллагова:

– Бинго! Ты, молодец, все узнал! Чего теперь хочешь? – сказал почти равнодушно.

– Посчитаться с тобой хочу!

– За что? – уставился Бис на Аллагова. – …Если не секрет?

– Нет секрета, – пожал плечами Муса, не собираясь скрывать. – Я домой звонил, в Грозный. Одного уважаемого человека разыскал: Ваха Сутаев зовут. Поговорил с ним… Знаешь такого?

– Нет, вряд ли… – честно ответил Егор, почему–то полагая, что правдивого ответа Мусе не требовалось.

– Не важно… – сказал Муса, не настаивая дальше. – Он тебя знает! – Я напомнил ему один случай, и он вспомнил: русского звали – Егор. Фамилии не вспомнил, только звание – «старший лейтенант» и позывной, которым ты пользовался: «Водопад».

Егору «обожгло кипятком» левую пятку, захотелось ее растереть.

– Что еще за случай? – внимательно вгляделся Бис в лицо Аллагова, но узнать в сидящем перед ним человеке с курчавой спутанной бородой и серьезными хмурыми глазами горца, горящими озорством в моменты радости никого из прошлого не смог.

– После того случая моя мать до самой смерти ходила с опущенной головой. У нас, доун, принято так: записывать провинности отдельного человека на всю его семью. Так что мой грех носила мать. Отца у меня не было, убили еще в первую… Убили неизвестные. Я был мал, шла война, никто ни в чем не разбирался. Вот и я решил, что убили русские. Тогда удобно было так думать. Всегда и во всем вини русских: в войне, которую вели; в геноциде, который устроили; в том, что в республике сравняли с землей города, что в каждой семье горький траур… Во время второй войны я жил в Грозном, на улице Хмельницкого. Мне было пятнадцать…

– Я помню одного Ваху… – вдруг сказал Бис. – Дети у него были совсем маленькие. Ты не мог быть его сыном. Жена у него была молодая, красивая, может, он поздно женился, а может, это была вторая жена. Не знаю. В прошлом он был подполковником Российской Армии, артиллеристом. Когда мы познакомились он был уже на пенсии. Его последнее место службы – Ростов на Дону. В двухтысячном году в Грозном он занимался розничной торговлей…

– Это не он. Это кто-то другой.

– Тогда не знаю. Что было дальше?

– В то время, доун, в моем сердце был страшный гнев. Я был страшно зол, желал смерти каждому русскому, всем русским, я хотел убивать русских, резать им головы… Я был глуп. Однажды мне предложили заработать денег, дали ведро со взрывчаткой, сказали установить на дороге и взорвать колонну военных… За это мне обещали пятьсот долларов. По двести пятьдесят – мне и моему соседу Ахмату… Ночью нас поймали спецназовцы и забрали в плен. Я не злился, мне уже представлялось, я умру как шахид. Ахмат всю ночь плакал. Ночь нас продержали в клетке по соседству с собаками, а на утро завязали глаза, вывезли в город и сдали родителям… Меня серьезно выпороли, а мать с тех пор не поднимала головы, никому не смотрела в глаза. Мой стыд стал ее стыдом. Это было унизительнее всего! Сутаев много тогда беседовал с нами обоими, много говорил, сказал, что мы должны молиться Аллаху за русского офицера, который вернул нас живыми, чтобы и он вернулся живым с войны. Но я все равно был зол: хотел, чтоб он сдох, как собака! Скоро узнали, что спасший нас офицер погиб. Подорвался на фугасе в районе завода «Красный молот». Я позже был на месте подрыва. И был глубоко потрясен увиденным, но до сих пор не могу объяснить чем…

Егор опустив глаза, словно переживал те далекие и, в то же время, казавшиеся такими близкими, события снова.

– Ты помнишь это? Вспомнил меня? Ахмата? Я часто вспоминаю ту ночь в клетке. Помню как Ахмат скулил как волченок! Та ночь перевернула всю мою жизнь. Думаю, что и Ахмата – тоже. Всевышний изменил мое отношение к чести и к отдельным русским. Например, к Водопаду. Это был его позывной. Признайся, это же ты Водопад? Ты меня вспомнил?

– Вспомнил, – сказал Егор без злости.

– Бис… Егор, я в долгу перед тобой и цена ему моя собственная жизнь! Это милость Всевышнего, доун, что ты жив и Хвала Аллаху, что он собрал нас на войну вместе, против одного врага, в один чеченский взвод, да! – радовался Аллагов. – Ты для меня теперь брат! Клянусь: я буду предан своему слову, как никто другой! Тебе не нужно никого бояться здесь, здесь тебя никто не обидит, будь я проклят, если это будет не так! Человек, замышляющий зло, поставивший перед собой цель навредить тебе – теперь мой враг и будет нейтрализован до того, как ему удастся что–то сделать! Таким лучше быть на моей стороне или держаться на другом конце света!

– Ты что, это серьезно?! – поднял Бис уставшие глаза на Аллагова, криво улыбаясь одной стороной рта.

– Я тебе клянусь: не считай, что это пустая болтология! Будь я проклят, если не отвечу, как есть! Да, во время войны я с оружием в руках защищал свой народ, маленький был тогда, глупый, отец погиб – не было рядом человека, который бы сказал мне – что делать, как правильно!.. Я ошибся, – ты же не убил меня, – спас мне жизнь, – так для чего она мне, если не для того, чтобы посчитаться за это?! Я воин, солдат своего народа, пехотинец Кадырова: если Рамзан Ахматович даст задание, любое, самое сложное, это станет для меня высшей наградой, большим счастьем! Я мечтаю об этом! А пока для меня задания нет – я тебе жизнью обязан!

Егор молча наблюдал, до конца не понимая, что происходит на самом деле, не мог поверить своим глазам, не то, что словам чеченца: в своей жизни Егор успел повидать многое, но допустить, что в одночасье могли пошатнуться все его старые взгляды, не мог. Не обращая на чеченца внимания, Бис стянул с себя камуфляж, скрипя зубами, отделился от протеза ноги, спихнув тот под кровать, «выдернул» протез из плеча, долго возился, забираясь под простыню и, ни сказав ни слова, прикрыл зудящие от слез глаза.

– Хорошо, брат, я понял, – сказал Муса. – Еще договорим, да? Доброй ночи тебе… – И ушел.

Спустя минуту зазвонил телефон. Егор не спал, отчетливо слыша мелодию вызова – никак не соображая, что у него; спохватившись, буквально откопал телефон в одежде и уставился в экран, на котором светился десятизначный код. Все цифры кода в ряду были ему известными, как дата рождения, будто другого порядка цифр в жизни Егора не существовало – звонила Катя. Егор завозился, тяжело сражаясь в себе, потому как знал – узнав его, разговаривать Катя не станет – отвечать на звонок не имело смысла. Никому этот разговор не был нужен; Егору не был нужен: для себя он давно все решил. И все же, так захотелось ему услышать напоследок ее голос, что молотками застучало в висках. Егор осторожно потянул значок – «зеленая трубка»…

– Алло! Кто это? – сказала она слабым, совсем измученным, тихим голосом. – Алло… – Егор не ответил. – У меня пропущенный вызов от вас… Слышите меня, алло? – Катя вопросительно помолчала в трубку и отключилась.

Казалось, будто уже тысячу лет он не слышал ее голоса. Слушал ее, затаив дыхание, чтобы не сорваться скрипкой, не заскулить трубой, даже подумать ни о чем толком не смог в эти короткие секунды. Слезы от этой боли, как от колючего ветра, подступили совсем близко – Егор словно от него свернулся, вжался в грудь. В голове тоскливо скрипнуло и натянулось – словно туда накачали газ, как в воздушный шарик из латекса и скрутили узлом горло, чтоб не спускал – он тяжело и нервно задышал, не в силах сдержать свое заполошное сердце и беззвучно заплакал.

Причин для слез, кроме странного удушья, – кто бы спросил, заметив, – не было, давно все, что надо оплакать, оплакано. Так уж случилось: они расстались. Таким он вернулся: странным, чужим, изуродованным, неродным. Стремной – назвала Катя любовь Егора к себе – через злость, боль и страдания, – такой любви она не хотела и принять не могла. Все переживала за него, все спрашивала себя: так тяжело физически бороться с трагедией и не выбраться из собственной головы… Почему?

…Но Егор плакал не поэтому, терзало другое: как–то так вышло, что он перестал что–либо чувствовать без нее, будто все рецепторы его чувств остались у нее и с ее уходом стало только хуже, будто они – группы нервных окончаний, дендриты чувствительных нейронов, специализированные образования межклеточного вещества и специальные клетки разных тканей, обеспечивающие превращение стимулов внешней и внутренней среды в нервный импульс – остались все в ней. Все, кроме слез; из чувств – только ад внутри, который был еще ужаснее с наступлением темноты.

Владельцем элитной иномарки, которую присвоил Кобергкаев, оказался директор завода «Донецкнефтешлам» Сергей Вошанов. Следующие двое суток связанного с прострелянным плечом Вошанова возили в багажнике его же внедорожника, требуя перерегистрировать предприятие в ДНР. Однако, этого не происходило.

Первый из злополучных дней Бис провел в городе с Песковым, второй – снова оказался в машине с Бергом. Все это время Вошанов катался в багажнике, квасился скрученный, готовился к худшему, что было понятно из угроз Берга, к перерезанию горла.

Вот уже третьи сутки Вошанова держали в подвале на «ВАЗовской» развилке, но, истязали щадяще, как благородного – били не до бело–красных искр в глазах и потери сознания, когда тело становится деревянным и уже не чувствует, а как бы слышит удары по нему изнутри, как из башни танка, – били по рукам и ногам и совсем бережно по щекам, точно ладошками, чтоб не портить физиономии. Все это выглядело довольно странно и нелепо – Вошанова били, между делом – кололи антибиотики – лечили: Егор не был свидетелем избиения и степень жестокости определял по ссадинам на лице директора завода и тому, как тот двигался, когда волокли из подвала в багажник и назад. Бис не хотел этого видеть, не мог: бьющих – презирал; связанных, не могущих ответить, стонущих, сломленных и измятых бесправных жертв – жалел. Сделать ничего не мог и находиться во всей этой истории не хотел: на глазах защитники Донбасса превращались в жестоких палачей – чеченских боевиков – Егору представлялся их плен, вспоминались известные случаи. Но и тех, чеченских, казалось, начинал уважать: да – воевал, да – стрелял, и в то же время уважал. Там была война, а здесь – еще нет. В той войне лично он не воевал с гражданским. А здесь – воюют. Чем тогда могли нравиться те? Нравилась решимость чеченцев умереть за веру – тогда у Егора еще не было понимания, что все ради денег – у Егора такой веры никогда не было и за деньги на такое бы не согласился, но зато была идея, спецназовская; а еще – нравилось как те молились, мог засмотреться, заслушаться, как бывало в начале войны, в Дагестане, словно о великой боли нараспев, как признание в неумолимом грехе. Тимур Муцураев тоже так пел: Егор слышал его песни, временами морщился, понимая, что воспевается враг, но соглашался, что тот пел красиво, в искренность слов верил; потом сам – своей молитвой молился, как умел.