Роман Сенчин
Буриме перед бурей
Статьи, рецензии 2022 года

Скромный классик

«Мне кажется, я мог бы быть крупным писателем, если бы имел другой темперамент. По склонности я – кабинетный учёный, мне бы сидеть у себя в кабинете с книгами, больше мне ничего не надо. В жизнь меня не тянет… Часто, когда слушаю рассказы бывалого человека об его жизни… я думаю: „Эх, мне бы это пережить, – что бы я сумел дать!“» – признавался дневнику Викентий Вересаев за три года до смерти. Вряд ли эти слова справедливы. Вспомним о жизни и творчестве писателя, 155-летие которого отмечаем 16 января.

Если говорить откровенно, он полузабыт сегодня. На слуху разве что книга «Пушкин в жизни» и роль в судьбе Михаила Булгакова – по словам самого Михаила Афанасьевича, книга Вересаева «Записки врача» его «взволновала… на первом пороге трудной лестницы». И не только врачебной лестницы, надо полагать, но и писательской – булгаковские «Записки юного врача» написаны явно под влиянием «Записок врача» Вересаева.

Викентий Викентьевич Смидович (Вересаев – псевдоним) прожил долгую жизнь. Семьдесят восемь лет. Но дело не только в числе, но и в эпохах, свидетелем и летописцем которых он оказался.

Родился в Туле в 1867 году. Отец был врачом, а Викентий, увлекавшийся историей, поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, окончив который все же пошел по отцовским стопам – стал учиться на медицинском факультете в Дерптском университете.

С дипломом врача вернулся в родной город, некоторое время практиковал вместе с отцом, а потом уехал в Петербург, где больше пяти лет проработал в Городской барачной в память С. П. Боткина больнице, предназначенной для инфекционных.

Может быть, Вересаев посвятил бы себя медицине, оставляя писательским занятиям часы досуга, но обстоятельства сложились иначе. Во-первых, в 1901 году были опубликованы его «Записки врача», вызвавшие без преувеличения бурю. Медицинское сообщество ополчилось на автора – он нарушил этические нормы, показав будни врачей, причем в самом неприглядном виде, сгустил краски, попросту «оклеветал профессию». После этого врачом оставаться Вересаеву было сложно.

А во-вторых, в том же году его уволили из больницы и за участие в марксистских кружках выслали в Тулу.

К тому времени Вересаев был уже довольно известным литератором, получал крупные гонорары, а «Записки врача» буквально сметались с полок книжных магазинов. Поэтому он выбрал писательство.

Да, на закате дней Викентий Викентьевич называл себя «кабинетным учёным», но, скорее всего, ему хотелось таким быть. Судьба же не позволяла надолго засиживаться в кабинете.

В 1904 году его как врача запаса отправляют на Русско-японскую войну. Служит Вересаев в полевом передвижном госпитале, то есть в непосредственной близости от театра военных действий. Участвует в кровавой Мукденской битве, в свободные минуты знакомится с тем, что пишут его оставшиеся в России друзья.

«Мы читали „Красный смех“ под Мукденом, под гром орудий и взрывы снарядов, и – смеялись. Настолько неверен основной тон рассказа: упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека – способность ко всему привыкать. „Красный смех“ – произведение большого художника-неврастеника, больно и страстно переживавшего войну через газетные корреспонденции о ней». Так Вересаев вспоминал о восприятии участниками войны одного из лучших произведений Леонида Андреева.

Сам Вересаев писал в основном о том, что непосредственно пережил, увидел своими глазами. У него много «беллетристики» (если пользоваться определением Чехова), но главную ценность составляет то, что сейчас называется нон-фикшн. Обладая прекрасным языком, Викентий Викентьевич превращал очерки, статьи, воспоминания в настоящие художественные произведения.

Гражданская война застала его в Крыму, куда он поехал поправить здоровье (во время Первой мировой снова был военным врачом). Помогал красным подпольщикам, лечил, стал последним лауреатом Пушкинской премии (за переводы древнегреческой поэзии, кстати сказать), лежал на земле под дулом пистолета… Об увиденном и пережитом в Крыму написал в 1922 году роман «В тупике». Главы были опубликованы в журнале «Красная новь», но издать целиком произведение никто не решался. Один из большевистских вождей, Каменев, предложил почитать роман членам Политбюро. Выбрали выходной день – 1 января.

Собрались Сталин, Куйбышев, Дзержинский, Сокольников. Вересаев вспоминал: «Начал я читать. Стратегический мой план был такой: сначала подберу сцены наиболее острые в цензурном отношении, а потом в компенсацию им прочту ряд сцен противоположного характера». Примерно через час Каменев попросил заканчивать. «Нечего делать. Постарался подобрать для окончания несколько наиболее ярких в положительном смысле сцен, но все-таки в общем получилось такое преобладание темных сцен над светлыми, что дело мне представилось совершенно погибшим. Кончил. Жена сидела как приговоренная к смерти».

Началось обсуждение – «раскатывали жестоко». Спас положение Вересаева Дзержинский:

«– Я, товарищи, совершенно не понимаю, что тут говорят. Вересаев – признанный бытописатель русской интеллигенции. И в этом новом своем романе он очень точно, правдиво и объективно рисует как ту интеллигенцию, которая пошла с нами, так и ту, которая пошла против нас. Что касается упрека в том, что он будто бы клевещет на ЧК, то, товарищи, между нами – то ли еще бывало!»

Книга вышла, были переиздания. Правда, во второй половине 1930-х ее изъяли из публичных библиотек. Впрочем, на самом Вересаеве это не отразилось – он оставался в советской литературе живым классиком, чему способствовала его марксистская юность, ссылка. В литературные генералы его, правда, не произвели.

Последние двадцать лет Викентий Викентьевич, с одной стороны, ушел в прошлое – занимался Пушкиным, Гоголем, перевел «Илиаду» и «Одиссею», Гесиода, с другой, пытался художественно анализировать произошедшее со страной и людьми после революции, фиксировал то, что видел сейчас. Во время Великой Отечественной его эвакуировали в Тбилиси, и этот город запечатлен в коротких вересаевских рассказах.

В 1943 году ему присудили Сталинскую премию. Редкий случай – не за конкретное произведение, а «за многолетние выдающиеся достижения»… Умер в Москве через месяц после Победы.

Многие современники отмечали скромность Вересаева. Качество хорошее, но оно наложилось и на его творческое наследие. К нему редко обращаются нынче литературные специалисты, не говоря уже о простых читателях. А «Записки врача», «На японской войне», «Пушкин в жизни», «Гоголь в жизни», «В тупике», «Без плана», многие рассказы и очерки прочитать нужно, по моему мнению, каждому. Вересаев классик. Но – классик скромный.

Январь 2022

Наши дети стали писать

Оксана Васякина. Рана. – М., Новое литературное обозрение, 2021. – 280 с.

Через несколько дней станет известен лауреат премии «НОС». В коротком списке десять произведений, в том числе и «Рана» Оксаны Васякиной, жанр которой обозначить сложно. Повесть? Роман? Большой очерк? Исповедь?… Да это не столь уж важно. Важно содержание.

Я прочитал книгу Васякиной осенью прошлого года. Тяжелая это была для меня осень. И «Рана», тоже произведение очень тяжелое, безысходное, странным образом меня укрепило, что ли. Бывает так: когда тебе трудно и больно, узнаёшь, что другому человеку тоже трудно и больно, и отчаяние отступает. Ты не один, ты справишься, переживешь трудности, боль, горе. В этот раз я узнал, что есть такой человек через книгу, которую он написал.

Героиня «Раны» признается, что ей «стыдно писать эту книгу», но надеется: она поможет ей «запечатать» свою рану. Для этого, по сути, книги и должны писаться – чтобы запечатывать раны. Свои и, возможно, читателей…

Во многих рецензиях на «Рану» акцент делается на нетрадиционной ориентации героини/автора. Подчеркивается, что это так называемый автофикшн. То есть, героиня действительно идентична автору, всё описанное в книге происходило на самом деле.

Меня всегда удивляют эти пассажи в рецензиях и статьях – «произведение автобиографично», «автор вывел в главном герое самого себя», и тому подобное. Хочется спросить, откуда рецензент/литературный критик так хорошо знает биографию автора, что может подобное утверждать? Мне лично малоинтересна реальная жизнь писателя, книгу которого я читаю; даже в подробности жизни Эдуарда Лимонова я не углублялся, хотя сам Эдуард Вениаминович поводы для этого давал постоянно. Но мне важно, чтобы книга была достоверная, чтобы я поверил в реальность происходящего. И если вдруг автор всё это выдумал, я начинаю испытывать к нему большее уважение, чем за фотографическое копирование действительности.

Сюжет «Раны» пересказывать не стану. Советую прочитать. Книга тонкая, написана очень простым языком. Автору откровенно не до стилистических изысков. А речь в книге идет о том, как дочь лет двадцати пяти (которую, кстати, зовут Оксана) ухаживает за больной раком мамой, как везет ее из города Волжский в Усть-Илимск, чтобы похоронить рядом с могилками родни. И по пути вспоминает о маме, о своих с ней отношениях.

Отношения непростые, и не раз Оксана признается, что не чувствовала маминой любви. Оправдывает мамину холодность тяжелой работой, отношениями (опять же сложными) с мужчинами, выпивками, переездами, бедностью. Но вспоминается-то ей другое…

«Когда мне было десять лет, вышел новый альбом Земфиры, он назывался „Прости меня, моя любовь“. Мы ждали этот альбом, потому что песню крутили по радио, а клип – по музыкальному телевидению. Я каждый день ходила в киоск, чтобы узнать, пришла ли кассета с новым альбомом Земфиры. Она появилась за пять дней до маминой зарплаты. Я пришла домой и сказала, что кассета уже есть в киоске, но у меня нет скопленных с обедов денег, чтобы купить ее. Кассета стоила двадцать пять рублей. Конечно, это была пиратская версия, но кого это тревожило. Мама сказала, что у нее нет денег. Я сказала, ничего, потерпим до зарплаты и купим новую кассету Земфиры. Нет, сказала мама, так не пойдет, вдруг, пока мы ждем зарплату, все кассеты раскупят. Она достала свой большой кожаный кошелек и вытряхнула из него всю мелочь. Потом достала пару монеток из-под салфетки на тумбочке и еще несколько монет из косметички на трельяже. Она дала мне двадцать восемь рублей, чтобы я купила хлеб и кассету.

Был конец апреля, но в Сибири была еще зима. сугробы и метели. Я шла сквозь снег, чтобы купить кассету. Я не принесла хлеб, кассета Земфиры стоила дороже других кассет, потому что ее все хотели купить. Я принесла только кассету, и мама сказала: ну ничего. Мы вставили кассету и стали слушать ее».

Здесь я поймал себя на том, что мама Оксаны – почти моя ровесница. На год или два старше. И автор вполне годится мне в дочери. От этого стало не по себе. У нашего писательского поколения, которое всё еще считается относительно молодым, уже выросли дети, которые сами пишут книги.

И, что самое не страшное даже, а скорее печальное, что и наши дети уже понимают, что не вечно будут молодыми. Что повторят путь предыдущих поколений.

«Цветастые платья-халаты, которые сначала носила моя прабабка Ольга, а потом, ближе к пятидесяти, начала носить моя бабка Валентина, всегда вызывали отвращение у матери. ‹…› Но ближе к сорока мама стала меняться, и я это заметила не сразу, только когда разбирала ее вещи после смерти. Я выпотрошила весь шкаф и нашла среди вещей футболки, по расцветке отдаленно напоминающие бабушкины халаты. Мамины платки, которыми она во время химиотерапии покрывала голову, были в голубой цветочек. Странно, подумала я тогда, почему моя мама, в молодости признававшая только маленькие черные платья и шифоновые брюки болотного цвета в сочетании с черными блузами, вдруг обратилась к голубым незабудкам и фиолетовым полосам? Неужели и я к сорока заброшу весь свой нормкор, джинсы Levi’s, базовые футболки и заменю их на футболки с цветастыми паттернами и платья-халаты на пояске?»

Да, наши дети стали писать книги. В том числе и такие. В которых мы, кому сейчас под пятьдесят, уже умерли. Что ж, как принято покорно вздыхать в таких случаях: время неумолимо.

Январь 2022

Прочитано в январе

Анна Матвеева. Катя едет в Сочи. И другие истории о двойниках. М.: АСТ (Редакция Елены Шубиной), 2021. – 346 с.

Пока я собирался читать, пока читал сборник повестей и рассказов Анны Матвеевой «Катя едет в Сочи», у нее вышла еще одна книга – роман «Каждые сто лет». Хорошо – занёс в план чтения на будущие месяцы. А сейчас о «Кате…»

Мне всё больше нравится то, что пишет Матвеева. В ее вещах почти нет теперь искусственной красивости, надуманных сюжетов, свойственных беллетристике, их замещает собой настоящая проза. Может быть, сказывается опыт работы Матвеевой в жанре очерка (в первую очередь, замечательная книга «Горожане»), а в очерке безоглядно не отдашься вдохновению – в очерке нужны факты, нужна достоверность и при этом – художественность. (Почему-то в последние десятилетия очерк отнесли в разряд публицистики, что очень, по моему мнению, странно.)

И в предыдущем сборнике Матвеевой «Спрятанные реки», и в этом главную роль играют не сюжеты, а описание. Описание душевного состояния героев, описание пространства, в котором они проживают рассказ или повесть. Например, «„День недели была пятница…“» вполне можно было превратить в детектив, но автор предпочла загадкам и разгадкам, сюжетным петлям психологизм. Ее заинтересовало, что делается в голове у героев после совершения преступлений (у одних) и изучения материалов о преступлениях (у других).

Рассказ «Катя едет в Сочи», по сути, набросок или конспект любовно-авантюрного романа. Но разверни этот набросок или конспект в действительно любовно-авантюрный роман, наверняка бы получилась вещь неоригинальная, во многом придуманная. Сейчас же на этих неполных тридцати страницах мы видим внутреннюю истерику героини, и этот захлебывающийся голос, бурный поток отрывочных воспоминаний, это ее мгновенное прикипание к случайной и непродолжительной попутчице Кате, у которой схожие страдания, но истерика не только внутренняя, но и вырывающаяся наружу, трогают нас по-настоящему. Не так, как трогают полупридуманные романы.

А в роман реальную жизнь (или ее достоверную имитацию) перенести практически невозможно – сама конструкция не позволяет. В отличие от рассказа. Удачные романы как правило дарят нам литературных героев, а рассказы и повести зачастую – живых людей, ставших персонажами.

По крайней мере в двух произведениях сборника «Катя едет в Сочи» эти живые люди вполне узнаваемы. Не знаю, насколько документален сюжет рассказа «Слова», но его герои носят имена и фамилии действительно живших, известных людей – художники Миша Брусиловский, Виталий Волович, жена Брусиловского Татьяна. Основой повести «„День недели была пятница…“» стало реальное событие – серия ритуальных убийств вблизи печально известной Ганиной Ямы под Екатеринбургом. И у героев этой повести угадываются вполне определенные прототипы.

Отлично, что действие почти всех вещей сборника происходит в Екатеринбурге, родном городе автора, который она отлично знает и, судя по всему, любит. Нам не хватает книг, которые бы населяли люди нестоличной России, мы мало знаем, что делается, какие сюжеты рождается на Урале и за Уралом, на севере страны, на юге, в Смоленске, Калининграде. По-прежнему в моде у писателей Москва с ее дачными поселками, Петербург и заграница, которой в период ковидной изоляции стало непомерно много.

Причем, Екатеринбург в «Кате…» предстает вполне реалистично. Да, это реализм без всяческих прилагательных вроде «магический», «мистический», «метафизический». И при этом увлекательный, некосный, свободный.

Напоследок о подзаголовке – «И другие истории о двойниках». Собственно тема двойников возникает только в первой повести «Внук генерала Игнатьева», в остальных же стоит говорить скорее о двойничестве: герои встречают людей со схожими мыслями или в схожем положении, или же наоборот противоположных себе.

Но, как известно, все мы отбрасываем тень (и, бывает, не одну), а при определенных обстоятельствах сами становимся чьими-то тенями. В литературе это один из главных мотивов, где-то явный, как Достоевского в «Двойнике», где-то скрытый, как у него же в «Преступлении и наказании». У Матвеевой двойничество второго типа. Более тонкого и в то же время сильного, убедительного, как мне кажется.

Василий Ширяев. Колодцы. М., Екб.: «Кабинетный ученый», 2021. – 240 с.

Критиков и авторов рецензий любят литературные периодические издания, а издатели не очень-то привечают – книги у критиков выходят редко. Но – случается. Вот очередной пример: «Кабинетный ученый» выпустил сборник… И тут я сразу теряюсь в выборе термина – статей? рецензий? эссе? заметок? В общем, сборник текстов Василия Ширяева.

Ширяев фигура в нашей литературной критике яркая. Тем более на довольно таки бледном фоне. Он пишет броско, порой на густом олбанском, имитирует древнерусский, интонацию скандинавских саг, Библии. Щедро разбрасывает мысли, оценки, рецепты. В общем, читать его многим интересно, хотя бывает утомительно. Но и решать математические задачки, ребусы и тому подобное тоже интересно-утомительно. Мозгу требуется нагрузка.

Нагрузка для мозга, это, конечно, неплохо. Правда, нагрузка должна быть полезной не только обладателю отдельно взятого мозга, но и обществу. Прошу меня извинить за высокопарность… Ширяев, судя по всему, по природе эмоционален, эксцентричен. Любит играть. Вот что пишет критик, заместитель главного редактора журнала «Урал» Сергей Беляков в послесловии к сборнику (вообще-то это, по-моему, должно было бы стать предисловием – введением в мир автора «Колодцев»):

«Ширяев предложил для обсуждения несколько рецензий на одну и ту же книгу Бориса Гройса. Причем все рецензии были написаны по-разному». Чем не наглядный пример игрового начала в творчестве (именно творчестве, а не работе) Василия Ширяева? Да и сам он в одном из текстов раскрывает свой метод:

«Из мемов (клише, штампов, крылатых слов) легко лепить образ самого себя, персону-маску. Устаешь писать от самого себя, начинаешь писать от маски („хари“ по-протопоп-аввакумовски). Чтобы маска не приросла намертво, сочиняешь себе вторую маску (более легкую, более похожую на лицо). Научаешься мастерить маски, заводишь себе третью-четвертую. Потом маски начинают общаться между собой».

Что ж, Ширяеву интересно, значительному числу читателей – тоже. Больше десяти лет ширяевские тексты публикуются в самых разных изданиях (условно от «Вопросов литературы» до «Литературной России») и имеют резонанс. Равнодушных почти не бывает.

Игры людям нравятся. Читатели на протяжении четверти века с нетерпением ждут новых книг Пелевина, чтоб поразгадывать загадки; находят разгадки там, где загадок вроде и нет. Просто скучно или тяжко читать простое, видеть в книге отражение реальной жизни, в статье о той или иной книге – рассказ о ней и о причинах, почему она написана (впрочем, подобных статей нынче почти не бывает). Василий Ширяев заполнил пустующее бог весть с каких пор пространство. Может – снова прошу прощения – со смерти Василия Розанова…

Еще цитата из послесловия Белякова: «Литература для Ширяева, как и для Владимира Набокова, феномен языка, а не идей. Более того, интересы Василия Ширяева распространяются вплоть до сравнительного языкознания».

Относительно своих вещей Ширяеву действительно интересней язык, чем идеи (он отличный стилизатор – очерк «Камчатка», например, написан в стиле школьного сочинения, а следующий текст, «Правежная скаска черного письменного мужика», имитирует допетровскую литературу).

Но и идей Ширяев не сторонится. Использует их, как элемент игры, как наживку. Особенно любит он такой прием: оглушить читателя (да и себя?) смелым заявлением, а потом его обосновать. Вернее, поиграть в обоснование.

«Чего взыскуют Лера Пустовая и примкнувший к ней Кирилл Анкудинов? Они хотят ересь замутить».

И далее, при помощи математики, «сравнительного языкознания» и тому подобного, Василий Ширяев якобы доказывает, что это за ересь и каким образом ее хотят замутить два литературных критика. Может, и не «якобы», но мне лично его доказательства непонятны. И в данном тексте, и во многих других. Правда, сам автор то ли всерьез, то ли шутя (играя?), признается: «Я 90 % чтомого не понимаю и свои статьи перестаю понимать раньше, чем они появляются в печати…»

Выше я упоминал общественную пользу. Польза от появления книги, по-моему, бесспорна: это документ движения («литературно-критической» заключу в кавычки) мысли определенного периода. А вот что касается самих текстов Ширяева… Может, и вреда нет, если содержание книги не воспримут так же, как Михаил Бойко, неоднократно уходивший из критики и упорно в нее возвращающийся, который год истово ищущий примеры смерти нашей литературы. Вот к какому выводу приходит Бойко в своей рецензии в газете «НГ Exlibris»:

«И напоследок еще один афоризм Ширяева: „а не будет ли лучше для всех, если мы никаких книжек не будем читать и даже поглупеем елико возможно?… А ведь, пожалуй, будет“. Мне кажется, только на это и остается надеяться. Если вы по-настоящему любите литературу, пожелайте ей скорейшего конца. Хватит реанимировать смердящую покойницу».

Василий Ширяев тоже уходил из критики лет пять-шесть назад, даже лекцию, помнится, прочитал «Почему я перестал быть литературным критиком». Выдержал всего несколько месяцев. Скучно без литературы. Надеюсь, Ширяев когда-нибудь поймет, что она не только игрушка, но и мощное орудие. Орудие созидания и разрушения. Смотря как повернуть.

Январь 2022

Инженер с пером

Николай Георгиевич Михайловский не был так называемым профессиональным писателем. Не сидел месяцами в кабинете, превращая придуманный сюжет в роман или повесть. В первую очередь он был инженером, во вторую – реформатором сельского хозяйства. Свои впечатления Михайловский в свободное время записывал и публиковал под псевдонимом Н. Гарин. 20 февраля мы отмечаем 170-летие со дня его рождения.

Выражение «он с юности мечтал стать писателем» в биографических статьях и очерках стало штампом, но к судьбе Гарина-Михайловского (буду использовать эту форму фамилии, хотя сам он никогда так не подписывался) оно подходит как нельзя лучше. Первую повесть написал еще студентом Института путей сообщения, отослал в один из журналов и ответа не получил. Решив, что как литератор бездарен, бросил сочинительство на много лет.

Впрочем, Гарин-Михайловский почти не сочинял – как и большинству его современников, писателей второй половины XIX века, правда факта, достоверность была для него важнее увлекательности сюжета, изысканности стиля. Недаром открыли его как писателя народники, и не просто открыли, а сразу привлекли к своей издательской и идеологической деятельности.

Впрочем, это случится лишь в 1891 году, когда герою моей заметки исполнится почти сорок лет, им будет накоплен большой жизненный опыт. Этот опыт и станет материалом для очерков, повестей, рассказов, статей.

А пока, после окончания института, Николай Георгиевич весь уходит в работу по полученной специальности инженера-изыскателя. Принимает участие в строительстве порта в болгарском Бургасе, железной дороги в Бессарабской губернии, порта в только что отвоеванном у Османской империи Батуми, участка Закавказской железной дороги…

В 1882 году Гарин-Михайловский подал в отставку, не желая мириться с тем, что мы теперь называем коррупцией. Отставка была принята, будущий писатель купил имение в Самарской губернии и решил не только преобразовать сельское хозяйство, но и изменить уклад крестьянской жизни.

Боролся с кулаками, просвещал (не особенно успешно) простых крестьян. Позже он признается: «Я тащил их в какой-то свой рай… образованный человек, а действовал, как невежда… я хотел повернуть реку жизни в другое русло». Итогом стали поджоги «помещичьих» построек, угроза разорения, по сути, бегство Гарина-Михайловского с семьей из усадьбы и сюжеты для многих будущих произведений. В первую очередь для большого очерка «Несколько лет в деревне», который я считаю лучшим, что он написал.

Гарин-Михайловский вернулся на государственную службу, строил железную дорогу, которая должна была связать Уфу со Златоустом. Отношения с начальством снова не очень-то складывались, и хотя от своих обязанностей наш герой не отлынивал, но всё чаще стал пробовать описывать происходящее в форме не докладных записок, а очерков и повестей. Видимо, нахлынули и воспоминания детства, требовалось проанализировать неудачи хозяйствования на земле.

Осенью 1890 года «Несколько лет в деревне» были дописаны и оказались у московских народников, на которых произвели огромное впечатление. Чтобы узнать, действительно ли существует этот неведомый ими доселе «зрелый» талант, к Гарину-Михайловскому отправили писателя Станюковича, автора прекрасных морских рассказов. Тот вернулся в Москву с рукописью «Детства Тёмы».

Не знаю как сейчас, а в мое советское детство эта повесть была обязательна к прочтению. Наверное, немалую роль в этом играли страшные картины крепостничества, отца-деспота, но нам, октябрятам-пионерам нравилось, что этот Тёма и его товарищи или недруги так похожи на нас. Даже проделки были по большей части одинаковые, вражда возникала по схожим причинам.

Перечитав эту повесть недавно я убедился, что для меня, пятидесятилетнего человека, она не стала наивной, искусственной, устаревшей. Я увлекся, как и когда-то…

«Детство Тёмы» и «Несколько лет в деревне» сразу сделали Гарина-Михайловского известным писателем с большими гонорарами. Но инженерную работу он не бросил. Участвовал в строительстве участков Транссиба, причем именно благодаря Николаю Георгиевичу сельцо Большое Кривощёково в будущем превратилось в огромный город Новосибирск.

Всё дело в том, что именно в этом месте оказалось дешевле всего строить мост через Обь, хотя первоначальный план предусматривал мост вблизи старинной Колывани, которая, оставшись в стороне от трассы, стала хиреть, и в итоге из города была разжалована в сельское поселение.

Обиделись на Гарина-Михайловского и жители Томска – дорога прошла в стороне от их города. Ему пришлось лично объясняться с горожанами, писать статьи и открытые письма, обещать проложить отдельную ветку к Томску, которое Николай Георгиевич выполнил.

В 1898 году он испросил продолжительный отпуск, но не засел за писательскую работу, а отправился в путешествие. Правда, туристом у него стать не получилось – поездка «для отдохновения» превратилась в научную экспедицию под руководством Александра Звегинцова. Исследовали труднодоступные участки Маньчжурии, Кореи – за полтора месяца преодолели более полутысячи километров. Затем Гарин-Михайловский оказался в Китае, побывал в Японии, США, Англии, Франции…

После возращения в Россию произошло знакомство писателя-инженера с царской семьей, но вскоре случилась опала. Он подписал протест против избиения студентов у Казанского собора в Петербурге и был на полтора года выслан в свое имение.

Как только срок ссылки закончился, его назначили начальником изыскательской партии строительства железной дороги по Южному берегу Крыма. Дорога должна была стать электрической, в оформлении станций участвовать лучшие художники. Русско-японская война отодвинула этот проект (похоже – навсегда), а Гарин-Михайловский отправился на Дальний Восток военным корреспондентом.

Умер он в 1906 году с Санкт-Петербурге на заседании редакции журнала «Вестник жизни». Деньги на похороны пришлось собирать по подписке. От законной жены и любовницы у него было одиннадцать детей…

В этой заметке я специально сконцентрировал внимание не на писательском творчестве Гарина-Михайловского, а на его вроде бы далеких от литературы занятиях. Но без них он вряд ли бы стал большим писателем. Его талант питало пережитое. Достаточно перечислить названия нескольких произведений – «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры», «На практике», «Деревенские панорамы», «Корейские сказки», «Дневник во время войны»… Нынче мало таких писателей – всё больше и больше, по определению Гоголя, «осужденных уже самим званьем писателя» скрываться в кабинетах и жизнь выдумывать, а не описывать.

Февраль 2022

Попытки воссоздания

Я не испытываю интереса, читая прозу об известном историческом событии, еще один вариант описания какого-либо факта. Не по душе мне произведения в жанре альтернативной истории, сюжеты о так называемых попаданцах, книги и фильмы, где после уведомления «Основано на реальных событиях» начинается откровенное упражнение в фантазировании, перекраивание судьбы реально жившего (а то и живущего) человека, что можно наблюдать, например, в фильме «Движение вверх». Сравните действительную и киношную биографии советского баскетболиста Модестаса Паулаускаса.

Если уж писать о прошлом, то нужно, по-моему, брать событие, происшествие, которое на самом деле бесспорно было, но о котором сведений практически не осталось, и попытаться художественно его воссоздать.

В таком ключе написаны некоторые повести и романы Леонида Юзефовича. Да и сквозная тема его творческой жизни – Азиатская дивизия барона Унгерна в Монголии – во многом воссоздание, а не облачение в документально-художественную форму того, что можно найти у предшествующих авторов, в архивах.

Это, конечно, дело рискованное, и в рассказе «Полковник Казагранди и его внук» Юзефович показывает, к каким последствиям приводит неосторожное предположение о роли пусть эпизодического, но все же персонажа книги (и одновременно реального человека) в определенном событии. Многие десятилетия считался доносчиком, а потом обнаружилось, что нет – честный, благородный офицер…

Мне сложно писать о тех временах, когда я не жил. Не могу представить себе людей прошлого, их уклад, речь, этические нормы. Боюсь, что получится или по тем лекалам, какие уже заданы произведениями литературы, кинематографа, живописи, или же я наделю персонажей, мир своего текста, скажем, о 1878 годе современной лексикой, приметами сегодняшней жизни. А это неправильно, по моему мнению, так и преступно.

Но иногда желание попытаться воссоздать событие прошлого бывает настолько сильным, что я решаюсь писать.

У меня есть два рассказа, к которым у специалистов по затронутым в них темам возникли претензии. Действие одного, под названием «Дедушка», происходит в августа 1934-го, время действия второго – «Аркаша» – точно не обозначено, но внимательному читателю не составит труда выяснить, что это начало 1979 года. Место действия обоих рассказов – Ленинград.

В «Дедушке» речь идет о последних часах жизни поэта Александра Тинякова, автора в том числе и циничных строк вроде «Едут навстречу мне гробики полные,/В каждом – мертвец молодой». Литературовед Вардван Варжапетян когда-то выяснил, что умер Тиняков 17 августа 1934 года в больнице Жертв революции (Мариинской). Подробности неизвестны.

Мне долго не давала покоя сцена его умирания. Я знал, что жил Тиняков в то время неподалеку от Мариинской больницы – на улице Жуковского, что у него была жена. В дневниках и воспоминаниях современников есть упоминания, что Тиняков много времени проводил на Невском (в то время проспект 25 Октября), передвигался при помощи костылей. Поэтому в моем рассказе Тинякова доставили в больницу как раз с Невского.

Вскоре в палату врывается молодой человек в клетчатом костюме. В нем без труда угадывается Даниил Хармс (тем более больным он читает свое стихотворение). Некоторые специалисты возмутились: «При чем здесь Хармс?» Но если Тиняков и Хармс и не были лично знакомы, то Хармс стихи Тинякова читал и достаточно высоко ценил. Но право ввести его в рассказ мне дала запись из дневника поэта Михаила Кузмина от 28 июня 1934 года: «Прошелся по Невскому. Встретил Тинякова на костылях и Хармса…» Порознь или вместе – не уточняется. Но вполне допустимо второе.

Очнувшийся Тиняков вскоре начинает рассказывать о своей жизни. Подробности взяты мной из его автобиографии и других документальных источников. Известно, что Тиняков, бросив гимназию, приезжал в Ясную Поляну, чтобы встретиться и поговорить с Толстым. Лев Николаевич в тот момент болел, общение происходило через одну из дочерей Толстого; потом Тиняков написал ему письмо, а Толстой ответил, что подтверждено учетом переписки писателя. Оригинал неизвестен, но на основе пересказа письма самого Тинякова и других писем Толстого молодым литераторам, я сочинил нечто в подобном духе. Забавно, что эту сочиненную записку я затем встретил в одном из очерков о Тинякове, где она подана как подлинный документ. Впрочем, не очень-то забавно – некоторые специалисты возмутились такой вольностью. Но ведь я писал художественный рассказ, пусть и на реальной основе.

Претензии предъявляли даже к тому, что я увязал смерть Тинякова с Первым съездом советских писателей. Но что поделать, если так совпало – в Ленинграде умер один из последних откровенно антисоветских поэтов (хотя был у него и советский период), а в Москве открылся Всесоюзный съезд «мастеров слова». Услышав эту новость из репродуктора, соседи Тинякова по палате иронически интересуются: «Эй, поэт, а ты чего не там?» Но он их уже не слышит…

Больше вопросов и возгласов возмущения раздалось после публикации моего рассказа «Аркаша». Наверное, потому, что и временная отдаленность не такая большая, и персонажами стали по-настоящему известные люди – Аркадий Северный, Виктор Цой, Майк Науменко…

Основой для рассказа послужило событие, которое бесспорно случилось, но о котором не осталось внятных воспоминаний, материальных следов. Совместная запись одной из самых интеллектуальных ленинградских рок-групп «Россияне» и Аркадия Северного, исполнителя совершенно, мягко говоря, другого рода песен. Запись состоялась в январе или феврале (но есть версии, что в ноябре – декабре) 1979 года. Пленка до сих пор не найдена.

Запись проходила в красном уголке ЖЭКа одного из домов на проспекте Энергетиков. Всех присутствующих в этом уголке участники много лет спустя вспомнить не смогли, и я решил привести туда Майка Науменко, Виктора Цоя и Андрея Панова (будущего лидера группы «АУ»). Накануне они случайно встречаются в чебуречной с Георгием Ордановским из «Россиян», и Майк напрашивается понаблюдать, как будет происходить запись песен в электрическом исполнении – процесс в то время редчайший.

Специалистов возмутило в этом рассказе почти всё. Например, что в начале 1979 года Майк у меня уже знаком с Цоем, хотя сам Майк утверждал, что они познакомились в 1981-м. Но это утверждение Майка ошибочно – они были знакомы точно уже в 1980-м, а может, и раньше. Дело в том что Цой и Андрей Панов входили в одну компанию с 1977 года, к которой был близок и Майк Науменко. Так что их совместные прогулки по Ленинграду в 1979 году вполне допустимы.

Еще. Что я позволил себе показать влияние Аркадия Северного на творчество не только Майка Науменко, но и Цоя с Пановым, которые были совершенно далеки от блатного фольклора, шансона.

Ну, во-первых Майк Науменко являлся почитателем Северного, даже написал песню «в поддержание, может, традиции», исполненную по крайней мере на одном квартирном концерте в 1985 году, который давал совместно с Виктором Цоем. Во-вторых, одной из любимых песен Науменко была «Я милого узнаю по походке» из репертуара Аркадия Северного. В-третьих, известна запись исполнения фрагмента песни «Анаша» Виктором Цоем, которая опять же входила в репертуар Северного. В-четвертых, Андрей Панов иногда исполнял очень нехарактерную для своей группы, стилизованную под народную, песню «Вот пуля просвистела…» Есть множество версий авторства этой вещи; по одной из них, песню написал сам Панов. По крайней мере, первое зафиксированное исполнение принадлежит именно ему. А песня очень напоминает те «белогвардейские» и «анархистские», что являлись непременными на концертах и записях Аркадия Северного…

Странным может показаться (да и многим показалось) то, что во время работы над альбомом «Сладкая N и другие» Майка Науменко, которая шла в Большом театре кукол в июне 1980-го, «Виктор Борисович», в котором легко узнать главного режиссера театра, настоящего ленинградского интеллигента Виктора Борисовича Сударушкина, сообщает не только о недавней (в апреле) смерти Аркадия Северного, но и о том, что тот записывался в их театре.

Известно, что Сударушкин разрешал пользоваться театральной студией многим «неофициальным» исполнителям, бардам. Вполне можно допустить, что в их числе был и Аркадий Северный, хотя такой записи не обнаружено. Но версия моя строится не только на допущении, но и на словах самого Майка Науменко во время одного из квартирных концертов: «Если помните, был такой человек – Аркадий Северный, которого я очень любил, который умер в нашем городе. Последний его альбом был записан в той же студии, где писалась „Сладкая N и другие“. Через месяц после меня». Информация в последнем предложении заставляет удивиться – во время записи «Сладкой N…» Аркадий Северный был уже мертв, но тем не менее…

В этой заметке я не пытаюсь оправдываться, а показываю, что давая волю фантазии, все равно опираюсь на факты. Пусть это факты и «научно-исторические», порожденные слухами, городскими легендами, опосредованными параллелями.

Воссоздание деталей реального события – дело интересное. Да и полезное не только для самого автора, а и для истории вообще. Возвращаясь к теме Азиатской дивизии, которая не оставляет Леонида Юзефовича: в каждом следующем произведении, переиздании содержится всё больше новых подтвержденных фактов. Они обнаруживаются в архивах, забытых статьях, их приносят потомки участников событий. Быть может, со временем и события, описанные мной в «Дедушке» и «Аркаше» станут документально известны в мелочах и деталях. Пока же я попытался эти мелочи и детали воссоздать. Найдя тот материал и ту форму, которые для этого больше всего подходят.

Февраль 2022

Костры и пепел Валентина Распутина

Упоминания о книге «Костровые новых городов» я встречал во всех биографиях Валентина Распутина. Романтичное название, красивое, манящее.

Подростком, после «Денег для Марии», «Последнего срока», «Прощания с Матёрой», мне хотелось прочитать всё написанное Распутиным. Но «Костровых…» – первой его книги – в библиотеках моего родного Кызыла не оказалось, а потом и потребность эта прошла, тем более произведения 90 – 00-х Валентина Григорьевича на меня произвели куда меньшее впечатления, чем повести и рассказы конца 60 – 70-х.

Потребность вернулась году в 2013-м. Я тогда начал писал «Зону затопления» – книгу о деревнях на Ангаре, которые вот-вот должны были исчезнуть от огня и бульдозеров, а земля, на которой они стояли, уйти под воду Богучанского водохранилища.

Собирая материал, я посмотрел документальный фильм Сергея Мирошниченко «Река жизни» о том как Валентин Распутин, литературный критик Валентин Курбатов и издатель Геннадий Сапронов проплыли по Ангаре от Иркутска до строящейся в то время Богучанской ГЭС.

Печальным было это путешествие по гнилым водохранилищам, по короткому свободному участку Ангары, который вот-вот должен был стать очередным таким же водохранилищем. Герои фильма останавливались в деревнях, обреченных на скорую гибель, встречались с теми немногими жителями, кого еще не раскидали по квартиркам в городах и поселках Красноярского края и Хакасии… Сердце одного из участников путешествия – Геннадия Сапронова – не выдержало: он умер сразу после возвращения домой, в Иркутск…

В фильме есть такой эпизод: возле бетонной стены плотины Братской ГЭС Валентин Курбатов стыдит и призывает к покаянию одного из руководителей гидроэлектростанции. Распутин вдруг перебивает тёзку: «Валентин, если бы наша Россия была в этом мире только одна, тогда можно было бы миновать это всё. Но когда пошла такая гонка, что уж тут было делать – приходится соглашаться с этим».

После этих слов мне вспомнилось название «Костровые новых городов», захотелось узнать, каким был Распутин до «Василия и Василисы», «Денег для Марии», «Последнего срока». Ясно, что не пришел в литературу сразу готовым деревенщиком и защитником традиций, наверняка призывал разводить костры и строить новые города в таежной глуши, на месте замшелых деревушек.

Еще года через два «Костровые…» у меня появились – подарил красноярский писатель Сергей Кузнечихин во время литературного фестиваля «КУБ».

Прочитал я книгу в самолете – четырех часов полета из Красноярска, где «Костровые…» были изданы в 1966-м, до Москвы хватило, тем более формат книги маленький, объем ровно 100 страниц… Читал и всё порывался вскочить с кресла, побегать по проходу. Такая энергия жизни била с пожелтелых ломких страниц, что сидеть было невыносимо. По форме собранные в книгу произведения очерки, а по сути – поэмы. Поэмы в прозе.

Вот первая же страница – начало очерка «Продолжение саянской легенды»:

«Вечер. Палатка. Возле палатки костер. Возле костра четверо. Искры от костра поднимаются в небо и зажигают звезды. Но звезды не греют. Холодно.

– Холодно, – говорит парень, обнимая костер.

– Холодно, – отвечает ему девушка и устало закрывает глаза.

– Федор! – второй парень поворачивается к третьему. – Начинай, Федор.

– Я рассказывал вчера и позавчера, – вяло откликается Федор, уткнувшись лицом в воротник, как в материнский подол.

– Холодно, – говорит ему девушка, не открывая глаз.

– Холодно, Федор, – поясняет первый парень. – Начинай.

Федор поднимает голову и смотрит в снега.

– Тогда было еще холодней. И тогда было в тысячу раз труднее. Но они все шли и шли. Шли и ночью и днем. Они шли там, где никто, кроме них, не смог бы пройти. Когда нельзя было больше сделать ни одного шага, кто-нибудь из них спрашивал:

– Вы не устали?

– Нет, – говорил один.

– Нет-нет, – отвечал второй.

– Я тоже не устал, – не признавался тот, который спрашивал.

И они шли дальше. Они срывались с гор и снова ползли на них, как одержимые. Они тонули в реке, но, выбравшись на берег, снова шли дальше. Все дальше и дальше.

– Они и сами не верили, что дойдут, – перебивает Федора девушка.

– Неправда, – говорит Федор. – Они верили. Но они не дошли. Так получилось».

Очерк об изыскателях Александре Кошурникове, Алексее Журавлеве и Константине Стофато, погибших в 1942 году во время трассирования железнодорожной дороги Абакан – Тайшет.

Спустя много лет взрослый сын Константина Стофато, Владимир, приезжает на трассу. Сначала посмотреть на место смерти отца, а потом – чтобы «завершить дело, начатое отцом». Перевозит семью. Вот как поэтично, но и реалистично описано Распутиным это решение – ехать в Сибирь из родного Липецка, разговор Владимира с женой:

«– Мы уезжаем на трассу, – объявил Володя чуть ли не с порога, как только вернулся в Липецк.

– И я? – спросила Нина.

– И ты.

– И Ленка?

– И Ленка, и Костя.

– Володя, – сказала Нина, – но ведь Ленке всего четыре месяца.

– Да-да, – ответил он.

– И тебе нельзя никуда уезжать.

– Можно.

– Нельзя.

– Можно.

Нина засмеялась.

– Я не собираюсь тебя держать, я же понимаю, но надо подождать Ленку, пусть она станет покрепче.

– Нина, – сказал он, – я был на нашем разъезде. Мы там поставили обелиск. Он стоит возле деревянного мостика через Джебь. А поселок на разъезде еще не поставили.

– А институт? – спросила она.

– Я там поступлю в железнодорожный.

– Но ведь ты на четвертом курсе.

– Мне всего 24 года.

– А мой техникум? – снова спросила она.

– Техникум? – он задумался. – Я ничего не знаю, – сказал он. – Я не знаю, как быть с техникумом, но потом будет поздно. Я там был, они там каждый день работают и работают. А потом пойдут поезда. Говорят, у Журавлево, у Кошурниково и у Стофато все машинисты будут давать гудки. Они там строят, а я здесь, я далеко.

Они сели. Было ясно, что надо собираться.

– Надо предупредить наших.

Он ушел.

Бабушка сказала:

– Я еду с ними.

– И я, – подхватила Римма, Володина сестра.

– А со мной кто-нибудь останется? – спросила мать.

– С тобой останется Римма. А я там у них буду оставаться с ребятишками. Без меня они ничего не сделают, – уверенно сказала бабушка.

В октябре они уехали. Володя уехал от института, Нина от техникума, бабушка от библиотеки, в которой работала, и все вместе они уехали от родного тракторного завода и из родного Липецка. За их поездом, как эскорт, шли поезда. Маленький Костя стоял на коленях на скамье и смотрел в окно.

Это было начало отчего края, и они ехали этот край обживать».

И вот из концовки очерка:

«Нет, не мог Володя Стофато не приехать на трассу. Это было бы нечестно и по отношению к отцу, и по отношению к себе. Он был очень нужен здесь. Дело даже не в той мере пользы, которую он приносил, как строитель, – дело в большем. Ему пишут письма отовсюду. Ребята, которые останавливаются на распутье, не зная, куда свернуть, среди многих других имен вдруг вспоминают, что есть на свете он, Володя Стофато. И они в первую очередь вспоминают, что он не остался только сыном героя, а стал продолжателем дела отца. И, наверное, им, ребятам, это помогает в выборе дорог. А потом они пишут ему и благодарят. Он удивляется, но они правы».

Минуло с тех пор полвека. Трасса Абакан – Тайшет живет, идут грузовые составы, идут пассажирские; но в народе большая ее часть известна как «из Абакана в Красноярск через Саянскую». Станция Стофато крошечная. Кто живет в тех нескольких домиках под насыпью? Как сложилась судьба Владимира, его жены Нины, их детей Кости и Лены?… В интернете я об этом ничего не нашел. Но они были, и совершили поступок, который запечатлел Валентин Распутин.

Ушло то время, ушло внимание к героям тех строек, ушла и книга «Костровые новых городов», изданная буквально через несколько месяцев после начала постоянной эксплуатации железной дороги Абакан – Тайшет. Впрочем, какая-то часть из пяти тысяч ее экземпляров сохранилась, наверняка кто-то из ветеранов великих строек открывает ее, перечитывает. Молодеет на некоторое время.

Как не помолодеть от этих слов:

«Был в Дивногорске такой человек, который приехал откуда-то из западных краев. Когда он там жил, то каждый год ко дню рождения делал себе подарок: покупал билет в город, в котором он еще никогда не был. Он дарил себе города, как другие дарят себе костюмы или портсигары. Так он побывал в Риге, Ташкенте, Новосибирске и Якутске. Следующим был Дивногорск. Но, когда он приехал сюда, оказалось, что Дивногорск еще не город, что это пока рабочий поселок, и его подарок оказался недействительным. Он остался здесь и работал почти полтора года, пока Дивногорск не стал городом. И только после этого он уехал, но, говорят, теперь он дарит себе только недостроенные города и сам их достраивает» (Из очерка «Подари себе город на память»).

Да, патетично, да, похоже на миф, но наверняка таких людей были в то время тысячи. Есть они наверняка и сегодня (скорее всего, кто-то успел принять участие, например, в строительстве Богучанской ГЭС, олимпийских объектов в Сочи, в возведении космодрома «Восточный»), но о них не пишут. По крайней мере, не пишут так.

«Они ‹…› ехали на работу. Не на место жительства, а на место работы. Это не одно и то же. Город, как место жительства, нередко подчиняет себе город, как место работы. Стройка, как место работы, всегда подчиняет себе стройку, как место жительства. На стройке быт создается для работы. Потому что стройка – явление временное, она – как почка на дереве, которая является почкой, пока из нее не появятся листья, – превращается в город, в гидроэлектростанцию, в дорогу, в завод.

Как садовники, они выращивают на земле города, дороги, заводы, электростанции. А когда их сады начинают плодоносить, они зовут сборщиков урожая. Собирать урожай будут другие, а они уйдут на новое место, чтобы разбить на нем новый сад» (Из очерка «Золотые костры романтики»).

Интересный образ, но сложноватый для жанра очерка. Вообще, если даже не знать, что автор книжки «Костровые новых городов» – будущий великий (не побоюсь этого слова) Валентин Распутин, то все равно обратишь внимание, что написаны они очень талантливым человеком. Очень талантливым, очень воодушевленным, бескомпромиссным.

Я, конечно, искал в этих очерках наметки «Денег для Марии» (повесть опубликована через год с небольшим после «Костровых…»), «Последнего срока», «Вниз и вверх по течению», «Прощания с Матёрой». География одна, приметы времени – тоже, даже люди похожи, но вот взгляд… Авторский взгляд совершенно другой.

Еще две цитаты. Очень важные, на мой взгляд.

«И вдруг дорога обрывается. Я вижу ее второй конец за домиком, который встал как раз на пути дороги. Он врос в землю всеми своими корнями, изо всех своих сил старается удержаться, но уверенности в нем уже нет. И я захожу в этот домик. Мне интересно, что там внутри. Но как объяснить этой женщине, зачем я пришел? Две комнаты, кухня – и все это в том месте, где будут останавливаться вагоны. Чистые половики, а будут рельсы. Старушка вздыхает.

– Жили, жили, – говорит она, – беды не чуяли…

Я поворачиваюсь к женщине. Она молчит. Я уже знаю ее имя – Вера Абрамовна Козырева. Она работает уборщицей на станции. Два окна настороженно следят за машинами, которые с ревом, точно угрожая, обходят домик. Женщина смотрит в окно. Наверное, каждый день, приходя с работы, она вот так вот смотрит в окно и думает, думает.

– Мой муж тридцать лет проработал на железных дорогах, – говорит она. – И вот надо же – мы и попали.

Старушка опять вздыхает. Я поднимаюсь и иду к хозяину дома. Он сегодня дежурит на станции.

– Ничего, – говорит Владимир Тимофеевич. – Переберемся на другое место. Государство не обидит. Зато дорога будет хорошая. Уж работать – так на хорошей дороге» (Из очерка «А потом пройдет поезд»).

«„Мы покорим тебя, Ангара!“ Они дали эту клятву в самые первые дни, и она, выбитая на груди Пурсея (мыс на Ангаре. – Р. С.), все годы строительства была паролем, по которому могли пройти в котлован по дороге мимо Пурсея. Трудно было тем, у кого они, выбитые на груди Пурсея, не находили ни в душе и ни в руках никакого отклика – до того трудно, что они отступали, отходили за Пурсей, отходили за Братск и уходили неведомо куда. Зато те, кто оставался, казалось, букву за буквой осуществляли все, что заключала в себе эта надпись: „Мы покорим тебя, Ангара!“, „Покорим, Ангара!“, „Ангара, Ангара, Ангара“…

„Мы покорим тебя, Ангара!“ Он (герой очерка крановщик Юрий Лангада. – Р. С.) приехал в Дивногорск и замер, увидев громадные, смотрящие прямо на него слова, которые даже не надо было читать, потому что они звучали сами, и которые были продолжением тех, братских – „Покорись, Енисей!“. Там мечта сбылась, а здесь мечта продолжается, там величайшая в мире ГЭС подходит к концу, а здесь величайшая в мире ГЭС начинается, набирает силу, и снова звучат те же уверенные слова, утверждающие поколение покорителей. Он улыбнулся: Ангара впадает в Енисей, Братская ГЭС впадает в Красноярскую ГЭС, над великими сибирскими реками текут великие электрические реки – теперь, после Братска, можно перевернуть страницу и начинать с красной строки. „Мы покорим тебя, Ангара!“ можно перевернуть, „Покорись, Енисей!“ можно начинать заново – смена за сменой, смена за сменой, как строка за строкой» (Из очерка «Подари себе город на память»).

Абсолютная симпатия к «поколению покорителей», никаких сомнений в их правоте; чувствуется некоторая зависть автора к этим созидателям дорог, городов, электростанций, желание поменять ручку и блокнот на лопату и лом. Его останавливает, кажется, лишь уверенность в том, что его очерки не менее важны для покорения, чем работа лопатой и ломом… Меня во время чтения книги сопровождали строки распутинского земляка Евгения Евтушенко: «Лучшие из поколения, возьмите меня трубачом!»

Автору «Костровых…» неинтересно, о чем «думает, думает» старая женщина, глядя из окна на строительство, которое вот-вот поглотит их домик… Автор не разговаривает с ней, идет к ее мужу, которому не жалко домик: «Зато дорога будет хорошая».

Распутин часто упоминает о тех, кто уезжает со строительства, но не тратит на них много слов. Они словно бы гибнут для него – «уходят неведомо куда». Эти ушедшие нужны для того, чтобы высветить мужество оставшихся.

«На Кизире ставили поселок. Как легко – взял и сказал: ставили. А ставили трудно. В августе был там у московских ребят Юлиан Семенов, который приезжал из „Огонька“, ночевал вместе с ними в палатке. Было их тогда 16 человек, а когда пришел журнал с очерком, осталось всего четверо. Остальные сбежали. Зато остались такие, что могли работать за всех» (Из очерка «Золотые костры романтики»).

«На Талнахе собрались, пожалуй, самые лучшие ребята со всей нашей страны. Судите сами: обыватель в тундру не поедет, там для его обывательского существования нет никаких условий. Любители длинного рубля здесь водятся, но долго не задерживаются, сбегают. Остаются действительно лучшие, которые избрали трудный, суровый Талнах своей родиной.

Родину любят, без родины не могут, для родины делают всё» (Из очерка «Мое открытие Талнаха»).

Новая родина, новый отчий край, в котором будут по-новому жить новые люди. Эта мысль повторяется в книге множество раз. Наверняка в то время Валентин Распутин искренне в это верил. Очерки были написаны в 1963–1965 году (кстати, это малая часть публицистического наследия Распутина конца 50-х – первой половины 60-х годов; в интернете можно найти названия десятков и десятков статей и очерков, есть там и тексты некоторых из них), во времена, когда всерьез строили коммунизм. В том числе и тогдашнее новое поколение литераторов.

В свете «Костровых новых городов» по-другому увиделась мне идея моей любимой повести «Деньги для Марии». Точнее, по-другому увиделась позиция автора. Может быть, Распутин критикует разобщенность людей, зависимость людей от денег не с позиции почвенника, а как человек, верящий, что при коммунизме такой беды, в которую попала Мария, случиться не может.

«Деньги для Марии» написаны эмоционально совсем иначе, чем очерки. В повести всё подчеркнуто серое, усталое, ветхое. Оно вот-вот рассыплется – недаром Распутин то и дело упоминает о ветре, который дует и дует. Может быть, это свежий ветер с великих строек, и он сдует этот старый, неправильно устроенный мир?… Интересно, что в городе, куда приезжает Кузьма в финале повести, ветра нет – «мягкая, неземная тишина». Может быть, это символизирует то, что в городе живет надежность, что там уже победил новый мир, новые отношения?…

Впрочем, это только догадки, порожденные чтением первой книги Валентина Распутина, изданной, повторюсь, за год с небольшим до публикации «Денег для Марии», за четыре до «Последнего срока» и за десять до «Прощания с Матёрой», находящейся на другом полюсе от «Костровых…».

Конечно, очень сильно менялась атмосфера, и 1963-й невозможно сравнивать с 1967-м, а 1967-й – с 1976-м, и все же хоть какие-то намеки на «Прощание с Матерой» в «Костровых…» найти очень хотелось.

Но вот в очерке «Подари себе город на память» автор и крановщик Юрий Лангада вспоминают Зеленый – поселок, в котором жили первые строители Братской ГЭС.

«– А ты знаешь, Зеленый затопило, – говорит он.

– Зеленый затопило, – подтверждаю я».

И никакого сожаления, ностальгии. Автор и крановщик все в будущем – в строящихся Красноярской ГЭС, Дивногорске. Быть может, они беседуют в том месте, которое вскоре станет дном нового искусственного моря. Ну и что?

Есть в «Костровых…» пейзажи. Но это индустриальные пейзажи. Самый, скажем так, лирический такой:

«К вечеру что-то случилось. В том месте, где заходит солнце, мокрое небо вдруг приподнялось, и под его грязной бахромой появилась голубая полоска. Потом она стала расти, расти и открыла солнце. Оно было очень чистое и очень свежее. Когда я вышел на рельсы, они, извиваясь и сияя красками, напоминали радугу» (Из очерка «А потом пройдет поезд»).

Хотя, кажется, я нашел штришок, который позже превратится в горькое полотно – «Прощание с Матерой». Сожаления в этом штришке тоже нет, но уже то, что тогдашний Распутин обратил внимание на исчезнувший ручей в тайге, уже немало.

Вот отрывок из очерка «Золотые костры романтики»:

«Построить бы на этом месте город и назвать его…

– Чистоград!

‹…› Такого города, кажется, еще нет на земле, как нет, очевидно, ни в каком другом месте такой красоты и такой чистоты, как здесь.

А назывался бы так город в честь Чистого Ключа. Был когда-то на этом месте такой ручей, из которого, говорят, сколько ни пей – не напьешься: до того вкусная и чистая в нем была вода. Но проверить это теперь уже невозможно – Чистый Ключ ушел в Крольский тоннель. Отжурчал свое, в буквальном смысле провалился сквозь землю.

‹…› Через Крол теперь идут поезда. Не будет на этом месте города Чистограда, – быть может, его поставят в другом месте. ‹…› Последние тоннельщики уехали отсюда на новые тоннели.

Даже Чистых Ключей не будет – ни поселка, ни ручья.

А будет здесь на веки вечные Крольский тоннель».

Крольский тоннель – грандиозное сооружение. Больше двух километров под землей. Когда поезд въезжает в него, разговоры в вагонах смолкают, пассажиры зачарованно смотрят в окна на бетонные стены, сдерживающие гору… Тоннель был пробит в начале 1960-х всего за четыре с небольшим года (для сравнения, вторая его нитка пробивалась в 2000-х семь лет).

Да, тоннель есть и будет, но ручей Чистый Ключ исчез, его не вернешь.

Может быть, этот случай и побудил Распутина разобраться в том, что мы приобретаем, а что теряем, о чем «думала, думала» Вера Абрамовна Козырева в своем обреченном на снос домике.

В следующей книге «Край возле самого неба», изданной через несколько месяцев после «Костровых…», этих штришков больше. В первом сборнике рассказов «Человек с этого света» можно проследить столкновение двух Распутиных: Распутина – автора «Я забыл спросить у Лёшки» и Распутина – автора «Василия и Василисы»…

В 1970 – 2000-е Валентин Распутин часто говорил о спасении природы, выступал в защиту Байкала, в его речах были попытки соединить несоединимое – свободу труженика и интересы государства, социализм и дореволюционные идеалы. Но чувствовалась растерянность, что ли, неуверенность в своих словах. Многие объясняли это природной застенчивостью Распутина, невозможностью для настоящего писателя быть громогласным.

Нет, он действительно был растерян. В нем по-прежнему боролись автор «Костровых новых городов» и «Прощания с Матёрой». И те слова возле бетонной стены Братской ГЭС, по-моему, тому подтверждение.

Может быть, без этой и сотен других подобных стен не существовало бы теперь и России. Пусть изуродованной, но все-таки нашей…

На смерть Валентина Распутина последовало множество откликов, было сказано огромное количество проникновенных слов. Самыми точными я считаю слова пламенного государственника, певца индустриализации Александра Проханова (начинавшего свой творческий путь в начале 60-х, кстати, как деревенщик, опередив по времени многих корифеев этого направления):

«Распутин поставил проблему русского народа, измученного государством, истерзанного. Государство строило себя для русского народа, защищая его от возможных напастей, войн, истребления. Но в то же время строило и за счет русского народа. А русский народ во время этого государственного строительства, которое происходило в стройках и чудовищных сражениях, израсходовал себя. Надорвался. И в этом огромная мировоззренческая драма Валентина Распутина. С одной стороны, он понимал, что без Советского государства русский народ бы погиб, с другой – видел, как под бременем этого мощного колосса русские чахли и расходовались. И этот русский фактор, как он был сформулирован Распутиным в недрах советского строя, остается актуальным и сейчас. И по-прежнему остается нерешенным. Решать его придется государственным мужам нового поколения и художникам следующей литературной генерации».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.