Редьярд Киплинг
Сказки и легенды

Откуда у кита такая глотка

В стародавние времена, о Мое Солнышко, жил-был в море Кит и ел рыбу.

Он ел рыбу белугу, и белужью супругу, и колючку-ерша, и морского ежа, и малютку салаку, и морскую собаку, и бродягу лобана, и ленивца катрана, и юнца-барабульку, и плотвичку-бабульку, и акулу-пилу, и рыбешку юлу, и вертячку-крутячку морскую иглу. Всю рыбу, какую удавалось отыскать в море, Кит хватал своей огромной пастью, вот так – хап!

И это продолжалось до тех пор, пока во всем море не осталась одна-единственная маленькая рыбка. То была Очень Хитренькая Рыбка, и она плавала за правым ухом Кита, чтобы не угодить ему в пасть.

Наконец Кит встал на хвост и сказал:

– Есть хочу!

И тогда маленькая Хитренькая Рыбка ответила маленьким хитреньким голосом:

– О благородное и щедрое млекопитающее из отряда Китообразных, не пробовало ли ты Человека?

– Нет, – признался Кит. – А каков он на вкус?

– Вкусный! – заверила Хитренькая Рыбка. – Вкусный, но немножко костлявый.

– Ну так принеси мне несколько штучек, – сказал Кит и вспенил воду хвостом.

– На обед тебе и одного хватит, – ответила Хитренькая Рыбка. – Если ты поплывешь к пятидесятому градусу северной широты, к сороковому градусу западной долготы (эти слова волшебные), ты увидишь на плоту посреди моря потерпевшего крушение Моряка. И нет на нем ничего, кроме голубых холщовых штанов и подтяжек (не забудь про подтяжки, Мое Солнышко), и нет при нем ничего, кроме складного ножа. Но честно скажу, Моряк этот – человек Безграничной Находчивости И Изобретательности.

И вот Кит изо всех сил поплыл к пятидесятому градусу северной широты, к сороковому градусу западной долготы и там, на плоту посреди моря, увидел потерпевшего крушение Моряка, на котором не было ничего, кроме голубых холщовых штанов и подтяжек (только не забудь про подтяжки, Мое Солнышко), и не было при нем ничего, кроме складного ножа. Моряк сидел на плоту один-одинешенек и болтал ногами в воде. (Его мамочка позволила ему бултыхаться в воде, иначе он никогда не стал бы так поступать, ведь он был человеком Безграничной Находчивости И Изобретательности).

Тут Кит разинул пасть – все шире, шире и шире, пока чуть не коснулся верхней челюстью хвоста, – и проглотил потерпевшего крушение Моряка вместе с плотом, вместе с голубыми холщовыми штанами, вместе с подтяжками (о которых тебе не следует забывать!) и вместе со складным ножом. И все это провалилось в брюхо Кита, теплое и темное, как кухонный шкаф.

Потом Кит облизнулся – вот так – и трижды крутнулся на хвосте.

Но едва Моряк, который был человеком Безграничной Находчивости И Изобретательности, очутился в недрах теплого темного кухонного шкафа, который зовется китовым животом, как он принялся топать, и хлопать, и кричать, и рычать, и ползать, и ерзать, и реветь, и шуметь, и колотить, и молотить, и беситься, и носиться, и кусать, и пинать, и кувыркаться, и метаться, а после начал отплясывать матросский танец там, где вовсе не было танцплощадки… И тогда Киту стало очень нехорошо. (Ты ведь помнишь про подтяжки, правда?).

И Кит сказал Хитренькой Рыбке:

– Этот человек очень костлявый, и у меня от него икота. Что мне теперь делать?

– Вели ему выйти вон, – ответила Хитренькая Рыбка.

Тогда Кит крикнул вниз, в свою глотку, потерпевшему кораблекрушение Моряку:

– Выходи и веди себя хорошо! У меня из-за тебя икота.

– Не-етушки, не-етушки! – ответил Моряк. – Еще чего! Отвези меня к моим родным Белым Утесам Альбиона, а там я еще подумаю, выходить или нет.

И он начал отплясывать пуще прежнего.

– Лучше отвези его домой, – сказала Киту Хитренькая Рыбка. – Не забывай – он человек Безграничной Находчивости И Изобретательности.

И Кит отправился в путь. Он плыл, плыл и плыл, работая плавниками и хвостом так усердно, как только позволяла икота, пока не увидел родные берега́ Моряка и Белые Утесы Альбиона. Кит ринулся вперед, наполовину выбросился на берег и начал открывать пасть – все шире, шире и шире.

– Пересадка на Винчестер, Ашуелот, Нашуа, Кин, а также станцию Фитчбург-роад… – объявил он.

И как только Кит выговорил «фитч», Моряк выпрыгнул из его пасти.

Но пока Кит плыл, Моряк – будучи и в самом деле человеком Безграничной Находчивости И Изобретательности – расщепил плот складным ножом на тонкие планки, которые крепко-накрепко связал подтяжками (теперь ты знаешь, почему ни в коем случае нельзя было забывать про подтяжки). А выходя, Моряк вогнал в глотку Киту эту решетку, и она там прочно застряла!

Потом Моряк прочел двустишие. Ты его не слышала, поэтому я тебе его перескажу:

– Посредством загражденья
Я прекратил съеденье!

Потому что Моряк был к тому же ир-ланд-цем и любил забавные стишки.

А после он отправился по прибрежной гальке домой, к маме, которая позволяла ему болтать ногами в воде.

Потом Моряк женился и жил долго и счастливо.

И Кит тоже.

Но с того самого дня из-за решетки, которую Кит так и не смог ни проглотить, ни выплюнуть, он может кушать только очень, очень мелкую рыбешку – вот почему в наши дни Киты никогда не глотают ни взрослых людей, ни маленьких мальчиков и девочек.

А Хитрая Рыбка уплыла и спряталась в тине под Порогом Экватора. Она боялась, что Кит на нее рассердился.

Складной нож Моряк забрал домой. Когда Моряк шагал по гальке, на нем были голубые холщовые штаны, но подтяжек не было, ведь он связал ими решетку.

Так кончается эта сказка.

Когда за окном все зеленое,
А после – темное-темное,
Потому что снаружи вода,
И корабль идет в никуда,
Когда падает в супницу кок,
И скользят чемоданы вбок,
Когда нянька лежит и стонет,
Мол, корабль вот-вот потонет,
Когда мама велит отстать
И дать ей еще поспать,
Когда братца никто не умыл,
Не одел и не покормил,
Вот тогда становится ясно —
Моряком быть очень опасно.
Постарайся, дружок, не путать
Север с югом, а градус – с минутой,
И запомни ты широту,
И запомни ты долготу.
Капитаны, что знают маршрут,
Непременно к цели придут.

Как у верблюда появился горб

А теперь – следующая сказка, которая повествует о том, как Верблюд получил свой большой горб.

В начале времен, когда мир был совсем новым, с иголочки, а животные только начинали работать на человека, жил-был Верблюд. Он поселился посреди Унылой Пустыни, потому что не хотел работать. Кроме того, он и сам был довольно унылым. Он ел веточки, колючки, тамариск и молочай самым возмутительным ленивым образом, а когда кто-нибудь с ним заговаривал, отвечал: «Гррб».

Просто «Гррб» и ничего больше.

И вот в понедельник утром к нему подошел Конь с седлом на спине и удилами во рту и сказал:

– Верблюд, о верблюд, иди и бегай рысью, как бегаем мы, кони.

– Гррб, – ответил Верблюд.

И Конь ушел и рассказал об этом Человеку.

Вскоре явился Пес с палкой в зубах, положил ее и сказал:

– Верблюд, о верблюд, носи поноску, как делаем мы, собаки.

– Гррб, – ответил Верблюд.

И Пес ушел и рассказал об этом Человеку.

После к Верблюду приблизился Бык с ярмом на шее и сказал:

– Верблюд, о верблюд, иди и паши, как делаем мы, быки.

– Гррб, – ответил Верблюд.

И Бык ушел и рассказал об этом Человеку.

В конце дня Человек собрал Коня, Пса и Быка и сказал:

– Трое, о Трое, мир у нас совсем новый, с иголочки, и в нем еще столько дел. Мне очень вас жаль, но то создание в пустыне не может работать, иначе оно уже пришло бы сюда. Поэтому я оставлю его в покое, а вам придется работать вдвое больше – и за себя, и за него.

Трое ужасно разозлились и устроили на краю пустыни (в мире совсем новом, с иголочки) совещание, «индабу», «панчаят» и «пау-вау».

Тут подошел Верблюд, жуя молочай самым возмутительным ленивым образом, посмеялся над ними, сказал:

– Гррб! – и удалился.

Вскоре появился джинн, Повелитель Всех Пустынь – он мчался, закутавшись в облако пыли (джинны всегда путешествуют именно так, потому что так работает их магия), и остановился, чтобы поболтать с Тремя.

– О джинн, Повелитель Всех Пустынь, – сказал Конь, – разве это справедливо, когда в мире совсем новом, с иголочки, кто-то бездельничает?

– Конечно, несправедливо, – ответил джинн.

– Так вот – посреди твоей Унылой Пустыни есть существо (такое же унылое, как сама пустыня) с длинной шеей и длинными ногами, и оно ничегошеньки не делает с утра понедельника. Оно не хочет бегать рысью.

– Фью! – свистнул джинн. – Это мой верблюд, клянусь всем золотом Аравии! А что он сказал? Почему он не хочет работать?

– Он говорит: «Гррб», – сказал Пес. – И отказывается носить поноску.

– А еще что-нибудь он говорит?

– Только «гррб» – и отказывается пахать, – сообщил Бык.

– Очень хорошо, – ответил джинн. – Если вы будете так любезны подождать минутку, я покажу ему «гррб».

Джинн завернулся в свой пылевой плащ, помчался по пустыне и обнаружил Верблюда, который бездельничал самым возмутительным образом, глядя на свое отражение в луже.

– Мой длинноногий и ленивый друг, – сказал джинн, – почему мне говорят, что ты не работаешь, когда мир совсем новый, с иголочки, и в нем еще столько дел?

– Гррб! – ответил Верблюд.

Джинн сел, подпер подбородок рукой и начал обдумывать Великое Волшебство, а Верблюд тем временем продолжал любоваться на свое отражение.

– Трое выполняют лишнюю работу с утра понедельника, и все из-за твоего возмутительного безделья, – сообщил джинн и продолжал размышлять о волшебстве, подперев подбородок рукой.

– Гррб! – сказал Верблюд.

– На твоем месте я бы этого больше не говорил, – заметил джинн. – Ты и так слишком часто повторял это слово. Притворщик, я хочу, чтобы ты трудился.

Тут Верблюд снова фыркнул:

– Гррб!

Но как только он это выговорил, он понял, что его спина, которой он так гордился, начала раздуваться – и все раздувалась и раздувалась, пока не превратилась в огромный обвисший горб.

– Вот видишь? – сказал джинн. – Это твой гррб, который ты накликал тем, что не работал. Сегодня четверг, а ты бездельничаешь с понедельника, пока остальные трудятся. А теперь ты пойдешь на работу.

– Как же я буду работать с таким горбом на спине? – спросил Верблюд.

– Он дан тебе неспроста, – ответил джинн, – потому что ты пропустил три рабочих дня. Теперь ты сможешь трудиться три дня без еды, питаясь запасами своего горба. Только не благодари. Уходи из пустыни, ступай к Троим и веди себя прилично, без всяких «гррб»!

И Верблюд ушел, чтобы присоединиться к Троим. С того дня и по наше время у всех верблюдов есть гррб (только мы называем его «горб», чтобы их не обижать). Но Верблюд так и не наверстал трех дней, упущенных в начале мира, и так и не научился вести себя прилично.

Верблюжий
мы видели горб неуклюжий
в зоопарке меж львом и тюленем,
но горб уродливей, горб еще хуже
у нас вырастает от лени.

У взрослых, ребят,
которые спят,
как мишки в берлоге зимою,
и делать совсем ничего не хотят,
горбы вырастают порою.

Мы утром, зевая,
с кровати слезаем,
ворчим и швыряем подушки,
мы злимся на мыло
и смотрим уныло
на книжки, пенал и игрушки.

И вдруг – вот те на! —
прямая спина
становится мерзко горбатой,
и стыдно за горб,
и хочется, чтоб
все стало, как было когда-то.

Как горб нам убрать?
Не спать, не лежать,
а взяться с утра за работу:
с постели вскочить,
не плакать, не ныть,
трудиться до легкого пота.

Унынье пройдет,
и горб пропадет,
и джинн одобрительно молвит:
«Ну что ж, молодец,
раз лени конец,
никто тебе горб не припомнит».

Песнь о старине кунгуру

Кенгуру не всегда был таким, каким мы видим его сейчас. Некогда он был совсем Другим Животным, с четырьмя коротенькими лапками.

Он был серым, и он был пушистым, и гордость его была непомерной: он побежал по песку в центре Австралии и явился к Младшему Богу, Нга.

Он пришел к Нга в шесть часов утра с такими словами:

– Ну-ка, сделай меня непохожим на всех остальных животных – к пяти часам пополудни!

И Нга вскочил со своего сиденья – плоской плиты песчаника – и закричал:

– Убирайся вон!

Кенгуру был серым, и он был пушистым, и гордость его была непомерной; он побежал по камням в центре Австралии и явился к Среднему Богу, Нкуингу.

Он пришел к Нкуингу в восемь часов утра с такими словами:

– Ну-ка, сделай меня непохожим на всех остальных животных! А в придачу сделай меня невероятно популярным – к пяти часам пополудни.

И Нкуинг выскочил из своей норы среди жесткой травы и закричал:

– Убирайся вон!

Кенгуру был серым, и он был пушистым, и гордость его была непомерной; он побежал по песчаным барханам в центре Австралии и явился к Старшему Богу, Нконгу.

Он пришел к Нконгу в десять часов утра с такими словами:

– Ну-ка, сделай меня непохожим на всех остальных животных! А в придачу сделай меня невероятно популярным, чтобы все гонялись за мной по пятам – к пяти часам пополудни.

И выскочил Нконг из своей ванны в соляном озерце и закричал:

– Да будет так!

И кликнул Нконг Динго – Желтого Пса Динго, вечно голодного, пепельного при солнечном свете – и показал ему на Кенгуру.

– Динго! Смотри внимательно, Динго! – сказал Нконг. – Видишь этого господина, шмыгающего по золе? Он хочет стать невероятно популярным, чтобы за ним гонялись по пятам. Динго, выполни его пожелание!

И подпрыгнул Динго – Желтый Пес Динго – и спросил:

– Что, вон тот полукролик-полукот?!

И помчался Динго – Желтый Пес Динго, вечно голодный, ухмыляющийся зубастой, как капкан, пастью, – со всех ног помчался он за Кенгуру.

А гордый Кенгуру стремглав побежал от него на своих коротеньких лапках.

И это, Мое Солнышко, конец первой части сказки.

Кенгуру бежал через пустыни; он бежал через горы; он бежал через мелкие соляные озерца; он бежал через заросли тростника; он бежал по голубой смоле; он бежал по острой траве – бежал до тех пор, пока у него не заболели передние лапки.

А что еще ему оставалось делать?

И все равно Динго не отставал – Желтый Пес Динго, вечно голодный, ухмыляющийся зубастой, как у акулы, пастью. Ни разу не отстав, ни разу не приблизившись, он все мчался и мчался за Кенгуру.

А что еще ему оставалось делать?

И Кенгуру продолжал улепетывать – Старина Кенгуру.

Он бежал через заросли чайных деревьев; он бежал через высокую траву; он бежал через короткую траву; он бежал через Тропики Козерога и Рака – бежал до тех пор, пока у него не заболели задние лапки.

А что еще ему оставалось делать?

И все-таки Динго не отставал – Желтый Пес Динго, который становился все голоднее и голоднее и ухмылялся пастью широкой и зубастой, как зазубренное устье пещеры. Он бежал, ни разу не отстав, ни разу не приблизившись…

И так они домчались до реки Уоллгонг.

Через эту реку не было моста, там не было лодочной переправы, и Кенгуру не знал, как ему перебраться на другой берег… Поэтому он встал на задние лапки и прыгнул.

А что еще ему оставалось делать?

Он запрыгал по острову Флиндерс, он запрыгал по отмели Биндерс, а после запрыгал по пустыне, что лежит в центре Австралии. Он все прыгал и прыгал… как кенгуру.

Сперва он прыгнул на полметра, потом прыгнул на метр, потом прыгнул сразу на два метра – а его задние лапы становились все сильнее и сильнее, все длиннее и длиннее.

У Кенгуру не было времени, чтобы остановиться и отдохнуть, как бы ему этого ни хотелось. Ведь за ним до сих пор гнался Динго – Желтый Пес Динго, очень озадаченный, очень голодный, гадающий, что же такое, о небо, стряслось со Стариной Кенгуру? С чего он вдруг распрыгался?

Потому что Кенгуру прыгал, как кузнечик, как горошина в кастрюле, как новый мячик на полу в детской.

А что еще ему оставалось делать?

Поджав передние лапки, Кенгуру прыгал на задних; он балансировал вытянутым хвостом, прыгая по Дарлинг-Даунс – холмам на западе Австралии.

А что еще ему оставалось делать?

И Динго продолжал бежать – Усталый Пес Динго. Он был еще голоднее, чем прежде, и, совершенно сбитый с толку, гадал, когда же, о небо, остановится Старина Кенгуру?

Тут Нконг поднялся из своей ванны в соляном озерце и объявил:

– Пять часов пополудни!

И уселся Динго – Бедный Пес Динго, вечно голодный, пепельный при солнечном свете – вывалил язык и завыл.

И присел Кенгуру – Старина Кенгуру, – опершись на свой длинный хвост, как на подпорку, и выдохнул:

– Слава богу, все закончилось!

А Нконг, который всегда очень вежлив, спросил:

– Что же ты не благодаришь Желтого Пса Динго? Что же ты не скажешь ему «спасибо» за все, что он для тебя сделал?

И ответил Кенгуру – Усталый Старина Кенгуру:

– Он выгнал меня из родных краев, где я провел детство; он выгнал меня из мест, где я всегда кормился; из-за него я изменился так, что никогда уже не стану прежним, и он сыграл Скверную Шутку с моими лапками.

Но Нконг возразил:

– Поправь меня, если я ошибаюсь. Но разве не ты просил сделать тебя непохожим на всех остальных животных? Не ты ли просил к пяти часам сделать так, чтобы за тобой гонялись по пятам? А сейчас как раз пять часов пополудни.

– Да, просил, – ответил Кенгуру. – И теперь я сожалею о своих словах. Я-то думал, ты исполнишь мое пожелание с помощью чар и колдовства, а не с помощью злой шутки.

– «Шутки»? – отозвался Нконг из своей ванны в голубой смоле. – Повтори-ка это еще раз, и я свистну Динго, который будет гоняться за тобой до тех пор, пока у тебя вовсе не отвалятся задние лапы.

– Нет-нет! – сказал Кенгуру. – Приношу свои извинения. Лапы есть лапы, и, по-моему, не нужно их больше менять. Я только хотел объяснить Вашему Высочайшеству, что ничего не ел с самого утра и что в животе у меня совсем пусто.

– Да, – отозвался Динго – Желтый Пес Динго, – я чувствую себя не лучше. Я сделал его непохожим на всех остальных животных, но что же я получу на завтрак?

И ответил Нконг из своей ванны в соляном озерце:

– Спросите об этом завтра, потому что теперь я собираюсь купаться.

И Старина Кенгуру и Желтый Пес Динго ушли из центра Австралии, твердя в один голос:

– Это все ты виноват!

Откуда у носорога такая шкура

Когда-то давным-давно на необитаемом острове в Красном море жил-был Парс, чья шляпа отражала солнечные лучи с поистине восточным великолепием.

Парс жил на морском берегу, и не было у него ничего, кроме шляпы, ножа да печки (к которой тебе ни в коем случае нельзя подходить).

И вот однажды Парс взял муку, воду, изюм, чернослив, сахар и прочие продукты и испек кекс почти в метр высотой и больше полуметра в поперечнике. Получился Изысканный Деликатес (это волшебные слова), и Парс сунул его в печку, к которой ему подходить разрешалось.

Он запекал кекс, запекал и запекал до тех пор, пока тот не подрумянился и не начал пахнуть просто восхитительно. Но как только Парс собрался его испробовать, на берег из Совершенно Необитаемых Частей Острова притопал носорог с поросячьими глазками, рогом на носу и дурными манерами.

В те дни носорог носил шкуру в обтяжку, без единой морщинки, и выглядел точь-в-точь как носорог из Ноева ковчега, только, конечно, был крупнее.[1] Так или иначе, носорог был очень невоспитанным как во времена Ноя, так и сейчас и, наверное, всегда останется невоспитанным.

Он сказал:

– Так-так-так!

И Парс, бросив кекс, вскарабкался на верхушку пальмы в одной шляпе, отражавшей солнечные лучи с поистине восточным великолепием.

А носорог опрокинул печку, и кекс покатился по песку. Носорог сперва насадил его на рог, а после съел и ушел, помахивая хвостом, в пустынные и Совершенно Необитаемые Части Острова, в сторону островов Мазандеран и Сокотра и мыса Большого Равноденствия.

Парс спустился с пальмы, поставил печку на ножки и прочитал стишок, который я тебе сейчас перескажу:

– Тех, кто кексы чужие крадет,
наказание строгое ждет,
и тебя оно не обойдет.

И в этом стишке было гораздо больше смысла, чем тебе кажется.

Потому что спустя пять недель на Красном море наступила такая жара, что все полностью разделись. Парс снял шляпу, а носорог снял шкуру и, перекинув ее через плечо, отправился к морю купаться. В те времена носорожья шкура застегивалась на животе на три пуговицы, как собачий комбинезон.

Носорог ничего не сказал о кексе, потому что съел его до последней крошки и уже тогда был очень невоспитанным, каким остался и сейчас и каким будет всегда.

Оставив свою шкуру на песке, он вразвалку вошел в воду и начал пускать носом пузыри.

Вскоре мимо прошел Парс, увидел шкуру и широко улыбнулся – дважды. Затем трижды протанцевал вокруг шкуры и радостно потер руки.

Парс вернулся в свой лагерь и набрал в шляпу крошек от кексов, потому что никогда не ел ничего, кроме кексов, и никогда не подметал. Он пришел на берег, взял шкуру и встряхнул ее, и расправил ее, и втер в нее столько старых, сухих, черствых, колючих крошек и подгоревшего изюма, сколько смог.

Проделав все это, он забрался на верхушку пальмы и стал ждать, когда носорог выйдет из воды и оденется.

Носорог так и сделал. Он застегнул шкуру на три пуговицы, и тут его начало колоть изнутри, как колются крошки в постели. Ему захотелось почесаться, но от этого сделалось только хуже; он упал на песок и стал кататься, кататься и кататься, но крошки кекса только кололись все сильнее и сильнее. Тогда носорог подбежал к пальме и принялся тереться о ствол. Он терся, терся и терся – так долго и усердно, что его шкура собралась в большую складку на плечах, в еще одну складку на животе, там, где раньше были пуговицы (он их все оторвал, пока терся), а еще несколько складок появилось на ногах.

От этого носорог обозлился вконец, но крошкам от кекса было все равно, злится он или нет, они оставались под шкурой и кололись.

И носорог отправился восвояси, злой-презлой и отчаянно чешущийся. С тех пор и по сей день у каждого носорога шкура в складках и очень дурной характер, а все из-за того, что под шкурой у него крошки от кекса.

А Парс спустился с пальмы в шляпе, отражавшей солнечные лучи с поистине восточным великолепием, забрал печку и ушел в сторону Оротаво, Амигдалы, высокогорных лугов Антананариву и болот Сонапута.

Этот необитаемый остров
у Африканского Рога,
рядом с берегами Сокотры,
туда далека дорога.
Там жарко, там ветер Суэца
опаляет тропический лес…
Давай пароход пропустим,
не поедем к Парсу на кекс.

Откуда у леопарда пятна

В те дни, когда все только начиналось, о Мое Солнышко, Леопард жил в месте под названием Высокий Вельд. Запомни – то был не Низкий Вельд, не Кустарниковый Вельд, не Угрюмый Вельд, а голый-преголый, жаркий, солнечный Высокий Вельд, где было полно песка, скал песочного цвета и редких пучков песочно-желтой травы. Еще там жили Жираф и Зебра, и Антилопа Канна, и Антилопа Куду, и Антилопа Бубал – все песочно-серовато-коричневой расцветки. А Леопард был самым песочно-серовато-коричневым из всех. Этот зверь кошачьей породы до последнего волоска подходил к желтовато-серовато-коричневому Высокому Вельду… К несчастью для Жирафа, Зебры и остальных травоядных животных, потому что Леопард ложился у желтовато-серовато-коричневого камня или прятался в траве, а когда появлялись Жираф, или Зебра, или Антилопа Канна, или Антилопа Куду, или Антилопа Бубал, хищник заставал их врасплох, и они не успевали упрыгать. Честное слово, он так и делал!

Еще в Высоком Вельде жил Эфиоп, в ту пору серовато-желтовато-коричневый. Леопард и Эфиоп охотились вдвоем: человек – с помощью лука и стрел, зверь – с помощью зубов и когтей, и в конце концов Жираф и Антилопа Куду, и Квагга, и остальные травоядные прямо уже не знали, в какую сторону прыгать. Честное слово, Мое Солнышко, не знали!

Прошло много времени (в те дни животные жили очень долго), и травоядные научились шарахаться от всего, что хоть немного напоминало Леопарда или Эфиопа. И в конце концов все они ушли из Высокого Вельда, первым – Жираф, потому что у него были самые длинные ноги.

Они бежали день за днем, пока не добрались до большого леса, где было полным-полно деревьев, кустарников и теней – полосатых, крапчатых, пятнистых. Там они и спрятались.

Прошло еще много времени. Животные стояли наполовину в тени, наполовину на солнце, на них падали колеблющиеся тени деревьев, и в конце концов Жираф сделался пятнистым, Зебра – полосатой, а Антилопа Канна и Антилопа Куду потемнели, на их спинах появились маленькие волнистые серые полоски, похожие на кору на древесном стволе. Вот почему, хотя зверей можно было услышать и учуять, заметить их удавалось редко и только тем, кто точно знал, куда смотреть.

Пока травоядные прекрасно проводили время в тенистом лесу, Леопард и Эфиоп бегали по серовато-желтовато-коричневому Высокому Вельду, гадая, куда подевались их завтраки, обеды и ужины. Наконец они так проголодались, что начали есть крыс, жуков и горных кроликов, и у них разболелись животы.

А потом они встретили Павиана – собакоголового лающего бабуина, самого мудрого из животных Южной Африки.

– Куда подевалась вся дичь? – спросил Леопард Павиана (а день был очень жаркий).

Павиан подмигнул. Он-то знал.

Тогда к Павиану обратился Эфиоп:

– Не мог бы ты поведать мне о нынешней среде обитания аборигенной фауны?

(Эфиоп спросил о том же самом, о чем спрашивал Леопард, просто он, как взрослый человек, всегда употреблял длинные слова).

Павиан снова подмигнул. Он-то знал.

– Дичь запятнала себя бегством из родных мест, – ответил он. – И мой тебе совет, Леопард: подумай о том, чтобы тоже себя запятнать.

– Прекрасно, – сказал Эфиоп, – но все-таки я хотел бы знать, куда мигрировала аборигенная фауна.

И Павиан ответил:

– Аборигенная Фауна присоединилась к аборигенной Флоре, потому что пришло время перемен. И мой тебе совет, Эфиоп: тоже изменись как можно скорее.

Это озадачило Леопарда и Эфиопа, но они отправились на поиски местной Флоры, и вскоре, по прошествии нескольких дней, увидели огромный, высокий-превысокий лес, где все деревья были разрисованы, размалеваны, заштрихованы, исполосованы, заляпаны и запятнаны тенями. (Быстро произнеси это вслух, и ты поймешь, каким тенистым был лес).

– Что это такое непроницаемо темное, но в то же время полное пятнышек света? – спросил Леопард.

– Не знаю, – ответил Эфиоп, – но, должно быть, это аборигенная Флора. Я чую запах Жирафа, я слышу Жирафа, но не вижу Жирафа.

– Любопытно, – заметил Леопард. – Наверное, дело в том, что мы только что пришли с яркого света в тень. Я чую Зебру, я слышу Зебру, но не вижу Зебру.

– Давай подождем немного, – предложил Эфиоп. – Мы уже давно на них не охотились. Может, мы просто забыли, как они выглядят?

– Ерунда! – фыркнул Леопард. – Я прекрасно помню, какими они были в Высоком Вельде, особенно хорошо помню их мозговые косточки. Жираф пяти с лишним метров ростом, бежево-золотисто-желтый с головы до ног, а Зебра около полутора метров, с головы до ног бежево-серо-палевая.

– Э-э-э, – сказал Эфиоп, вглядываясь в пятнисто-колючие тени аборигенной Флоры. – Тогда на фоне этого темного места они должны выделяться, как выделяются спелые бананы, упавшие на черную землю.

Как бы не так! Леопард и Эфиоп охотились целый день, но, хотя чуяли добычу и слышали добычу, так никого и не увидели. А когда настала пора сделать перерыв, Леопард сказал:

– Умоляю, давай подождем темноты. Охота при свете дня получилась просто позорной.

Итак, они дождались темноты, и, когда свет звезд начал полосами и пятнами просачиваться сквозь ветви, Леопард услышал чье-то фырканье и прыгнул на шум. Фыркающее существо пахло, как зебра, и на ощупь было, как зебра, а когда Леопард сбил его с ног, стало лягаться, как зебра, но он не смог его разглядеть.

Тогда он сказал:

– Не брыкайся, о невидимое существо. Я буду сидеть у тебя на голове до утра, потому что есть в тебе что-то такое, чего я не понимаю.

Вскоре он услышал ворчание, треск и возню, и Эфиоп крикнул:

– Я поймал кого-то, кого не вижу! Оно пахнет, как жираф, и брыкается, как жираф, но оно невидимое!

– Не доверяй ему, – отозвался Леопард. – Посиди у него на голове до утра, а я буду сидеть на моем! Они тут все какие-то невидимки.

Они добросовестно просидели на своей добыче до самого рассвета, и тогда Леопард спросил:

– Что на твоем конце обеденного стола, брат?

Эфиоп почесал в затылке и ответил:

– Нечто сочного оранжево-коричневого цвета, похожее на Жирафа, только с головы до копыт в каштановых пятнах. А что на твоем конце стола, брат?

Леопард тоже почесал в затылке и ответил:

– Нечто серовато-коричнево-палевое, похожее на зебру, но расписанное черно-фиолетовыми полосками. Что, во имя неба, ты с собой сделала, Зебра? Разве ты не знаешь, что в Высоком Вельде я мог разглядеть тебя за десять миль? А теперь ты стала невидимкой.

– Да, но тут не Высокий Вельд, – сказала Зебра. – Не видишь, что ли?

– Теперь-то вижу, а вот вчера весь день не мог никого разглядеть, – признался Леопард. – Как вы это делаете?

– Выпустите нас, – предложила Зебра, – и мы покажем.

Леопард и Эфиоп выпустили Зебру и Жирафа, и Зебра отошла к невысоким колючим кустам, где солнечный свет падал полосами, а Жираф отошел к высоким деревьям, где тени были пятнистыми.

– Теперь смотрите, – сказали они. – Вот как это делается. Раз-два-три! Ну, и где ваш завтрак?

Леопард пристально смотрел в ту сторону, и Эфиоп пристально смотрел в ту сторону, но они видели только полосатые тени и пятнистые тени, но ни единого намека на зебру и жирафа. А травоядные ушли и спрятались в тенистом лесу.

– Хи! Хи! Хи! – сказал Эфиоп. – Этому трюку стоит научиться. Вот тебе урок, Леопард. В таком темном месте ты бросаешься в глаза, как кусок мыла в ведерке с углем.

– Хо! Хо! Хо! – воскликнул Леопард. – Ты очень удивишься, если я скажу, что в таком темном месте ты сам бросаешься в глаза, как желтый горчичник на мешке угольщика?

– Ну, с помощью обзывалок обед не добудешь, – сказал Эфиоп. – Дело в том, что мы не подходим к здешним природным условиям. Я собираюсь последовать совету Павиана. Он сказал, что я должен измениться, а поскольку мне нечего менять, кроме кожи, ее-то я и изменю.

– И какой она станет? – спросил очень взволнованный Леопард.

– Она станет прекрасного, практичного черно-коричневого цвета с небольшим фиолетовым отливом и оттенком серого. Как раз то, что нужно, чтобы прятаться в дуплах и за деревьями.

И Эфиоп тут же сменил кожу, а Леопард взволновался еще сильней: он никогда еще не видел, чтобы человек менял кожу.

– А как же я? – спросил он, когда Эфиоп натянул прекрасную новую черную кожу на последний мизинец.

– Ты тоже последуй совету Павиана.

– Я ему уже последовал, – сказал Леопард. – Он сказал, что травоядные запятнали себя бегством из родных мест и я должен поступить так же. Я бежал из родных мест со всех лап и пришел с тобой сюда, только это ничего мне не дало.

– Павиан говорил совсем не о том, – возразил Эфиоп. – Когда он сказал, что ты должен себя запятнать, он имел в виду пятна на твоей шкуре.

– Какая польза мне будет от пятен? – не понял Леопард.

– Подумай о Жирафе, – сказал Эфиоп. – Или, если тебе больше нравятся полоски, подумай о Зебре. Уж они-то своим пятнам и полоскам рады-радешеньки.

– Ну уж нет! Ни за что не хочу стать похожим на Зебру, – заявил Леопард.

– Что ж, решай сам, – сказал Эфиоп. – Мне бы не хотелось охотиться без тебя, но если тебе непременно надо бросаться в глаза, как подсолнух на фоне потемневшего забора, придется с тобой распрощаться.

– Хорошо, я выбираю пятна, – сдался Леопард. – Только пусть они не будут очень большими. На Жирафа я тоже не хочу быть похожим.

– Я нарисую тебе пятнышки кончиками пальцев, – пообещал Эфиоп. – На моей коже осталось еще много черной краски. Сейчас увидишь!

И Эфиоп сложил пальцы в щепоть (на его новой коже и вправду осталось еще много черной краски) и начал прикасаться к Леопарду. И везде, где пять пальцев дотрагивались до шкуры, оставалось пять маленьких, тесно расположенных черных отметин. Такие отметины ты можешь увидеть на шкуре любого леопарда, Мое Солнышко. Иногда пальцы соскальзывали, и отпечатки получались слегка смазанными; но если сейчас внимательно присмотреться к леопарду, станет ясно, что отметины на его шкуре состоят из пяти пятнышек, оставленных пятью толстыми черными кончиками пальцев.

– Вот теперь ты писаный красавец! – сказал Эфиоп. – Ты можешь лежать на голой земле и выглядеть как куча гальки. Ты можешь лежать на голых камнях и выглядеть как пестрый валун. Ты можешь лежать на ветке и выглядеть как солнечный свет, пробившийся сквозь листву, а можешь разлечься прямо посередине дорожки, и никто тебя не увидит. Думай об этом и радостно мурлыкай!

– Но если я такой потрясающий, почему ты тоже не стал пятнистым? – спросил Леопард.

– О, эфиопу больше всего к лицу просто черный, – сказал Эфиоп. – А теперь пошли посмотрим, сможем ли мы поквитаться с мистером Раз-Два-Три-И-Где-Ваш-Завтрак!

И они отправились охотиться и жили долго и счастливо, Мое Солнышко.

Вот и конец этой сказки.

Время от времени ты будешь слышать от взрослых: «Разве может эфиоп сменить кожу, а леопард – пятна?» Но даже взрослые вряд ли все время повторяли бы такие глупости, если бы Леопард и Эфиоп уже не сделали такое однажды. Но больше они никогда не будут меняться, Мое Солнышко. Они и так вполне довольны собой.

Слоненок

В стародавние времена, о Мое Солнышко, хобота у слона не было, а был только черный выпуклый нос размером с ботинок. Слон мог вертеть им из стороны в сторону, но ничего не мог им подобрать. Но жил тогда один Слоненок, полный ненасытного любопытства, который задавал очень много вопросов. Жил он в Африке, и вся Африка стонала от его любознательности.

Он спросил свою длинноногую тетю Страусиху, почему у нее перья на хвосте растут именно так, а не этак, и длинноногая тетя Страусиха дала ему тумака твердой-претвердой ногой. Он спросил своего долговязого дядю Жирафа, отчего у него пятнистая шкура, и долговязый дядя Жираф дал ему тумака твердым-претвердым копытом.

И все равно любопытству Слоненка не было предела!

Он спросил свою толстую тетю Гиппопотамиху, почему у нее красные глаза, и толстая тетя Гиппопотамиха дала ему тумака широким-прешироким копытом, а потом спросил своего волосатого дядю Бабуина, почему у дынь такой вкус, и волосатый дядя Бабуин дал ему тумака волосатой-преволосатой лапой.

И все равно любопытству Слоненка не было предела!

Он задавал вопросы обо всем, что видел, слышал, щупал, чуял и к чему прикасался, и все дяди и тети задавали ему трепку. Но он оставался бесконечно любопытным!

Одним прекрасным утром, в разгар Прецессии Равноденствия, этот любознательный Слоненок задал новый прекрасный вопрос, который никогда раньше не задавал:

– Что Крокодил ест на обед?

Все громко и раздраженно шикнули:

– Тише! – и тут же отшлепали Слоненка, и шлепали очень долго.

Вскоре после этого Слоненок случайно увидел сидящую на колючем кусте птицу Колоколо и сказал ей:

– Мой отец шлепал меня, и моя мать шлепала меня, и все мои тети и дяди шлепали меня за мою ненасытную любознательность. А я все равно хочу знать, что крокодил ест на обед!

И птица Колоколо печально прокричала:

– Ступай на берега большой серо-зеленой, мутной реки Лимпопо, где растет полно хинных деревьев, и сам все разузнай!

На следующее утро, когда от Равноденствия ничего не осталось, ибо Прецессия уже предшествовала ему в соответствии с прецедентом, любознательный Слоненок взял сто фунтов бананов (коротких, красных), сто фунтов стеблей сахарного тростника (длинных, фиолетовых) и семнадцать дынь (зеленоватых, сочных) и сказал дорогим родственникам:

– До свидания. Я отправляюсь к большой серо-зеленой, мутной реке Лимпопо, где растут хинные деревья, чтобы узнать, что крокодил ест на обед.

И все родственники еще раз отшлепали его на дорожку, хотя он очень вежливо просил их прекратить.

Слоненок отправился в путь, слегка раздраженный, но ничуть не удивленный. В дороге он ел дыни и разбрасывал кожуру, ведь хобота у него не было и ему нечем было подобрать мусор.

Из города Грэхем он пришел в Кимберли, из Кимберли – в деревню Кхама, а из Кхамы отправился на север, все время питаясь дынями, пока, наконец, не добрался до берегов большой серо-зеленой, мутной реки Лимпопо. Как и сказала птица Колоколо, все берега этой реки поросли хинными деревьями.

А теперь тебе пора узнать и уяснить, о Мое Солнышко, что до той недели, и до того дня, и до того часа, и до той минуты ненасытно любознательный Слоненок никогда не видел Крокодила и не знал, как тот выглядит. И ему очень хотелось это узнать.

Первым, кого Слоненок увидел на берегу, был Двухцветный Питон, Скалистый Змей, обвившийся вокруг камня.

– Извините, пожалуйста, – очень вежливо обратился к Змею Слоненок, – не видели ли вы в этих диких краях существо под названием Крокодил?

– Не видел ли я крокодила? – раздраженно переспросил Двухцветный Питон, Скалистый Змей. – Что еще ты захочешь у меня спросить?

– Извините, пожалуйста, – сказал Слоненок, – не будете ли вы любезны сказать, что Крокодил ест на обед?

Тут Двухцветный Питон, Скалистый Змей очень быстро размотался и шлепнул Слоненка чешуйчатым гибким хвостом.

– Странные дела! – заметил Слоненок. – Отец, и мать, и дядя Жираф, и тетя Страусиха, не говоря уж о другой моей тете, Гиппопотамихе, и моем дяде Бабуине шлепали меня за мою ненасытную любознательность. Похоже, здесь начинается то же самое.

Он очень вежливо попрощался с Двухцветным Питоном, Скалистым Змеем, помог ему снова обмотаться вокруг камня и отправился дальше, слегка раздраженный, но ничуть не удивленный. Слоненок ел дыни и разбрасывал кожуру, потому что не мог ее подобрать. Так он шел и шел, пока не наступил на бревно, лежащее на берегу широкой серо-зеленой, мутной реки Лимпопо, сплошь заросшей хинными деревьями. Но на самом деле это было вовсе не бревно, о Мое Солнышко, а Крокодил! И Крокодил подмигнул одним глазом – вот так!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Скорее всего, под «носорогом из Ноева ковчега» имеется в виду игрушечный носорог из игрушечного ковчега, какие мастерили для Рождества и других праздников.

Вернуться