Диана Вурзель
Лёд и Серебро

ЧАСТЬ 1. Отрицание. Глава 1. Возвращение

Его кровь горячая.

Густой волной она медленно растекается между ее пальцами.

Мгновение назад она текла по его венам, а сейчас…

Боковым зрением она улавливает чье-то движение. Кто-то приближается. Страх затапливает ее изнутри, она открывает рот, чтобы закричать…

Но ничего не происходит.

***

Свет бьет в глаза, она жмурится и нехотя просыпается.

Машина ровно скользит по асфальту, солнечные лучи просачиваются сквозь стекло и щекочут ей лицо. Она чешет щеку, зевает и хлопает ресницами, пытаясь привыкнуть к огромному количеству белого цвета – белые сугробы с блестящим хрустящим снегом, белый иней на ветках деревьев и практически полностью скрытое пушистыми белыми облаками небо. Уголки ее губ приподнимаются. Она любит зиму.

– Красиво, правда? – мама смотрит на нее в зеркало заднего вида и улыбается. Одно мгновение ей тоже хочется улыбнуться ей в ответ, но в следующую секунду она вспоминает, что делать этого не стоит.

Она обижена. Она не хочет быть здесь. Нечему тут улыбаться.

Она отворачивается к окну, надевает наушники и включает музыку на максимальную громкость. Она ставит песню на повтор, и через десять минут мелодия убаюкивает ее, пролетающие за окном одинаковые заснеженные деревья гипнотизируют, и она почти успевает снова погрузиться в сон, как вдруг машина останавливается.

Она стоит на подъездной дорожке, уставившись вперед, и хмурится. Дом и вправду красивый. Точно такой, каким она запомнила его с детства, только теперь он кажется ей чуть меньше по размеру. Кроваво-красный кирпич, белые узорчатые обрамления больших светлых окон и деревянная, потрескавшаяся от времени лестница из шести ступенек, уходящая в белые невысокие сугробы снега. Дорожку к дому давно не чистили, видимо гостей здесь ждут с нетерпением.

– Прекрати, – слышит она укоризненный голос мамы и чувствует, как та гладит ее по плечу. – Все намного лучше, чем ты думаешь.

Она что, сказала это вслух?

Что-то холодное и мокрое ударяется о ее щеку. Снег забивается под расстёгнутую куртку и свитер и немедленно начинает таять там.

Она уже собирается возмущенно закричать, но ловит взглядом улыбку, расплывшуюся на разрумянившемся личике младшего брата. В ту же секунду она хватает ребенка на руки и легонько прикусывает за щеку, отчего малыш снова заливисто смеется.

– Когда-нибудь, Джек, ты об этом пожалеешь!

Перед тем как постучать в дверь, мама бросает на нее долгий выразительный взгляд, который говорит «спрячь своего внутреннего чертенка поглубже, улыбнись и побудь нормальным ребенком». Она хмыкает, но все же натягивает на себя улыбку.

«Придется притворяться», решает она, а потом дверь открывается, и их глаза встречаются.

Она не видела ее почти одиннадцать лет, и все это время единственным напоминанием о ней служили подарки на ее день рождения и Рождество – небольшие милые безделушки, кажущиеся ей слишком детскими украшения, по непонятной ей причине, всегда в виде кувшинок разнообразных цветов и размеров, теплые вязаные свитера, каждый год разного цвета, которые она закидывала на верхнюю полку шкафа, никогда не надевала, но почему-то так и не решалась выкинуть.

Светло-голубая блузка с белой затейливой вышивкой, платок из мягкой льняной ткани с вышитыми на нем синими цветами и золотыми листьями и выбившиеся из-под него короткие седые пряди. Она практически не изменилась.

Они заходят в дом, мама быстро обнимает Клавдию и первой отстраняется, Джек льнет к ее ноге и тянется маленькими ручками к цветастому фартуку, Клавдия ловит их и целует по очереди, а потом подходит к ней.

Сначала она собирается держаться так же, как и планировала – немного холодно и отстраненно, но безукоризненно вежливо, но, когда бабушкины тонкие сухие руки аккуратно обнимают ее за талию, мягко придерживая ее, как в детстве, лед внутри нее тает. Она чувствует что-то такое, что, наверно, чувствуют люди, оказавшиеся после долгого путешествия дома.

Поэтому она решает на время забыть про свое намерение держаться отчужденно и с несвойственной ей нежностью обнимает Клавдию в ответ.

– Дети устали с дороги, милая. Отправим их спать и поговорим, – голос Клавдии резко меняется, и в нем появляются холодные нотки.

Хэвен удивленно поднимает голову. Последние полчаса они сидели в уютной гостиной с выкрашенными небесно-голубой краской дубовыми стенами, закутавшись в цветные вязаные пледы и убаюканные потрескиванием огня в камине. Хэвен пила чай с медом и чабрецом, уплетала, наверно, лучшее в ее жизни домашнее печенье с шоколадной крошкой и мало обращала внимания на разговоры мамы и бабушки и на изредка кидающегося в нее печеньем брата. Первые пару минут она слушала, как мама рассказывает про ее учебу, школьные проекты и занятия рисованием, а потом ей стало скучно, и она переключилась на свои мысли. Поэтому сейчас она усиленно пыталась вспомнить, что же произошло, и почему настроение бабушки так неожиданно изменилось.

– Да, ты права, – мама скидывает упавшую прядь со лба, и смотрит на Хэвен взглядом «иди в свою комнату и брата с собой захвати».

В любой другой день она начала бы возмущаться, и несомненно все это привело бы к очередному скандалу, но сейчас она и вправду устала. Да еще Джек, посапывая, уткнулся носом в ее коленки.

Для разнообразия она может сделать так, как ее попросили.

Она подхватывает задремавшего Джека на руки, целует маму в щеку и, к своему собственному удивлению, целует бабушку, а затем поднимается по крутой деревянной лестнице на второй этаж. В груди все обдает приятной волной теплых детских воспоминаний, когда она, уложив Джека спать, заходит в свою старую комнату. Она не была тут одиннадцать лет, а кажется, проснулась тут сегодня утром. Те же деревянные стены, приятно пахнущие смолой, выкрашенные в ее любимый оттенок персиково-розового, та же кровать с вырезанными вручную узорами и даже ее любимое одеяло из сшитых вместе разноцветных лоскутов.

«Это не просто одеяло. Оно волшебное, Хэвен. Спрячешься под него и станешь невидимой для всех монстров», – говорил папа, укладывая ее по вечерам в кровать. Он всегда оставлял ночник включенным, чтобы ей не было страшно, а мама приходила и выключала, считая глупостью потакать детским страхам.

Она вздыхает и падает на кровать. Ее настроение резко меняется. Впрочем, как и всегда.

Но нет, сейчас про него она думать не будет. Она себя заставит.

Надо бы сходить в душ, но все тело ноет от усталости, и душ может подождать до утра.

Она закрывает глаза и делает глубокий вдох.

***

В легких пустота.

Она широко раскрывает рот, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха, но он не проходит в горло, застревая в каком-то невидимом барьере.

«Спокойно. Дыши. Это все в твоей голове».

Ее охватывает паника. Хочется биться в истерике, закричать что есть силы, но тело будто парализовало. С трудом ей удается повернуть голову.

В его глазах невероятным образом смешиваются паника, животный ужас и невероятная нежность.

Он смотрит на нее и пытается улыбнуться.

Он все еще жив.

Глава 2. Собака

Держа на руках полусонного Джека, она спускается вниз на сладкий аромат блинчиков.

Это было, наверно, самое странное утро в ее жизни – весь завтрак она пыталась завести разговор (хотя обычно старалась общения со взрослыми избегать), который явно не клеился. Говорить она особо не любила, а от бесед "ни о чем" и о погоде ее выворачивало. Но от повисшего за столом мертвого молчания становилось не по себе.

– Мам, мне надо купить кое-что для школы, – Хэвен нервно прикусывает нижнюю губу, слишком сильно, до крови.

В любой другой день ее бы за это поругали, но сейчас мама не сводит настороженного взгляда с Клавдии, которая устроилась в кресле с толстенной книгой в руках и делает вид, будто ничего не происходит. Хэвен жалеет о том, что вчера так быстро заснула вместо того, чтобы попытаться подслушать разговор бабушки и мамы. Ведь о чем-то же они говорили. Или спорили?

Наконец, мама будто просыпается и обращает на нее внимание:

– Да, конечно. Возьми у меня деньги. Может, захватишь Джека с собой прогуляться?

– Нет, я бы хотела пройтись одна.

Она сама поняла, что это прозвучало слишком грубо, даже для нее. Но мама никак на это не отреагировала.

Хэвен поставила тарелку в раковину и постаралась как можно быстрее свалить из дома.

От морозного воздуха щипало щеки, холодное солнце нехотя целовало в нос, и Хэвен набрала полные легкие свежего воздуха. Сейчас, оказавшись на улице, вдали от напряжения, царившего в доме, ее настроение резко взлетело вверх. Дорога к магазину канцтоваров заняла минут десять. Как идти она не знала, но быстро разобралась, спрашивая у прохожих. Ей все вежливо улыбались, но оглядывали с неприкрытым интересом. Открыв стеклянную дверцу магазина, она поймала на себе удивленный взгляд продавца, который так и говорил: "ты вообще кто такая?"

М-да, видимо, новенькие здесь редкость.

Она раздраженно втянула носом воздух. Это была одна из причин, почему она не хотела сюда приезжать. Хэвен ненавидела маленькие городки. Все эти крохотные улочки, по которым ходят одни и те же люди, знающие все друг о друге. Одна школа, одна церковь, один торговый центр, одна больница, один кинотеатр, и на том спасибо. От этой замкнутости ее бросало в дрожь. Ей нравились большие города, в которых можно было потеряться и раствориться, как капле в океане.

– Он точно возвращается завтра?

– Точно, точно.

– Ты в этом уверена?

– Да уверена я! Джим так сказал.

– Кэти мне в прошлый раз тоже говорила.

– Кэти не Джим.

Повисло молчание.

Не то, чтобы Хэвен любила подслушивать, но девочки стояли слишком близко и говорили слишком громко. Не затыкать же ей уши, верно?

Она подняла на них глаза поверх полок с тетрадками. У одной девочки из-под зеленой шапки торчали пучки коротких рыжих волос, вторая смахнула светлую прядку с лица и сверлила взглядом тетради, которые держала в руках.

– Бери голубую, – не выдержала рыжая через пару секунд.

– Какую голубую?

– Какая разница, они же одинаковые!

– Они разные.

– Мне пора домой, завтра в школе покажешь, какую выбрала, – рыжая быстро чмокнула подругу в щеку и пулей вылетела из магазина.

Хэвен перевела взгляд на свои тетради. Она схватила их наугад, не выбирая. Цвет школьных принадлежностей никогда ее не заботил.

Она снова посмотрела на девушку. Та все еще задумчиво крутила тетради в руках.

Не то, чтобы Хэвен любила заводить новые знакомства, скорее, совсем наоборот, но интуиция подсказывала ей, что в первый день в новой школе ей будет намного проще, если она познакомиться с кем-то оттуда заранее.

– Бери небесно-голубую, – легко бросила она и попыталась выдавить из себя приветливую улыбку.

Девушка вскинула на нее раздраженный взгляд.

– И почему?

Хэвен немного растерялась.

– Не знаю… Этот оттенок необычнее.

Взгляд девушки смягчился.

– Спасибо, – она неловко покрутила выбранную тетрадь в руках и поджала губы, видимо, испытывая угрызения совести за свой резкий ответ. – Ты новенькая? Я тебя раньше не видела.

– Скорее старенькая, – Хэвен вздохнула с облегчением. – Я тут жила в детстве. Хэвен.

– Иви. Добро пожаловать домой, Хэвен.

Хэвен приятно удивилась тому, насколько легко они с Иви нашли общий язык. Около часа они просто гуляли; изначально Иви хотела показать ей город, но довольно быстро они забыли об этом, переключившись на разговоры. Оказалось, им нравилась похожая музыка и похожие фильмы, они обе любили комедии и ненавидели арт-хаусы, поэтому вскоре их обсуждения сосредоточились на том, что же не так с Ларсом Фон Триером.

В какой-то момент Хэвен огляделась и поняла, что понятия не имеет, где находится. Гуляя, они сильно замерзли, и домой хотелось обеим.

– Зайдешь ко мне? Я живу на этой улице.

Иви прижала ладони ко рту, согревая дыханием.

Хэвен эта идея показалась неплохой, но ее внутренний чертенок возмущенно затопал ногами, требуя к себе внимания. Слишком много общения на сегодня.

– Вообще-то мне пора домой. Я сказала маме, что ухожу ненадолго. Увидимся завтра в школе.

– Конечно, увидимся!

Щеки покраснели от холода, пальцы онемели и неприятно ныли. Она заблудилась.

Какое-то время она просто бродила по заснеженным улицам, пытаясь вспомнить дорогу к дому, потом отчаялась и снова начала спрашивать у прохожих. Кое-как она все-таки нашла нужную дорогу, но не ту, по которой она шла к магазину; эта шла по боковой части города и упиралась в лес.

Пока она блуждала по городу, начался снегопад, и остатки людей мгновенно сдуло с улиц. От холода и усталости ее настроение с приподнятого после веселого разговора с Иви, скатилось ниже нуля. Вдали она уже видела красную кирпичную крышу, но идти до нее, казалось, нужно было вечность. Усиливающийся снегопад только подливал масла в огонь ее разгорающегося раздражения.

Хэвен слишком отвлеклась на свою злость и потому не сразу заметила застывшее прямо посреди дороги серое лохматое существо. Она замерла. Собака. Явно не настроенная на виляние хвостом. Собак она ненавидела и до жути боялась. Обычно она ненавидела то, чего боялась. Осторожно сделав шаг назад, на мгновение она подумала, что если будет двигаться достаточно медленно, то все обойдется. А в следующую секунду собака кинулась в ее сторону.

Легкие обожгло ледяным воздухом, но это неприятное ощущение только заставило ее бежать быстрее. До дома оставалось метров сто, но ноги почему-то понесли ее левее, в сторону леса. Уже оказавшись около припудренных снегом пышных ветвей сосен, она остановилась. Что она творит? Она не женщина-кошка, она не умеет лазать по деревьям.

А потом что-то произошло. Что именно, Хэвен не поняла, она просто это почувствовала. Это заползло в ее грудь, щупальцами обвилось вокруг сердца и вытеснило оттуда страх. Это оказалось сильнее страха. Головой она понимала – что-то было не так. Она слышала лай приближающейся сзади собаки, но не могла заставить тело сдвинуться с места. Она продолжала стоять, уставившись широко распахнутыми глазами прямо перед собой. Сосны угрожающе шумели на ветру, но Хэвен смотрела не на них.

Там, глубже…

Там было что-то…

«Там ничего нет! Ничего! А собака есть! Сделай уже что-нибудь!»

Все внутри Хэвен сжалось в мучительном ожидании, а потом она услышала, как позади нее испуганно заскулила собака. Когда странное ощущение прошло, и она обернулась, то не увидела ничего, кроме следов на заснеженной дороге.

– Возмутительно! Следить надо за своими животными, раз уж их заводишь.

Дымящаяся чашка мятного чая и оставшиеся с завтрака холодные, но все такие же вкусные блинчики с шоколадной пастой сделали свое дело. Хэвен постепенно приходила в себя.

Бабушка оторвалась от мытья посуды и бросила на нее веселый взгляд. В ее глазах плясали чертята. Хэвен не удержалась от ответной улыбки.

– Ты правда так испугалась, маленькая моя?

Хэвен почувствовала приятный укол в сердце, когда бабушка так ее назвала, и отголосок теплых детских воспоминаний заполз под кожу.

– Да, уже все нормально. И я больше не маленькая.

– Ох, милая моя, что Джек, что ты, что твоя мама – все вы для меня маленькие. Как ты от неё убежала, говоришь?

Хэвен открыла рот, но тут же закрыла его. А что тут ответить?

– Я не знаю, если честно. Добежала до леса, а там собака что-то увидела и испугалась. Может, почувствовала другое животное.

Хэвен поразилась своему искреннему ответу. Для нее это было несвойственно. Она и забыла, когда в последний раз говорила кому-то правду. Клавдия внимательно посмотрела на нее, потом вытерла руки о цветастое кухонное полотенце, села рядом, и не успела Хэвен осознать, что происходит, как бабушка быстро обхватила двумя руками ее пальцы. Хэвен удивленно взглянула на нее.

В середине ее ладони будто кольнуло иголкой, а потом по всей руке до самого локтя растеклось приятной густой волной тепло. Она не успела понять, что это было и было ли что-то вообще, как Клавдия убрала руки.

– Что ты сейчас сделала? – Хэвен не сдержала улыбки.

Если это был какой-то странный способ успокоить ее, то он несомненно сработал. Остатки страха и бурлившего в ее крови адреналина будто испарились.

– Ничего особенного, милая. Просто хотела проверить кое-что.

– И я прошла проверку?

На кухню маленьким шумным вихрем влетел Джек, обдав все вокруг волной холодного воздуха и хлопьями снега. За ним появилась мама, раскрасневшаяся от мороза и явно не очень довольная прогулкой.

– Хэвен, завтра же куплю тебе другую куртку! На такую погодку я точно не рассчитывала.

За возгласами мамы Хэвен не расслышала, как бабушка тихо произнесла, наверно, для самой себя:

– Пока что нет.

Глава 3. Туча

Она высовывает руки в открытое окно навстречу быстро проносящимся мимо желтым фонарям и теплому июльскому ветру и кричит:

- Я люблю это лето!

- А ну залезай обратно, Русалочка!

Она послушно убирает руки, но окно не закрывает. В полумраке она смутно различает его улыбку. Внутри ее заполняет счастье. То, как она говорит это, на нее совсем не похоже. Потому что это чистая правда.

– Тебя я тоже люблю.

Яркий свет бьет в глаза и через мгновение машину подбрасывает в воздух.

Его кровь горячая.

Она растекается между ее пальцами и окрашивает светлую ткань платья. Она чувствует ее, чувствует ее запах и ужасный металлический привкус во рту. Он смотрит на нее и открывает рот, чтобы что-то сказать, но оттуда лишь вытекает густая пенящаяся жидкость. В ее горле застревает крик.

Она ничего не понимает. Мозг как будто отключился. Она не может сообразить…

Что только что произошло?

Все вдруг меняется.

Вокруг нее шумят огромные зеленые сосны.

– Семь, восемь…

Куда же спрятаться?

– Девять, десять… Я иду искать.

Ну уж нет. На этот раз она выиграет! Она спрячется так, что ее никто никогда не найдет. Никогда-никогда.

Она бежит, быстро перебирая маленькими ножками. Ее любимые красные туфельки так красиво выделяются среди сочной зеленой травы.

Но что это?..

Что-то очень большое и очень черное. Расплывается между соснами. Оно похоже на дым от костра, но не пахнет гарью… Может, это туча. Большая черная туча, такие летают по небу перед дождем. Она состоит из маленьких замерзших капелек воды и грязи. Она знает все о тучах, бабушка читала ей книжку про времена года.

Но если это туча, тогда что она здесь делает? Почему она не на небе?

Она так близко, Хэвен может протянуть руку и дотронуться до нее… Но…

Маленький чертенок прячется глубоко внутри ее разума, хнычет и скулит от страха, и тихо шепчет ей из своего укрытия: «беги».

Вокруг тьма.

Будто она внутри той тучи…

Сердце оглушительно бьет по ребрам. Она садится на кровати и пытается привести дыхание в порядок.

– Кошмар?

От неожиданности Хэвен вздрагивает.

Мама садится рядом с ней на край кровати. В тусклом лунном свете, льющимся из окна, ее бледная кожа отдает синеватым оттенком.

Хэвен чувствует, как к ее горлу подкатывает ком. Она хочет ответить маме, что все хорошо, что ей просто приснился плохой сон, что ничего ужасного с ней не произошло, но тут ее накрывает. Она ревет в голос, мамины руки крепко обнимают ее, а она прижимается к ее груди и не может остановиться. Мама нежно смахивает слезы с ее лица, и Хэвен снова вздрагивает.

– Твои ладони… Просто ледяные. Погреть?

Она укладывает маму рядом с собой и накрывает их обеих одеялом из разноцветных лоскутов. Они еще долго лежат в постели, обнимаясь. Мама гладит ее волосы и успокаивающе шепчет на ухо, что все будет хорошо. Все рано или поздно проходит. Так или иначе, со временем всем становится легче.

Постепенно ее дыхание успокаивается, и Хэвен затягивает в глубокий, как зыбкий песок, сон. Впервые за последние полгода ей не снятся кошмары.

Глава 4. Первый день

Впервые за последние полгода утром она просыпается по-настоящему выспавшейся. Она долго потягивается на кровати, не открывая глаза и пробуя это томно-спокойное утро на вкус.

С первого этажа тянется манящий аромат свежей выпечки. Бабушка возится на кухне, а мама нянчит Джека на руках, придерживая для него чашку с подогретым яблочным соком.

– Доброе утро.

– Доброе, мам.

Хэвен обдает теплом. Когда в последний раз она искренне ее так называла?

Она чувствует укол совести за то, что позволила себе так сильно отстраниться от мамы, которая несмотря на ее отвратительное поведение, все равно заботится о ней. Хэвен ласково теребит Джека по голове и целует маму в щеку. Этим поцелуем она пытается извиниться за все.

– Спасибо, мам. Правда.

Мама улыбается ей.

– Тебе не за что благодарить меня, милая.

– Еще как есть. Ночью мне было так плохо, а ты была рядом. Ты делала то, что мне нужно было, ты сказала все то, что мне так нужно было услышать.

Мама смотрит на нее долгим взглядом, потом приподнимается, обнимает ее свободной рукой за шею, притягивает к себе и по очереди нежно целует в обе щеки.

– Милая, мне очень жаль, что тебе снова приснился кошмар, но этой ночью у Джека болел живот, и я до утра от него не отходила.

Уметь не показывать свои эмоции – однозначно лучший из ее немногочисленных талантов. Она улыбается за завтраком, намазывая клубничный джем на хрустящие круассаны. Улыбается Иви, пока они вместе идут в школу. Улыбается ребятам, с которыми ее по очереди знакомит Иви.

Кэсси – рыженькая из магазина.

Джим – тот еще позер.

Саманта – староста, отличница и немного ханжа, но все равно довольно милая.

Они обсуждают предстоящие занятия и еще какие-то мелочи, Хэвен делает вид, что слушает, но на самом деле нет.

Внутри нее трясёт маленького чертенка.

Саманта бесцеремонно берет ее за руку и ведет по длинному школьному коридору.

– А это обязательно?

– Такие правила. Все от них не в восторге.

Поход к школьному психологу для Хэвен сродни пытке. Интересно, мама действительно не знала о том, что каждый новый ученик в этой школе должен перед началом обучения посетить школьного психолога, или знала, что наиболее вероятно, но предпочла ничего ей об этом не говорить?

Что ж, сюрприз удался.

– Хэвен Лаво? Устраивайся поудобнее, пожалуйста.

Как же ее это раздражает! Эта излишняя, бесполезная вежливость. Зачем ее вообще придумали?

Она смотрит на миссис Уильямс и в очередной раз убеждается, что все психологи как с одного конвейера. Эта старше мисс Форбс из Нью-Йорка, эта скорее похожа на твою тетю, возможно именно этим она и подкупает. Ее широкая, почти искренняя улыбка достаточно сильно располагает к доверию. Возможно, именно это заставляет подростков раскрываться ей. Хэвен не видит в этом ничего плохого. Доверие – это хорошо. Просто она не хочет доверять и не хочет раскрываться. Ей нравится ее раковина, она давно захлопнула ее и вылезать наружу не собирается.

– Расскажешь мне, как у тебя дела, Хэвен?

Серьезно? Нет, серьезно?

Бобры, живущие на разных континентах и никогда не встречавшие друг друга строят одинаковые плотины. Также и психологи задают одинаковые вопросы. Хэвен надевает на себя лучшую из своих улыбок.

– Все отлично, миссис Уильямс.

Какое-то время они говорят о чем-то. Миссис Уильямс спрашивает, волнуется ли она из-за переезда и перехода в новую школу. Хэвен отвечает, что да, волновалась, но она познакомилась с Иви и другими ребятами, и сейчас ей стало легче. Потом миссис Уильямс спрашивает про ее отношения с мамой, и Хэвен отвечает, что они хорошие. Иногда они ссорятся, но без этого никак, верно? Она знает, как нужно вести себя с психологами. Они не обычные люди, просто так их не обмануть. Поэтому нужно говорить правду, но не всю, лишь часть, тогда они не почувствуют подвоха. Когда показываешь верхушку айсберга, мало кто станет нырять в ледяную воду, чтобы узнать, что скрывается на глубине, верно?

А потом миссис Уильямс достает картинки, и Хэвен еле сдерживается от ехидного замечания.

Серьезно? Нет, серьезно?

Она смотрит на картинку и видит свои белые пальцы в расплывающейся ярко-красной луже.

Это долбанная бабочка.

Она делает все, чтобы не вспоминать об этом. Только не здесь, только не сейчас, только не снова. Но воспоминания лезут в ее душу, и она не в силах их остановить.

После произошедшего Хэвен была готова лезть на потолок и выть на луну, лишь бы убрать из груди черную кислотную пустоту, разъедающую ее внутренности. Когда стадия отрицания прошла, она с головой погрузилась в глубокую подростковую депрессию.

Она отказывалась ходить в школу.

Почти ничего не ела, либо же ела так много, что ее начинало тошнить.

Пила только кофе, который, как ей казалось, немного ее успокаивал.

На каждое замечание мамы отвечала либо жестоким безразличным молчанием, либо истерикой.

И она не могла спать.

Каждый раз, когда Хэвен держала глаза закрытыми дольше нескольких минут, ее начинала бить мелкая дрожь. А в те редкие ночи, когда усталость все же брала вверх над ее измученным организмом, и она проваливалась в сон, ее засасывало в пучину кошмаров, из которой приходилось медленно и долго выбираться, как из болотной трясины.

Кто-то посоветовал маме снотворные, но действовали они плохо. Однажды Хэвен просто сказала себе, что сегодня ночью заснет в любом случае. Пусть хоть солнце погаснет, но она сделает это. Она выпила две таблетки снотворного вместо одной и почти сразу почувствовала легкое головокружение. Ей это понравилось, и она выпила еще одну, на всякий случай. Потом еще две и возможно еще, она не помнила, сколько их было всего, но в ту ночь она спала без кошмаров, а проснулась в больнице от тупой головной боли и буквально сводящей с ума тошноты.

Рядом суетилась медсестра, а на стуле возле больничной койки изваянием застыла мама, держа Джека на коленях оцепеневшими руками. Лицо мамы было белым, как больничные простыни.

Через пару дней Хэвен выписали. В то воскресенье мама попросила свою подругу посидеть с Джеком, заказала пиццу, чего обычно она не делала и купила ее любимой лаймовой газировки. Весь день они сидели дома, листали старые альбомы и смотрели фильмы с Джимом Керри, любимым актером Хэвен и нелюбимым мамы. Она не сразу догадалась о причине такого поведения мамы, а когда до нее дошло, Хэвен потратила несколько часов на попытки объяснить ей, что нет, она не пыталась навредить себе, она, конечно, трудный подросток, но не настолько, она просто очень сильно хотела спать. Она совершила ужасную глупость, не подумав о последствиях, и теперь сожалеет об этом. Но она никогда бы не сделала этого специально, не поступила бы так с мамой и с Джеком, особенно с Джеком. Но чтобы она ни говорила, мама все равно ей не верила. В итоге мама усадила ее на кровать, встала на колени рядом, взяла ее за руки, и это был самый близкий момент за всю их совместную жизнь.

– Если не будет тебя, меня не будет тоже. Ты должна это понимать. Скажи, что понимаешь, Хэвен!

Хэвен смотрела на маму и плакала. Вину такой силы она не чувствовала даже после его смерти. Возможно, потому что до этого самого момента она все еще была на стадии отрицания, а сейчас, наконец, к ней пришло осознание. Он не просто "мертв", его не просто "больше нет", этот процесс необратим. И как бы горько она ни плакала, как бы глубоко ни разрасталась кислотная пустота в ее груди, как бы сильно она ни хотела, чтобы он снова был жив, этого никогда не произойдет. Этого не изменить.

Тогда она вспомнила слова священника, рассуждавшего о жизни и смерти на одной из воскресных служб, на которые исправно водили ее родители. Ей было всего восемь, и скучные проповеди мало ее интересовали; обычно в церкви вместо того, чтобы их слушать она рассматривала потрескавшуюся цветную мозаику на стенах и красивые витражи на окнах, но эти слова почему-то врезались в ее память.

«Мы верим в рай после смерти, но никто из нас не может с уверенностью сказать, как этот рай выглядит и что нас там ждет. Одно известно точно: переступивший границу мира живых и мертвых, никогда не вернется обратно. Это единственная дверь, открывающаяся только в одну сторону».

В ту ночь Хэвен заснула, уткнувшись в мамину вязаную кофту, спрятавшись в ее объятьях от всего мира. Ей снилась запертая дверь, по которой она била разбитыми кулаками, кричала, плакала и звала его, но ответа так и не получила.

На следующий день мама за руку притащила ее к психологу и поставила перед дверью. Сидя на диване в коридоре, Хэвен слушала их разговор.

– Миссис Адамс…

– Эм… Миссис Лаво.

– Миссис Лаво, давайте по порядку. Когда мы разговаривали по телефону, Вы сказали, что она почти не спит. Сколько именно она спала?

– Часов семь или восемь. Я не уверена.

– Вполне неплохо.

– Да? За четыре дня?

Повисло недолгое молчание, а затем Хэвен снова услышала высокий голос мисс Форбс:

– Поверьте мне, миссис… Лаво, все не так плохо, как кажется на первый взгляд. Большинство психологических проблем в ее возрасте она сама себе придумала. Эти проблемы решить намного проще, чем проблемы реальные.

Хэвен трет рукой грудь в том месте, где у нее должно быть сердце. Но если кислотная пустота внутри всего лишь ее выдумка, почему же она ощущается так реально?

Глава 5. Бабушка

Первый день в школе, а она уже чувствует себя выжатым лимоном. Время на уроках течет невыносимо медленно. На биологии кто-то из ребят пытается спать на последних партах, и она мысленно им завидует, ведь ей не посчастливилось сидеть на второй.

В перерыве между занятиями она знакомится еще с парочкой ребят, но без утреннего энтузиазма. На химии в класс неожиданно без стука заходит мужчина, старше средних лет, с подернутыми легкой сединой непослушными каштановыми волосами и большими проницательными голубыми глазами под толстыми стеклами роговых очков. Все громко приветствуют его и очень рады его видеть.

– Мистер Дженкинс, – возбужденно шепчет ей на ухо Иви. – Он преподает искусство живописи. Долгое время он отсутствовал из-за болезни.

Она отстраняется и добавляет чуть громче:

– Поверь мне, он тебе понравится. Он не как все.

Хэвен думает, что это звучит обнадеживающе.

На обеде они подсаживаются к группе девочек, которые держатся с ними довольно холодно, ничего не едят и пьют только свежевыжатый морковный сок. Хэвен не совсем понимает, зачем они вообще к ним подсели.

– Камилла, – Иви незаметно указывает на голубоглазую брюнетку с аккуратным дерзко вздернутым носиком.

Это самая красивая девушка, которую когда-либо видела Хэвен. По крайней мере, она не может вспомнить никого красивее. У Хэвен нет проблем с самооценкой, она прекрасно знает все свои достоинства – густые, длиной до талии, светло-русые волосы и серо-зеленые глаза, редкого оттенка. Но сейчас, находясь рядом с Камиллой, Хэвен ощущает себя лягушкой, только недавно выпрыгнувшей из болота.

После обеда она спрашивает у Иви, почему они подсели за столик к этим девочкам, ведь они почти с ними не говорили. Иви объясняет, что Камилла и ее подруги – самые популярные девушки в школе, а значит, общаться с ними круто.

Хэвен готова с ней поспорить. Для нее это странно.

На выходе из школы их догоняет Джим, бесцеремонно сует им в руки яркие фланелевые бумажки и, неуклюже приобняв ее за талию, шепчет на ухо:

– Вечеринка сегодня ночью. Принцесса приглашена.

Иви подмигивает ей:

– Походу он на тебя запал!

Хэвен лишь устало вздыхает и засовывает приглашение в карман куртки.

***

Она надевает темно-синюю джинсовую юбку, черные колготки, застегивает на шее серебристый кружевной чокер, смотрит на свое отражение в зеркале и чувствует себя замечательно.

Ее вкус в одежде не совпадает со вкусом мамы, но эта та часть ее жизни, от которой Хэвен получает колоссальное удовольствие.

Она выбирает синюю помаду под цвет юбки и рисует стрелки золотым карандашом.

– Ведьма, – хмыкает мама, целуя ее в висок, – возвращайся не поздно.

Клавдия улыбается и тоже целует ее. Губы бабушки на секунду задерживаются на ее щеке, и она шепчет еле слышно:

– Будь осторожна. И держись подальше от леса.

Хэвен собирается пропустить эти предупреждения мимо ушей, но от тона бабушки по ее спине ползет холодок.

– Здесь так круто!

Иви в восторге, Хэвен же его не разделяет.

Дом, как дом, вечеринка как вечеринка. Джиму посчастливилось иметь родителей, периодически уезжающих в командировки.

Огромный особняк одной из самых богатых семей в Стрэнджфоресте был в их распоряжении на всю ночь. Иви протягивает ей пластиковый стаканчик.

– Давай выпьем?

– Что это?

– А есть разница?

– Есть.

Иви смеется, но отвечает:

– Текила с соком, зануда.

– Текилу не пьют с соком.

– А мы выпьем!

Хэвен хмурится. Она не видела, что и как ей наливали. С другой стороны причин не доверять Иви у нее нет. Все-таки она зануда.

Она вертит стаканчик в руках. Последний раз она пила алкоголь на вечеринке в Нью-Йорке, а потом… Ее пальцы с силой сжимают стаканчик.

– Ладно, давай отметим мой первый день в новой школе.

Голова кружится и ее подташнивает. Но во всем остальном все действительно круто и весело, как и обещала Иви. Сначала они просто разговаривали, допивая свою текилу с соком, а потом появилась Кэсси и потянула их танцевать.

Сейчас же Хэвен стоит на морозном ночном воздухе, делая медленные глубокие вдохи и стараясь остановить кружащуюся землю. Она обещала вернуться домой не поздно, и так она и поступит. То, что мама отпустила ее на эту вечеринку, после всего того, что она творила в Нью-Йорке, означает лишь то, что она ей действительно доверяет. Или, по крайней мере, очень старается делать вид, что доверяет. В любом случае, это хрупкое доверие Хэвен хочется потерять меньше всего.

– Уже уходишь?

– Извини, Иви, мне действительно пора домой.

Иви надувает губы.

– Зануда.

– Нет, я… Да, я зануда.

На черном небе рассыпался миллиард звезд. Она не может от них оторваться. В городе их почти не видно, здесь же… Она может представить себя на другой планете.

Хэвен возвращается домой по той же дороге, по которой убегала от собаки, но сейчас в ее памяти не всплывают тревожные воспоминания. Здесь слишком красиво, чтобы думать о чем-то плохом, а еще внутренний чертенок спокойно спит и не чувствует никакой опасности.

Она почти подходит к дому, когда замечает кого-то. Сначала ей кажется, что она увидела призрака. Она пытается присмотреться, разглядеть в темноте белую худую фигуру… Кто это?

– Эй… Вам помочь?

Она ускоряет шаг.

- Бабушка?..

Белая ночная рубашка и распущенные седые волосы развеваются на ветру, как рваные паруса на тонущем корабле.

Хэвен останавливается. Грудь тисками сдавливает страх…

Что-то здесь не так.

Сердце ноет; тоже непреодолимое волнение, которое она испытала у леса, когда убегала от собаки. Это тихое отчаяние, от которого хочется зарыться в кровати под одеялом и никогда оттуда не вылезать.

Что-то не так. Что?

Темнота над Клавдией сгущается, становится тяжелой, она будто свинцовым пластом нависает над ней.

Хэвен становится действительно страшно, вся ситуация какая-то не такая, неправильная, она не может понять, что пугает ее больше всего и что… Что не так. Она открывает рот, чтобы снова позвать бабушку, но вместо этого срывается с места. В это же мгновение одновременно происходят две вещи – ее ноги натыкаются на невидимую преграду, она спотыкается и падает лицом вниз, протаранив подбородком заледеневший снег, и видит, как падает бабушка, словно марионетка, у которой перерезали ниточки.

Глава 6. Медсестра

Мама о чем-то долго и напряженно разговаривает с доктором, но они стоят слишком далеко, и Хэвен ничего не слышит. Она могла бы подойти поближе, но ее тело будто прилипло к стене.

По коридору больницы туда-сюда снуют медсестры и доктора, и от этого нескончаемого потока белых халатов ее начинает тошнить. Она не смогла ничего объяснить маме, когда та выбежала из дома, услышав, как Хэвен кричит. Не смогла объяснить докторам, из-за чего бабушке стало плохо. Она и себе то не может объяснить, что произошло.

– Хэвен, – мама подходит к ней и кладет руку на плечо. Жест, который должен ее успокоить, но Хэвен он только нервирует. – Бабушка в порядке, скоро ей может стать лучше.

"Может стать лучше. Может."

– Что с ней? – Хэвен пугается того, как хрипло звучит ее голос.

– Доктор сказал, это был инфаркт. Милая, ей восемьдесят два года, в ее возрасте такое часто происходит.

Хэвен готова с ней поспорить. Такое точно происходит не часто.

Она вызывается провести ночь в больнице. Джек заболевает, и она уговаривает маму оставить ее в больнице одну, аргументируя это тем, что малышу она сейчас нужна больше, чем ей.

С этим сложно не согласиться, и мама уступает.

Полная медсестра с по-детски пухлыми розовыми щеками и широкой доброжелательной улыбкой приносит ей теплый плед и коробку кокосового печенья. Есть ей сейчас хочется меньше всего, но она берет коробку, чтобы не обидеть женщину.

Хэвен закрывает окно в палате, кутается в плед, но все равно мерзнет.

В наушниках тихо играет песенка из какого-то старого черно-белого фильма, постепенно убаюкивая ее, и, как в зияющую яму, Хэвен проваливается в неспокойный сон.

В щель под дверью просачивается тусклый электрический свет. Губы сухие, и жажда ощущается физической болью в горле. Она поднимается с кресла, разминает затекшее запястье и выходит в коридор. Тусклый свет исходит от одной-единственной работающей лампы на потолке, поэтому оба конца коридора пропадают в темноте. В правом конце коридора должен стоять кулер с водой; она заметила его еще днем.

Хэвен ежится от холода. Разве в больнице может быть так холодно?

– Ты хотела пить?

Она резко оборачивается и чуть не охает от неожиданности.

Красивая белокурая медсестра улыбается ей и протягивает пластиковый стаканчик с водой.

– Спасибо. Я как раз ее искала, – мямлит Хэвен и тянется к стакану.

Стаканчик падает, вода с плеском разливается по полу. Медсестра смотрит ей прямо в глаза, а сердце Хэвен пропускает удар.

Прежде чем понять, что она говорит, она задает вопрос:

– Почему Вы принесли мне воды?

Ее голос хриплый и надтреснутый. Он звучит так жалко, словно мольба.

Медсестра склоняет голову набок, и этот жест рождает в груди у Хэвен беспричинный страх.

– А разве ты не хотела пить?

И медсестра уходит, оставив ее, в конец запуганную и растерянную, стоять в коридоре в луже воды.

Сейчас Хэвен понимает, если она в чем-то и уверена, так это в причине упавшего стаканчика.

Руки медсестры.

Холодные как снег.

Глава 7. Штиль перед бурей

Четыре столетия назад…

Папа застывает в дверях, на его лице читается смесь эмоций, но основная из них – страх.

За ним появляется мама, и на ее лице застывает тоже выражение.

Ему четыре года, и он не понимает, чего они так испугались. Он с интересом разглядывает тарелки, чаши, кухонные ножи и свечи, будто на невидимых ниточках повисшие под самым потолком.

Потом отворачивается, и они с грохотом падают вниз.

***

Настоящее время…

Книга старая.

Страницы пожелтели и истрепались, в некоторых местах расползлись темные пятна от кофе. Она проводит кончиками пальцев по тонким страницам. Хэвен любит книги. Не то, чтобы она очень любила читать, она никогда не заставит себя прочесть что-то с телефона или ноутбука, даже что-то действительно стоящее, но книги – другое. Запах бумаги, ощущение приятного давления в руках, страницы между пальцами – это создает определенную атмосферу. Каждый раз открывая книгу, она погружалась в мир, отличный от реального.

Сейчас это именно то, что ей нужно.

Книгу ей дала медсестра, которая ранее угостила ее печеньем. Хэвен еще не дошла до середины, а уже поняла, чем все закончится. Это была незамысловатая история про молодого пирата и девушку из богатой семьи. Они влюблены друг в друга, и в конце, конечно, будут вместе.

Не то, чтобы книга была ей очень интересна, но это лучше, чем сидеть, уставившись в стену перед собой.

Хэвен перевернула страницу. Первая часть книги, почти полностью посвященная детству героев, закончилась, и вторая начиналась со слов, выделенных жирным шрифтом, будто автор хотел показать, что они значат больше, чем кажется на первый взгляд.

Штиль бывает перед бурей.

Штиль бывает только перед бурей, так сказала бы Клавдия. Ее детские воспоминания о бабушке были мимолетными, они как пожелтевшие листья срываются с дерева от легкого ветра, улетали из ее головы, стоило ей только дотронуться до них. Они не были четкими или яркими, в некоторых из них она даже не была уверена. Она не могла закрыть глаза и представить их как фотографии в альбоме. Скорее она видела их кусочками, как детали несобранного паззла.

Но эти воспоминания все же жили в ее голове, и все же она их помнила.

Хэвен с интересом рассматривает свои пальцы. Под водой они кажутся больше, чем есть на самом деле. А если высунуть руку на поверхность, то осевшие на ней капли воды будут блестеть и переливаться в искусственном свете, как множество звездочек. Она, затаив дыхание, вертит рукой. Ее белая кожа – земля, просвечивающиеся под ней мелкие голубые вены – реки, а капельки воды – сверкающие волшебные цветы. Они могут изменять цвет в зависимости от того, под каким углом на них падает свет.

Или же нет.

Ее рука – ночное небо (оно белое, а не черное, каким должно быть, потому что оно из волшебного мира), а капельки воды – созвездия или Млечный путь.

Она так увлечена своими фантазиями, что не сразу замечает, как чужая ладонь аккуратно ложится на ее голову. Еле касаясь пальцами — будто она из хрусталя и бабушка боится ее разбить слишком резким движением – Клавдия гладит ее волосы от основания лба до прилипших к плечам мокрых кончиков, смотрит на нее так ласково как не умеет ни папа, ни мама и говорит вполголоса:

- Да, милая, я знаю, ты – целая Вселенная.

Книга захлопывается и с грохотом падает на пол. Хэвен машинально бросает взгляд на больничную койку, а потом раздраженно фыркает и запускает пальцы в волосы. О чем она думала? Что бабушка проснется?

Она не спит.

Одна только мысль о том, чтобы поднять книгу, вызывает тупую боль под черепом.

Глава 8. Главный вопрос

Время тянется как плавленая резина.

Дни перетекают один в другой так неторопливо, что периодически на уроках Хэвен хочется вскочить на ноги и заорать на весь класс, чтобы они двигались быстрее.

"Жизнь не имеет смысла без любви" – гласит желтая неоновая вывеска над входом в Большой Книжный Магазин, но Хэвен готова с ней поспорить. Жизнь не имеет смысла без долбанного интереса к ней.

Она приходит к Клавдии в больницу каждый день, хотя делать этого не обязана, так, по крайней мере, говорит мама. Хэвен не особо заботит ее мнение, потому что она знает, чем оно обосновано.

Где-то глубоко внутри искренне любящего Клавдию сердца матери затаился сгусток горькой ревности, ведь для нее Хэвен никогда ничего подобного не делала.

Хэвен нравится навещать Клавдию несмотря на то, что "навещать" не совсем подходящее для этого слово, ведь бабушка ничего не знает о ее приходах. Она все также лежит на белых простынях, как на снегу, обвитая паутинкой серых трубочек. Хэвен подавляет в себе желание порвать их – ей они напоминают капкан, из которого Клавдия не может выбраться. Ей кажется, что с каждым днем их становится все больше.

В больнице царит отличная от школы и дома атмосфера, здесь относительно тихо, что позволяет Хэвен погрузиться в себя и немного отгородиться от окружающего мира, а еще в воздухе витает неизменный запах хлорки и ароматизаторов чистящих средств, и это почему-то оказывает на нее какой-то расслабляющий эффект. В больнице она обычно садится в кресло у кровати Клавдии и делает вид, что читает книгу про пирата, которую она так и не закончила. На самом деле она просто думает, а подумать ей есть о чем. Белокурую медсестру она видит через день; каждый раз, когда они встречаются в коридоре, та одаривает ее теплой улыбкой. И эта улыбка ни разу не похожа на застывший оскал на ее лице в их первую встречу.

Мысли роятся в ее голове, как осы вокруг улья, и из этого вихря Хэвен не может выцепить какую-то одну мысль. У нее слишком много вопросов, все они разложены в мозгу по полочкам и оставлены без намека на ответ.

Что она почувствовала в тот день около леса? И чего испугалась собака? Что за черная туча ей снилась? И туча ли это или же что-то другое? Что? Почему приснившаяся ей мама была такая реальная, а ее кожа такая холодная? Почему Клавдии стало плохо без причины? Почему она стояла на морозе в одной ночной рубашке? На что она смотрела? Что смотрело на нее… Так, все, хватит! Чего она испугалась, когда выронила стаканчик? Почему ей показалось, что медсестра… Кто? Призрак? Монстр? Вампир? Зомби? Бред! Ей стоит поменьше читать Алана По. Хэвен горько хмыкает. Зомби не разговаривают и не ведут себя, как люди. Они вгрызаются зубами в живую плоть и разрывают ее на части.

Ей точно стоит смотреть поменьше фильмов ужасов.

Пускай эти вопросы и загораются в ее голове время от времени, но самый главный не перестает, как неисправная лампочка мигать яркими вспышками в центре ее сознания.

Он появляется, стоит ей закрыть глаза. Он настолько силен, что даже вытеснил собой кошмары. В отличие от остальных, его игнорировать она не может и, если быть честной, не особо хочет.

Каждый раз, перед тем как пойти домой, она подходит к больничной койке, целует Клавдию в щеку и, на мгновение, замерев над ней, движимая какими-то давно забытыми детскими инстинктами, будто веря, что если она вложит в свой голос максимум желания, бабушка проснется и ответит ей, шепчет:

– Просто объясни мне. Я хочу знать, объясни мне, пожалуйста. Что в этом чертовом городе происходит?

Глава 9. Урок живописи

Почти до крови прикусив нижнюю губу, Хэвен все же заставила себя взять лежащий на краю парты лист с заданиями. У нее было почти две недели на подготовку к тесту, но за это время желание заниматься так и не пришло. Одним из многих ее минусов была абсолютная неспособность учиться тогда, когда она этого не хотела. А не хотела она этого практически всегда.

Кончик карандаша больно впивается в кожу ладони. Хэвен сверлит взглядом лист с заданиями, но вдруг ловит себя на мысли, что уже несколько раз подряд читает одну и ту же строчку.

Часы в классе тикают так громко. Это ее раздражает.

Она со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Завалить ее первый тест в новой школе (и далеко не самый сложный) точно не входило в ее планы.

Позади нее раздается тихий смешок. Хэвен оборачивается и натыкается на хитрую ухмылку Камиллы. Девушка нарочито медленно поднимает листок с выполненными заданиями и кладет его на край парты. Сидящий рядом с ней Тайлер, ее парень, что-то шепчет ей на ухо, зарывшись носом в ее густые черные волосы и незаметно для всех касается пальцами молочной кожи на внутренней поверхности ее бедра.

Хэвен отворачивается от них. Эта избалованная, недалекая, самоуверенная девчонка не должна ее волновать.

Но почему же волнует?

Она ходит чернее тучи до предпоследнего урока и почти не разговаривает с Иви. Хэвен не хочет, чтобы новая подруга на нее обиделась, но не может заставить себя поддерживать беззаботные беседы, когда она так расстроена из-за утреннего теста по истории. Еще один минус в ее копилку недостатков.

Предпоследний урок – искусство живописи, и все ждут его с нетерпением, так как вместо скучных замен миссис Ридли с ее вечными натюрмортами, наконец-то возвращается мистер Дженкинс. Хэвен общего воодушевления не разделяет.

Она видела мистера Дженкинса пару недель назад, когда он заходил проведать его любимых учеников, и хоть Иви и пообещала, что он ей понравится, пока что сама Хэвен не была в этом уверена. Учителей она не любила всех без исключения как в своей старой школе в Нью-Йорке, так и в новой в Стрэнджфоресте и была уверена, что ее мнение на этот счет изменить будет непросто.

Мистер Дженкинс входит в класс под восторженный шепот и начинает урок с шутки, которая кажется Хэвен совершенно нелепой, хотя все вокруг громко смеются.

Ее это отталкивает еще сильнее.

– Ты говорила, что он был болен? – спрашивает она у Иви, чтобы хоть как-то начать разговор, а заодно проверить, обижена ли она.

Но Иви с азартом шепчет, приблизив губы прямо к ее уху:

– У него был рак, не знаю, какой именно, да и никто не знает, знаю только, что он лечился химиотерапией, и ему стало лучше. Он снова к нам вернулся, мы были так рады, а потом однажды он потерял сознание прямо во время урока, и его увезли в больницу. Наверно, у него начались какие-то осложнения или что-то вроде того, нам никто ничего толком не объяснил. Потом он уехал куда-то из города почти на три месяца, а недавно вернулся.

– Интересно, где его вылечили?

Хэвен сама удивилась, что спросила об этом. Иви пожала плечами.

– Какая разница? Главное, сейчас с ним все хорошо, и он снова с нами, – она приобняла ее за плечи. – Тебе он понравится, обещаю!

«Ох, не стоит обещать того, чего не сможешь выполнить», – думает Хэвен.

Мистер Дженкинс говорит, что сегодня урок фантазии, и они должны нарисовать первое, что придет им в голову, призвав на помощь все свое воображение. Когда он раздает пергаменты для рисования, то обращается к каждому ученику по имени, и к Хэвен тоже. Ей становится приятно, что он запомнил ее имя в первый же день.

Уже несколько минут все с увлечением погружены в работу. Иви рисует воздушные белые облака на сине-голубом небе и белые кувшинки в прозрачной воде озера, а Хэвен крутит кисточку в руках и не знает, с чего начать. Рисовать – это, наверно, единственное, что она умеет делать хорошо, но в последние полгода рвения заниматься этим у нее поубавилось.

В итоге она решает нарисовать девушку с букетом роз – последнее, что она рисовала в школе искусств в Нью-Йорке, и уже обмакивает кисточку в красную краску, как рядом вдруг возникает мистер Дженкинс.

– То, что первое пришло в голову, Хэвен, – мягко говорит он и улыбается ей такой заразительной улыбкой, что Хэвен не сдерживает ответной.

Она меняет кисточку.

Под конец урока все показывают мистеру Дженкинсу свои рисунки, Иви гордо преподносит ему свой в качестве подарка, а Хэвен не может оторвать глаз от ярко-зеленой, усыпанной цветами, травы, бурых, исчерченных ломаными линиями, стволов вековых сосен и пустого белого пространства в середине рисунка, на месте которого должно быть то, что нарисовать она так и не решилась.

Не успевает прозвенеть звонок об окончании последнего урока, как Хэвен срывается с места. Она бросает Иви что-то о том, что ей нужно навестить бабушку, но ноги несут ее не в больницу.

Дома никого нет; видимо мама с Джеком ушли за продуктами, и Хэвен чувствует себя в большом доме Клавдии как ребенок, оказавшийся ночью в магазине игрушек. Почти час у нее уходит на то, чтобы разыскать чистый пергамент среди огромной горы старого хлама на чердаке.

Налив себе горячего чаю и устроившись в бабушкином мягком кресле в гостиной, Хэвен на миг прикрывает глаза, вслушиваясь в необычную для дома тишину, а потом обмакивает кисть в краску.

Она рисует то же, что и в школе, но с главной деталью в центре рисунка – черной расплывающейся тучей, будто засасывающей в себя все окружающее пространство.

Хэвен с недоумением рассматривает рисунок и думает, что либо в ее голове что-то пошло не так, либо ее интуиция настойчиво пытается дать ей какую-то подсказку.

Чертенок внутри нее лишь беспомощно разводит руками.

Глава 10. Городская легенда

Лицо Клавдии белее снега.

Хэвен начинает плакать, ей так грустно, ведь она расстроила свою любимую бабушку. Только вот она не понимает, что плохого она сделала.

Она хнычет и тянется к ней своими маленькими ручками.

Клавдия нежно берет ее лицо в свои руки, и Хэвен чувствует, как сильно они дрожат. Но ее голос дрожит сильнее.

– Больше никогда не делай так. Ты поняла меня? Это не игра, Хэвен, ты понимаешь меня, это не игра! Пообещай мне, что больше никогда не сделаешь этого!

Она хнычет и обещает.

Она так любит ее, так не хочет ее расстраивать.

Как бы ей ни хотелось снова пойти в лес, как бы ей ни хотелось поиграть с ним в прятки еще раз, она больше никогда этого не сделает.

От очередного летящего в нее мокрого комка снега увернуться не получается, и Хэвен, потеряв равновесие, валится на землю. Живот сводит от приступа смеха. Иви падает рядом.

– Знаешь, дети умнее нас, – говорит Иви спустя пару минут, которые они проводят, следя за медленно плывущими по небу перьевыми облаками.

Хэвен снова смеется и поворачивает к ней голову.

– А это еще почему?

– Сама подумай. Чем они обычно занимаются? Играют? Кидаются снежками? Это они придумали. Все веселое придумали дети. А взрослые сидят за своими столами и считают скучные цифры.

Хэвен смеется и качает головой.

– Не хочу взрослеть, – подытоживает Иви, смахнув приземлившуюся на нос снежинку.

– Взрослеть или нет – дело каждого. Возраст лишь цифра. Пусть и скучная. Не думала об этом?

Хэвен поднимается на ноги, стряхивает со штанов снег и помогает Иви встать.

– Пойдем делать детские дела!

– Какие?

– Не знаю! Снеговика слепим. Пойдем туда, где снега больше, в лес.

На мгновение на лице Иви появляется странная смесь эмоций, но тут же исчезает.

– В лес я не пойду.

Тон ее голоса резко меняется.

Хэвен недоуменно смотрит на нее.

– Мы же не будем заходить далеко, я и сама боюсь заблудиться…

– Все равно нет.

– Кто тут у нас трусиха?

Иви поправляет съехавшую шапку и еле заметно хмурится.

– Веришь ты или нет, но даже взрослые туда не ходят. Я знаю, что все это глупости, детские страшилки, но, когда ты на них вырастаешь, начинаешь смотреть на вещи иначе.

Чертенок внутри Хэвен навострил уши и с интересом готовится слушать.

– Так это какая-то городская легенда?

– Вроде того.

До дома Иви они идут молча, и в какой-то момент Хэвен не выдерживает.

– Ты мне расскажешь или нет?

– Зависит от того, будешь ли ты смеяться.

Хэвен закатывает глаза.

– Обещаю не смеяться. И я люблю страшные истории.

К разочарованию Хэвен, легенда, которую рассказывает ей Иви, не оказывается ни страшной, ни интересной. Непонятное древнее зло, живущее в лесу. Никто не знает, как оно выглядит, поэтому родители по-разному описывают его своим детям. Иви мама говорила, что это оборотень со светящимися в темноте красными глазами и острыми зубами. Он любит кушать детей, которые плохо себя ведут. А Кэсси папа рассказывал про уродливого одноглазого великана.

Хэвен почти теряет интерес к истории, но все же невзначай спрашивает про черную тучу, но Иви непонимающе смотрит на нее, давая понять, что слышит про это в первый раз.

Придя домой, Хэвен находит свой вчерашний рисунок и использует его вместо растопки для камина.

Глава 11. Ты другое, Хэв

Происходящее кажется ей чем-то нереальным.

Ее тело будто свело судорогой, она пытается изо всех сил приподнять голову, но ничего не выходит.

В ужасе она думает, а вдруг поврежден позвоночник?..

Родители стоят в нескольких метрах от нее, но их голоса доносятся до нее так, как если бы она было погружена под толщей воды.

Она слышит, как незнакомый ей голос говорит то, что воспринимать она не в силах.

Нет.

Он не может быть… Он не может быть мертв.

Она знает, она видела его.

Он был жив.

Папа обхватывает голову руками, словно тоже не может этого слышать.

На нее он даже не смотрит.

Все снова меняется.

Она сидит на кровати, ее маленькие ножки в красных туфельках болтаются в воздухе и не достают до пола. Время от времени она поглядывает на большой платяной шкаф у стены – самый большой шкаф, который она когда-либо видела. Она с интересом разглядывает вырезанные на красном дереве узоры – ветки с длинными остроконечными листьями и устроившихся на них диковинных птиц. Каждая птица сидит на своей ветке, повернув клюв в сторону. И только одна из них, та, что выше всех остальных, лишь легко касается ветки одной когтистой лапой, а ее крылья распахнуты, будто она готова взлететь. Каждый раз, когда она просыпается ночью, в темноте она смотрит на эту птицу и воображение рисует ей, как она взлетает вверх над платяным шкафом и устремляется в окно, к Луне.

Про себя она смеется. Ками рассказывала ей страшную историю про шкаф в ее комнате. Будто по ночам, стоит ей задремать, дверцы шкафа бесшумно открываются (хотя обычно они скрипят!) и из черной пустоты появляется жилистая белая рука с длинными красными когтями. А потом…

- Когти красные от крови! – Ками кривит страшную, по ее мнению, рожицу, а затем наигранно смеется. Хэвен тоже смеется. И ничего ей не страшно.

- Тебе все это просто приснилось, глупенькая, – возражает она. – Или ты вообще это придумала, чтобы меня напугать!

Ками морщит свой аккуратный носик. А потом ее голос меняется.

- И ничего я не придумала. И мне не приснилось. Оно там было. Оно приходит ко мне каждую ночь.

Хэвен не верит ей ни на секунду, но по ее спине пробегает холодок.

Она сглатывает, чтобы ее голос не дрожал.

- И что… Что оно делает?

Ками смотрит как-то странно, ее ясные голубые глаза уставились не на нее, а как будто сквозь…

- Ничего, – ее голос такой тихий.

Если она и пыталась ее напугать, то у нее бесспорно получилось. Хэвен чувствует, как по ее коже бегут мурашки. На мгновение ее охватывает страх, и она хочет попросить Ками замолчать. Но детский интерес оказывается сильнее.

- Оно ничего не делает. Просто стоит и смотрит. Смотрит на меня. А я не могу пошевелиться. Я хочу позвать маму, но у меня ничего не получается. А потом я засыпаю. А когда просыпаюсь утром, все уже хорошо, и мне кажется, что это был всего лишь страшный сон. Но следующей ночью оно опять возвращается. Мне страшно, Хэв. Каждый раз, когда я хочу рассказать об этом кому-то, меня будто что-то останавливает.

Хэвен размышляет над ее словами. В ее маленькой голове зарождается вопрос. Что-то не складывается в рассказе Ками.

- Но ты же говоришь об этом мне прямо сейчас.

Ками придвигается ближе, ее губы около ее уха, совсем как когда они рассказывают друг другу секреты, которые больше никому нельзя знать.

- Да. Тебе можно. Ты другое, Хэв.

- Другое? – она не понимает, что это значит. Поэтому ей становится обидно. – Я не другое.

- Другое, Хэв. Оно сказало мне.

Она думает. То, что говорила ей Ками, не звучало, как выдумка. Вдруг это действительно было? Вдруг она действительно знает? Иначе что она имела ввиду, когда говорила, что она, Хэвен, – другое?

Другое – это что?

Хэвен понятия не имеет, что это значит.

Но раз он так сказал, значит так оно и есть.

Несмотря на все, что говорила о нем бабушка, она ему доверяет.

Она хмыкает. Красных когтей у него нет, это Ками точно выдумала.

Она подходит к окну и смотрит, смотрит не на лес, не на вечнозеленые вековые сосны, а глубже, глубже, туда, где…

Ее так сильно тянет в лес, к нему… Так сильно ей хочется увидеть его снова…

Но она обещала, обещала бабушке.

Ночью, перед тем как заснуть, она еще долго вглядывается в темно-синее небо, покрытое россыпью звезд, смотрит на верхушки сосен, которые сейчас кажутся ей темными башенками на волшебном замке, и говорит так тихо, что сама еле различает свой голос:

- Не приходи к Ками. Приходи ко мне.

Джек рисует пальцами солнце из каши на столе.

Мама обратила бы на это внимание, если бы не была занята разговором по телефону. Она говорит с лечащим врачом Клавдии, но делает это слишком тихо, чтобы Хэвен не различала отдельные слова.

Она могла бы прислушаться, но если честно… Если честно, будь новости хорошие, мама не говорила бы вполголоса. А плохие она слушать не хочет.

Она все же вытирает тряпкой рисунок Джека, игнорируя его возмущенный визг.

Есть совершенно не хочется, но она все же решает сварить себе кофе. Ее оценки в школе оставляют желать лучшего, особенно после 35 баллов за тест по истории из 100, не хватало ей еще заснуть сегодня на уроках.

Хэвен наливает сливки в чашку и следит за тем, как причудливо они смешиваются с черной жидкостью.

Мама неожиданно кидает телефон на стол, он пролетает по всей его гладкой поверхности и со звоном врезается в кувшин с водой. Джек испуганно пищит и начинает беспокойно возиться в своем стульчике.

– Прости, милый, прости! – мама, спохватившись, быстро хватает его на руки.

– Что случилось?

Хэвен вдруг накрывает волна паники; если с бабушкой все плохо – она этого не переживет. По крайней мере, сейчас.

Джек успокоился и зарылся носом в мамины волосы, а она с силой прижимает его к себе, будто прикрываясь им, как щитом.

– Ночью у нее останавливалось сердце. Но сейчас… Сейчас все хорошо.

"Ничего не хорошо", хочет ответить Хэвен, но только выдавливает из себя некое подобие улыбки.

Маму она этим не обманет, но и та не обманет ее своими дрожащими руками.

От мыслей голова идет кругом. Хэвен вдыхает полную грудь холодного воздуха, старается дышать медленно, через нос, но видимо интернет врет – ей это не помогает.

"Возьми уже себя в руки".

Через два поворота она встретится с Иви и…

Нет, сейчас она этого не выдержит. От мысли о том, что сейчас только начало долгого дня, в течение которого необходимо будет общаться со всеми, улыбаться и, черт возьми, учиться, ей становится только хуже.

Ноги сами меняют направление. Она не знает, почему, просто чувствует, что ей нужно быть там. Что там она найдет ответы хотя бы на часть своих многочисленных вопросов.

Ей снятся такие странные сны в последнее время. Вот, например, сегодня. Что за Ками? Ее подруга из детства? Но почему она никогда раньше о ней не вспоминала? И где она сейчас?

"К черту все это. Хуже уже точно не будет".

Глаза закрыты, дыхание равномерное. Так спокойно внутри ей не было давно. Она буквально не слышит ничего, кроме шума ветвей на ветру. А для нее это почти что тишина.

Хэвен открывает глаза.

Что дальше?

Она стоит на заснеженной дорожке возле леса; протяни руку и дотронешься до шершавых стволов сосен. Хэвен растеряна. Минуту назад она спешила сюда, ощущая необычный прилив энергии, все внутри нее ликовало от осознания того, что двигается она в нужном направлении. Сейчас же все это куда-то исчезло. Она больше не чувствовала уверенности в своих действиях. Чертенок внутри нее тихо и взволнованно скулил, умоляя ее вернуться назад и пойти в школу. Прогул – последнее, что ей нужно. Борясь с собой, Хэвен все-таки делает один, пробный шаг вперед. Попытка не пытка. Шаг, еще один, потом еще…

Воздух в лесу какой-то другой, чистый и разряженный, и как будто еще более холодный. Солнечные лучи с трудом протискиваются между тяжелых пышных сосновых ветвей и рисуют светлые линии на снегу.

И тишина. Мертвая, всепоглощающая тишина. Ей кажется, она даже не слышит шума сосновых веток. Чертенок внутри нее съежился и с головой забрался под одеяло. А Хэвен снова почувствовала это. Стойкое необъяснимое ощущение того, что она находится там, где всегда должна была быть.

Глава 12. Лес

- Почему Русалочка? – она обиженно надувает губки.

«Русалочка» – далеко не самая любимая ее сказка, а еще есть принцессы и покрасивее.

Он бросает на нее хитрый взгляд из-под упавшей темной пряди волос.

- Потому что ты на нее похожа, Хэв.

- А вот и не похожа! – она близка к тому, чтобы расплакаться. Ей не нравится Русалочка, ее раздражают ее слишком яркие красные волосы, ей нравится Рапунцель, ведь ее волосы блестят, как чистое золото. Рапунцель настоящая красавица. Хэвен так хочется быть похожей на нее, а не на эту глупую…

Он нежно прижимает палец к ее губам.

- Вспомни, что сделала Русалочка.

Ее ресницы мокрые от проступивших слез, и он смахивает подушечкой большого пальца одну из них.

– Русалочка вышла из моря на сушу, хотя это было запрещено. И полюбила человека, хотя не должна была.

Хэвен хочет возразить, что она бы никуда из дома не ушла, и уж точно не стала бы влюбляться в глупых мальчиков, но он ее перебивает:

- В этом Вы с ней и похожи. Суете свои маленькие носики туда, куда не следует.

Пускай она не Русалочка, но сейчас она точно влезла туда, куда не нужно было. Как она вообще здесь оказалась?

Нет, Хэвен отлично помнит, как шла по какой-то виляющей тропинке и потом необъяснимым образом оказалась на огромной поляне, со всех сторон окруженной одинаковыми высокими соснами. Сейчас же она оглядывается назад и больше не видит никакой тропинки. Сейчас она уже сомневается, была ли она вообще, или же это ее воображение нарисовало тропинку на белом снегу.

Завладевшее ею в начале леса ощущение снова будто испарилось. Хэвен смотрит на экран телефона. 9:47. Она должна сейчас, как нормальный ребенок, слушать мистера Питерса на экономике, а не бродить по лесу, как сумасшедшая. Тем более, похоже, что она заблудилась. Внутри нее вскипает злость. Но если на кого ей и стоит злиться, так только на саму себя. Да, ее воображение иногда бывает слишком ярким, да, иногда ей снятся непонятные ей самой сны, но не стоит забывать о том, что около полугода назад она пережила худшую ночь в ее короткой жизни. Мисс Форбс говорила, что пережитый стресс может влиять не только на ее сны, но и на общее восприятие окружающего мира.

Она говорила: все это – последствия катастрофы. Со временем они пройдут. Однажды утром она проснется и все снова будет, как прежде. Все, что ей нужно делать – это не давать воображению завладеть ее разумом. А что же она делает сейчас?

С горечью Хэвен думает, что давно так сильно не была в себе разочарована. Она разворачивается, делает шаг и…

Нога застывает в паре сантиметров от земли. Против ее воли изо рта вырывается что-то наподобие приглушенного хрипа, как если бы она пыталась кричать, уткнувшись лицом в подушку.

Мозг понимает; тело парализовано, но не так, как было после аварии. Сейчас все в ней застыло. Ей кажется, кровь перестала течь по венам. А ее сердце… Ее сердце больше не бьется.

Черные голые ветки сплетаются вместе и спиралью уходят в нависшее над ними безжизненное белое небо. Несколько раз она моргает, давая глазам привыкнуть. Хорошая новость – она снова может двигаться. Ноги и руки немного покалывает, как после легкого удара током. Она морщится; это неприятное ощущение, но лучше так, чем не чувствовать ничего. Хэвен поднимается на ноги и в растерянности оглядывается. Вокруг нее все те же снежные сугробы и вековые сосны, но только теперь они больше не покрыты пышными зелеными иголками. Теперь их ветки, тонкие и длинные, как паучьи лапки, спутались друг с другом и зарешетили свод неба. Первое, что приходит ей в голову, это что она, окончательно потерявшись, забрела в умирающее сердце леса. Она оборачивается, пытаясь вспомнить, откуда пришла, потом оглядывается еще раз, но не видит ни намека на тропинку, которая и привела ее сюда. Лишь одинаковые черные обугленные стволы деревьев. Без своих зеленых одеяний они выглядят зловеще, и Хэвен невольно ёжится. Она делает неуверенный шаг вперед, потом еще один, ноги сами ведут ее в неизвестном ей направлении.

"Лучше так, чем стоять на месте".

Сколько бы она ни шла, пейзаж вокруг нее не меняется. Все такое серое и безжизненное, будто потерявшее цвет. Она может различать только белый, серый и черный. И снег, падающий с неба, какой-то необычный. Хэвен ловит одну из снежинок и растирает ее между двумя пальцами. Снежинка вместо того, чтобы растаять, оставляет на ее коже серый след. Это что… пепел?

"Ты ведешь себя глупо, остановись на секунду и подумай!", просит ее чертенок, но она с ним не согласна. Каждый мускул в ее теле напряжен и настроен на бегство. Ее останавливает только то, что она не знает, куда ей надо бежать.

– Эй! Эй!

Наконец-то. Нашелся идиот (кроме нее), решившийся прогуляться здесь.

В метрах пятидесяти от нее между черными стволами мелькает чья-то фигура. Сердце Хэвен бьется сильнее.

– Эй! Подождите!

Ее голос охрип от холода, поэтому человек не слышит ее. Тогда она переходит на бег, высоко поднимая ноги над толстым слоем снега. Бежать дается с трудом, ее как будто что-то тянет назад, как во сне. Но она все же оказывается почти рядом с ним, в тот же момент, когда он поворачивается, видимо, услышав, как она звала его, их взгляды приковываются друг к другу, и ее ноги подкашиваются. Она понимает, что сейчас упадет, но этого не происходит. Будто что-то сзади бережно поддерживает ее тело, не дает ей упасть.

Ее дыхание прерывается. Сердце замирает.

Потому что сейчас перед ней стоит ее брат.

– Джеймс? – свой голос она не слышит.

На нем та же одежда, что и в ночь его смерти. Темные потертые джинсы, голубая футболка с Баттерсом из Южного Парка и ужасная фиолетовая кожаная куртка, которую она ненавидела сколько себя помнила. Сейчас его одежда, темные волосы и оливковая кожа неестественно выделялись на фоне снега и деревьев. Будто только они сохранили цвет.

Она не думает. Снова начинает бежать навстречу, и в этот раз ее ничто не сдерживает. Но что-то не так. Она замедляется.

– Джеймс!

Теперь она слышит свой крик. Слышит и видит, что с ним не так. Сама поза неудобная, конечности расположены под не совсем правильным углом. Будто он пытается принять естественную позу, но не знает, как это делается. Будто ему объяснили, как нужно стоять в теории, но он никогда не делал этого на практике.

Головой она понимает, это все нереально, он нереален, происходящее ей всего лишь снится. Но в ее сердце, в ее все еще любящем его сердце, кислотой растекается тоскливое отчаяние. Ей будто снова, как в первый раз, приходит осознание того, что его больше нет. Чтобы сейчас здесь ни происходило, кого бы она перед собой ни видела, это не стоит ровным счетом ничего. Потому что это не вернет его к жизни.

Она не может больше сдерживаться и плачет. Какая к черту разница, ей просто больно.

Хэвен прижимает ладони к лицу, как в детстве, по ее телу проходит мелкая дрожь. Его руки смыкаются на ее спине и начинают укачивать ее точно так же, как ее мама укачивает Джека. Она поднимает голову и смотрит в его глаза. Черт, да это же его глаза, серо-зеленые, с золотыми линиями, как лучи солнца, отходящими от радужки. Если она спит, то одновременно худший и лучший из ее кошмаров.

Уголки его губ приподнимаются. Так он никогда не улыбался. Его губы будто пытаются сформировать улыбку, но не знают, как это делается.

Когда он начинает говорить, его голос тоже звучит не так.

– Что с тобой, Хэвен? Неужели, ты готова расплакаться? Неужели, я переоценил тебя, и ты настолько слабая?

"Хэвен", звучит в ее голове голосом ее мамы, папы, учителей в школе, друзей в Нью-Йорке, звонким голосом Иви, но никак не голосом ее брата.

"Русалочка". Это она ожидает услышать, это у нее ассоциируется с настоящим Джеймсом. Это слово было в их семье под запретом после его смерти. Через неделю после аварии мама переключала каналы на телевизоре в ее палате, и на одном из них шел диснеевский мультфильм про Ариэль. Тогда Хэвен стошнило прямо на пол.

Он наклоняется ближе, его губы почти у самого ее лица, и она чувствует на себе ледяное, как ветер в Стрэнджфоресте, дыхание.

– Русалочка, верно?.. Но ты же не думаешь, что я это он?

Хэвен еще долго не может встать, когда приходит в себя. Она лежит на земле, боясь пошевелиться, уставившись на медленно покачивающиеся на ветру пышные зеленые ветви высоко над ее головой и чувствуя, как тает забившийся под куртку снег.

Неожиданно для себя она сразу находит дорогу к дому. Когда она, затолкав мокрую куртку поглубже в шкаф, заходит в гостиную, то сразу сталкивается с раздраженной мамой. Такой недовольной она давно ее не видела.

– Знаешь, если ты собиралась прогуливать школу, могла бы предупредить меня, что так поздно придешь домой.

Она говорит очень тихо, медленно, отделяя паузой каждое слово. Хэвен понимает, она не хочет ссориться, не хочет портить их только-только наладившиеся отношения. Снова.

Она смотрит на огромные старинные часы над камином с вырезанной из дерева фигуркой лисы на большой стрелке. В детстве она могла подолгу пялиться на эту глупую лису.

Без пяти минут девять вечера. Сколько же она пробыла в отключке?

– Извини, – коротко бросает она. – Я не подумала.

Мама открывает рот, чтобы ответить, но тут же его закрывает. Хэвен понимает, она не привыкла к такой ее реакции. Не истерика, а спокойное извинение. Остановившись перед лестницей на второй этаж, она оборачивается и добавляет:

– Прости. Мне жаль. Этого больше не повторится. Обещаю.

Через минуту, прикрыв дверь в свою комнату, Хэвен сворачивается клубочком на кровати, обнимает одеяло из разноцветных лоскутов и думает, что обычно, когда люди сходят с ума, они этого не замечают. Что же не так с ней?

В бок утыкается что-то теплое, она поворачивается и притягивает Джека к себе. Он смотрит на нее своими красивыми карими глазками из-под длинных светлых опущенных ресниц и обвивает маленькими ручками ее шею. Он будто все понимает.

Она улыбается.

– Спасибо. Правда, спасибо.

Она смотрит в его глаза какое-то время, такие спокойные, умные, даже взрослые глаза и, не удержавшись, добавляет:

– Когда же ты, наконец, заговоришь, чтобы я смогла поговорить с тобой о том, о чем не могу поговорить с остальными?

Глава 13. Ками

Пробуждение утром больше похоже на попытку вынырнуть из трясины. Чем больше она старается выбраться из вязкого сна, тем сильнее ее засасывает в его мрачную глубину. Пару минут Хэвен тратит на то, чтобы позволить глазам привыкнуть к солнечному свету. Такой раздавленной она давно себя не чувствовала. Ощущение похоже на то, что она испытала, когда приходила в себя после наркоза, почти полгода назад. Вот только тогда у нее была официальная причина пропустить школу.

Она все же заставляет себя пойти в душ, но как только поднимается с кровати, комната вокруг нее начинает вращаться, перед глазами плывут темные круги, и Хэвен безвольно оседает на пол. Сердце гулко стучит в груди, кончики холодных пальцев дрожат. А когда она оказывается в ванной и бросает взгляд на свое отражение в зеркале, то невольно охает. Ее глаза, огромные и потухшие, нависают над бледными щеками, под полупрозрачной кожей набухают синие венки. На мгновение она всерьез задумывается о том, чтобы сказать маме, что заболевает, тем более что это ненамного отличается от правды, но почему-то от мысли о целом дне, проведенном дома, ее начинает мутить.

На уроке искусства живописи либо стоит оглушительный шум, либо она начинает медленно сходить с ума. Голоса одноклассников тупыми ударами отдаются в висках. Хэвен морщится, на пару секунд закрывает глаза, пытаясь если не притупить боль, то хотя бы к ней привыкнуть, и собирает последние остатки сил вместе. Это задание она не провалит.

Она сверлит взглядом безжалостно чистый пергамент. Заданием было нарисовать главный страх своего детства, и поначалу ей оно показалось знаковым. Вот только сейчас она не может вспомнить абсолютно ничего. В ее голове царит сумрак.

Она переводит взгляд на пергамент Иви, на котором красуется полосатый свитер Фредди Крюггера, и не сдерживает усталого снисходительного смешка:

– «Кошмар на улице Вязов»? Серьезно?

– Самый страшный фильм моего детства. А что? Это лучше, чем у тебя. – Иви косится на ее нетронутый лист. – А ты чего боялась? Пустоты?

Пустоты. В голове Хэвен это слово звучит особенно жутко. По позвоночнику волной прокатывается дрожь и застывает у основания черепа.

Хэвен мотает головой, пытаясь стряхнуть сковавшее ее напряжение, и невольно встречается глазами с сидящей справа от нее Камиллой.

В горле у Хэвен застревает ком, когда Камилла смотрит на нее. Ее глаза выглядят бесконечно уставшими, будто она не спала несколько ночей подряд. Хэвен замечает черные следы от туши под нижним веком девушки и думает, что для Камиллы такая небрежность в макияже недопустима. Но вот рука Тайлера опускается на колено Камиллы, и та прерывает их неожиданный зрительный контакт. Выражение ее лица меняется, когда она смотрит на него, взгляд пронзительных синих глаз становится мягче, и в них загорается слабый огонек радости и удовлетворения, но она все равно выглядит подавлено. Что-то сегодня с ней не так, и это не дает Хэвен оторвать от нее глаз. Она присматривается к девушке, к каждому элементу ее одежды, к каждому открытому участку кожи, пока ее взгляд не останавливается на ее лбу, на длинной полоске бежевого пластыря у самого основания роста темных волос. Правой рукой Камилла то и дело поправляла падающую на лоб прядку, стараясь скрыть пластырь. Тут же Хэвен одергивает себя: чтобы это ни было – это не ее дело. Ее это не касается.

– Класс, внимание! – тишину разрывает задорный возглас мистера Дженкинса, и Хэвен невольно вздрагивает. Напряжение обхватывает ее грудь стальными тисками и не отпускает. – Десять минут до конца работы.

Она переводит взгляд на свой пустой пергаментный лист. От него так и веет отчаянием.

Может, у нее просто было хорошее детство, в котором не было кошмаров, а страшные фильмы родители смотреть ей никогда не разрешали? По крайней мере, ничего такого она не помнит. Перед ее глазами вдруг встает черная туча, и она моргает, пытаясь прогнать странное воспоминание.

То была всего лишь туча. Все остальное – ее глупое детское воображение.

В класс заходит миссис Ридли, о чем-то сообщает мистеру Дженкинсу и он, обратившись ко всем с просьбой доделать работу до окончания урока, выходит с ней в коридор.

Когда дверь за ними закрывается, Камилла срывается с места и пулей вылетает из класса. Хэвен не успевает понять, что послужило причиной ее поведения. Тайлер в растерянности смотрит ей вслед. Иви тянется через парту и начинает что-то возбужденно шептать на ухо Кэсси. Хэвен думает, что вот сейчас Тайлер встанет и пойдет за Камиллой, но проходит секунда за секундой, а он продолжает сидеть на месте, лишь удивленно поглядывая по сторонам. Хэвен чувствует возмущение. Неважно, какой стервой бывает Камилла, если ей плохо, она заслуживает поддержку. Поэтому она встает и идет к выходу, кожей спины ощущая недоуменные взгляды одноклассников.

Камилла сидит на подоконнике, обняв руками длинные ноги и уставившись в окно. Окна этой части коридора упираются во второй, старый школьный корпус, поэтому вряд ли она увлечена пейзажем.

Хэвен подходит ближе и, не успев хорошенько обдумать свои действия, кладет руку девушке на плечо. Камилла вздрагивает и поднимает на нее глаза. Они блестят от слёз, но она все равно пытается придать лицу жесткое выражение. Под таким напором кто-то другой уже давно бы убрал руку и ушел, но Хэвен не кто-то. Она садится рядом. Теперь Камилла выглядит растерянной.

– Я тебя не приглашала, – голос ее звучит по-детски обиженно.

– Я просто подумала, что у тебя что-то случилось. Я уйду, если хочешь.

Машинально Камилла поправляет волосы, прикрывая пластырь, и этот жест рождает внутри у Хэвен стойкое ощущение дежавю. Секунду она сомневается, а потом в ее голове как на ускоренной перемотке проносятся воспоминания. Вот маленькая Ками выдувает огромный мыльный пузырь, и Хэвен с хохотом пытается дотянуться до него, но он быстро опускается на землю и исчезает в высокой траве. Маленькая Ками заливается смехом и поправляет растрепавшиеся темные волосы точно так же, как это делает сейчас взрослая Камилла.

– Ками! – имя слетает с ее губ помимо ее воли, а на лице Камиллы вновь появляется тень обиды.

– В первый твой день в школе ты даже мне ничего не сказала. И потом тоже. Начала общаться с этими двумя и…

– Извини, – Хэвен пребывает в растерянности.

Значит, Камилла ее сразу вспомнила. Почему же ей потребовалась на это столько времени?

Она не знает, что еще сказать, поэтому выпаливает:

– Тайлер сделал это?

Взглядом она указывает на пластырь. Камилла недоуменно смотрит на нее, а потом фыркает:

– Что? Нет. Нет, конечно.

– А кто тогда?

– Никто. Я просто поскользнулась.

Камилла отворачивается, и Хэвен с горечью понимает – момент упущен. Если прямо сейчас она не предпримет хоть что-нибудь, то ничего от нее не добьется.

– Прости меня, – она старается, чтобы ее голос звучал максимально искренне. – Я узнала тебя сразу.

Ложь.

– Но я не подошла к тебе в первый же день, потому что…

Действительно, почему?

– Мне сейчас нелегко. У меня были… семейные проблемы. Я потеряла кое-кого.

Камилла сверлит ее взглядом.

– Три месяца назад мой отец ушел от нас. А знаешь к кому? К лучшей подруге моей мамы. Они дружили с детства. Она помогала мне с математикой. Она и мне была как лучшая подруга. И вдруг оказалось, что последние пять лет они тайно встречались. Каково, по-твоему, потерять двух близких людей в один день?

– Мой старший брат умер полгода назад.

Камилла грустно улыбается ей уголками губ и встает, поправляя волосы.

– Мне жаль, Хэв.

Это неправда.

Она собирается уходить.

Хэвен понимает, она закрылась от нее. Да и с чего бы Ками доверять ей…

– Я обещала, что не пойду, но все равно пошла.

Камилла останавливается.

– Куда пошла?

– На вечеринку. Полгода назад. Там почти все были старше меня, я обещала маме, что не пойду, но все равно пошла. А ей соврала, что остаюсь ночевать у подружки. Один парень на вечеринке начал приставать ко мне. Я закрылась в туалете и позвонила моему брату, Джеймсу.

Первые слова даются ей с неимоверным трудом. Будто внутри нее построили стену, и эта стена не позволяет словам выйти наружу.

– Джеймс повез меня домой на маминой машине. Всю дорогу я его отвлекала. В тот момент, когда мы столкнулись с грузовиком, он смотрел на меня. Последним, что он видел, было мое лицо. И он пытался улыбнуться мне. Пытался сказать, что все будет хорошо. Даже в тот момент он заботился только обо мне.

Она понимает, что сейчас происходит. Она в первый раз собирается произнести вслух то, что не могла сказать ни маме, ни психологу.

– Ему было всего двадцать. У него была девушка, Роузи, они встречались еще со средней школы. Они даже придумали имена своим будущим детям. Он не должен был быть на том шоссе. Он оказался там из-за меня.

Раньше ей казалось, произнеси она эти слова вслух, то окончательно утонет в чувстве вины. Но сейчас ее накрывает волной освежающего облегчения.

На лице Камиллы одновременно отображаются разные эмоции, и у Хэвен вновь возникает ощущение дежавю – в детстве Ками всегда так выглядела, когда пыталась понять, что чувствует. В голове у Хэвен проносится мысль, что вот сейчас девушка развернется и уйдет, но она вдруг бросается к ней и обнимает руками за шею.

Ее губы дрожат у ее уха.

– Мне очень жаль, Хэв.

И теперь это правда.

Когда Камилла отстраняется, ее глаза полны слез. Хэвен тоже хочется расплакаться, потому что в этих синих глазах она узнает ту маленькую испуганную девочку, которая шепотом рассказывала ей про монстра из шкафа. Будто читая ее мысли Ками говорит:

– Я тоже должна кое-что тебе рассказать. Это, – она потирает пластырь на лбу, – не Тайлер, нет, конечно, не он. Это… другое. Вчера ночью кое-что произошло.

– Что? – Хэвен затаивает дыхание.

Она чувствует себя совсем как в детстве, когда они доверяли друг другу свои самые сокровенные тайны. Только сейчас все куда серьезней. Реальней.

– Помнишь, в детстве я рассказывала тебе про свои кошмары?

Камилла делает паузу, ожидая от Хэвен ответной реакции.

Хэвен кивает. Да. Это она помнит.

– Так вот. Теперь я не уверена, что это были всего лишь сны.

Звонок об окончании урока кажется им оглушительным, и они одновременно вздрагивают. Через пять минут у них геометрия, но Камилла тянет ее на улицу, а Хэвен готовится слушать.

***

Цель оправдывает средства.

Камилле это известно, наверно, лучше, чем кому-либо. Она придирчиво осматривает свое тело в большом зеркале. Все бы ничего, но за последние две недели их ссоры с матерью перешли на какой-то новый уровень, а отец звонил всего раз. Зато эта стерва, ох, простите, его новая жена Дженнифер, звонит чуть ли не каждый день. Будто после двенадцати непринятых вызовов нельзя догадаться, что она не хочет с ней разговаривать. Что она ее никогда не простит. Она так перенервничала за это время, что набрала почти два килограмма. Теперь ее бедра кажутся больше. Она раздраженно захлопывает дверь шкафа, выключает свет, оставив включенным только свой любимый ночник с движущейся каруселью, и падает на кровать. К горлу подкатывает ком. Через месяц у нее кастинг в Нью-Йорке, она так много работала, чтобы попасть на него и не может позволить себе облажаться. Развод родителей выжал из нее все силы. Отец был единственным человеком, которому она действительно доверяла и, наверно, единственным, кого она по-настоящему любила. Он же предал ее доверие. А ее отношения с матерью из холодного нейтралитета перешли в открытую войну.

Нет, все!

Ей только расплакаться не хватает, чтобы завтра утром в школе ходить с распухшими красными глазами и давать дурочкам Иви и Кэсси очередной повод для сплетен. Она надевает наушники и включает "God was never on your side" Motörhead на полную громкость. Она не уверена, верит ли в Бога, но если он все же есть, то сейчас он явно не на ее стороне. Рядом на покрывале лежит учебник по физике, она достала его еще днем, чтобы подготовиться к завтрашнему опросу, но сейчас ей однозначно не до учебы. Поэтому она просто закрывает глаза, обратив все свое восприятие вслух и сосредоточившись на звучании песни. Еще немного и она раствориться в ней, и все остальное будет неважно…

Камилла вскакивает на кровати. Сердце отбивает бешеный ритм. Она не может понять, почему проснулась, и что ее напугало. Из-за занавесок просачиваются матовые лучи лунного света и причудливо смешиваются с теплым желтом светом от ее крутящегося ночника, в наушниках играет другая, медленная и плавная музыка, что-то из первых песен Ланы дель Рей. Она оглядывает комнату, чувствуя, как сердцебиение постепенно приходит в норму.

От чего она проснулась?..

Грохот, кажется, разрывает полумрак в комнате. Камилла скидывает наушники и прислушивается. Звук однозначно доносился снизу, она пытается представить, чтобы это могло быть, но в голову ничего не приходит. Мать вернется только послезавтра. В их фамильном особняке никого кроме нее нет.

И тут ее осеняет. Паулс!

Она скидывает одеяло и слетает вниз по лестнице. В темном коридоре ярко светятся два желтых кошачьих глаза.

– Мне опять ругать тебя, Паулс?

Ее звонкий голос эхом отскакивает от стен, и на мгновение сквозь это эхо Камилле слышится какой-то другой, чужой шепот. Но она тут же отбрасывает от себя пугающие мысли.

Кот наклоняет голову набок, заострив серые уши. Она хочет взять его на руки, но вот он уже исчез в темноте коридора.

Камилла делает глубокий вдох. Ее нервы ни к черту.

На кухне она наливает себе стакан воды и оглядывает полки с посудой. Вроде этот дурной кот ничего не разбил. За окном мерно качаются ее детские деревянные качели, и на минуту она задерживает на них взгляд, погруженная в свои мысли. На стекле, обрамленное лунным светом, неярко вырисовывается ее лицо и правая половина кухни – нечеткие очертания шкафа для посуды, холодильника и кусочек края обеденного стола, от которого вдруг отделяется белый бесформенный палец и тут же пропадает в темноте.

Стакан вдребезги разбивается об пол, десятки мелких осколков рассыпаются по гладкому мрамору. Она поворачивается и застывает. Под тонкой полупрозрачной белой кожей сжимаются и расслабляются мышцы, проступают кости, она может разглядеть синие набухшие линии вен. Ей кажется, оно смотрит на нее; в черных впадинах на лице виднеется что-то отдаленно напоминающее человеческие глаза. Ее буквально парализует от страха, головой она понимает, что нужно бежать, слева остался кусочек пустой кухни с выходом в гостиную, а потом в коридор и на улицу. Перед глазами она четко видит план побега, но не может заставить себя сдвинуться с места.

Камилла стоит, уставившись на существо… И вдруг оно срывается с места.

Из ее горла вырывается хриплый гортанный звук, больше напоминающий бульканье, чем крик, и она вырывается в темную гостиную, затем в коридор и, распахнув дверь, оказывается на улице…

Ночные фонари, подъездная дорожка, подаренная папой на ее шестнадцатый день рождения белая ауди начинают кружиться перед глазами как фигурки в ее ночнике, и земля уходит из-под ног.

Сначала она не понимает, где находится и в каком положении ее тело. Она будто застряла в невесомости. Только что она стояла на ступеньках дома, теперь же ее тело обездвижено лежит на холодном мраморе кухни.

Нет, не может быть, она вырвалась…

«Не беги».

Этот голос, больше похожий на шипение, звучит в ее голове.

Прямо над собой она видит туго обтянутый белой кожей череп с глубокими черными туннелями вместо глазниц. Черное облако вокруг существа вбирает в себя матовое лунное свечение и оставляет ее одну в кромешной тьме.

Нет. Не одну.

Камилла не хочет слышать этот леденящий кровь голос, но он все же звучит в ее голове…

***

– Что оно сказало?

Маленький чертенок внутри Хэвен забился в угол и испуганно скулит. Ее не столько пугает рассказ Камиллы, сколько то, что звучит он слишком знакомо. У нее в который раз за день возникает ощущение дежавю. Будто Камилла рассказывает ей что-то подобное далеко не в первый раз. Хэвен прочищает горло и повторяет свой вопрос:

– Что оно сказало?

– Этого я не помню.

Камилла отворачивается и снова машинально поправляет пластырь на лбу, и Хэвен догадывается; она наверняка врет, но заставлять ее говорить то, что она не хочет, она точно не будет.

Они сидят на школьном обеде за отдельным столиком; Камилла проигнорировала своих подруг, а Хэвен – Иви и Кэсси, и теперь девушки перешептывались за соседним столиком, изредка кидая в их сторону любопытные взгляды.

В любой другой день Хэвен бы такая бестактность возмутила. Ее не особо волновало чужое мнение, но она ненавидела, когда ее обсуждали за ее спиной. Но сейчас это как-то отошло на второй план и не было важно. Сейчас с Камиллой она чувствовала что-то такое, о чем она давно позабыла. Ощущение родом из детства. Связь, которая возникает только при настоящей дружбе. И хоть они так давно не общались, хоть Хэвен и не сразу вспомнила Камиллу, ей казалось, будто одиннадцати лет их разлуки вовсе не было. Будто так, как она разговаривает с ней сейчас, она разговаривала с ней всю свою жизнь.

Камилла снова обнимает ее – такая нежность, кажется Хэвен, ей не свойственна. Она пытается вспомнить, какой была Камилла в детстве, но разум в тумане, и воспоминания спрятаны где-то глубоко в нем. Почему же ей так сложно вспомнить…

Хэвен зажмуривается. Каждый раз, когда она пытается погрузиться в свои детские воспоминания, голова начинает болеть. Камилла все еще прижимается к ней, схватившись за ее руки как за спасательный круг, и до Хэвен доходит; сейчас ей просто нужен кто-то рядом. Как же иногда ей бывает сложно понимать других людей… Она обнимает ее в ответ.

Камилла продолжает говорить, и на это раз ее голос звучит бодрее:

– Я очнулась утром, на полу в своей комнате. Видимо я упала с кровати и ударилась головой о тумбочку, другого объяснения царапине я не могу придумать. Она была неглубокая, а край у тумбочки острый, так что это вполне возможно.

– Значит, ты думаешь, что тебе всё это приснилось?

Камилла прикусывает губу и молчит с минуту.

– Нет. Не знаю. То есть, я имею ввиду, это должен был быть сон. Я ведь проснулась в своей комнате, верно? Вот только странно одно. Когда я спустилась на кухню, весь пол был в осколках. Значит, стакан действительно разбился. Но, может быть, его разбил Паулс? У моего кота такой же ужасный характер, как и у меня. Да, это должен был быть Паулс. Другого объяснения произошедшему я не могу найти. И, если честно… Хэвен, это ведь похоже на обычный кошмар, так?

Камилла поднимает голову, Хэвен смотрит на нее и больше не видит в ее глазах ни тени страха. Она озадачена. Буквально полчаса назад Камилла была уверена, что все это произошло на самом деле. Почему ее мнение так быстро изменилось?

– Но ты же сама сказала, что тебе это не приснилось! Что это тот самый монстр, про которого мы говорили в детстве…

Хэвен замирает; слово "монстр" мигает в ее голове алыми буквами, так бывает, когда ее интуиция подсказывает ей, что она использует неправильное обозначение…

– Он не монстр, – слова вылетают сами собой, прежде чем она успевает осознать их смысл.

Камилла непонимающе смотрит на нее, да и сама Хэвен себя не понимает. Почему она это сказала? В ее памяти вдруг всплывает отрывок из ее сна, и голос маленькой Ками говорит: "Ты другое, Хэв".

"Другое".

– Он? – резко спрашивает Камилла и отстраняется от нее. – Ты сказала "он"?

"Да, – думает Хэвен. – Сказала".

– Он, оно, какая разница, – отмахивается она. – Важно сейчас не это, а то, что с тобой произошло.

Но внутри она чувствует – это тоже важно. В голове зеленым светом мигает: "он". Кто он?

Камилла выпрямляется. Ее поза расслабленная, в глазах снова зажегся свет. Хэвен хочется верить, что ей стало лучше после их разговора.

– Все это странно, Хэв, я согласна. Но я уверена, мы с тобой в этом разберемся. Пойдем, – она встает и берет ее за руку. – Мне еще столько всего нужно тебе рассказать!

Глава 14. Лже-Джеймс

Хэвен лежит на спине, глаза ее постепенно привыкают к темноте, дымом окутывающей ее комнату.

– Плохой сон, Русалочка?

Она садится на кровати, пытаясь разглядеть лицо Джеймса в тусклом лунном свете, и улыбается.

– Да так. Все в порядке. А ты почему не спишь?

Он садится рядом с ней.

– Думаю, я спал слишком долго.

Пару минут они сидят молча, и Хэвен начинает клонить в сон, но ее внимание неожиданно привлекает дверь.

– Она приоткрыта, – произносит она вполголоса.

Ее детский страх. Дверь должна быть закрыта.

– Там ничего нет, – успокаивает ее Джеймс. – Там всего лишь пустота.

Хэвен улыбается и вспоминает их давний разговор. Они спорили о бесконечности Вселенной, она сказала, что думает, что там, где заканчивается их галактика, ничего нет, а Джеймс тогда ответил ей:

"Не существует абсолютной пустоты, Хэв. На самом деле, все имеет свое начало и свой конец. За каждой дверью что-то находится".

Теперь она смотрит на эту дверь по-другому. Ей начинает казаться, что там действительно что-то есть.

– Там кто-то…

– Тшшш! Там никого нет.

Хэвен не верит.

– Нет, – она хватает Джеймса за руку. – Мне правда страшно. Мне кажется, там есть что-то. Что-то нехорошее.

На лице Джеймса расплывается улыбка, но до глаз она не доходит.

– Возможно, ты права. Но с чего ты решила, что это что-то нехорошее по ту сторону двери?

Хэвен замирает. И вдруг понимает, что больше не может держать его руку. Ее пальцы онемели от холода. Она все же встает с кровати и идет к двери. Она должна проверить, ей просто необходимо узнать, что там…

– Не стоит этого делать, – тихо, но настойчиво предупреждает ее Джеймс, когда ее пальцы касаются холодного красного дерева дверной ручки.

– Почему? – спрашивает она, и вдруг в ее голове будто рассеивается туман. Туман, который она до этого момента не замечала, исчезает, и она вдруг чётко осознает…

– Подожди, – ее голос охрип. Внутри все замерло. – А ты что здесь делаешь?

– Что ты имеешь в виду? – Джеймс встает с кровати, а Хэвен накрывает волной ужаса, перед глазами калейдоскопом кадров проносятся воспоминания.

Шоссе. Свет в глаза. Удар. И тишина.

– Ты мертв, – говорит она, вдруг отчетливо понимая, что сейчас она спит, а перед ней никакой не Джеймс.

– Да? – он корчит грустную гримасу. В лунном свете его глаза зловеще отливают серебристо-белым. – А ты уверена, что ты жива?

От слов Джеймса, от самого Джеймса веет холодом. Холод тянется к ней через всю комнату, впивается в ее кожу, просачивается в вены и превращается в страх. Но до того момента, как страх успевает достичь ее сердца, в голове Хэвен всплывают слова бабушки.

«Люди часто боятся неизвестного, милая. В этом их основная ошибка. Бойся только то, что тебе известно».

– Я не знаю, кто ты, – шепчет Хэвен. В своем тихом голосе она с удовлетворением различает нотки уверенности. – Но я знаю, кто я. Я знаю, что я жива. Я пережила так много, ты даже понятия не имеешь. И я выжила. Я жива.

Невероятным усилием ей удается открыть глаза. Дыхание равномерное, сердце бьется в нужном ему ритме. Только что она сделала то, что ей не удавалось последние полгода. Она взяла под контроль свои сны.

Хэвен идет в ванную и смотрит на себя в зеркало. От ужасных кругов под глазами не осталось и следа, на щеках разлился здоровый румянец. Хэвен приближает лицо к зеркалу и довольно улыбается своему отражению.

– Уверена. Я уверена, что жива. И уверена, что ты мертв. И чем бы ты ни был, не знаю почему, но ты больше не имеешь власти надо мной. Ты больше ничего не можешь мне сделать.

Так хорошо она давно себя не чувствовала. Будто она снова может дышать полной грудью. Она бросает тетрадки в сумку и вприпрыжку спускается по лестнице.

– Доброе, зайка, – она хватает Джека на руки и кружит его над головой. Он заливисто смеется и ловит ручками ее волосы.

– Мам, привет!

Она и ее готова обнять.

– Что случилось?

Лицо у мамы осунувшееся, ресницы слиплись от слёз.

– Милая, мне очень жаль, но…

Сердце Хэвен пропускает удар. На нее вдруг наваливается ужасная усталость, ноги подкашиваются, а перед глазами пляшут черные точки.

Она говорит сухим надломленным голосом, который с трудом признает как свой собственный.

– Мам. Знаю. Не надо. Не говори. Прошу тебя.

Мама кивает и прижимает ладонь ко рту. Ее плечи трясутся от беззвучных рыданий.

Глава 15. Похороны и рябина

Красное дерево гладкое и прохладное на ощупь. Она рисует указательным пальцем неровную линию на стенке гроба и, собравшись с духом, наклоняется. Губами она чуть касается кожи на лбу бабушки, и ей она кажется теплой. Хэвен отстраняется.

Конечно, ей кажется.

Мама стоит рядом с ней всю церемонию прощания, несколько раз в Хэвен пробуждается желание взять ее за руку, но тут же это желание исчезает. Она бросает взгляд на ее лицо, и не видит на щеках ни слезинки. Мама надела маску беспристрастия и до конца дня ее не снимет. Когда она делает так, Хэвен будто видит перед собой чужого человека. Ей должно было быть тяжело из-за этого, но справа от нее стоит Камилла, и она не отпускает ее руку. Пальцы девушки, влажные и горячие, крепко обвились вокруг ее запястья, и сейчас это единственный источник тепла для нее.

Церемония прощания долгая и утомительная, но усталости она не чувствует. Погода сегодня, не свойственная Стрэнджфоресту, – ни пронизывающего до костей ветра, ни снега, – все вокруг будто застыло, и даже воздух застыл, обволакивая тело Хэвен холодной пленкой. Голос священника – единственный источник шума – тихий и монотонный, и Хэвен кажется, что она впала в какое-то подобие транса. Раньше она до жути боялась кладбищ, но сейчас она ощущает некое подобие умиротворения. Будто то, что сейчас происходит, должно было произойти. Будто все происходящее было предрешено.

Внимание ее вдруг привлекает невысокое дерево рябины, затаившееся между черными костлявыми ветками в конце кладбища. Странное спокойствие отступает, она будто приходит в себя после обморока. Голос священника сразу начинает звучать громче. Они стоят на этом кладбище почти час, и этой рябины она не замечала. На мгновение у нее появляется желание сейчас же идти в конец кладбища, к рябине, но она тут же одергивает себя.

"Твоя бабушка умерла", – мрачно размышляет она. – "Ты должна была заплакать, но твои глаза сухие, как у твоей мамы. Скоро и твое сердце будет таким же черствым, как и у нее, верно?"

Клавдия умерла три дня назад, и за все это время Хэвен не проронила ни слезинки. После смерти Джеймса она задыхалась от рыданий. Когда родители сообщили ей о его смерти, этими словами они вставили нож в ее сердце. И каждый раз, стоило ей вспомнить о нем или услышать его имя, рукоятка ножа медленно поворачивалась вокруг своей оси. Сейчас же все было по-другому. Внутри нее не было пустоты. Нож остался, но он ассоциировался лишь с Джеймсом. Значит ли это то, что она до сих пор настолько сильно скорбит по нему, что в ее душе просто нет места для еще одного человека? Еще одной смерти?

Хэвен делает вдох.

Ее взгляд сам собой устремляется к рябине.

***

– Мне очень жаль, – в голосе Иви ни намека на жалость. – Что так произошло с твоей бабушкой.

Хэвен не особо заботит, жаль Иви или нет. Она улыбается уголками губ.

В отличие от Иви она пытается быть искренней.

– Все в порядке. Спасибо.

Молчание затягивается, Иви и Кэсси обмениваются многозначительными взглядами и…

– Мы хотели спросить, – Иви продолжает смотреть на Кэсси, будто заручаясь ее негласной поддержкой.

– Ты же теперь так близко общаешься с Камиллой, – она делает ударение на слово "близко". Фраза звучит насмешливо, и девушка даже не пытается это скрыть. – Вот мы и хотели… Ты не подумай ничего такого… Мы не собираемся распускать сплетни…

– Да брось! – отмахивается Кэсси. – Все и так знают.

Иви кивает.

– Да. И мы… Я повторяю, ничего плохого делать не хотим. Нам просто интересно, вот и все.

Она замолкает, и девушки смотрят на Хэвен выжидающе.

Хэвен вдруг ощущает внутри себя неприятное расширяющееся чувство… омерзение. Ее начинает мутить.

– Что Вы имеете в виду? – холодно спрашивает она.

Девушки недоуменно переглядываются.

– Подожди, – удивление в голосе Иви неподдельное. – Ты хочешь сказать, ты не знаешь, о чем мы говорим? Что она сделала?

В горле у Хэвен застревает ком.

– А что она сделала? – бросает она грубо.

Девушки снова переглядываются. На лице Кэсси играет самодовольная ухмылка. Она говорит жестко, отделяя каждое слово нарочито длинными паузами.

– Если честно, мы до сих пор не можем понять, как Тайлер может с ней встречаться после такого.

Тошнота поднимается вверх, к горлу. Слова даются Хэвен с трудом.

– Вы не знаете, о чем говорите.

– Прости, что?! – Кэсси смеется. – Это ты не знаешь, о чем говоришь. Твоя любимая Камилла не такая уж хорошая, как ты думаешь.

– Она шлюха.

Хэвен вскидывает на Иви возмущенный взгляд. Она растеряна. От нее она такого не ожидала.

– Это не так, – яростно возражает она.

– Да? Тогда спроси Камиллу. Спроси её про лето.

Хэвен никогда не любила заводить друзей, и сейчас она глубоко сожалеет о том, что нарушила свои принципы и подружилась с Иви. Она встает из-за стола и поспешно покидает обеденный зал.

Холодный воздух заполняет легкие. Она пытается отдышаться, как после пробежки, и взгляд сам собой устремляется к темно-зеленым вершинам сосен… Она снова чувствует это. Невероятно сильное желание быть там. Прямо сейчас. Почему каждый раз, когда ей тяжело, ее так тянет в лес?..

Она с трудом переводит взгляд на школьный двор. Ее некогда хорошие подруги тоже вышли на улицу и сейчас тихо перешептываются около главного входа. У Хэвен ноет в груди, когда она думает о том, что ей придется еще три урока терпеть их взгляды и перешептывания. Камилла заболела, и она сегодня совсем одна. Перед ее глазами неожиданно всплывает картинка: ее бледная рука с ободранным черным лаком и набухшими голубыми венами на багровой стенке гроба. Жизнь такая короткая… Она не собирается тратить ни секунды на переживания о людях, которые того не заслуживают.

Нет, с уроков она не ушла. С чего бы? В конце концов, то, что у Иви и Кэсси не хватает такта не ее проблема, и не ей из-за этого страдать, верно? Но все же на химии она никак не может сосредоточиться на теме, и весь урок не сводит глаз с Тайлера. Хэвен до крови закусывает губу.

Что сделала Ками?

Глава 16. Дневник

Мама была бы недовольна. Она посмотрела бы на нее самым своим строгим взглядом и сказала, понизив голос до шепота для большего эффекта: «не твое – не трогай».

"Смотря, с какой стороны посмотреть", – ответила бы Хэвен.

Она не считает, что делает что-то неправильное. Скорее, с самых похорон она уверена, что должна это сделать. Бабушка была бы не против, она знает. Она долго стоит в дверях, размышляя над тем, с чего начать, но в голову ничего не приходит. Все, что она знает, так это то, что она хочет узнать о ней больше. О Клавдии. О своей родной бабушке. Возможно, так она найдет ответы хотя бы на некоторые из своих вопросов. Хэвен оглядывает комнату. Кажется, она совсем не изменилась за одиннадцать лет, также как и сама Клавдия. Выкрашенные потускневшей от времени молочной краской деревянные стены, высокий платяной шкаф с диковинными птицами в углу, огромная кровать из дуба с большим количеством цветных подушек и масляные картины на стенах: кувшинки – желтые, белые, бледно-розовые. Как же нужно было любить кувшинки, чтобы украсить ими всю свою комнату?! На тумбочке возле кровати Хэвен видит наполовину засохший белоснежный цветок и размышляет о том, где бы раздобыть свежую кувшинку. Бабушке бы это понравилось. Только вот где?.. Где Клавдия вообще умудрилась купить кувшинку в конце января? Не раздумывая, она ложится на кровать, и тело сразу тонет в мягкой перине. Хэвен закрывает глаза и потягивается на постели, и вдруг в ее бок упирается что-то жесткое. Она шарит рукой по атласному покрывалу и выуживает из-под горы подушек черный прямоугольный предмет.

Книга.

Она с интересом рассматривает находку.

Книга очень старая. Толстый черный переплет, страницы пожелтели и помялись, оборваны по краям. Она аккуратно открывает книгу, боясь испортить. Бабушка оставила ее здесь, значит, она имела для нее большое значение. На первой странице, в левом нижнем уголке мелким красивым почерком выведено: «дневник».

Так это дневник! Хэвен переполняет восторг и нетерпение – если это дневник бабушки…

Но стоит ей перелистнуть страницу, приятное предчувствие сменяется разочарованием – первая запись начинается со слов: "13 мая, 1654". Она с раздражением захлопывает дневник, потеряв к нему всякий интерес. Клавдия всю жизнь посвятила изучению истории и раскопкам в Стрэнджфоресте, ее дом был завален различным древним хламом, она буквально расставляла его повсюду… Но не это. Хэвен снова открывает дневник. Это она не выставила напоказ, а держала поближе к себе.

Хэвен пробует наощупь тонкие хрустящие страницы. Она хотела бы иметь такой же красивый почерк. Не то, что ее каракули. Ее вдруг охватывает ощущение дежавю. В детстве их любимой игрой с Ками было расследование. Они изображали детективов, бродили по дому, искали улики… Про себя она улыбается. Почему она раньше никогда об этом не вспоминала?

Закрыв дверь в комнату, она забирается на высокую кровать, удобно устраивается среди подушек и открывает первую страницу.

13 мая 1654

Не могу поверить, что сегодня мне уже двенадцать! Мама говорит, что я достаточно выросла, чтобы больше помогать ей с моими младшими братьями и сестрой. Мои подруги ненавидят сидеть с детьми, а я очень люблю Стивена, Малкольма и Ивонн. Играть с ними для меня намного веселее, чем общаться с соседскими девочками. Они только и могут, что говорить о мальчиках, да о своих волосах.

16 мая 1654

Сегодня произошло кое-что, что так меня расстроило, что я почти ничего не смогла съесть за ужином несмотря на то, что мама приготовила мой любимый пирог. До сегодняшнего дня я думала, что у меня есть лучшая подруга. А сегодня утром оказалось, что все секреты, которые я ей рассказываю, она говорила другим девочкам. Не могу понять, как Вера могла так со мной поступить. Наверно, я никогда больше не смогу доверять кому-то…

Хэвен падает на кровать, не сдержав раздраженный смешок. Серьезно? Бабушка так тщательно хранила вот это? Дневник какой-то глупой девчонки с ее скучными детскими рассуждениями?

Не может быть такого! Она возвращается к чтению.

…Вера извинилась. Нужно иногда прощать людей, я так думаю. Мы снова друзья, я этому очень рада…

…Малкольм заболел, всю ночь он плохо спал и был такой горячий! Мама качала его на руках, но ему лучше не стало. Тогда отец позвал Вейлу, она заварила много разных трав в большом котле и приготовила отвар. Мама дала Малкольму выпить его с ложечки, не знаю, как он это выпил, оно очень неприятно пахло… Но сейчас утро, и ему стало намного лучше. Вейла настоящая волшебница!..

…Я сказала ему, что не хочу, но он все равно поцеловал меня. Фу, это было так противно! Никогда больше не буду целоваться с мальчиками…

Хэвен перелистывает страницу за страницей. Читать это больше не в ее силах. Но она все же надеется найти нечто стоящее. Неизвестной девочке исполняется тринадцать, а стиль написания все тот же, детский, и ничего интересного в ее жизни не происходит. Она доходит до середины и останавливается. Дальше идут желтые пустые листы. Видимо, дневник вести ей надоело.

«И Слава Богу, – с сарказмом размышляет Хэвен, – писать мемуары не самая сильная твоя сторона…»

Она перелистывает один лист, второй, третий и....

Почерк такой же аккуратный, но буквы больше, края немного заострены.

3 июля 1659

Сегодня мой день рождения. Мне семнадцать, мне подарили столько подарков мама и друзья, что и не сосчитать! Но, если честно, мне они не нужны. Из них мне дорог лишь один. Я пообещала, что он всегда будет со мной, и так я и сделаю.

Он такой красивый. Серебряная роза, а вокруг нее шипы. Это самое красивое украшение, которое когда-либо у меня было. А еще на нем выгравировано мое имя.

20 июля

…с Верой я больше не заговорю. Я знаю, то, что она сказала, говорят все. Да она, вероятно, в полной мере и не осознает значения своих слов. Я знаю, на самом деле ей просто страшно. Но ее страх не оправдывает ее поведения. Ее слова не оправданы тем, что все говорят также. Потому что я знаю: все не правы. Он этого не заслуживает…

2 октября

…мы еще никогда не заходили так далеко в Лес. Я бы никогда не пошла туда одна, но с ним мне не страшно заблудиться. Мы нашли огромную поляну, полную красивых цветов. Прости, мой Дневник, но я не хотела возвращаться…

7 ноября

Скоро наша свадьба с Бьерном… Всего через четыре месяца. Каждое утро я молюсь о том, чтобы этот день никогда не настал. Я не стану его женой, не стану ему принадлежать. Он сказал, что сделает все, чтобы это предотвратить. И я ему верю…

14 ноября

…мне не нравится слово "любовь". Оно неверно истолковывает то, что я хочу сказать тебе, мой дорогой Дневник. Я люблю маму, Стивена, Ивонн, люблю Малкольма, хоть его больше нет после той ужасной болезни. Я люблю Веру, хоть и изредка злюсь на нее. А его… Нет, его я не люблю. То, что я чувствую… Это слишком… Я не могу подобрать слов… Подходящих слов я не знаю. А, может быть, их и вовсе не существует.

27 декабря

Сегодня ночью мне снился ужасный сон. Словно я стою на краю Озера… Стою и не могу пошевелиться. Я так боюсь упасть вниз, в холодную воду… И тут я слышу его голос, он зовет меня, я оборачиваюсь и вижу его… Но я вдруг понимаю, он слишком далеко. Я не могу дотянуться до его руки. Я падаю. Кричу, но крика своего не слышу. Я знаю, сон этот вещий, верно? Может, и наяву я упаду…

15 января

Я люблю его. Я люблю его. Люблю, люблю, я дышать без него не могу. Я тону каждый раз, стоит мне заснуть. Я каждый раз успеваю вынырнуть на поверхность и вдохнуть воздух в самый последний миг… Но так не будет всегда. Когда-нибудь я не успею вынырнуть. И тогда я задохнусь.

Хэвен делает глубокий вдох и поворачивается к окну, но там ничего нельзя рассмотреть за белым столпом снега. Она снова переводит взгляд на дневник. Это не конец. Она трогает сухие заостренные концы оборванной бумаги. В некоторых местах страницы дневника вырваны. Сделала ли это сама девушка? Или же кто-то другой? Кто бы это ни был, он явно не хотел, чтобы дневник дочитали до конца.

Хэвен откидывается на гору бабушкиных подушек. На выкрашенном молочно-белой краской потолке, прямо над ее головой, змеей ползет тонкая ломаная трещина. Хэвен по непонятной причине становится интересно происхождение трещины. Ей в голову приходят различные мысли, и одна из них – что недолгая жизнь неизвестной ей девочки в какой-то момент внезапно треснула так же, как и потолок в комнате Клавдии. Так же внезапно, как оборвалась жизнь бабушки. Хэвен снова чувствует подступающий к горлу ком и затягивающийся узел в животе, как на кладбище, когда она не могла оторвать глаз от одинокой рябины, как в больнице у постели Клавдии, как когда папа стоял около нее, парализованной после наркоза, но ему не было до нее никакого дела, как когда человек в лесу обернулся и она встретилась взглядом с зелеными глазами Джеймса…

Она сворачивается клубочком на кровати Клавдии и заворачивается в пушистое одеяло как зародыш в животе матери. Ком в горле поднимается выше, но Хэвен делает глубокий вдох, и вроде бы все проходит. Она думает о том, что хотела бы узнать, что произошло с этой девочкой. Потому что… Ей стало ее жалко? Она закрывает глаза. Или же она просто жалеет саму себя.

Глава 17. Старик у аптеки

Камилла осторожно спускается по ступенькам крутой лестницы, стараясь двигаться аккуратно, чтобы не разбудить задремавшую в гостиной перед телевизором мать и не вызвать у себя очередной приступ головной боли. Отвечать на вопросы о том, куда она собралась поздно вечером в такую непогоду не входит в ее план. А план состоит в том, чтобы как можно быстрее преодолеть два квартала до аптеки, купить аспирин и еще что-то, чтобы пережить простуду, вернуться домой, закутаться в два пледа и проспать до весны. Вроде все отлично продумано. С минуту Камилла колеблется, выбирая между элегантным темно-синим пальто, которое в прошлом году она привезла из Милана и теплой старой черной курткой, в которой она обычно ходит снимать Паулса с очередного дерева, на которое он не побоялся забраться, но для спуска не нашел храбрости. Она все же останавливается на выборе куртки – вряд ли она встретит кого-то из знакомых, а еще больше разболеться она не хочет. Заперев дверь, Камилла не сдерживает разочарованного всхлипа. Она все же надеялась, что сможет поехать на машине, но снегопад превратился в белую стену, а ее сразу сдуло с крыльца порывом ледяного ветра.

Дорогу до аптеки она преодолевает почти удачно, если не считать окоченевших кончиков пальцев ног. Прямо перед входом в аптеку туда-сюда ходит старик. Его сгорбившееся тело и длинный крючковатый нос в совокупности напоминают вопросительный знак. Камилла присматривается к нему и замечает, что одежда старика старая и местами порвана. Она напрягает память, пытаясь вспомнить, видела ли его где-то раньше. Стрэнджфорест является премиальным городом, с практически нулевым уровнем преступности, и попрошаек Камилла здесь никогда не замечала. Хотя, возможно, она просто не обращала на них внимания? Она подходит ближе к аптеке, но старик вдруг останавливается и замирает прямо перед входом. Камилла чувствует, как холод щупальцами пробирается под ее одежду и обволакивает тело. Только сейчас она замечает, что кроме черных лохмотьев на старике больше ничего нет. Взгляд ее замирает на его посиневших от холода голых ногах, оставляющих глубокие следы на белом снегу, и внутри у нее все цепенеет. Машинально Камилла засовывает руку в карман куртки, но кроме нескольких долларов на лекарства там ничего не находит. Старик, будто почувствовав ее замешательство, отходит от входа. Перед тем, как взяться за ручку двери, Камилла поворачивается к нему.

– Извините. Я не взяла денег из дома.

Почему-то она чувствует себя по-настоящему виноватой. Старик кривит рот в неровной улыбке, и Камилла почти заставляет себя улыбнуться ему в ответ, но тут их глаза встречаются. Она физически ощущает, как щупальца холода просачиваются сквозь ее кожу под этим взглядом.

"Он сумасшедший", мелькает у нее в голове мысль, но подсознательно она понимает, что нет. Дело не в этом. Что-то другое с ним было не так. Зайдя в аптеку и стряхнув с куртки хлопья снега, Камилла нащупывает в другом кармане кошелек.

– Подождите!

В лицо ей ударяет холодная волна зимнего воздуха, когда она вылетает на улицу, но ни старика, ни глубоких следов на снегу от его голых ног там больше нет, будто их унесло с очередным порывом ветра.

Дорога обратно занимает у нее в два раза больше времени из-за усилившегося снегопада. Белая стена теперь стала непроницаемой, и Камилла не видела дальше своей вытянутой руки. Но, подходя к дому, она все же заметила пушистый серый хвост на голой черной ветке старого вишневого дерева у входа в их фамильный особняк. Этот хвост она заметила бы при любых обстоятельствах.

– Паулс!

Она подходит ближе.

– Ну и высоко же ты забрался на этот раз!

Камилла обхватывает руками ствол; но он недостаточно толстый, и ее вес он точно не выдержит.

– Знаешь, Паулс, один раз было бы неплохо оставить тебя там, и разбирайся сам, как хочешь. В конце концов, я не виновата, что ты стал таким старым, ленивым и начал бояться высоты.

Снегопад внезапно уменьшился, как если бы кто-то нажал кнопку и переключил скорость, тут же темное покрывало облаков порвалось и бледный свет луны, проскользнув между тонкими ветками вишневого дерева, отразился от застывших зеленых кошачьих глаз. В первый миг Камилла подумала, что сможет сдержать крик, пока не услышала его, разрывающего застывшую ночную тишину.

***

– Поиграем?

- Во что?

- В прятки.

- Где будем играть?

- Разве это так важно?

Она думает. В ее маленькой головке разворачивается целый процесс. Важно ли это для нее? Наверняка. Ведь в прятки они играют только в лесу, в который ей ходить строго-настрого запретили. Некоторое время Хэвен сомневается. Это ведь может быть опасно, не просто так бабушка была так напугана в прошлый раз… Она уже собирается отказаться, но он смотрит прямо на нее своими невообразимыми синими глазами. В них чувствуется эта сила, уверенность и все то, что заставляет ее верить ему. Не прерывая их зрительный контакт, он берет ее за руку. Так нежно, но она все равно невольно вздрагивает. И ежится от холода. Она мерзнет, как и всегда, когда он рядом. Его рука на мгновение сильнее сжимает ее ладонь, будто он чувствует ее сомнение, а потом он обхватывает ее запястье. Теперь их руки скреплены так же сильно, как и нерушимая связь между ними. То, что невозможно увидеть, можно лишь прочувствовать.

– Ну же, Хэвен. Никто не узнает.

Ноги сами делают шаг навстречу ему, и Хэвен сдается.

Из мягкого, как облако, сна ее вырывает громкий звон прямо у ее уха. Несколько секунд Хэвен отчаянно моргает, фокусируясь на крутящемся молочно-белом потолке и пытаясь собрать несколько пляшущих змеевидных трещин в одну. Где-то глубоко в подсознании она все еще видит зеленые ветви сосен и синие глаза. Рука нашаривает телефон.

Мгновение она таращится на светящиеся цифры номера.

– Да, кто это?

Она слышит всхлипы и, не подумав, выпаливает:

– Ками?

Глава 18. Ночь

Снегопада будто и не было. Небо, темное и чистое, давит на Стрэнджфорест тяжелым свинцовым куполом. Воздух на улице застыл, как ледовая корка на лужах. Оголенной кожей на руках, лице и шее она чувствует холод, но ей не холодно. Бег успокаивает бешено бьющееся сердце. Хэвен думает о том, почему она никогда раньше не занималась бегом? Ведь он действует лучше любого антидепрессанта. Ей стоило начать бегать сразу после смерти Джеймса. Где-то в глубине ее сознания снова, как после недавнего пробуждения, возникают кадры – она бежит, перебирая ножками в красных туфельках по ослепительно сочной, зеленой траве. Хэвен останавливается у высокого трехэтажного особняка из такого же, как и у ее дома, кроваво-красного кирпича.

Красный и зеленый – не лучшее сочетание, думается ей.

Она стучит по вырезанной в форме львиной лапы ручке, но дверь открывается сама.

Длинный холл освещается одним высоким канделябром, а конец его пропадает в темноте, и Хэвен невольно вспоминает коридор больницы, в которой она навещала Клавдию.

– Вошла без спроса?

Хэвен вздрагивает от неожиданности и оборачивается.

Женщину, которую она видит перед собой, она точно знает, но не может вспомнить откуда.

– Я шучу, можешь расслабиться.

Женщина подносит к губам сигарету, и тут Хэвен вспоминает ее. Красная матовая помада, оранжево-желтый халат из тончайшего шелка и слегка растрепанные кудри каштановых волос. Ванесса Лэнгдон мало изменилась с момента их последней встречи, только под ее глазами залегли темные круги.

Вместе они заходят в гостиную. Камилла сидит на кожаном диване, поджав под себя ноги. Хэвен садится рядом.

– Чаю? – разрушает наступившую тишину голос Ванессы.

– Спасибо, нет.

– Может, тогда что покрепче?

– Мам, ты серьезно?

– Ну, как хотите.

Хэвен думает, что Ванесса собирается уходить, но вместо этого она опускается на одно из кресел. Снова наступает тишина, только Камилла тихо всхлипывает.

– Нечего тут устраивать потоп! Этот кот уже так успел мне надоесть, что я бы с удовольствием отправила коробку с кексами тому, кто прекратил мои мучения.

– Мам, его убили!

Ками уже не сдерживает слёз, и Хэвен берет ее за руку. Ванесса тушит сигарету в хрустальной пепельнице.

– Так даже лучше, если подумать.

– Лучше?! Мне его папа подарил!

– А я о чем.

Камилла вскакивает с дивана и пулей вылетает из гостиной.

Хэвен направляется за ней.

– Может, правда выпьем чаю? Или кофе?

На кухне Камилла стоит, отвернувшись от нее, и делает вид, что вытирает полотенцем и без того сухие чашки.

– Не обращай на нее внимания, ладно? Она бывает такой стервой.

Хэвен берет из рук Камиллы чашку и выдавливает из-себя улыбку.

– Неважно, я же не к ней пришла.

– Дело в том, что каждая девушка хочет, чтобы ее любили и уважали, а она любила в ответ, по-настоящему и действительно искренне. Все эти фильмы и книги… Мы смотрим и читаем их и хотим так же, как у Бриджит Джонс и этой… Как ее? Джейн Эйр? Хотим такую же любовь, настоящую любовь, любовь с большой буквы, как у Кэтрин и Хитклифа, но с хорошим концом.

Хэвен греет руки о фарфоровую чашку с горьким дымящимся кофе, забыв о том, когда разговор успел принять такой неожиданный оборот.

– Но в действительности мы сталкиваемся с реальной жизнью. А в жизни не всегда бывает хороший конец, – Ванесса зажигает новую сигарету. – В жизни все, скорее, произойдет как в «Алой букве», нежели как в сказке… Кстати, о сказках. В сказках везде обман… А ведь мы читаем их в детстве! Тогда все самое основное в нас закладывается… Поэтому мы бываем такими… знаете… дурами? Мы верим, что если сначала было плохо, то потом обязательно будет хорошо. – Она делает очередную затяжку и кашляет. – Что принц обязательно полюбит простолюдинку. Что в нашей жизни все будет как в "Золушке", но на самом деле… На самом деле все, скорее, будет как в… Как в…

– "Русалочке"?

– Да. Да, точно. Там все плохо закончилось, верно? Напомни, что произошло?

Хэвен смотрит на чашку с остывающим кофе в своих руках и вдруг понимает, что не чувствует ничего, кроме холода снаружи и внутри. Нож застрял глубоко в сердце, и от него единственного сочатся тонкие нити тепла, распространяясь по телу. Она думает, пока нож есть, сердце ее бьется, и ей тепло.

Ванесса сверлит ее тяжелым взглядом сквозь рассеивающееся облако сигаретного дыма.

– Ничего особенного. Русалочка умерла.

***

– Мам, все нормально, не волнуйся. Да, у Ками есть пижама для меня.

На другом конце провода повисает молчание, и Хэвен скрещивает пальцы.

– Ладно, – голос мамы смягчается. -Я понимаю, тебе хочется отвлечься от всего этого. Но ты уверена, что хочешь побыть именно с Камиллой?

– А что в этом такого?

Хэвен настораживается, в ее ушах все еще звучит голос Кэсси: "шлюха".

Она слышит, как вздыхает мама.

– Да ничего. Просто Вы же дружили давно, Вы тогда совсем маленькие были. А сейчас у тебя вроде появились новые подружки.

– Они не подружки мне, мам.

Тишина, потом снова вздох.

– Хорошо. Но чтобы школу завтра не прогуливали.

Хэвен тихо смеется.

– Завтра воскресенье, мам.

– Точно. Тогда приходи к завтраку.

***

– У тебя кровать больше моей старой комнаты, ты это знаешь?

Камилла хихикает.

– Той, что в Нью-Йорке?

– Ага.

Хэвен удивляется, что сказала так о своей комнате. Ведь она всегда считала свою маленькую уютную завешанную плакатами American Horror Story комнату в Нью-Йорке своей родной комнатой, а не старой. Сколько прошло времени с тех пор, как она ее покинула? Месяц? А кажется, будто Нью-Йорк был всего лишь сном, и из Стрэнджфореста она никогда не уезжала.

– Мне жаль твоего брата, – голос Камиллы снижается до шепота. – Если ты хочешь поговорить…

– Не думаю, что хочу, но спасибо. И мне жаль Паулса.

Камилла хмыкает.

– Не уверена, что их можно сравнивать.

Хэвен задумывается. Кот и человек? По всем правилам морали нельзя, но разве Паулс не возразил бы, если бы мог говорить?

– Наверно, это были какие-то хулиганы. Дети бывают жестоки.

Камилла кусает губы, раздумываю над ее словами, а потом поворачивается к ней на кровати.

– Да, но… Мне кажется, это был тот мужчина.

– Старик у аптеки?

– Да.

– Ну, не думаю.

– Почему?

– Зачем ему это было нужно? Ты же его даже не знаешь. А еще ты говорила, он был босой. Сложно было бы пройти босиком такое большое расстояние – от твоего дома до аптеки.

– Ты права, – усмехнулась Камилла. – Но он все равно был… странный.

Хэвен поглубже зарывается в одеяло, в голове ее сам собой всплывает образ странной белокурой медсестры из больницы.

– Странный, как и многие в этом городе?

Крутящиеся световые фигурки от ночника озаряют лицо Камиллы, и Хэвен видит, как уголки ее губ приподнимаются. В подсознании возникает воспоминание: она просыпается от кошмара, мама рядом, успокаивает ее, ее кожа, как лед… А утром это все оказывается лишь сном. Или же…

– Ты же не можешь отрицать то, что в этом городе происходит нечто необъяснимое?

Камилла вздыхает и убирает упавшую на лоб прядку.

– А как это можно отрицать? Даже не знаю, с чего начать… С моих детских кошмаров? С твоих кошмаров? С того случая с собакой, про который ты мне рассказывала? С твоей бабушки? А теперь и Паулс.

Некоторое время они лежат молча, обдумывая свой разговор, и Хэвен порывается рассказать Ками все то, о чем она не знает… Про ее тягу в лес, про сны, про ненастоящего Джеймса в лесу, который казался таким реальным… Про белокурую медсестру. Но вместо этого с ее губ срываются совсем другие слова.

– Я люблю зиму, конечно. Но летом веселее, – она решает начать издалека.

– Да, – на лице Ками расплывается улыбка. – Папа повез нас в Италию этим летом. Они еще были вместе с мамой тогда… Я уже чувствовала какое-то напряжение между ними, но они хотя бы были вместе… Венеция такая красивая! Знаешь, говорят, она скоро уйдет под воду, и на ее месте ничего не останется. Представляешь? Целый город, длинная история… И вот, ничего нет, лишь вода.

От ее слов по спине Хэвен проходит дрожь, но она продолжает:

– То есть, вы провели там все лето? В Италии?

– Почти. Потом еще пару недель я готовилась к школе.

– Здесь, в Стрэнджфоресте?

– Ну да.

Хэвен пребывает в замешательстве.

– И… Все было нормально?

– Хэв, к чему ты клонишь?

Хэвен втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Кэсси и Иви лучше не попадаться ей на глаза в ближайшее время. Но она все же решает убедиться. Придвинувшись ближе к Камилле, она берет ее за руку.

– Я просто хочу, чтобы ты знала. Я рассказала тебе то, что не могла рассказать ни маме, ни папе, ни психологу, никому. Про Джеймса. Но я сказала тебе и ни разу об этом не пожалела. И если есть что-то, о чем ты не можешь рассказать кому-то другому… Я хочу, чтобы ты знала, что мне можешь. Все, что угодно. Я не буду осуждать, не подумаю плохо о тебе, и мое отношение к тебе не изменится. Хорошо?

– Хорошо, – пляшущие световые фигурки от ночника озаряют красивую улыбку Камиллу. – Но кроме монстра из моих кошмаров, из-за которого я бьюсь головой об тумбочку, меня больше ничего не волнует.

***

Эта игра ее любимая. Она всегда выигрывает, но только не с ним. Ведь он мухлюет. Но не в этот раз. Это она точно решила. В этот раз она выиграет. Она спрячется так, что он ее не найдет.

Но что это? Черное, расплывающееся… Дым? Туча?

От нее веет холодом, как от распахнутого окна зимой. Это неприятно. Она думает, бабушка не просто так всегда столь тщательно оберегает ее от холода, закутывает в теплое одеяло долгими ночами и закрывает окна в ее спальне.

"Холод – предвестник опасности, Хэвен. Почувствуешь его – скорее убирайся подальше. От кого веет холодом, тот тебе не друг", – звучит в ее голове бабушкин строгий голос. Хэвен приходит в себя слишком поздно, черная туча слишком близко, она может протянуть руку и…

Маленький чертенок забился в уголок ее детского сознания и пищит от страха.

"Беги", – слышит она свой внутренний голос.

"Не стоит бежать", – голос другой. Он на пару октав ниже, он звучит в ее голове, но не принадлежит ей.

– Не хочу, – всхлипывает она, но тьма безжалостно поглощает ее.

Вокруг тьма. Тьма будто внутри нее…

Сначала она не может пошевелиться, в подсознании проносятся картинки – лес, туча, синие глаза, его глаза, шоссе, яркий свет и тишина. Сначала ей кажется, что она очнулась в больнице после аварии и не может двигаться после наркоза. А потом дыхание успокаивается, и она вспоминает, где она. Дома у Камиллы. Все хорошо.

Особняк такой огромный, что даже если бы Хэвен никогда не мучили кошмары, она все равно побоялась бы бродить по нему ночью. Но в горле пересохло, и заснуть без воды она не сможет. В темноте она чуть не споткнулась на крутой лестнице. Рукой нашарив выключатель, Хэвен подергала его несколько раз без какого-либо эффекта. Серьезно? У Ванессы есть время засыпать с сигаретой перед телевизором, но нет времени вовремя оплатить электричество? Она пробует другой выключатель, и снова безрезультатно. С другой стороны, странно, ведь когда она приходила, всего то пару часов назад, свет в коридоре горел.

Хэвен останавливается в нерешительности в дверях. Кухня купается в голубовато-белых волнах лунного света, льющегося из высоких окон.

Она наливает себе стакан воды, и взгляд ее на мгновение притягивают мерно качающиеся за окном детские качели. Губ Хэвен касается улыбка. Камилла не очень любила качаться сама, но вот покачать ее никогда не отказывалась. Она вспоминает, с каким заливистым хохотом они снимали испуганного взлохмаченного котенка Паулса с качели.

Тут же улыбка спадает с ее лица. Почему она не помнит все свое детство? Да, мозг – целая Вселенная, и мы можем, как найти в нем давно забытую информацию, так и неосознанно запрятать ее поглубже. Но ведь она вспоминает все какими-то небольшими, не всегда связанными друг с другом отрывками. Почему она не может сложить их в единую картину? Да и вспоминать она начала только когда вернулась в Стрэнджфорест… Хэвен несколько раз пыталась понять, что из своего детства она помнила, когда жила в Нью-Йорке, но каждый раз у нее ничего не получалось. Будто после переезда в Нью-Йорк, все ее воспоминания о бабушке, Камилле, прятках в лесу и тьме исчезли, а сейчас, когда она вернулась, воспоминания неожиданно начали возвращаться. Хэвен чувствует раздражение. Это неправильно. Что у нее за проблемы с памятью? Почему она чувствует себя так, будто пытается собрать паззл, не зная, какая картина должна получиться в итоге?

Так. Утром ей явно будет думаться легче. А сейчас ей необходимо выспаться. Она уже собирается убрать пустой стакан в кухонный шкафчик и вернуться к Камилле, но стакан вылетает из ее рук, когда темную тишину в особняке разрывает леденящий ее душу крик.

Несколько раз Камилла моргает, пытаясь понять, что послужило причиной ее пробуждения. Ей вроде снилось что-то, она попыталась вспомнить, что именно, но ее попытки не увенчались успехом, а значит, это не был кошмар. Камилла прислушалась к своему организму. Нет, она не хочет пить, и в туалет ей не нужно. За окном медленно кружатся крупные снежинки, голубоватые в лунном свете. Никаких посторонних звуков. Никогда раньше она не просыпалась посреди ночи просто так. А может, она уже так привыкла ко всем этим кошмарам и ночным приключениям, что видит странности во всем? Тут она вспоминает, что в комнате она не одна. Возможно, Хэвен ворочалась во сне, и это разбудило ее.

– Хэв, ты спишь? – сонно шепчет Камилла и шарит рукой рядом с собой, но кровать пуста.

Камилла вздрагивает и садится.

Да уж, она окончательно сошла с ума. Хэвен наверняка спустилась на кухню за водой.

Помедлив, она все же решает встать с кровати. Без Хэвен засыпать не хочется, ей снова хочется поговорить с подругой, в голове возникает образ Паулса, и на глаза наворачиваются слезы.

А за окном пейзаж сказочный… Она подходит ближе и завороженно следит за голубыми мерцающими в лунном свете снежинками; некоторые из них танцуют, а некоторые будто застыли в воздухе. Она следит за ними и думает о Паулсе. В детстве папа рассказывал ей историю про рай для собак… Может, если он существует, то есть и рай для котов? Что, если никто не умирает, а просто перерождается во что-то другое? Что, если Паулс сейчас одна из этих снежинок?..

Снегопад усиливается, и сквозь него Камилла замечает кого-то. Худая тонкая фигура, будто изогнутая линия на фоне белых хлопьев. Рука касается прохладного стекла, когда Камилла приближает лицо к окну, чтобы получше разглядеть незнакомца. Но снегопад вновь превращается в стену, и сквозь нее Камилле кажется, что на незнакомце совсем нет одежды. Сердце замирает в груди, когда в ее подсознании всплывает картинка: она стоит на кухне и стакан выпадает из ее рук, когда она видит прямо перед собой… Резко и почти с физической болью, как удар ножа, к ней приходит осознание.

Фигура не стоит за окном.

Она прямо за ней.

Стекло разбивается на десяток осколков. Хэвен знает, что плохо переживает экстремальные ситуации. Она также знает, что это не ее вина. Люди не похожи друг на друга, и в связи с этими различиями, в момент опасности все ведут себя по-разному. Еще в ее первой школе в Нью-Йорке на лекции о самозащите им рассказывали, о теории "борьбы и бегства", согласно которой в экстренной ситуации человек неосознанно выбирает между тем, чтобы убежать и тем, чтобы вступить в битву с грозящей ему опасностью. Из этого следует другая теория о том, что все люди разделены на хищников и жертв, и подсознательно каждый знает, кем является. А это означает, что неважно, в какую неприятную ситуацию ты попал, все равно ты будешь действовать так, как заложено в тебе природой. То есть, драться или убегать – выбор не твой. Хэвен плохо слушала ту лекцию по нескольким причинам: во-первых, это было до жути скучно, во-вторых, она никак не могла согласиться со всеми этими неподтвержденными теориями, и, в-третьих, в ее наушниках играла на тот момент ее самая любимая группа Green Day.

Но все же кое-что Хэвен из той лекции запомнила, например, то, что некоторые люди во время опасности не выбирают ни то, ни другое. Они не могут сделать выбор, потому что впадают в некое подобие транса. Не могут заставить мозг отдать команду телу двигаться. К этому лучше всего применима фраза "парализует от страха". Вот что с ней обычно происходит. Ее буквально парализует от ужаса. Но сейчас тело реагирует иначе. Возможно, потому что на этот раз опасность угрожает не ей самой. Хэвен срывается с места. В кожу ее босых ног беспощадно впиваются осколки стекла. Она не успевает подумать, что могло произойти и представить самое страшное, как оказывается в спальне Камиллы. Она тяжело дышит, будто пробежала несколько миль. Камилла сидит на полу около окна, прижав ладони к лицу. Хэвен оглядывается. Комната пуста.

– Эй, – она с трудом отнимает руки Камиллы от лица и притягивает ее к себе. – Что случилось, Ками, что такое?

Но Камилла ничего не отвечает, только мотает головой. Хэвен чувствует влагу на своих пальцах.

– Эй, не плачь, ответь мне, это был кошмар?

Она снова пытается включить свет, как делала на первом этаже, но вновь ее попытки не приносят результата.

– Ками, у Вас какие-то проблемы со светом?

– Что?

Камилла наконец-то приходит в себя настолько, чтобы отвечать на ее вопросы.

– Нет, все должно быть в порядке.

– Может, пробки выбило или что-то вроде того?

Камилла снова мотает головой, будто пытаясь стряхнуть с себя сон или прогнать навязчивую мысль.

– Подожди, ты хочешь сказать, что во всем доме нет света?

– Да, внизу то же не работает.

Камилла опускается на кровать.

– В прошлый раз было тоже самое.

– Что ты имеешь ввиду?

– Когда я видела это на кухне. Когда ударилась головой о тумбочку. До утра во всем доме не включался свет. Только мой ночник работал, но он на батарейках.

Точно. Ночник. Хэвен только сейчас понимает, что не видит пляшущих по комнате фигурок света.

– Сейчас не работает. Ты его выключила?

– Да, наверно. Не помню.

Хэвен опускается рядом с девушкой.

– Тебе опять приснилось… это?

– Не приснилось. Я не спала. Оно было здесь, прямо здесь! Мне показалось, что я вижу кого-то на улице, но это было отражение. Все то время, пока я смотрела в окно, оно стояло прямо за мной… А когда я все поняла и обернулась, его уже здесь не было.

Камилла всхлипывает.

– Я не понимаю, просто не понимаю, Хэв! Почему это происходит со мной? Почему именно со мной? Что я сделала не так?

– Я не думаю, что ты в чем-то виновата…

– Да? Ведь ни с кем больше такого не случается. А со мной вечно происходит что-то плохое. Родители развелись, теперь это…

– Мы разберемся во всем, ладно? – Хэвен обнимает ее и вспоминает, как говорила точно также. Точно такие же слова вырывались из ее горла вместе с рыданиями, когда чуть больше полугода назад она упала на потертый фиолетовый коврик в их ванной комнате в Нью-Йорке, в первый день после возвращения из больницы, и ревела. Как по ее щекам текли горячие слезы и, вытирая их руками, она вспомнила, как пыталась прижать ладони к его ранам, как горячая кровь сочилась между ее пальцами, и как она кричала, когда подоспевшие на помощь люди оттаскивали ее от него… В тот момент она ненавидела их всех. Не человека, сидевшего за рулем грузовика. Не парня, пристававшего к ней на вечеринке, из-за которого ей пришлось запереться в туалете и позвонить Джеймсу. В тот момент она ненавидела тех людей, потому что они забирали его у нее. Потому что уже тогда подсознательно она понимала, это последний раз, когда она видит, как пульсирует жизнь в его глазах. В тот день, сидя на полу в ванной, Хэвен не чувствовала ничего кроме разрывающей ее изнутри пустоты, и пустота это пожирала ее.

– Ты не виновата. Правда. Думаешь, я знаю, что происходит? Я тоже ничего не понимаю. Но я обещаю тебе, вместе мы во всем разберемся.

Камилла вытирает слезы рукавом пижамы и пытается улыбнуться.

– Правда?

– Правда.

– И ты мне веришь? Веришь, что мне это не приснилось? И что я не сошла с ума?

– Верю.

– Но почему?

Хэвен вздыхает:

– Потому что иначе мы с тобой обе сошли с ума.

Неожиданный стук заставляет их вздрогнуть.

– Что это было? – вот теперь Хэвен по-настоящему страшно, опасность близко, и как бы не остаться парализованной от страха.

– Дверь.

– Что?

– Кто-то стучит в дверь.

Хэвен вспоминает ручку в виде львиной лапы и представляет, как чья-то рука обхватывает ее…

– Так, все! Ками, мы должны кого-то позвать на помощь. Нужно разбудить твою маму!

– Ты что, издеваешься? – голос Камиллы дрожит еще больше, чем голос Хэвен. – Она принимает снотворные, ее и упавший метеорит на нашу лужайку не разбудит!

"Иначе бы она давно проснулась от крика Камиллы", – думает Хэвен и согласно кивает.

– Хорошо, – она пытается говорить медленнее, чтобы ее голос дрожал не так сильно. – Тогда мы должны позвонить в полицию.

– И что мы скажем? Что я видела монстра в своей комнате, а потом он исчез?

– Нет. Скажем, что кто-то пытается проникнуть в дом.

Словно в доказательство ее слов, стук повторился.

– Хорошо. Давай мы спустимся и посмотрим, кто это.

– И кто, по-твоему, это может быть в два часа ночи?

– Я не знаю. Но… мы так хотя бы убедимся, что нам все это не кажется. И тогда уже позвоним в полицию. Идет?

Эта идея Хэвен не нравится, но Камилла смотрит на нее с надеждой, и она соглашается.

– Идет. Но только телефон я возьму с собой и позвоню сразу, как только мы поймем, что к чему.

По лестнице они спускаются как в замедленной съемке – ступенька за ступенькой, кажется, целую вечность. Хэвен стискивает в одной руке телефон, а в другой влажную ладонь Камиллы. На всякий случай они пробуют выключатель, но ничего не происходит, а стук вновь повторяется, и они чуть не подпрыгивают.

Камилла вдруг останавливается.

– Я должна проверить, все ли в порядке с мамой.

Вот теперь Хэвен всерьез задумывается о том, что сходит с ума и вот как раз сейчас у нее начались слуховые галлюцинации.

– Прости, что?

– Я должна проверить, все ли с ней в порядке.

– Ты ведь это несерьезно!

Стук повторяется, становясь громче и настойчивей.

– Да, а что если с ней что-то…

– Нельзя разделяться, – рассерженно шипит Хэвен. – Ты что, не смотрела фильмы ужасов?

– Я их не очень люблю.

– Тогда просто поверь мне, когда кто-то из персонажей говорит, что им следует разделиться, вот с этого момента начинается все самое плохое. Если хочешь проверить маму, мы сделаем это вместе. Но сначала посмотрим, кто стоит за дверью. Камилла утвердительно кивает, но тут в воцарившуюся в доме тишину врезается скрежет.

– Мам!

– Нет! – Хэвен цепляет Камиллу за рукав, но она вырывается и исчезает в темноте коридора.

Дверь с грохотом дергается в петлях и застывает, а Хэвен успевает зажать себе рукой рот.

– Ками, подожди! – шепчет она, но в коридоре она одна.

А обернувшись, Хэвен застывает перед настежь распахнутой дверью.

Камилла взлетает вверх по лестнице, и, распахнув дверь в некогда спальню родителей, застывает. Ванесса спит на кровати, завернувшись в одеяло. Ее правая рука с потрескавшимся кроваво-красным маникюром свисает с кровати, и Камилла разглядывает на электронных часах на запястье мамы зеленые светящиеся цифры: 02:07.

Она ничего не понимает. Она готова поклясться, что слышала, как мама звала ее.

Сердце Хэвен пропускает удар. А потом еще один. В пару прыжков она преодолевает расстояние до высокого платяного шкафа в коридоре.

Через щель между дверцами шкафа ей хорошо виден кусочек темного коридора и распахнутая дверь.

– 911, что у Вас случилось?

– Хэвен Лаво, Прескотт Авеню 13, это дом моей подруги Камиллы Лэнгдон, в дом только что вломились.

Она знает, что нужно говорить – быстро и четко, только главная информация, никаких эмоций и бесполезных "спасите-помогите", как в дешевых фильмах. Она так не поступит. Потому что в этих фильмах никто не выживает.

– Мисс Лаво, Вы уверены, что видели, как неизвестные проникли в дом?

– Да.

А вот сейчас лучше соврать.

– Хорошо, Хэвен, могу я так Вас называть?

– Да.

– Хэвен, полицейская машина в пути, говорите со мной, пока она не приедет. Где Вы сейчас находитесь?

– Я.… В коридоре.

– Хорошо. Убедитесь, пожалуйста, что все двери и окна в доме закрыты.

– Они… Одна дверь открыта.

– Вы видите эту дверь? Можете ее закрыть?

– Д-да… Наверно.

– Тогда закройте.

Хэвен колеблется, но голос в трубке ее успокаивает. В службе спасения работают люди, которые знают, о чем говорят, верно?

Первые шаги даются ей с трудом, она двигается медленно, как во сне. Хэвен хватается за прохладную деревянную ручку и вздрагивает, когда дверь со скрипом закрывается.

– Получилось?

– Да.

– Теперь обернитесь.

– Что? Зачем?

– Вам нужно обернуться и проверить, нет ли никого позади Вас.

Внутри все сжимается. Почему она сама об этом не подумала? И почему ей говорят об этом только сейчас? Хэвен медленно поворачивается. Конец длинного коридора пропадает в темноте.

Она сглатывает.

– Тут никого нет.

Тишина. Хэвен прочищает горло и повторяет:

– Здесь никого. Все в порядке.

Она уже начинает сомневаться в своих словах, а потом слышит голос женщины:

- Вы уверены?

Хэвен застывает. Кровь в ее жилах, кажется, тоже застыла. Она вглядывается в мрачную темноту, как дым, заполнившую коридор, пытаясь увидеть там…

– Вы здесь? – слышит она свой испуганный шепот, но вместо ответа на другом конце провода раздается шипение, как при плохой связи, а ее дрожащая рука не удерживает телефон, и он с приглушенным стуком падает на ковер. Машинально она опускается, чтобы поднять его, но так и остается стоять на коленях. Голос, который она слышит, звучит не здесь, не в этом коридоре, не в этом пространстве и времени, а где-то в уголках ее разума.

Она поднимает голову. На его лице играет его фирменная, невероятно заразительная улыбка, давным-давно зажигавшая в ее сердце теплые огоньки.

– Хэвен, – повторяет он, медленно, будто пробуя ее имя на вкус, и его язык обводит по краю верхнюю губу, оставляя над ней влажную дорожку. Рот его продолжает улыбаться, но глаза не мигая буравят ее лицо. – Проникать в твою голову становится все проще и проще…

Хэвен с ужасом смотрит на темный экран телефона – никакого звонка и не было. Это была лишь иллюзия.

Она заставляет себя снова посмотреть на него. Это не его глаза. Не глаза Джеймса. Точнее, они выглядят, как его глаза, но Хэвен не узнает в них своего старшего брата. Хэвен старается не смотреть в эти пугающие глаза. Она смотрит на большие белые круги на его футболке – мультяшные глаза персонажа из Южного Парка. Откуда он знает, что было на Джеймсе в ту ночь?

– Ты меня боишься? – произносит он, и его язык вновь совершает то же движение. Хэвен думает, сделай он так еще раз, и ее точно вырвет. Она прислушивается к своим ощущением. Боится ли она его? Возможно. Другой вопрос, страшно ли ей?

– Да, – произносит она тихо, но очень четко.

Что-то внутри нее, шестое чувство, маленький чертенок побуждают ее ответить так. Она любит свою интуицию и знает, что в ситуациях, когда не можешь найти ответа у мозга, нужно обращаться именно к ней.

Иногда твой организм лучше тебя знает, как нужно поступить. Первые три дня в ее второй школе в Нью-Йорке каждый раз, выходя из класса в общий коридор, Хэвен сталкивалась с, как выражалась ее подружка Стефани "хулиганами, с которыми лучше не связываться". Хэвен же выразилась бы по-другому. Ей было одиннадцать, у нее раньше ее сверстников начался переходный период, и ей тогда казалось пиком моды красить ногти в матовый черный и носить сразу все кольца с кувшинками, которые присылала ей бабушка. Остальные дети в классе не показывали свою индивидуальность таким ярким образом, и это, несомненно, привлекло внимание Троя и двух его "стражей-троллей", Дика и Свенсона, как мысленно она их называла.

– Что, опять раскрасилась как ведьма?

Приглушенный смех со стороны "стражей".

– Ага.

– Боишься нас, мелкая?

– Боюсь.

Пауза.

– Эм… правда?

– Правда.

На четвертый день Хэвен вышла в коридор без каких-либо препятствий.

Все дело было в психологии, и поистине шестое чувство давало ей понять, что таким людям, как Трой, нужно давать то, что они будто бы от тебя хотят. Сейчас Хэвен чувствовала нечто подобное. Например, то, что ему нравилось положение, в котором они находятся. То, что она стоит перед ним на коленях.

Он чуть склоняет голову набок, и это отрывает ее от мыслей. В голове всплывает картинка.

Больница. Медсестра. Тот же жест, вызвавший у нее беспричинную панику.

– Ты не Джеймс, – произносит она, точно так же как он, медленно растягивая слова. Она понятия не имеет, что ей делать, но точно знает – ей нужно потянуть время. Ей ни в коем случае нельзя разозлить его. И нельзя привлечь внимание Камиллы и позволить ей спуститься по лестнице сюда, в логово Дьявола.

– Нет, конечно, нет.

Он делает шаг вперед, и тусклый свет освещает его полностью. Она смотрит на вздутые вены на левом предплечье, там, где…

– У Джеймса есть шрам.

– Что, Русалочка?

Она вздрагивает, подавляя подступившую к горлу тошноту. "Русалочка", звучит в ее голове любящим голосом Джеймса. Она сглатывает.

Ей девять. Она забралась на дерево, но понятия не имеет, как слезать обратно. Он стоит внизу, говорит ей что-то веселым успокаивающим голосом, но она знает, что на самом деле ему намного страшней, чем ей. Когда он ловит ее, то, не удержавшись на ногах, валится на землю.

– Ты в порядке, Русалочка?

– А ты?

Смеясь, он отбрасывает непослушную прядь с лица. Из-под рукава его оранжевой футболки быстро бежит тонкая красная струйка.

– Отлично. Заживет.

– Шрам. На предплечье. Он есть у Джеймса, у тебя его нет, – Хэвен с горечью ловит себя на мысли, что до сих пор говорит о брате в настоящем времени.

– Извини, Хэвен, некоторые подробности даже мне неизвестны.

– А откуда известно все остальное?

– Из твоего сознания, разумеется.

– Кто ты?

Улыбка становится шире, и на этот раз его глаза оживают. Он явно ждал этого вопроса. Он явно долго раздумывал над тем, что ответить.

– К сожалению, я не собираюсь раскрывать тебе все карты, Хэвен. К сожалению, для тебя, разумеется. Могу лишь сказать, что в каком-то смысле я – часть тебя. А ты часть меня.

– Ты в моем воображении?

– О нет, все не настолько просто. Я очень даже реален. Ты ведь прикасалась ко мне там, в лесу? И дома, когда проснулась от очередного кошмара. Я помог тебе тогда, помнишь?

Мама. Это была не она. Теперь она точно это знает.

– Ты… мертв?

– Смотря какое из значений смерти является для тебя истиной.

Ее передергивает. Свет в глаза. Оглушающий звук столкновения. Горячая кровь между ее пальцами. И как потухающая спичка угасающий свет в глазах ее брата. Смерть для нее имеет только одно значение.

Со второго этажа доносится голос Камиллы, она понимает, подруга зовет ее, она сейчас окажется здесь и…

В отчаянье она смотрит на него. Она должна что-то придумать…

– Камилла. Хочешь защитить ее, верно? – произносит он, будто читая ее мысли. А, может, так оно и есть. – Но тебе не о чем беспокоиться, сегодня я пришел не к ней.

Хэвен не успевает опомниться, как оказывается на спине. Ее тело прижато к полу, а лже-Джеймс нависает над ней. Она открывает рот, но своего крика не слышит. С ужасом она понимает, что участок за участком ее тело парализует, мускулы по очереди превращаются в камень. Совсем как много лет назад в лесу перед тем, как ее поглотила та жуткая туча… Нет, нет, она не позволит! Она сможет… Сможет бороться… Будто в опровержение ее мыслей тьма вокруг нее сгущается.

Тьма поглощает ее. Нет… Она внутри нее, в самом ее сердце… Бабушка…

Ее тонкий детский голосок из далекого воспоминания смешивается с ее тихим стоном из настоящего, а пол под ней проваливается, обнажая темные неподвижные воды. И перед тем, как погрузиться в них, Хэвен видит бездонные черные дыры на том месте, где только что у существа, претворяющегося Джеймсом, были глаза.

– Хэв?

Первые попытки тщетны, но с какого-то раза, Хэвен не уверена с четвертого или пятого, у нее все же получается открыть глаза. Комната растекается подобно свежему рисунку красками, на который нечаянно пролили стаканчик воды. Ее блуждающий взгляд все же выцепляет из общего расплывчатого изображения нужный объект, и Хэвен видит обеспокоенное лицо Камиллы.

– Ты в порядке?

Хэвен приподнимается. Кожа на диване неприятно скрипит от ее движений. Она садится и пытается принять максимально не раздражающее болевые рецепторы положение. Голова раскалывается, и все суставы в теле ноют.

– Как твоя мама?

– Нормально, она все еще спит.

В гостиной повисает молчание; Хэвен задумывается, чувствует ли она обиду на Камиллу за то, что та бросила ее одну внизу, но вскоре понимает, что раскаленный гвоздь в ее голове заглушает любые другие чувства.

Но, словно прочитав ее мысли, Камилла спешит оправдаться:

– Прости, что оставила тебя тут совсем одну. Мама закричала, и я подумала, что с ней что-то случилось. А вдруг с ней бы и вправду что-то случилось?!

Гвоздь забивается глубже, проворачивается у основания черепа, и Хэвен морщится от боли. Криков Ванессы она не слышала, в этом она уверена наверняка.

– Тебе, вероятно, показалось. Воображение разыгралось.

– Так и есть. Она спала в кровати, как младенец. Я почти сразу поняла, что, если кто-то и кричал, так точно не она. А когда я спустилась вниз, ты лежала на полу и кричала.

– Эм… Кричала?

– Да. У тебя глаза были зажмурены, и все тело странно скрючено, будто каждый мускул был напряжен. Я испугалась, что у тебя случился приступ. А потом вспомнила, что у тебя нет эпилепсии, – Камилла устало вздыхает и трет большим и указательным пальцами переносицу. – В какой-то момент ты успокоилась и отключилась. Я еле перетащила тебя на этот чертов диван. Ты знала, что человек без сознания тяжелее, чем в сознании?

Хэвен открыла было рот, чтобы возразить, что так обычно говорят о мертвых, но потом передумала и спросила:

– То есть, я лежала на полу одна и ничего… никого около меня не было?

– Нет.

В голосе Камиллы сквозит неуверенность. Хэвен придвигается ближе.

– Помнишь, я говорила тебе, что верю в твои слова?

– Да.

– Я и вправду верила тебе, Ками. Но верило мое сердце, а разум отчаянно отказывался принимать твой рассказ за правду. Но теперь и он поверил.

Камилла заметно напрягается. Она закусывает нижнюю губу, и Хэвен пробирает дрожь, подруга делала так в детстве, когда ей было страшно.

– И что же изменилось?

Действительно, что? Она видела другого Джеймса и тогда, в лесу. Но в тот раз она не чувствовала себя так, как сейчас. Будто она спустилась в ад, а потом поднялась обратно.

– Я видела то, что ты видела. Чтобы это ни было. Но оно в точности такое, каким ты мне его описала. На мгновение оно показало мне свою истинную сущность. И это дало нам преимущество.

Камилла горько улыбнулась.

– Правда? И какое же?

– Мы теперь обе знаем, что он существует.

Часть 2. Злость Глава 19. Злость

Четыре столетия назад…

– Не могу в это поверить… Второй ребенок в семье.

Женщины, завидев его, понижают голос до еле различимого шепота.

Но его мало волнует, о чем они говорят. Он слышит такое каждый день, с того момента, как начал понимать речь, и давно привык к подобным разговорам. Он понимает их волнение. Второй такой ребенок в семье. Его старшая сестра, а теперь и он сам. Но это не было бы странным, если бы он не родился мальчиком.

"Избранным девам даны невероятные способности".

Это были последние слова его бабушки перед смертью. Тогда все в комнате, кроме него, поняли их смысл. Перед тем, как веки бабушки сомкнулись навсегда, она посмотрела на него. Из ее обесцвеченных старостью серых глаз сочилась злость. Он знал, она злилась не столько на него, сколько на его родителей, ведь они не должны были позволить ему жить. Его бабушка умерла, ни с кем не попрощавшись, выразив тем самым тихий протест, единственный, на который она была способна. Протест против его жизни. Ведь он может делать то, на что в поселении способны лишь немногие девушки.

В его груди закипает ярость. Почему это происходит с ним? Чем он это заслужил? Его вины нет в том, что он родился. В конце концов, такой жизни он не просил. Он чувствует, как сердце гулко бьется о ребра, удары посылают волны возбуждающей вибрации по телу. Он должен успокоиться. Когда он нервничает, происходит…

Откуда ни возьмись в воздухе появляется большая серая птица, она пролетает слишком низко над его головой, едва не задев крыльями его волосы. Он вздрагивает от неожиданности, а птица вместо того, чтобы взлететь выше, врезается в крышу соседского дома и, оставив на светлом дереве красный круг, плашмя падает на землю, раскинув крылья. С минуту она слабо дергается, а потом затихает. Правое крыло ее склоняется к траве, как завядший цветок. Он слышит, как затихают голоса женщин позади него и, вопреки охватившему его смятению, его губ касается ухмылка.

Такого он еще не делал.

***

– Ты в порядке? Хэвен!

Хэвен нехотя отрывает взгляд от завораживающего ее зрелища – растворяющегося белого молока в черном кофе.

– Что, мам?

– Что с тобой? Ты выглядишь не очень хорошо.

"А чувствую себя еще хуже".

Мама нетерпеливо вздыхает, и Хэвен буквально слышит в этом вздохе: "я же вижу, что ничего не в порядке, почему ты меня обманываешь?"

Не это ли называется "читать между строк"?

Тем временем Джек монотонно тыкает ложку с кашей ей в плечо, давая понять, что тоже не поддерживает ее поведения. Она нетерпеливо скидывает его руку, но потом наклоняется и целует в висок.

– Я серьезно, мам. Все в порядке. Просто немного устала, вот и все.

Мама подозрительно косится на нее из-под чашки с чаем, но ничего не говорит. Хэвен раздраженно вздыхает. На самом деле ей хуже некуда. Около трех часов назад она попрощалась с Камиллой и вернулась домой, приняла душ под показавшейся ей ледяной водой, надела свитер поверх домашней одежды (чего она не делала никогда, кроме тех случаев, когда у нее сильно повышалась температура), выпила несколько чашек кофе и два раза честно попыталась начать готовиться к тесту по истории. Надо ли объяснять, что обе попытки провалились, и, несмотря на выпитый кофе, Хэвен чувствовала себя выжатым до последней капли сока лимоном, остатки которого выбросили на горячий асфальт под колеса машин в жаркий летний день.

Мысль о том, что завтра она наверняка провалит очередной тест, не давала ей покоя, но как только Хэвен представила себя, открывающую учебник и листающую страницу за страницей, ее затошнило, а голова пошла кругом. Больше всего на свете сейчас она хотела просто спать. И это желание заснуть было намного сильнее того, что она испытывала, когда пять месяцев назад наглоталась снотворных и угодила в больницу. Сейчас ей казалось, стоит ей встать и сделать шаг, и она тотчас отключится.

С горечью Хэвен посмотрела на часы с лисой. 12:15. Да к черту все это!

– Я пойду к себе. Попробую заснуть, ладно? Мне кажется, я немного заболеваю.

– Ох, милая, мне сходить в аптеку?

– Нет, не нужно.

– Ты уверена?

– Да, мне просто нужно выспаться.

Вот что ей нужно. Выспаться. Заснуть и проснуться летом, в Нью-Йорке. Будто бы всего этого и не было. Зимы, снега, леса, смерти Клавдии, лже-Джеймса, кошмаров, пыток у психолога, развода родителей, похорон, аварии, вечеринки… Ей не стоило идти на ту вечеринку…

Она поднимается по лестнице медленно и осторожно, ступенька за ступенькой, боясь споткнуться, упасть и больше не встать. Перед дверью в свою комнату она на миг замирает, а потом разворачивается и делает несколько неуверенных шагов в другую сторону.

В комнате бабушки все еще пахнет ею. На тумбочке рядом с кроватью все еще стоят в высокой узкой вазе засохшие кувшинки. Хэвен сворачивается клубочком под теплым, пуховым одеялом, и тут ей в живот упирается что-то жесткое. Она вытаскивает черный дневник, а потом засовывает его под подушку. Сейчас ей не до проблем неизвестной девочки, у нее и своих хватает.

– Прости, – говорит Хэвен, обращаясь то ли к Клавдии, то ли к хозяйке дневника, то ли к себе самой. – Я совсем запуталась.

Камилла открывает дверь после второго стука, и тут же ее руки обвиваются вокруг его шеи.

– Спасибо, что ты так быстро.

– Вышел сразу, как ты позвонила. Как ты сейчас?

Камилла пожимает плечами и плотнее закутывается в широкий вязаный свитер Ванессы.

– Получше. Хэвен пробыла со мной всю ночь, так что мне стало намного легче.

Но через минуту, когда они вдвоем оказываются в ее комнате, Камиллу накрывает. Она начинает плакать, уткнувшись в его рубашку.

– Ты мне расскажешь, наконец, что с тобой происходит?

Голос Тайлера приятной вибрацией проходит по ее телу, и по ее спине бегут мурашки. Камилле хочется все рассказать ему, с самого начала, но что-то не дает ей сделать это. Нехотя она отстраняется.

– Прости. Я правда хочу рассказать тебе… все. Но я не могу. По крайней мере, сейчас не могу. Все не слишком просто.

В теплом полумраке она видит его улыбку. Он понимающе кивает.

– А когда с тобой было все просто?

Он прав. Просто с ней не было никогда, может, в этом и кроется причина всего происходящего? Может, с ней изначально что-то было не так, и поэтому оно хочет получить что-то именно от нее?

Камилла придвигается ближе к Тайлеру, и ее губы накрывает его. Весь мир может катиться в ад, но сейчас она не станет беспокоиться об этом.

***

Тьма вокруг густая и тягучая, как растопленный воск. Холодно. Как же здесь холодно…

- Я не хочу! – губы Хэвен шевелятся, произнося эти слова, но это всего лишь крик в пустоту. Никто ее не услышит. Если бы она контролировала свое тело, если бы она могла, она бы заплакала. Умереть вот так, когда она даже не понимает, что такое смерть, разве это справедливо? Чертенок внутри нее скулит от бессилия. Она не может умереть. Она слишком маленькая. Это неправильно! Внутри нее, от живота к горлу поднимается новое, неизвестное ей ранее чувство. Возможно, это единственное, что у нее осталось, возможно, это единственное, что теперь для нее важно.

Ее злость.

Глава 20. Зеркало

Что происходит? Глаза открываются с трудом, а мозг пытается сообразить, какое сейчас время суток. Зрачки расширяются, подстраиваясь под темноту в комнате. За окном царствует звездная ночь. Неужели она проспала весь день? Хэвен пытается подняться с кровати, но тело не хочет подчиняться ей, и она передумывает. Где-то в уголках сознания бьется мысль, что она о чем-то забыла. О чем-то важном. Раскаленный гвоздь забивается глубже в череп. Точно. Долбанный тест. Она переворачивается на бок в постели Клавдии, снова проваливаясь в глубокий сон, больше похожий на смерть.

Если она уже в лапах смерти, почему же ей так хорошо? Разве смерть – это не боль, не страдания? Разве не так о ней рассуждают персонажи во взрослых фильмах? Но вот же парадокс; ей не больно и больше не страшно.

Ей спокойно. И так тепло. Тепло настоящее, осязаемое, оно обнимает ее мягкой гладкой тканью, и это может быть только… Ее любимое одеяло из разноцветных лоскутов! Если она умерла, то откуда оно здесь? Она открывает глаза. Тонкие пальцы бабушки ласково гладят ее волосы. Чертенок совсем запутался.

– Что случилось?

Бабушка улыбается, но ее лицо напряжено; оно будто постарело на десяток лет.

– Ты вернулась, – ее пальцы продолжают чертить линии по ее волосам, – вернулась из самого сердца ада.

Громкая мелодия возвращает ее в реальность, вызывая резкую боль в висках. Хэвен выключает будильник и садится в постели Клавдии. Она спасла ее. Бабушка спасла ее. В прямом смысле слова вытащила из той мертвой, ледяной темноты, буквально из самого сердца ада. Но как она сделала это? И означает ли это то, что она тоже все знает? Возможно ли, что она знает больше? Во сне-воспоминании Клавдия выглядела напряженной. Уставшей, будто из нее выкачали все соки. А кожа на ее лице была неестественно бледной, будто она потеряла много крови. И она была напугана. Из-за неё, из-за ее, Хэвен, состояния, ее возможной смерти. Но она не выглядела растерянной. Она выглядела так, будто точно знает, что нужно делать. Будто она знает, что именно происходит. До Хэвен неожиданно доходит, что она должна была догадаться намного раньше. О том, что бабушка была не тем человеком, каким она ее себе представляла. Что она была кем-то большим. Хэвен с горечью понимает, что она никогда не сможет спросить об этом саму Клавдию.

С первого этажа, с кухни, доносятся характерные звуки открывающегося холодильника и звона посуды. Мама пытается готовить завтрак. Это заставляет Хэвен вспомнить; сейчас утро понедельника, и у нее есть полчаса на то, чтобы одеться и подготовиться к тесту. Его она не имеет права провалить. Перед глазами прыгают черные точки, когда она встает и, пошатываясь, направляется в ванную. Она смотрит на свое измученное отражение в зеркале; чувствует она себя отвратительно. Голова кружится, виски готовы разорваться от жгучей боли. От одной мысли о маминой стряпне в желудке сворачивается узел, и ее начинает мутить. Может, она и вправду заболела? Она не надела ни шапку, ни шарф, когда бежала к особняку Камиллы сквозь ледяные порывы ветра. Вполне возможно, что она простудилась. Она бы осталась дома, если бы не долбанный тест.

Мама встречает ее внизу с широкой улыбкой, Джек сидит в своем стульчике, рисуя пальцами, измазанными кашей, на кухонном столе.

– Как себя чувствуешь?

Хэвен наливает себе кофе, пытаясь игнорировать подступающую к горлу тошноту.

– Не очень, если честно.

– Может, сегодня останешься дома?

– Сегодня важный тест, – сухо бубнит Хэвен, полотенцем вытирая со стола художественные произведения Джека и стараясь не выдать явную ложь в своем голосе. – Я к нему несколько дней готовилась.

Она переводит взгляд на пейзаж за окном. Безжизненное синевато-серое небо как бы намекает ей на то, что день будет изнурительно долгим.

Тест она заваливает, даже не попытавшись решить его правильно. Камилла умудряется незаметно передать ей завернутый в листочек с ответами ластик, но это не помогает. Хэвен пыталась перенести ответы с листочка в свою работу, но пальцы предательски дрожали, стоило ей только поднести ручку к бумаге. Ей плохо, она болеет, разве это не уважительная причина? Остальные уроки проходят скучно и утомительно долго, она считает каждую минуту до конца учебного дня. Даже урок ее любимой живописи не приносит ей удовольствия, задание мистера Дженкинса она выполняет абсолютно безынициативно и без всякого интереса, да и сам мистер Дженкинс сегодня не вселяет в учеников уверенность и не веселит их своими фирменными шутками. До конца урока он сидит за своим столом, уставившись в окно, и лишь коротко кивает, когда Саманта, староста класса, кладет стопку работ на край его стола. Хэвен присматривается к нему, отмечая, что выглядит он бесконечно уставшим. Его обычно сияющие из-под роговых очков глаза сейчас походят на два остывших уголька.

"Не причина ли его состояния в рецидиве рака?", думает Хэвен, но через мгновение гвоздь в ее голове проворачивается вокруг свои оси, и она забывает об этом.

Вернувшись домой, Хэвен поднимается наверх, бросив короткое "привет" маме и игнорируя засеменившего за ней Джека. Она хочет спать. Ей просто нужно выспаться и…

– Спустись, пожалуйста, на обед!

Голос мамы звучит так, что Хэвен понимает: сейчас она не стерпит возражений. Нехотя она возвращается вниз.

– Как прошел тест?

Хэвен лениво елозит вилкой по тарелке.

– Нормально.

– Что значит "нормально"?

– Это значит хорошо.

– Хорошо.

Мама кивает и делает глоток воды. Хэвен знает, она ей не поверила. Да она и не пыталась отвечать убедительно.

– Знаешь, если тебе нужна помощь с уроками, ты можешь обратиться ко мне.

"К тебе? Серьезно? Ты хоть раз помогала мне с уроками? Этим всегда занимался папа!"

Хэвен встает и со злостью бросает тарелку в раковину. Повернувшись, она видит лицо мамы и понимает, что сказала все это вслух.

Она открывает рот, чтобы извиниться, но мама ее прерывает:

– Занимался. Раньше. – В ее голосе звенит злость. – Но сейчас его здесь нет.

"Она говорит жестокие слова спокойным голосом", думает Хэвен и не выдерживает. Она говорит маме все, что думает. Все, что держала в голове все эти долгие месяцы. Вся злость, что в ней накопилась, вырывается наружу. Она не помнит, что именно она сказала, но там, среди ее хаотичного монолога точно была фраза: "Он ушел из-за тебя. Папа ушел из-за тебя". Она видит, что ей больно. Что слышать она этого не хочет, и Хэвен начинает плакать. Она не должна была говорить маме такое, тем более что это неправда. Папа ушел не из-за нее. Все было совсем не так. Но дамбу прорвало, и назад слов не вернешь. Она, не раздумывая, бежит к лестнице наверх, в комнату Клавдии и закрывает за собой дверь ванной комнаты. Совсем как делала в детстве, когда ее ругали.

В обрамленном позолоченной оправой зеркале над раковиной сквозь пелену слёз Хэвен видит свое отражение и, наконец, чувствует весь спектр эмоций. Весь спектр злости. Она еще никогда не была так сильно зла на саму себя. Но сейчас… Сейчас детали паззла соединились в единую картину. Джеймс. Бабушка. Мама. Так или иначе, но всех их она подвела. Разочаровала. Отчасти, Джеймс погиб по ее вине, возможно, Клавдия тоже. Ведь она видела, что происходит с бабушкой, но ничего не смогла сделать. А сейчас она наговорила всю эту жестокую ложь маме, да, неидеальной маме, но разве кто-то идеален? Злость внутри нее растет, а маленький чертенок тонет в пучине отчаянья. Ей кажется невозможным когда-либо выйти из этой ванной комнаты… В голове звучит голос: "ты все это заслужила". И она верит ему. Разве это не так? Она и вправду заслужила. Злость внутри нее поднимается выше, расширяется, разгорается до бушующего пламени… Что происходит?.. Ее лицо в зеркале искажается от ужаса, пламя в груди прорывается между ребрами, в тот же миг в зеркале появляется трещина и…

Тишина. Кажется, ее легкие забыли, как дышать.

– Милая? Что случилось? – доносится из-за двери напряженный голос мамы.

Хэвен приходит в себя и падает на колени, руки лихорадочно пытаются собрать кусочки зеркала вместе.

– Минуту, мам!

Только сейчас она вспоминает, что не закрыла дверь на щеколду. Мама может войти в любой момент и увидеть… Резкая боль на мгновение выводит ее из строя. Не мигающим взглядом она следит за тем, как густая темная струйка крови заливает молочную плитку…

Свет в глаза. Удар. Кровь Джеймса растекается между ее пальцами.

Она зажмуривается, но проносящиеся перед глазами кадры из ее прошлого от этого становятся только ярче.

Ее руки дрожат, когда она зажимает его рану. Она видит его боль, но не может ничем ему помочь. Свою боль она не чувствует.

Глаза ее распахиваются. Когда это прекратится?.. Когда она перестанет вспоминать все так, будто это произошло минуту назад?

– Хэвен! Я захожу!

Она смотрит на пол перед собой. Он весь красный. А ведь рана была неглубокая. А разве… Мысли путаются. Что им рассказывали на уроках первой помощи? Как остановить сильное кровотечение? Голос в голове вкрадчиво интересуется:

"А не все ли равно? Хэвен. Хэ-вен. Ты умираешь, Хэвен. И ничего не можешь с этим сделать. Потому что я так захотел".

***

Хэвен хочется позвать его. Он стоит совсем рядом, если бы она могла пошевелиться, она бы дотронулась до его руки. Она не понимает, почему он этого не делает. Почему не держит ее за руку, как должен, почему не успокаивает? Он стоит так близко, но даже не смотрит на нее. Он совсем рядом… Но сейчас между ними расстояние как от Земли до Луны.

– Пап…

Она открывает глаза и сразу понимает, где находится. Та же больница, где она навещала бабушку. Возможно, та же самая палата. Она оглядывается. Она здесь одна.

Хэвен пытается приподняться на больничной койке, но комната тут же плывет перед глазами, поэтому она не сразу замечает, как дверь открывается, и в палату входит человек. Когда взгляд ее фокусируется, она узнает медсестру. Ту самую, с красивыми белыми локонами, которую она встретила в ночь происшествия с бабушкой. Сначала внутри у нее все напрягается, но потом Хэвен вспоминает, что видела ее много раз и после того необъяснимого случая, и все было нормально. Она успокаивается.

– Мисс Лаво, как Вы себя чувствуете?

Медсестра подходит к койке, поправляет одеяло и останавливается у изголовья.

Хэвен прочищает горло.

– Нормально.

– Помните, что с Вами произошло?

– Помню. Эм… Где моя мама?

– Она скоро придет.

– Она что, ушла куда-то?

– Я же сказала, она скоро придет.

В ее голосе сквозит раздражение, Хэвен кажется, что голубые глаза медсестры на долю секунды загораются красным, но потом она улыбается, и все исчезает.

«Поздно. Тебе больше меня не обмануть».

– Ты, – произносит она тихо, но твердо, и только потом думает, что возможно не стоило сразу раскрывать все карты. Давать ему понять, что она его узнала.

Медсестра улыбается. Улыбается и смотрит на нее застывшим взглядом, и улыбка ее напоминает звериный оскал, как в их первую встречу.

– Ты сразу это поняла?

– Нет.

– Все равно хорошо.

Хэвен не может согласиться, что ж тут хорошего? Медсестра обходит койку и замирает у ее ног. Интуиция подсказывает ей, что это было сделано не просто так. Когда он понял, что она знает, что это он, то отошел от нее. Почему-то захотел держать дистанцию.

– Ты это почувствовала? – произносит он, прерывая поток ее мыслей.

– Что почувствовала?

Медсестра щурит глаза. По телу Хэвен проходит дрожь.

– Что это я.

Что? Почувствовала? Что он имеет ввиду?

– Нет… Я не знаю.

Хэвен не понимает, почему она так старается быть честной несмотря на то, что он явно играет с ней.

На мгновение она видит, как тень какой-то неопределенной эмоции пробегает по красивому лицу медсестры, но потом сразу исчезает. Мозг Хэвен отчаянно пытается думать, найти выход, ведь Клавдия не просто так говорила ей: "выход есть всегда, стоит только поискать". Теперь она помнит это. Ей нужно придумать что-то до того, как ему надоест играть с ней. Когда он, наконец, перейдет к действиям. Ведь зачем-то же он пришел…

– Я хочу задать вопрос.

Слова слетают с ее губ прежде, чем Хэвен успевает их обдумать. Медсестра вновь щурится.

– Задавай.

Хэвен замечает, как в застывших голубых глазах загорается интерес. Это ее шанс. Что же спросить…

– Зеркало, – произносит она, снова не дав себе все взвесить. – Когда я была в ванной, зеркало разбилось, хотя я к нему даже не прикасалась, и я порезалась осколком. Это сделал ты?

– Разбил его? О нет.

– Но я слышала голос… Это был твой голос.

Язык медсестры совершает тоже движение, что и тогда, в особняке Камиллы делал лже-Джеймс.

– Ты права в одной вещи, а в другой сильно ошибаешься. Да, ты слышала мой голос перед тем, как потерять сознание. Ты была уязвима и позволила мне проникнуть в твою голову, хоть я и был в тот момент далеко. Но насчет зеркала ты не права. Это сделала ты.

Что? Она не понимает. Она не притрагивалась к зеркалу.

Увидев ее растерянность, он вздыхает:

– Мне даже жаль тебя, – Хэвен и вправду слышит сожаление в его голосе. – Не знать того, кто ты… И не иметь возможности когда-либо узнать это. Наверно, это ужасно. С другой стороны, ты ведь даже никогда не подозревала, кем являешься.

– Кем была моя бабушка?

На лице медсестры вновь играет улыбка.

– Близко. Правда, Хэвен, очень близко. Очень горячо. Но у тебя больше не осталось вопросов и не осталось времени.

В горле застревает ком. Ей нужно что-то придумать, что-то сказать, прямо сейчас, пока не поздно… Она привлекла его внимание, когда прямо заявила о том, что узнала его. Когда намекнула на… свою отличную интуицию? Возможно, если она скажет что-то еще…

Поздно. Он слишком близко. Она чувствует его холодное дыхание на своей коже.

Стоп. Лже-Джеймс и медсестра. Мужчина и женщина. Почему она думает, что это именно он?

– Я хочу задать последний вопрос.

Он останавливается. Изгибает аккуратную светлую бровь.

Хэвен делает глубокий вдох. В ее голове царит хаос. «Кто он? Спроси его!», подсказывает чертенок, но вопреки интуиции она его не слушает.

– Почему ты так сильно хочешь убить меня?

Это конец. Провал. Она спросила совсем не то, что было нужно.

Некогда голубая радужка глаз медсестры окрашивается в черный, а боковым зрением Хэвен замечает черные клубы дыма, обнимающего их обеих.

– Тут все просто, Хэвен. Ты – та самая дверь, которую мне нужно отворить для осуществления моей цели.

Глава 21. Три вещи, которые важны

В первый раз в жизни Хэвен видит слезы на лице мамы. Бабушка осторожно прижимает ее к себе, укачивая как младенца, а потом отстраняется, берет мамино лицо обеими ладонями и говорит ей что-то ласковым, но твердым и уверенным голосом. Хэвен успевает услышать только последнюю фразу: «ты же знаешь, что это обязательно».

Да, мама знает. И она тоже. Ей больно от одной мысли об этом, но ведь по-другому никак. Бабушка наклоняется к ней, берет ее руки в свои и рисует неровные круги большими пальцами по тыльным поверхностям ее кистей.

– Послушай меня внимательно, милая. Ты не виновата. И ты не должна себя винить.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но бабушка продолжает:

– Не вини себя. Вини того, кто на самом деле виноват во всем. Ты понимаешь меня?

Хэвен кивает.

– Мне жаль, милая. Я люблю тебя больше всего на свете, я так сильно не хочу расставаться с тобой. Но я знаю, что должна. Я знаю, что делаю это, чтобы защитить тебя, и от этой мысли мне становится легче. И тебе должно стать легче, ведь рано или поздно, ты вернешься ко мне. Когда-нибудь это произойдет. Но сейчас ты должна быть сильной. Ты должна закрыть глаза.

Хэвен подчиняется. У нее просто нет другого выбора.

Она чувствует шершавые подушечки пальцев Клавдии, медленно скользящие по ее коже. По щекам, по лбу, по плотно зажмуренным векам. Голос бабушки доносится до нее откуда-то издалека…

– Прежде, чем я сделаю это, ты должна пообещать мне, что запомнишь кое-что. Кое-что важное. Это единственное, о чем ты должна помнить. Пусть это сохранится в глубине твоего разума. Скажи мне. Скажи мне, какие три вещи важнее всего?

Хэвен охватывает странное приятное ощущение. Будто она погрузилась в теплую воду и единственное, что она чувствует – пальцы бабушки на своем лице. И единственные три вещи, которые важны…

– Дневник.

Она облизывает неожиданно пересохшие губы. Пальцы бабушки замирают на ее переносице.

– Кувшинки.

Она ныряет глубже в теплую воду. Окружающий мир рассыпается подобно песку.

– Рябина.

– Правильно, милая, – голос Клавдии – последнее, что осталось от быстро ускользающего от нее мира. – Остальное неважно.

Вдруг ее охватывает паника. Она хочет возразить, открыть рот и сказать, что бабушка не права, ведь есть вещи куда важней. Ками, Тайлер, их дружба. Она хочет сказать это, но мир вокруг нее исчез, и скоро сама она исчезнет.

– Ты забудешь. Забудешь все.

И она забывает. Растворяется в теплой невидимой воде, становится ее частью. Исчезает, как и все ее детские воспоминания.

Лишь одно остается. Три слова, выжженные на месте ее расплавленного разума.

Дневник. Кувшинки. Рябина.

Первое, что она чувствует, когда приходит в себя, это сладковатый терпкий запах. Мозг путается, в первое мгновение после пробуждения ошибочно приняв его за аромат лимонного печенья, которое Клавдия пекла для нее в детстве, но потом она узнает его. Мамины духи. Последний подарок папы. Вероятно, последнее напоминание о нем. С трудом она садится на больничной койке. Ноги сводит судорогой, и все конечности болят так, как будто ее сбила машина. Перед глазами пляшут черные точки, и боль в висках почти невыносимая.

– Мам, мне плохо.

Хэвен не узнает свой голос – тихий и сломленный, треснувший как зеркало в ее ванной комнате. Сейчас, как никогда, Хэвен ощущает тоскливое одиночество, и это чувство вызывает в ней непреодолимое желание все рассказать матери. Но когда она встречается с ней взглядом, ее решимость улетучивается. На лбу у мамы вздулась толстая голубая венка, губы плотно сомкнуты, и лицо напоминает скомканный лист бумаги. На мгновение она встречается с ней взглядом, с ее холодными, опустошенными глазами, в которых разом смешалось все и сразу – недоверие, страх, любовь и презрение. Хэвен не понимает, как можно испытывать все эти противоречивые чувства одновременно, но у мамы это как-то получается. А потом мама отводит взгляд и прочищает горло.

– Тебе плохо из-за большой потери крови. Ты потеряла много крови, – она делает акцент на слове "ты".

Хэвен начинает лихорадочно вспоминать все, что произошло в ванной.

Зеркало разбилось. Она разбила зеркало. Попыталась собрать осколки и порезалась. Она смотрит на туго затянутую бинтами левую руку, а затем переводит взгляд на тонкую прозрачную трубку, ведущую к капельнице.

Как она могла потерять так много крови? Ведь рана была неглубокая…

– Доктор сказал, у тебя недостаток железа… Возможно, анемия, – произносит мама будто в ответ на ее мысли.

– Анемия? Нет у меня никакой анемии!

– Я не знаю, Хэвен, я не знаю! Я уже не знаю, что думать!

Мама вскакивает и встает около окна, скрестив руки на груди. Венка на ее лбу сильно пульсирует. Теперь Хэвен вспоминает, где и когда видела такую же бурю эмоций на ее лице. В то утро, когда она проснулась в больнице после передозировки снотворными. От позвоночника по ее телу медленно растекается холодный липкий страх.

– Мам, ты все не так поняла. Я этого не делала. Я… Я не знаю, как это все произошло.

Она знает, что мама ей не верит. На ее месте она бы тоже себе не поверила. Улик слишком много, и все против нее. Она вела себя странно в последнее время. Нездорово переживала смерть Клавдии и не переставала вспоминать о Джеймсе. Прогуливала школу и завалила все возможные тесты. А после их ссоры она убежала в ванную и… Конечно, мама думает, что она нарочно разбила зеркало, нарочно поранилась, возможно, пыталась навредить себе.

– Мам, я говорю правду. Я не знаю, как объяснить то, что происходит…

Ее голос обрывается. Она и сама не верит своим слова. Но сказать маме правду? Как? Как объяснить ей то, чего она сама не понимает? Какие бы доводы ни пришли ей сейчас в голову, все кажутся Хэвен бредом.

– Тебе не стоит стараться, Хэвен, – мама снова поворачивается к ней; ее голос теперь звучит твердо. – В конце концов, моей вины во всем этом больше, чем твоей. Так что мы с тобой вместе должны исправить ошибки.

Медленно она делает глубокий вдох, на мгновение прикрывает глаза, а затем садится рядом.

– Я не злюсь на тебя.

– Мам…

– Подожди, дай мне договорить, ты задашь вопросы позже. Я не злюсь на тебя. Ты моя дочь, и этого уже ничто не изменит. И мою любовь к тебе тоже ничто не изменит. Но именно потому, что я люблю тебя, я боюсь за тебя. И я боюсь принять неправильное решение, когда буду думать, что делаю все тебе во благо, а на самом деле…

– Как то решение, которое ты приняла одиннадцать лет назад, когда увезла меня из дома?

Она удивляется тому, как уверенно прозвучал этот вопрос. И с какой силой она сделала ударение на слове «дом». Но она имеет право знать правду.

По лицу мамы пробегает дрожь.

– Мое решение увезти тебя в Нью-Йорк не было неправильным. Мы приняли его вместе с твоим отцом, ведь он хотел быть ближе к нам. Ты же знаешь, что он не мог пожертвовать своей карьерой, чтобы переехать с нами сюда… А семья на расстоянии… Это не семья. Почему ты вообще об этом спрашиваешь?

Хэвен в недоумении смотрит на нее. Она знает ее лучше, чем кто-либо. Иногда она заранее может предугадать ее реакцию. И она точно знает, когда мама врет. Сейчас это не так.

– То есть… Ты увезла меня отсюда для того, чтобы быть ближе к папе?

– Да, а для чего же еще?

– И не было никаких других причин?

– Нет… Хэвен, это все, что ты хочешь мне сказать?

– Вы спорили о чем-то с бабушкой в день нашего возвращения в Стрэнджфорест. И она была чем-то недовольна, – неожиданно Хэвен вспоминает свой первый день в Стрэнджфоресте. Как они пили чай в гостиной, бабушка и мама увлеченно беседовали о всякой ерунде, а потом вдруг их разговор переключился на нечто важное. Хэвен отвлеклась тогда и не слушала, о чем они говорили. Но они явно о чем-то спорили. Теперь ей почему-то кажется это очень важным.

– Мы… говорили о нашем переезде. О том, что тебе лучше пожить здесь, после того, что произошло, – удивленно ответила мама. – Я говорила твоей бабушке, что так для тебе будет лучше. А она почему-то все время твердила, что тебе следует вернуться обратно, в Нью-Йорк. Что слишком рано для твоего переезда в Стрэнджфорест, что ты к этому еще не готова. Она была странным человеком, Хэвен, со своими причудами, для нее имели значения всякие приметы… Не стоит тебе обращать так много внимания на ее слова.

Внутри у Хэвен все похолодело. Значит, бабушка была против их возвращения. Значит, она знала, что Хэвен в Стрэнджфоресте поджидает опасность.

Мама снова вскакивает, раздраженно скрещивая руки на груди. С минуту она молчит, а потом переводит дыхание.

– Ладно. Тебе нужно отдохнуть. Мы поговорим обо всем потом, когда тебе станет лучше.

С этими словами она разворачивается и уходит, оставляя ее в палате одну. Хэвен трет плавящиеся от боли виски и пытается понять, что все это могло значить. На стуле около больничной койки лежит ее рюкзак, в который мама предусмотрительно собрала некоторые ее вещи. Стараясь не усилить боль в животе и пояснице, Хэвен тянется к рюкзаку и вытаскивает из его глубины тетрадь, предназначенную для геометрии, но так ни разу для нее не использованную, и ручку. Может, если она все систематизирует, ей будет легче с этим разобраться? Как с новой темой по геометрии, в которой она ничего не смыслит. Она заносит ручку над чистым листом бумаги.

Пункт 1. Он, медсестра, лже-Джеймс, возможно, старик, встретившийся Камилле у аптеки, кто бы он ни был, он пытался убить меня. Снова. И не смог.

Пункт 2. Зеркало в ванной разбилось не само. Это сделала я.

И ей нужно выяснить, как она это сделала.

Пункт 3. Бабушка была не тем человеком, которого я знала.

Хорошим или плохим, вот в чем вопрос. Этого она не знает. Но она точно знает, что о том, что с ней происходит, Клавдии было известно больше, чем кому-либо. Один раз она защитила ее. Одиннадцать лет назад. А сейчас она погибла, возможно, пытаясь сделать то же самое.

Пункт 4. Смерть Клавдии не была несчастным случаем. И не была последствием болезни. Это было убийство.

Пункт 5. Одиннадцать лет назад меня увезли из Стрэнджфореста по определенной причине.

И дело было не в ее отце. Сегодня ночью она вспомнила, что произошло. Что сделала с ней бабушка. Возможно, с мамой она сделала то же самое, поэтому она ничего этого не помнит. Но теперь Хэвен вернулась в Стрэнджфорест и, возможно, это послужило триггером для ее памяти и воспоминания начали к ней возвращаться. Теперь она помнит. Наконец-то, хотя бы часть ее сознания прояснилась, часть паззла соединилась в картинку.

Лес. Черная туча между соснами. Ее ножки в красных туфельках среди густой зеленой травы. Мальчик с красивым лицом и яркими голубыми глазами, уверенно берущий ее за руку и уговаривающий играть с ним в лесу, несмотря на строгие запреты Клавдии. Кто он? Как его зовут? Почему она не помнит больше никаких подробностей, связанных с ним? Эта часть паззла все еще не собрана…

Она закрывает глаза и глубоко вдыхает воздух через ноздри.

Мальчик. Лес. Зеленая трава. Красные туфли. Черный дым. Он ближе, его больше… Он накрывает ее и…

Хэвен открывает глаза.

Он уже делал это. Уже пытался убить ее, но Клавдия спасла ее. Но в этот раз ее никто не спасет…

Хэвен кусает губы, убирает тетрадь и ручку в рюкзак и вытаскивает телефон.

Набирая номер, она думает о том, что больше не чувствует страха. Скорее, ее переполняет возбуждение. Интерес, совсем как когда они с Ками играли в расследование.

– Приезжай ко мне. Приезжай прямо сейчас. Мне есть, что рассказать.

***

– Я одно могу сказать, понятней от этого не стало, – Камилла устало откидывается на спинку стула и трет пальцами переносицу.

Хэвен сложно с ней не согласиться. Вопросов теперь больше, чем ответов. Полчаса назад Камилла украдкой проникла в ее палату, они долго обнимались, пока из глаз Хэвен не брызнули слезы, а потом она быстро рассказала Камилле все. Про инцидент в ванной, про визит "медсестры", про то, что сделала с ней Клавдия. Когда она закончила, то уже перестала плакать. Слезы выбрались наружу вместе с ее рассказом и также исчезли вместе с ним.

– Я могу чем-то помочь? – Камилла вновь берет ее за руку.

Хэвен кивает и утыкается носом в ее плечо, вдыхая еле ощутимый цветочный аромат, исходящий от ее атласной блузки.

– Можешь. Думаю, ты все еще помнишь больше, чем я.

– Что ты хочешь знать?

– Ты помнишь мальчика, с которым мы играли в детстве?

– Ты про Тайлера?

– Нет. Возможно, играла с ним только я, но не суть.

Камилла задумчиво накручивает прядку на указательный палец.

– В детстве, пока ты не уехала, я дружила только с тобой и Тайлером. Других детей не было.

– Ты уверена?

– Более чем.

Хэвен вздыхает. Вопросов теперь больше, чем ответов.

– Тогда я вообще ничего не понимаю. Я ведь вспомнила его. Вспомнила его так… ярко. Будто это воспоминание было самым важным. Мы явно были достаточно близки.

На минуту в палате воцаряется молчание. Хэвен нервно комкает пальцами края простыни, а Камилла сдирает с ногтей розовый лак.

– Знаешь, думаю, нам нужно пока оставить это, – задумчиво произносит Камилла. – Меня больше волнует то, как твоя бабушка умудрилась стереть тебе память.

– Я понятия не имею.

– Значит ли это то, что она была … как-то связана с ним? Со всем этим?

Хэвен до боли кусает губу. Конечно же, она думала об этом. И она понимает, насколько велика вероятность того, что Клавдия напрямую связана с происходящим.

– Возможно.

Снова наступает молчание, Хэвен слышит, как тихо переговариваются медсестры в коридоре, а потом Камилла снова начинает говорить.

– А то, что она сказала тебе запомнить? Никогда не забывать. Те три вещи. Они ведь что-то значат, верно? Должны же они что-то значить.

Хэвен пытается думать. Пытается сосредоточиться на ее вопросе, но раскалённый гвоздь забивается все глубже в ее измученный мозг.

Дневник.

Вероятно, тот, что она нашла в комнате Клавдии. Но что в нем такого важного?

Рябина.

Странное чувство, охватившее ее на похоронах бабушки. Ей так сильно хотелось подойти к тому дереву и сорвать горсть огненно-красных ягод, но по непонятной причине она боялась это сделать.

Кувшинки.

Все украшения, что дарила ей Клавдия. Браслеты, кольца, подвески. Все они были украшены этими цветами. А в спальне у бабушки, в вазе возле кровати была кувшинка.

– Важны. Бабушка сказала, они – единственное, что важно.

– Но почему?

– Не знаю. Этого она не сказала.

Камилла отрывает последний кусочек лака с ногтя на большом пальце.

– Рябина, кувшинки. Это все растения. Надо подумать, для чего их используют?

– Эм… Птицы питаются ягодами рябины во время долгих зим.

– Нет, не то. Нетрадиционная медицина? Разнообразные растения используются для изготовления лекарств в культурах всего мира.

Хэвен сильнее закусывает губу, пережидая новый приступ головной боли. Лекарство – это, несомненно, то, что ей сейчас нужно. И все эти больничные капельницы особо ей не помогают. Как не помогли и Клавдии. Возможно, ей нужно нечто другое.

– В качестве лекарства рябину и кувшинки нельзя использовать.

– Хм, – Камилла подпирает подбородок кулаком. – Хэвен вспоминает, как подруга делала так в детстве, когда ей в голову вдруг приходила необычная идея. В ее синих глазах загораются два светлых огонька: – А вот я с этим не соглашусь. Помнишь, чем лечила тебя Клавдия, когда ты болела?

Хэвен укоризненно приподнимает левую бровь.

– Извини, – быстро исправляется Камилла. – Ты не помнишь, а я помню. Помню, как она говорила, что не верит в современную медицину, в лекарства. Она заваривала тебе чай с листьями кувшинок и заставляла пить только его.

– И?

– И ты очень быстро выздоравливала. Как-то раз я попросила ее приготовить мне такой же чай, но она сказала, что он только для тебя, что мне он не поможет.

Перед глазами Хэвен, прямо как во сне, мигают яркими большими буквами слова: "Дневник. Кувшинки. Рябина".

Возможно, с одним пунктом из списка они почти разобрались.

– Но сейчас зима, Ками, – вздыхает Хэвен, пытаясь побороть очередной приступ боли в пояснице и последующую за ним вспышку бессильного гнева. – Мы не найдем кувшинок.

– Вообще-то, есть одно место, – задумчиво произносит Камилла, ее голос окрашивается новой эмоцией – надеждой, и Хэвен невольно подхватывает ее настроение. Затаив дыхание, она смотрит на подругу.

– Прости, я все время забываю, что в каком-то смысле Стрэнджфорест для тебя незнакомый город, и то, что, как мне кажется, должно быть известно нам обеим, известно только мне. В Стрэнджфоресте есть озеро, оно называется Хайвэй, оно расположено прямо перед лесом, со стороны Большого Книжного Магазина, и там есть что-то вроде природного феномена.

– Феномена?

– Да. На этом озере растут кувшинки круглый год. Даже зимой, когда температура опускается ниже нуля, и воду покрывает кромкой льда. Твоя бабушка собирала кувшинки именно там.

По спине Хэвен проходит холодок. Ощущения смешанные. С одной стороны, ее охватывает приятное чувство надежды, осознание того, что они наконец-то нашли какую-то зацепку. Но, с другой стороны, в красивых миндалевидных глазах Камиллы Хэвен видит, как из светлых огоньков разжигаются костры.

– Ты же не собираешься… идти туда одна?

Губы Камиллы расплываются в победной улыбке.

– О, еще как собираюсь!

Хэвен открывает рот, чтобы возмущенно возразить, но тут они обе вздрагивают от неожиданно отворившейся двери.

– Мисс, не думаю, что Вам можно находиться здесь.

Доктор Уэйн поправляет маленькие очки в тонкой серебристой оправе, и по выражению его лица становится ясно – просьбы и возражения здесь не помогут.

Камилла встает.

– Поправляйся, – она смотрит ей прямо в глаза, и у Хэвен по спине пробегают мурашки. Воспоминание в этот раз не похоже на затуманенные нечеткие образы, что всплывали в ее голове ранее. Сейчас оно как яркий всполох света.

– С кем ты разговаривала?

Пальцы бабушки нежно расправляют складки на ее платье, но глаза пристально изучают ее лицо.

– Ни с кем.      

Хэвен смотрит на свои красные туфельки и знает, что умеет врать намного лучше.

– Там, около леса. Ты стояла возле деревьев и разговаривала с кем-то. С кем?

Хэвен кусает губы и отводит взгляд. Если она не станет смотреть на бабушку, соврать будет намного проще.

– Ни с кем. Правда. Я просто играла.

Клавдия вздыхает.

– Милая, посмотри на меня. Хэвен. Хэвен, ты не представляешь, насколько это важно.

То, с какой интонацией произносит эти слова бабушка, дает Хэвен понять, что у нее не осталось козырей, и ей нечего больше добавить. Бабушка знает, что это ложь, но не может заставить ее сказать правду. Она может только умолять ее сделать это.

Это обстоятельство выводит Хэвен из колеи, она начинает сомневаться в правильности своего решения и уже открывает рот, чтобы…

– Миссис Лаво! Миссис Лаво, не ругайтесь на Хэв! Это со мной она разговаривала.

Хэвен поднимает голову и видит, как маленькая копия Камиллы морщит покрытый светлыми веснушками носик и щурится от яркого июньского солнца.

Она вздыхает с облегчением.

– Это правда была ты?

– Да, миссис Лаво. Мы просто играли в прятки.

– Это правда, Хэвен? – Клавдия поворачивается к ней, шарит испытывающим взглядом по ее лицу, пытаясь разыскать в нем намек на ложь.

А Хэвен не сводит глаз с Камиллы и видит у нее тоже выражение, что играет на ее идеально красивом лице прямо сейчас. Выражение, которое говорит лучше любых слов:

"Я знаю, что происходит. Я знаю, что ты сомневаешься. Но соври сейчас, а потом мы во всем разберемся".

– Выздоравливай, – Камилла наклоняется и обнимает ее, губы подруги чуть-чуть касаются ее уха, когда она еле слышно произносит:

– Проверь телефон.

Оставшись в палате одна, Хэвен достает телефон и, несколько раз перечитав сообщение, оставляет экран разблокированным, ложится на больничную койку и укладывает телефон перед собой. За окном начинает темнеть, и комнату заполняет мягкий полумрак. В полутьме единственным источником яркого свечения остается экран ее телефона с черными буквами на желтом фоне:

<<<Сообщение от Камилла>>>:

Зеркало разбилось не само по себе. Ты это знаешь, и я это знаю. А это значит, что теперь у нас появилось второе преимущество.

Глава 22. Озеро Хайвэй

Следующим утром Хэвен будят яркие лучи холодного зимнего солнца, пробравшиеся сквозь приоткрытые жалюзи в ее палате. Пятнадцать минут, проведенные в машине, кажутся ей вечностью. Джек ластится к ней из своего детского креслица, пытаясь дотянуться маленькими ручками до ее куртки, но она игнорирует его. Хэвен надевает наушники и отворачивается к окну. Мелодичный голос Bird уносит ее мысли подальше от важного. От того, где сейчас Камилла.

Захлопнув левой рукой переднюю дверцу ауди, Камилла вдыхает свежий морозный воздух. На несколько минут она задерживается у машины, буравя взглядом широкие стволы вековых сосен. Всматриваясь в темные щели между деревьями, Камилла старается не думать о том, что совсем недавно произошло в лесу с Хэвен. От неожиданности она охает – телефон в кармане пальто вибрирует.

– Да? – она подносит телефон к уху, не отрывая напряженного взгляда от леса. Кроме одинаковых сосен там ничего нет, но что-то за ними притягивает ее внимание как магнит железо.

– Где ты? – на другом конце провода Тайлер переводит дыхание.

Она бросает взгляд на часы. 13:32. Пару минут назад закончилась его тренировка.

– Детка? Почему тебя не было сегодня в школе?

Нехотя Камилла отрывается от деревьев. Что ему ответить? Они не врут друг другу, у них не такие отношения. Но и сказать правду она не может, да и как это будет выглядеть? "Не волнуйся, я просто решила сегодня вместо уроков съездить на озеро за кувшинками, из которых потом сварю лечебный отвар для подруги?" Идеально.

– Я сегодня осталась дома. Мама вчера опять выпила больше, чем следовало, и утром ей было нехорошо, мне пришлось побыть с ней.

Одна из щелей между деревьями выглядит темнее других. Совпадение, обман зрения или же?..

Камилла вдруг вспоминает о том, что все еще держит телефон около уха. И что пауза в разговоре затянулась.

– Тайлер?

– Мм?

– Что-то не так?

– Ты мне скажи.

Камилла раздраженно вздыхает, переминаясь с ноги на ногу. Сейчас не время для ссор.

– Что ты имеешь ввиду?

– Сама подумай. Сколько раз Ванесса выпивала больше вина, чем следует? Сколько раз утром ей было плохо? И сколько раз ты оставалась с ней?

Камилла чувствует угрызения совести. В конце концов, Тайлер не виноват, что в ее жизни и жизни Хэвен происходит нечто пугающее и необъяснимое.

– Я поехала на озеро, – коротко бросает она. – Даже не спрашивай, зачем, ответ прозвучит бредово. Просто скажу, что этим я помогаю подруге.

– Подруге, то есть, Хэвен Лаво?

– Да.

Пару секунд Тайлер молчит, видимо, собираясь с мыслями.

– И как она?

– Сложно. Она переживает… трудный период.

Между деревьями пробегает светлая тень, и Камилле требуется почти минута, чтобы осознать, что это был всего лишь солнечный луч.

– Я расскажу тебе все, ладно? Обещаю. Но сейчас мне нужно кое-что сделать.

Она убирает телефон в карман пальто и с трудом заставляет себя отвернуться от Леса. Какая-то сила тянет ее вглубь зеленых веток.

Камилла поворачивается, направляясь в сторону Озера Хайвэй, игнорируя внутренний голос, умоляющий ее сесть в подаренную отцом ауди, вернуться домой к Ванессе и никогда больше сюда не приезжать.

Воздух над замерзшей поверхностью воды искрится, будто в нем распылили бриллиантовую пыль. Озеро, покрытое льдом, напоминает зеркало в оправе из белоснежных кувшинок, затерявшихся на фоне заснеженных берегов.

Камилла делает несколько шагов и замирает, пораженная не открывшимся перед ней пейзажем, а неожиданно появившемся в ее груди тоскливым отчаянием. Ощущение было максимально неприятным; от него хотелось поскорее избавиться, как от надоевшей фантомной боли. Камилле больше всего хотелось спрятаться под одеялом, но также ей хотелось, чтобы Хэвен выздоровела. И второе желание превалировало над первым.

Двигаясь, как в замедленной съемке, и будто видя все происходящее со стороны, Камилла делает последние шаги к Озеру и опускается на колени перед гигантским прозрачным зеркалом. Руки ее дрожат, когда она тянется к белоснежным цветам. Почему она сомневается? Что так сильно останавливает ее? Камилла решает, что подумает об этом позже, ведь сейчас ей просто необходимо взять себя в руки. Но секунды длятся невыносимо долго, превращаясь в минуты, а она все не может заставить себя сорвать кувшинки. Джинсы на коленках промокли насквозь, а в ее голове звучит предостерегающе голос: «Не делай этого. Уходи отсюда. Тебе нельзя быть здесь. Нельзя… Нельзя…».

Камилле кажется, что в голове звучит не ее голос.

«Заткнись», обрывает его Камилла и пальцами касается льда вокруг кувшинок.

В одно мгновение дыхание ее прерывается, и мир вокруг нее начинает стремительно вращаться. Камилла успевает сделать глубокий вдох, прежде чем…

В кожу острыми иглами впиваются потоки воды. Так невероятно холодно ей никогда не было, еще немного и она сойдет с ума. Руками она бьет в ледяной потолок над головой, но вода замедляет удары, и у нее ничего не выходит. Сквозь толстый слой льда она смутно различает три фигуры. Они еле заметно двигаются и, скорее всего, спорят о чем-то. Помочь ли ей или оставить здесь одну? Это неважно, ведь она уже знает, какое решение они примут. Чувствует ли она ненависть? Нет.

Ведь она знает, что для них, как и для нее, это утро будет последним. Но она все же не готова сдаться. Ногти сдираются о неровную поверхность льда, когда она в отчаянье царапает по ней. Умереть здесь, сейчас, вот так? Когда у них должна была быть еще целая долгая жизнь впереди… Легкие раздирает от боли. Так хочется вдохнуть, но если она сделает это, то это будет означать конец всему. В какой-то момент она оставляет свои жалкие попытки. Она не сможет выбраться. А они ей не помогут.

Последнее, что она чувствует – злость. На них. На всех. Она чувствует привкус горькой ненависти на языке и представляет себе, что он сделает с ними после ее смерти. Как он отомстит.

Последнее, о чем она думает, это имя. Она произносит его про себя снова и снова, пока злость не исчезает, сменившись покоем.

А потом она делает вдох, пропуская в горло холодную воду, и крепко сжимает серебряный браслет онемевшими пальцами.

За мгновенье до смерти она чувствует исходящее от вырезанных на нем букв тепло.

Часто хватая ртом воздух, Камилла вскакивает на ноги. Ее трясет, и она встает на колени, упираясь трясущимися руками о мерзлую землю. Ощущение заполняющихся воздухом легких – самое приятное из всех, что она когда-либо испытывала. Некоторое время требуется ей, чтобы вспомнить, где она и как и почему здесь оказалась.

Хэвен. Лекарство. Кувшинки.

Камилла делает все быстро и не думая, как в ускоренном сне: срывает несколько кувшинок, поднимается на ноги и делает несколько неуверенных шагов сначала в одну, а затем в другую сторону, не сразу вспомнив как сюда пришла. И только оказавшись в теплом салоне ауди, Камилла окончательно приходит в себя.

Она бросает сорванные кувшинки на заднее сиденье, делает пару глотков воды, пролив на себя треть бутылки, и все еще дрожащими пальцами набирает номер.

***

– Можно войти?

Хэвен отрывает взгляд от светящегося экрана и запихивает телефон под подушку. Тихий, почти извиняющийся тон мамы заставляют ее голос звучать нежно.

– Да, конечно, заходи.

Мама осторожно прикрывает за собой дверь и ставит на прикроватную тумбочку поднос с дымящейся чашкой чая и ее любимым имбирным печеньем.

– Как самочувствие?

– Получше, – Хэвен косится на спрятанный под подушкой телефон и искренне надеется, что Камилла нашла то, что нужно, и вскоре она действительно будет чувствовать себя получше. И хоть есть ей сейчас совершенно не хочется, она берет с подноса печенье.

– Милая, я хотела извиниться.

Хэвен застывает, не успев поднести печенье ко рту. Ну уж нет, так не пойдет. Это ей следует извиняться.

– Это ты меня прости, мам, – произносит она, убрав печенье обратно на поднос.

– Нет, подожди, не перебивай меня. Ты знаешь, как я волнуюсь за вас с Джеком. Когда вы болеете или… Или когда с вами случается что-то похуже… Это просто разбивает мне сердце! Я даже представлять не хочу, что со мной будет, если с кем-то из вас произойдет нечто действительно плохое. Поэтому я всегда пыталась разговаривать с тобой обо всем, чтобы знать все, что с тобой происходит, чтобы предотвращать возможные серьезные проблемы. Но развод с вашим отцом… Мне было слишком тяжело его пережить. Я не привыкла быть одна, быть одним родителем для вас, не привыкла все делать самой. Поэтому я слишком много времени уделяла своим проблемам, а не твоим. И даже не задумывалась о том, что тебе было намного хуже. Я заставляла тебя ходить к психологу, думала, тебе это поможет все пережить, но я просто боялась брать на себя ответственность за твое психическое здоровье. А я должна была. Должна была быть ближе к тебе, когда тебе это было нужно. Я правда боялась, Хэвен, что из-за того, что переживаю сама, не смогу помочь тебе. Что я не буду достаточно сильной для этого.

Мама замолкает, переводя дыхание, и Хэвен почти физически ощущает ее волнение. Она хочет сказать что-то, успокоить ее, но мама снова начинает говорить, и поэтому она просто придвигается ближе и берет ее за руку.

– Я думала… Хэвен, я слишком много думала о том, что мы с твоим отцом больше не вместе. И как бы это ни было ужасно, но я оплакивала его уход больше, чем смерть Джеймса, – она всхлипывает и сильнее сжимает ее ладонь. – Но сейчас все поменялось. Я не знаю, хорошо это или плохо, я даже не уверена, можно ли так говорить, но, если честно, даже несмотря на то, что Джеймс не был моим родным сыном, я жалею о том, что умер он, а не твой отец.

– Мам, так точно нельзя говорить! – Хэвен прижимается к ней, от ее проступивших слез намокает мамина блузка, и ей вдруг становится очень хорошо. Даже ставшая перманентной боль притупляется.

– Знаю, милая. Но в каком-то смысле это было бы справедливо. Джеймс был лучшим человеком, что твой отец.

Хэвен трудно сдержать слезы. Сколько раз после смерти брата она пыталась заговорить с мамой о нем? В какой-то момент она перестала пытаться, закрылась в себе и даже не задумывалась о том, что творится в душе у мамы.

– Это было круто, мам, правда, – они обнимаются, и Хэвен почти забывает о боли. – Правда, спасибо…

Ее прерывает резкий звонок телефона. Стоило давно поменять Rammstein на что-то более спокойное.

– Извини, – Хэвен вытаскивает телефон из-под подушки и уже собирается нажать на кнопку отбоя. – Я потом отвечу, это неважно…

– Нет, нет, нет! – мама быстро проводит ладонью по щеке, вытирая слезы. – Ответь, это твоя подруга. – Она встает, направляясь к двери. – Я на самом деле рада, что ты нашла здесь друзей; общение со сверстниками очень важно в твоем возрасте, особенно сейчас, когда… – она делает паузу, перед тем как закрыть за собой дверь. – Ну, ты поняла. Мы обязательно поговорим с тобой еще, позже.

Секунду Хэвен смотрит на закрывшуюся за мамой дверь, а потом подносит телефон к уху.

– Ками? У тебя получилось?

Ответом ей служит лишь тишина, и Хэвен уже собирается перезвонить Камилле, как вдруг подруга начинает говорить.

И когда Хэвен слышит ее голос, то вспоминает, что последний раз в нем было столько страха много лет назад, когда Камилла рассказывала ей про монстра, вылезающего из шкафа.

***

– Сначала расскажи, что произошло.

– Сначала помолчи и выпей это.

Хэвен косится на белесоватую мутную жидкость в термосе, но все же делает осторожный глоток.

– Ну и как?

– Гадость! – Хэвен кашляет, но делает еще один глоток. – Не понимаю, как бабушке удавалось заставлять меня пить это в детстве, когда мама даже не могла уговорить меня съесть кашу. – Ты это… просто заварила?

– Ага, как чай. Надеюсь, сработает. Ты что-то чувствуешь?

Хэвен морщится от резкой боли в животе.

– Да. Я чувствую, что меня сейчас вырвет.

– Только не на мою блузку от Burberry.

Хэвен слышит смех и вдруг понимает, что это она смеется. Все вокруг внезапно начинает казаться ей очень смешным.

– Ясно все с тобой. Надеюсь, эти кувшинки не галлюциногенные.

Камилла ложится с ней рядом, укутывая ее в одеяло, как ребенка. И Хэвен больше не смешно, теперь ей невероятно сильно хочется спать.

– Останешься на ночь? – бормочет она, отметив про себя, что немного путается в словах. – Завтра вместе пойдем в школу…

– Не думаю, что тебе можно будет пойти в школу, – Камилла, тихо посмеиваясь, укутывает ее теплее. Хэвен так уютно, так хорошо, совсем как в детстве, когда бабушка укладывала ее спать. – Но, конечно, я останусь, не могу же я бросить тебя в таком состоянии.

Камилла говорит что-то еще, но Хэвен уже не разбирает, что. Голос подруги убаюкивает, как колыбельные Клавдии, и Хэвен погружается в сон; глубокий, как зыбкий песок, мягкий, как ее любимое одеяло из разноцветных лоскутов, и согревающий, как фирменное какао бабушки. Ей снится, как она плывет в чистой, прозрачной воде, и поверхность ее искрится, будто осыпанная блестками. А сама вода бездонная, невероятно глубокая, небесного синего цвета, цвета его глаз.

Глава 23. Мистер Дженкинс

Четыреста лет назад…

В гладкой поверхности замерзшего озера, как в зеркале, отражается его лицо. Но, глядя на отражение своих глаз, он видит в них только красную злость.

Они были правы. Ненависть – червь, и он медленно пожирает его внутренности. Сейчас он в легких, поэтому больше он не дышит. Ему это не нужно. Скоро он доберется до сердца и тогда…

Тогда он больше ничего не будет чувствовать.

Первого он убивает быстро и почти безболезненно, почти милосердно. Он успевает понять, что произошло, когда видит свое разорванное на части сердце.

Сначала его накрывает мощной волной сильного, яркого облегчения. Эмоции от этого самые настоящие. Но это скорее адреналин, и он быстро проходит. Тогда он понимает, что этого ему было мало. Убийство первого не доставило ему никакого удовольствия. Поэтому со вторым он не спешит. Он делает все медленно и аккуратно, ломает кость под правильным углом, режет плоть, избегая крупных сосудов. В какой-то момент он уже не может кричать, но его черные зрачки перекрыли радужку, и он знает, насколько ему больно. Третьему везет меньше всех, на нем он отрабатывает все использованные приемы и добавляет новых.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.