# Замок из стекла

Николай Вардин

Это история о человеке, который однажды отказался мечтать. Он решил позабыть все свои фантазии, сочтя их в одночасье глупыми и бессмысленными.

Но одна встреча, которая могла бы показаться случайной, заставляет его вновь заглянуть в тот мир, который он оставил много лет назад. Тот мир был когда-то полон его грёзами.

Конечно, спустя столько лет отыскать туда дорогу очень сложно. Но с верным проводником можно дойти даже до Замка из Стекла…

# Замок из стекла. Николай Владимирович Вардин

Редактор Елизавета Мосиенко


© Николай Владимирович Вардин, 2026


ISBN 978-5-0062-0011-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Часть 1

Грегори Бёрнс был мужчиной средних лет, среднего роста и средней внешности. Все свои без малого тридцать семь лет он прожил в родном городке на берегу холодного северного моря. Этим фактом он был весьма доволен и находил в нём повод для личной гордости, потому что тяга к переменам ему была совершенно чужда. Главным принципом в своей жизни он избрал стабильность. Ещё задолго до того, как Грегори начал считаться взрослым мужчиной, он сделал этот выбор и до сих пор оставался верен себе.

Глупым и бессмысленным фантазиям и домыслам он предпочитал факты, поэтому более двух десятилетий назад он решил связать свою жизнь с профессией журналиста. Должность в местной газете и соответствующий оклад, весьма солидный по меркам небольшого провинциального городка, составляли ещё одну гордость мистера Бёрнса. Его ценили за ответственность и предсказуемость. Коллеги Грегори часто жаловались на то, что в их городке не происходит ничего мало-мальски интересного. Это заставляло их выбирать для своих статей весьма сомнительные темы, а иногда и вовсе печатать выдумки и сплетни. Но Бёрнс находил удовольствие в размеренной и тягучей жизни их неприметного городка. Отсутствие новостей было для него прекрасным поводом рассказать в газете о своих соседях — простых людях, об их судьбах, об их характерах. Эти сюжеты не становились сенсациями и не были наполнены непредсказуемыми поворотами, а язык, которым писал Грегори, был скуп и лаконичен. Но Бёрнс умел рассказать историю там, где другие не увидели бы и короткого рассказа. За долгие годы работы он, можно сказать, приучил жителей родного городка к своему рубленому стилю. А они были благодарны ему за правдивые статьи. Горожане чувствовали себя значимее и важнее, попадая на страницы еженедельной газеты. И Бёрнс знал, что почти в каждом доме хранится вырезка с текстом статьи, которую он написал.

Главный редактор, мистер МакКензи, частенько повторял, что для Бёрнса журналистика — это призвание. Говорил это он всегда с добродушным смешком, а Грегори всегда вежливо улыбался в ответ. Но на самом деле слово «призвание» его безумно раздражало по той простой причине, что он не верил ни в предназначение, ни в судьбу, ни в прочую ерунду, которую так любят сочинять некоторые люди. Он считал, что человек сам в ответе за свои поступки и свой выбор, а искать причины во всяких выдумках — удел людей слишком глупых или слишком слабых.

Да, Грегори Бёрнс был материалистом, что называется, до мозга костей. Журналистика была его работой, и он относился к ней с любовью и уважением. Он и выбрал её своей профессией, потому что в его понимании она являлась олицетворением фактов, не замутнённых фантазиями и предрассудками.

Сейчас Грегори был очень раздражён. И для его раздражения было сразу несколько причин. Меньшей из них был дождь, который с самого утра лил как из ведра. Но Бёрнс, как и все местные жители, с детства привык к пасмурной и мокрой погоде. Поэтому он лишь плотнее прижимал воротник своего серого пальто к шее, чтобы струйки воды не затекали под одежду.

Намного больше дождя его раздражало то, что именно сегодня он собирался сделать предложение выйти за него замуж девушке по имени Мэри Уоллес. Они встречались уже целых три года, а последний год даже жили вместе. Мэри никогда не торопила его с женитьбой, и Грегори был благодарен ей за это. Он не спешил с этим решением и старался убедиться, что они подходят друг другу во всех аспектах совместной жизни. Несколько месяцев назад Грегори понял, что сомнений у него не осталось. Тогда он стал планировать день помолвки со свойственной ему ответственностью и вниманием. Он должен был предусмотреть абсолютно всё. Первым делом он съездил в столицу и заказал у ювелира дорогое обручальное кольцо с крупным драгоценным камнем. Затем он предупредил родителей Мэри о том, что желает пригласить их на ужин. Сделал он это много ранее означенного срока, чтобы мистер и миссис Уоллес смогли спокойно освободить от дел необходимую дату. Далее он почти неделю писал речь, с которой будет просить на ужине руки их дочери. А потом ещё неделю — вторую речь, с которой обратится к самой Мэри. Когда это дело было сделано, он заказал дорогой костюм у местного портного мистера Свифта. Грегори был высокого мнения о его мастерстве, поэтому не стал делать заказ в столице, как поступил с кольцом.

И, в последнюю очередь, за три недели до сегодняшнего дня он попросил своего начальника мистера МакКензи предоставить ему один-единственный выходной. И главный редактор его газеты сразу же согласился на это, многозначительно улыбаясь. У Грегори возникло ощущение, что этот тучный и простоватый человек весьма проницательно догадался о цели этого выходного. Впрочем, надо признать, что это ощущение преследовало мистера Бёрнса уже давно. Ему казалось, что и родители Мэри сразу догадались о его намерениях. И сама Мэри уже давно знает о его планах. Не говоря уже о мистере Свифте, который, конечно, не мог не понять, для какого случая предназначается заказанный у него костюм. Да что там! На лицах всех встречных людей ему виделись многозначительные улыбки, которые заговорщицки кривились, когда прохожие приближались к нему. Эти улыбки как бы говорили ему: «Мне ты можешь доверять. Я ведь всё знаю».

Это раздражало Грегори уже давно. А конкретно в этот день причиной его раздражения было то, что мистер МакКензи не сдержал своего слова и заставил его приняться за новую работу. Около двух часов назад Бёрнс получил от него письмо, что само по себе было очень странно, ведь его начальник мог бы просто позвонить по телефону. Но ещё удивительней был длинный текст письма, витиевато объясняющий причины, по которым только Грегори он может поручить это важное дело. Тогда Бёрнс сам решил поднять трубку и набрать номер мистера МакКензи, чтобы объявить ему о том, что у него имеются планы, которые не требуют отлагательств. Но вместо голоса главного редактора Грегори услышал в ответ лишь долгие гудки. Несмотря на негодование Бёрнса, он был вынужден остаться наедине со своими эмоциями.

Но даже не странное поведение МакКензи было главной причиной сегодняшнего настроения Бёрнса. Само порученное ему дело приводило его просто в ярость. Оно не имело ни малейшего отношения к его прямым обязанностям. Грегори нужно было встретить прибывшего в город известного писателя и помочь ему с работой над новой книгой. Почему это должен был сделать именно Бёрнс? Потому что этот автор собрался писать о событиях, которые происходили здесь четверть века назад, и Грегори был непосредственным их участником. Тогда была война и враги пришли в его город. Бёрнс хорошо помнил те годы, хоть ему было всего десять лет. Но копаться в этих воспоминаниях и тем более говорить о них он не имел ни малейшего желания.

Единственная причина, по которой Бёрнс в этот пасмурный день всё же отправился под проливным дождём в кафе старого мистера Карнеги, где ему назначили встречу — это его желание правды. Грегори понимал, что он был одним из немногих, кто ещё помнит те события. Большинство людей уехали из города после войны. Многие умерли в последующие годы. Другие не помнят тех лет в силу малого возраста. А некоторые могут и приврать ради красного словца. И если тот автор собрался писать книгу о его городе, то он напишет её — с Бёрнсом или нет. Но только с помощью Грегори эта история будет правдивой.

Он решительно толкнул перед собой дверь кафе и вошёл внутрь. Под его ногами на сухом полу сразу натекла большая лужа. Грегори неловко улыбнулся мистеру Карнеги. А тот легко махнул рукой и приветливо улыбнулся в ответ.

— Вешай пальто, Грегори, и проходи, — хозяин кафе торопливо вышел навстречу и взялся за швабру.

Незнакомец за дальним столиком был единственным посетителем кафе в этот час, поэтому Бёрнсу не пришлось гадать, с кем у него назначена встреча. Он повесил пальто и шляпу на вешалку и торопливым твёрдым шагом направился к писателю. В первый момент Грегори подумал, что незнакомец похож на бродягу: у него была всклокоченная тёмная борода с седыми прядями, неопрятные волосы, заправленные за уши. Потёртая выцветшая куртка на нём, должно быть, видела много дорог. Казалось, что плечи этого человека сгибаются под весом пыли, глубоко въевшейся в его одежду. А ещё он был стар. Очень стар. Когда Бёрнс подошёл ближе, то писатель поднялся со своего места медленно и с явным трудом, как это делают пожилые люди. Видимо, некогда этот мужчина был весьма высок, но теперь держать спину прямо у него не хватало больше сил. А вот его рукопожатие, к удивлению Грегори, оказалось твёрдым и крепким.

— Я очень рад вас видеть, мистер Бёрнс, — произнёс незнакомец уставшим, но глубоким голосом. На его лице, изрытом морщинами, появилась улыбка, которая показалась Грегори удивительно искренней.

— Мой редактор, мистер МакКензи, к сожалению, забыл указать в письме мне ваше имя… — начал было Грегори, но незнакомец небрежно махнул рукой.

— Это пустяки! У главного редактора городской газеты наверняка полно других дел, кроме как запоминать имена всяких приезжих писателей, — засмеялся незнакомец и опустился на своё место.

Грегори присел напротив. Он ожидал, что писатель всё-таки представится. Но тот не собирался этого делать или просто успел забыть об этом.

— Я полагаю, что мистер МакКензи сообщил вам о том, что я работаю над книгой о событиях, которые произошли в этом городке четверть века назад? — спросил он, но дожидаться ответа не стал. — Поэтому мне нужна помощь того, кто хорошо помнит то время. Мне хотелось бы изложить повествование правдиво и обстоятельно. Я думаю, что лучше вас, мистер Бёрнс, с этой задачей никто не справится.

— Раз я здесь, то действительно готов помочь вам с книгой. Но хочу сказать, что сегодня у меня запланирована важная встреча, поэтому…

— Конечно! — всплеснул руками писатель, перебивая Бёрнса. — Конечно, я не собираюсь задерживать вас сверх меры. Это займёт ровно столько времени, сколько понадобится!

Грегори нахмурил брови: формулировка была более чем расплывчатой, но тон незнакомца говорил о том, что спорить он не собирается. Это немного успокоило Бёрнса, и его раздражение слегка поутихло.

— Что вы хотите узнать от меня? — спокойно спросил он, отклоняясь на спинку стула.

— Я знаю, что противники высадились здесь лишь за полгода до окончания войны. Начните с этого момента, мистер Бёрнс, — ответил незнакомец.

Грегори скрестил руки на груди и задумался. Это было очень давно. По дороге сюда он не успел подумать, с чего он может начать свой рассказ. Размышляя над этим, он поймал взгляд светлых глаз незнакомца. Они резко выделялись на загорелом обветренном лице. И Бёрнс поймал себя на мысли, что не может сказать, какого они цвета. Сначала глаза старика казались ему большими и голубыми. Но теперь писатель щурился, и они стали маленькими и зелёными. А когда он смотрел под определённым углом, они становились серыми и почти бесцветными. Но в любом случае взгляд этот был очень цепок и остёр, что совсем не вязалось с нарочитой немощностью этого человека, покрытого морщинами.

Грегори понял, что смотрел на незнакомца слишком долго, сверх всяких приличий, и смущённо отвёл глаза. Краем взгляда он заметил, что его собеседник широко улыбается.

— В те времена это был город стариков и детей, — начал Грегори, подбирая слова. — Все молодые мужчины и многие женщины ушли на фронт. Это место превратилось в серый, мрачный край. Война напрямую не касалась нас. Здесь не было боевых действий. Но каждая семья почувствовала на себе горечь потерь и утрат.

Местоположение нашего города, окружённого с трёх сторон горами, а с четвёртой — океаном, делало его неприметным и незначимым пунктом на планах обеих сторон. Линия фронта всегда была далеко. Поэтому сюда присылали тяжелораненых — тех, кого уже не ждали обратно. Всю войну отсюда уходили молодые и здоровые мужчины и женщины, а в обратном направлении приходили изломанные и разбитые люди… словно выкинутые игрушки.

А потом сюда высадились серые мундиры во главе с капитаном Эдмундом МакТаггертом. Город они взяли без боя. Они объявили, что война ими выиграна. Местным жителям оставалось только поверить им, так как связи с большой землёй у нас не стало. Поэтому большинство людей покорно приняли новую участь и стали работать на врагов. Но одновременно сюда стали завозить продовольствие и медикаменты. Поэтому некоторые горожане усомнились в правдивости слов захватчиков и стали строить планы, как организовать сопротивление.

— Если бы не мисс Грин, ничего этого не было бы… — добавил Грегори, а голос его неожиданно стал глубже и теплее.

— Мисс Грин? — бесцеремонно переспросил незнакомец, ничуть не заметив сокровенности этого имени для Грегори.

— Да, мисс Эйслин Грин. Она родилась в нашем городке. Я не знаю, кем была её мать и что с нею сталось. Но здесь жил её отец. Он был художником, преподавал в местной школе. Я был тогда ещё слишком мал и почти не помню его, но точно знаю, что он был хорошим и добрым человеком. Он запомнился жителям нашего города, они много мне о нём рассказывали.

Когда мисс Грин выросла, то она переехала в столицу. Она пошла по стопам своего отца. Но, конечно, здесь было мало перспектив для юной девушки. Я слышал, что на большой земле она стала известным художником, и её работы стоили баснословных денег. Она стала знаменитостью, вхожей в самые высшие круги.

Мистер Грин оставался здесь и по-прежнему преподавал в школе. А потом началась война. Как я уже говорил, линия фронта была далеко от этих мест. Но она коснулась больших городов. Я не знаю, что пережила тогда мисс Грин. Но знаю, что когда время взяло своё и сердце её отца остановилось, то она не смогла приехать и попрощаться с ним.

Однако она вернулась через четыре года после его смерти. К тому моменту война длилась уже шесть лет. Столица была освобождена и укреплена войсками союзников. Но мисс Грин не осталась там, предпочтя вернуться на свою малую родину.

— Сколько же её не было?

— Я не знаю, — покачал головой Грегори. — Может, ей тогда было двадцать пять, может, тридцать лет. Мне самому тогда было лишь десять, поэтому мне сложно судить о времени. Единственное, что я могу сказать точно, так это то, что уезжала она до начала войны, поэтому она отсутствовала минимум шесть лет.

Старик покачал головой. А Грегори неожиданно для себя самого провалился в свои воспоминания. Он напрочь забыл и о собеседнике, и собственных заботах, и о проливном дожде за окном…

— Мистер Бёрнс?.. Мистер Бёрнс?!

Грегори вздрогнул от громкого голоса незнакомца и понял, что широко улыбается.

— Знаете, я однажды слышал, как она играет на пианино, — неожиданно выпалил Грегори, не дожидаясь вопроса от незнакомца. А потом не сдержал громкого смешка: — Это было ужасно! Тогда мисс Грин призналась, что всю жизнь мечтала освоить какой-нибудь музыкальный инструмент и даже брала уроки игры на пианино. Но война помешала этим планам. С тех пор у неё осталась одна привычка, которую я хорошо запомнил: она очень часто перебирала своими длинными тонкими пальцами, будто наигрывая неведомую мелодию. Признаюсь, я порой долго мог смотреть за её «игрой», как заворожённый, стараясь не потревожить её задумчивость.

Грегори вдруг спохватился и стёр дурацкую улыбку со своего лица. Он понял, что выпалил перед этим человеком нечто совершенно личное, сокровенное. Но незнакомец что-то записывал в свой блокнот с совершенно невозмутимым видом. Только вот уголки его губ слегка дрогнули. Или это показалось Грегори?

— Мисс Грин запомнилась вам этим, мистер Бёрнс? — спросил старик спокойным, бесстрастным голосом. Но Грегори едва не задохнулся от возмущения, прокляв себя за неосторожную откровенность. Ему показалось, что вопрос незнакомца полон сарказма.

— Конечно, нет, — ответил он, постаравшись, чтобы ответ его прозвучал настолько же спокойно. — Видите ли, мисс Грин не относилась к тем людям, которым свойственно плыть по течению. Она была очень деятельной девушкой. А прибыв сюда, она оказалась в месте, совершенно чуждом её собственной натуре… Этот город превратился в тень. Страхи, безысходность — вот что наполняло его.

— И что она сделала? — вкрадчиво спросил незнакомец, когда молчание Грегори затянулось.

— То, что умела, — пожал плечами мужчина и едва улыбнулся. — Она открыла заново кружок рисования. Не только для детей, но и для взрослых. Она стала учителем, как и её отец.

Грегори поднял взгляд и посмотрел в глаза незнакомцу. Он осознал, что старик не может понять всю важность его рассказа, и с досады покачал головой, стараясь подобрать слова. Воспоминания и эмоции начали захлёстывать его, словно высокая волна. Грегори совсем не ожидал этого от себя, полагая, что давно оставил те образы пылиться на задворках своей памяти. Но сейчас они податливо откликались на прикосновение и начинали сверкать яркими красками.

— Вы понимаете, что я вам говорю?

— Конечно, мистер Бёрнс, — откликнулся старик, делая очередные пометки в своём блокноте. — Конечно, вы говорите о кружке рисования.

— Вы не поймёте. Вы не жили тогда в том городе… вы не были десятилетним мальчишкой тогда… — пробормотал Бёрнс и уже позабыл ругать себя за неожиданную откровенность.

Незнакомец медленно отложил свой блокнот, повернулся прямо к рассказчику и внимательно заглянул в его глаза.

— Конечно, я был тогда гораздо старше, мистер Бёрнс, — проговорил он тихим и спокойным голосом. — Так расскажите, что всё это значило для вас тогда?

— Город, в котором не осталось надежды; город, в котором не осталось и жизни-то толком; город, который превращался в пустоту — вот чем было тогда это место. Да, жизнь ушла отсюда вместе с молодой и сильной кровью. Война забрала всё. Старики, многие раненые и умирающие, отправленные сюда доживать свои жизни, — они ведь не могли научить мальчишек вроде меня ничему, кроме тоски и безысходности. А мисс Грин…

— А мисс Грин?

— У неё глаза другие. Она видит не так. Она рисовала этот город. Но там, где остальные могли видеть лишь серую стену, она видела величественную твердыню. Где мои глаза видели опостылевший пейзаж, она видела чудесные луга. Она рисовала всё это так, как видела сама, и учила нас видеть так же. Нет, не только лишь рисованию она пыталась нас научить! Без неё… я не знаю…

— Вы говорите про надежду, мистер Бёрнс, — вкрадчиво откликнулся незнакомец. — Поверьте, я знаю, что это такое… Радость от настоящего и вера в будущее. Это немногое, но на поверку оказывается самым сложным для людей. Я знаю, что это такое…

На языке у Грегори вертелся миллион слов, но он так ничего и не сказал в ответ.

— Этот кружок… как-то связан с дальнейшими событиями? — тихо произнёс незнакомец, подталкивая Грегори к дальнейшему рассказу.

— Да… — ответил рассеянно журналист, собирая мысли заново. — Когда пришли серые мундиры, многие процессы в городе прекратились. Но кружок мисс Грин остался. Причина этому оказалась весьма проста: капитан МакТаггерт проникся симпатией к мисс Грин и позволял ей многое из того, что было запрещено другим…

— Мисс Грин отвечала на его… эм-м… знаки внимания?

Грегори почувствовал, как у него загораются уши, но постарался ответить спокойно:

— Нет. Мисс Грин не смирилась с оккупацией. Она держала капитана на расстоянии, но принимала то, что было выгодно ей. Кружок оказался идеальным предлогом для того, чтобы люди могли собираться вместе и обсуждать дальнейшие планы. Эйслин не собиралась сдаваться, и она нашла поддержку в некоторых жителях нашего города.

— Она организовала сопротивление? Какие действия они предпринимали?

— Вначале — никаких. Мы думали, что враги действительно победили в войне. В таком положении совершать какие-либо действия кучке людей весьма сложно. Но однажды мисс Грин узнала, что в город доставлены важные документы. Чтобы достать их, она согласилась на свидание с капитаном МакТаггертом. Но в назначенное время наши люди совершили поджог склада с провизией. Это было первое действие нашего «кружка». В возникшей сумятице мисс Грин смогла узнать, что находится в тех документах. Враги планировали переброску крупных сил на наш берег. И капитан МакТаггерт, и его люди должны были подготовить для этого всё необходимое. Нетрудно было догадаться, что это означало: война совершенно не окончена. Это меняло многое.

Но после поджога МакТаггерт был в гневе. Конечно, он не поверил в случайность произошедшего. И понимание того, что в городе есть сопротивление, привело его в ярость. Отныне вводился комендантский час. Никто из местных жителей не мог передвигаться по улицам без пропусков.

На нашем собрании было решено, что необходимо передать вести о наступлении на большую землю. Но непонятно было, как это сделать. Но шанс выпал сам собою: капитан МакТаггерт покидал город на неделю. Было ясно, что в его отсутствие солдаты непременно ослабят свою бдительность, а патрули реже будут следовать по улицам. Кто-то из нас мог бы попробовать сбежать. Но уже настала ранняя зима, и горы были покрыты снегом. Переход занял бы несколько дней. Исчезновение одного из нас на столь долгий срок не могло остаться незамеченным. Тогда мисс Грин решилась сама отправиться в горы, чтобы встретить войска союзников. Миссис Роуз осталась бы в её доме и сообщила бы, что она больна. В отсутствие МакТаггерта никто не стал бы ломиться в её дом и проверять, на месте ли мисс Грин.

— Значит, это Эйслин отправилась в опасный переход через горы и передала планы противников, с которых должно было начаться их наступление? Значит, именно с неё началась череда событий, которые привели союзников к победе?

— Нет, — ответил Грегори, однако голос его звучал не вполне уверенно. — Эйслин говорила, что не смогла перейти перевал, потому что разразился буран, который преградил ей путь…

— Но тогда как планы врага оказались у генерала третьей армии Нестора Брига?

— Был ещё один человек…

— Как его звали?

— Его звали Аррен, — ответил Бёрнс. — Я не уверен в этой истории. Мисс Грин не рассказывала толком. А он… он говорил, что она его спасла тогда в горах.

Незнакомец глубоко вздохнул и устало потёр глаза.

— Вы с большой неохотой делитесь со мной вашей историей, мистер Бёрнс, — заметил он. А потом извлёк из своей потёртой сумки кипу пожелтевших листов бумаги. Надел на переносицу старые очки с одной треснувшей линзой. На пальцы он не поплевал, а дохнул, чтобы легче было пролистывать старую бумагу. Всё это время Бёрнс наблюдал за ним молча. Старик отыскал необходимые листы, набрал в грудь побольше воздуха и стал читать вслух…

***

…В минуты смертельной опасности мозг начинает работать очень странно. Когда я летел кубарем по заснеженному склону Карстайна, то моя жизнь не пронеслась перед глазами. Но мой разум стал мыслить короткими, ёмкими образами. Так создавалось впечатление, что я успеваю подумать о многом во время короткого падения…

В первый момент, когда только огромный кусок льда под моими ногами пополз вниз, ускоряясь с каждым мгновением, я подумал, что было бы великой иронией погибнуть здесь, в этих горах. Но эта мысль очень быстро исчезла. И появилась странная уверенность, что Карстайн не собирается отнимать у меня жизнь. Наоборот, каменный исполин в очередной раз пробует меня на прочность. Что он задумал теперь, сбросив меня, как пушинку, со своей вершины?

А потом, когда я катился вниз с безумной скоростью, когда снег залеплял глаза и рот и проникал под одежду, в хрусте наста под собственным телом я будто бы слышал смех Карстайна. Нет, он точно не собирался убивать человека. Он приготовил для меня что-то иное.

Вдруг я резко ударился всем телом обо что-то, и раздался хруст. Это был лёд, который я проломил своим телом. У меня перехватило дыхание от резкого удара, воздух со свистом выбило из лёгких. А потом я чуть не задохнулся от обжигающего холода воды, которая начала медленно, но неумолимо пробираться сквозь мою одежду.

Но и это был не конец: погрузившись в воду почти по плечи, я упёрся коленями в дно. Мои голова и руки остались лежать на снегу. Грудь сковало холодом, продолжать дышать я мог лишь короткими всхлипами. Ноги почти сразу онемели в ледяной воде. Всё, что я смог сделать — это отплеваться от снега, который забился в рот во время падения. При этом я чувствовал, что жив и у меня ничего не сломано. Наверное, я даже засмеялся бы, вот только не смог.

Я не понял, сколько прошло времени. Наверное, должно было предстать пред моими мыслями что-то пафосное. Чей-нибудь призрак должен был прийти в мою последнюю минуту и сказать какие-то невероятно сокровенные слова. Вот только кругом была мертвецкая тишина. Тишина и темнота. Только проклятый снег опять неспешно заметал моё лицо.

Ни в одно из мгновений этого падения я так и не испытал страха за собственную жизнь. Всё то, что случилось со мной за последние годы, приучило меня к некой фатальности происходящего. Всё текло само собой. И я уже давно сомневался в том, что могу влиять на собственную жизнь.

Да, слишком иронично надо мной нависал Карстайн! Лицо моё лежало в снегу, и гору я не видел. Но я затылком чувствовал недобрый оскал каменной громадины. Стиснув зубы и тихо зарычав, я подтянулся на руках, впиваясь замёрзшими пальцами в податливый снег, вытаскивая нижнюю часть своего тела из воды. Пальцев я уже тоже не чувствовал, но видел, что они двигались. Сумев немного приподняться, я стал опираться на локти. Но эта бессмысленная возня продолжалась целый час — так мне показалось тогда. Ноги онемели уже давно, и я не мог понять, покинул ли я воду или нет. А одежда тем временем стала превращаться в ледяные доспехи.

Я перестал карабкаться вперёд только тогда, когда силы уже окончательно меня покинули. Оставалось только перевернуться на спину, раскинув руки в стороны, и уставиться на свет однообразных звёзд. Очертания горы терялись где-то в темноте. Сейчас я видел только эти звёзды и вездесущий снег, неторопливо искрящийся над моим лицом мириадами крупиц. Когда-то я любил смотреть на звёзды. Я даже знал названия большинства созвездий; странно, что сейчас я не мог различить ни одно из них. Они словно рассыпались ровным слоем по чернеющему небосклону. Да, я не видел их много времени, но сейчас они казались совершенно чужими и незнакомыми.

А потом в эту тишину ворвался яркий, ослепительный луч света. Да, свет казался чем-то оглушительным и неправильным в этом уютном холоде. Захотелось засмеяться от мысли, будто ангел прилетел забрать мою бессмертную душу на небеса. Но получился лишь сдавленный хрип. Да и не ангел это был — это я знал наверняка.

Это был всего лишь луч фонаря, который выхватил меня из сумрака. Прошёлся по телу, ногам, потом исчез. Чьи-то худые крепкие руки в мягких перчатках подхватили меня под мышки и поволокли прочь от воды. Я осклабился звёздам, которые запрыгали у меня перед глазами в такт шагам моего спасителя. Я прикрыл веки. Сознание держалось на тонкой ниточке. Хотя я не понимал зачем. Надо было бы уже давно перестать сопротивляться. Всё равно я не смогу помочь незнакомцу в ответственном деле моего спасения.

А незнакомец явно выбился из сил и разжал пальцы. Но, едва отдохнув, быстро схватил меня за капюшон куртки и вновь поволок вперёд с удивительной настойчивостью. Я даже успел восхититься его упрямством. Хотя зачем так было ради меня стараться, я совершенно не мог понять. Впрочем, думать об этом у меня уже не было сил, и я вновь прикрыл глаза.

Очнулся я из забытья тогда, когда моё тело бесцеремонно начали бить снизу. В первый момент я даже возмутился, а потом понял, что меня с трудом затаскивали по ступенькам. Было больно, даже в моём тогдашнем состоянии. Про себя я вспоминал самые изощрённые ругательства. Вслух же я их произнести всё равно не смог бы.

Одна ступенька. Вторая. Третья. Наконец меня поволокли по твёрдому полу в помещение. Яркий свет ослепил глаза, и неожиданное тепло резко обожгло лицо и лёгкие. Впрочем, уже через несколько мгновений это самое тепло окончательно растворило моё сознание, и я провалился в темноту.

***

…Незнакомец отложил бумаги в сторону и поднял испытующий взгляд на мистера Бёрнса. Грегори смотрел на него, словно заворожённая змея смотрит на факира.

— Что это? — настал черёд Грегори задавать вопросы.

— Дневник мистера Аррена, — невозмутимо ответил старик, спокойно отвечая на пристальный, немигающий взгляд журналиста.

— Как он к вам попал?

— Миссис Роуз передала его мне. А она, в свою очередь, обнаружила его в той самой хижине высоко в горах, о которой вскользь упоминается в конце того отрывка, который я только что зачитал вам, мистер Бёрнс.

— Если у вас есть дневник Нэтта, тогда за каким дьяволом вам сдался я?! Аррен знал и понимал гораздо больше десятилетнего мальчишки! — неожиданно для самого себя вспылил Грегори и даже вскочил из-за стола. Мистер Карнеги, флегматично протиравший бокалы за стойкой, насторожился и взволнованно посмотрел на него.

Незнакомец даже бровью не повёл, ответив Грегори предельно спокойно:

— Во-первых, миссис Роуз передала мне лишь часть рукописей мистера Аррена, — говорил он. — А во-вторых, мне сложно понять многое из того, что написано его рукой. И дело тут не в почерке или старении чернил и бумаги. Дело в том, что я не могу понять, где правда, а где вымысел в том, что здесь написано.

Эти слова резко остудили запал Грегори. Он кивнул в знак того, что понимает, о чём сказал ему незнакомец.

— Из того, что я прочитал, я смог сделать вывод, что вы часто общались с этим человеком. Поэтому вы нужны мне, мистер Бёрнс, чтобы отыскать факты и правду в событиях давно минувших дней.

Старик отложил стопку бумаг на край стола и внимательно заглянул в глаза своему собеседнику.

— Этот человек пишет о другом мире, который находится за перевалом. Он пишет о героях и ужасных чудовищах. Он рассказывает о Замке из Стекла, что стоит за горизонтом. Но есть в его рассказах и этот город, и люди, которые жили в нём. Есть в его истории и вы, мистер Бёрнс. Так вы поможете мне разобраться, кем он был?

Грегори надолго замолчал. Он смотрел перед собой несколько растерянно, не в силах собрать собственные мысли. Он был против этого разговора. Он вовсе не желал возвращаться в то время, пусть даже лишь в воспоминаниях. Но теперь он не мог отступиться или отказаться от продолжения этого разговора.

— Нэтт был мечтателем, выдумщиком, сказочником, — выпалил Бёрнс, и непонятно было, что он вкладывал в эти слова: презрение или восхищение. Быть может, этого не понимал и он сам. — Я знаю его историю. Да. Но тогда, мальчишкой я больше верил в ту часть, где он рассказывал о храбрецах и героях. А теперь я понимаю, что всё это глупости, в которых очень мало смысла. У Нэтта была простая и понятная история. Я искал сведения о нём уже после войны, и их оказалось много. Много больше, чем он сам рассказывал. Не было никакой волшебной страны, а была за перевалом третья армия союзников. И не было героя, побеждающего чудовищ, а был генерал Нестор Бриг, побеждающий вражеские войска.

— Судя по вашему тону, мистер Бёрнс, вы считаете его не выдумщиком, а лжецом, — догадался незнакомец. Но в этот раз его догадка нисколько не задела Грегори.

— Да. От его сказок не было никакого толка. Это глупость. Нужно всегда говорить правду, какой бы она ни была.

— Справедливо, — откликнулся старик. — Он рассказывал вам, из-за кого начал писать свои истории?

Бёрнс отрицательно покачал головой.

— Я познакомился с ним после того, как он поселился в нашем городе. О том, что было с ним раньше он рассказывал лишь немногое и урывками.

— Тогда я мог бы вам рассказать о его жизни до того момента. Если вам, конечно, это было бы интересно. А писать он начал из-за маленькой девочки по имени Лилия.

Грегори немного смутился. Предательское любопытство брало над ним верх. Он невольно поймал себя на мысли, что не отрывает взгляда от кипы пожелтевших листов бумаги. Он хотел узнать эту историю. Но с трудом признавался в этом самому себе.

— Он называл это имя. Но я…

— Вы думали, что она тоже его выдумка? — усмехнулся незнакомец. — Нет. Насколько я могу судить, Лилия была одним из самых реальных персонажей в его жизни.

Старик не стал дожидаться ответа Бёрнса на его вопрос и начал свой рассказ.

***

Эти сказки всю жизнь захватывали его. Даже когда он повзрослел, то не потерял с ними связь. Благородство и честь, простые и прямолинейные люди, добро и зло, разделение на чёрное и белое — всё то, чего так не хватало в окружающем мире, влекло его разум и душу. Наверняка по вине этих сказок он и отправился на фронт добровольцем в самом начале войны — ещё тогда, когда она не охватила весь мир. Он увидел настоящее сражение и реальные смерти. Увидел кровь и разорванную человеческую плоть. Увидел застывшие глаза погибших солдат. Конечно, всё было страшнее в тысячу раз, чем в тех книгах, которые он читал раньше. Но больше всего его напугали тогда не разрывы снарядов и гибель тех, с кем он шёл рядом. Ужасным оказалось отсутствие смысла во всём происходящем вокруг. Ведь и с той, и с другой стороны он видел лишь мальчишек — таких же, как и он. Но очень быстро он перестал понимать, за что они сражаются и погибают. С каждым днём ему всё больше начинало казаться, что все они просто пытаются выжить в этом безумном хаосе.

В тех книгах, которые он читал, всегда была высшая цель, за которую герои шли вперёд без сомнений. Цель, которая помогала победить любой страх. И там всегда были короли, которые шли первыми среди своих солдат. Шли в алых плащах, ярких, как мишени, и первыми скрещивали свои мечи с врагом.

Здесь же он видел только перепуганных до полусмерти мальчишек с обеих сторон и орущих офицеров, которые боялись не меньше них. А «короли» оставались где-то далеко в своих дворцах. И не взмахом меча, а росчерком пера они отправляли на фронты войны всё новые и новые легионы. Отправляли до тех пор, пока весь мир не погрузился в этот хаос.

Примерно в начале второго года войны Нэттинел оказался в медицинском отряде. У него не было врачебного образования; он попал в отряд после того, как получил ранение и остался тылу, а в это время его взвод пошёл в атаку. Ранение было в плечо. Рука отдавала болью, но он мог ходить и оставаться в палатке не стал, а вызвался в число санитаров. Врачи не имели права отпускать его, но он их и не спрашивал. А в суматохе боя его уже некому было остановить. Так он впервые за время войны перестал убивать вражеских солдат и стал спасать раненных бойцов. В этом он нашёл свой смысл, которого ему не хватало. То, что он делал тогда, было правильнее и понятнее.

После боя он сказал о своём желании остаться в медицинском отряде. Надо отметить, что добровольцы в этот отряд не шли. Солдаты могли не участвовать в сражениях по несколько месяцев. Но медиков было мало, и их всегда перекидывали на линию боя. Без работы они не оставались никогда. Поэтому его командир и согласился на перевод.

С тех пор и до самого конца Аррен остался в числе санитаров. Его обучили зашивать раны и делать перевязки. Эта работа была страшней: он всегда был среди криков и стонов умирающих и раненых солдат. И теперь он не мог от них отвернуться и бежать дальше. Теперь ему нужно было их спасать.

Люди вокруг него сменялись калейдоскопом. Большинство погибали рядом с ним. Других пересылали в другие медицинские отряды. Многих своих сослуживцев он не смог бы вспомнить ни в лицо, ни по имени. Но так было проще… когда они уходили.

Он и сам побывал в десятках стран и на трёх континентах. Впрочем, этим он не гордился и не вспоминал об этом по той простой причине, что везде он видел лишь кровь и разбитые окна домов. А они везде одинаковые.

Именно тогда он и стал записывать свои истории. Раньше он читал много книг, но сам писать никогда не собирался. У него и мыслей таких никогда не возникало. Но в госпитале ему часто встречались дети — раненые и искалеченные. Ему нужно было как-то успокоить их, отвлечь от страха и боли. И сказки оставались порой единственной помощью, которую он мог им оказать.

Он очень хорошо запомнил одну маленькую девочку. Её привезли уже после боя — нашли в руинах одного из домов. Она была жива и даже в сознании, хотя на её теле не было целого места. Она тогда сказала, что её зовут Лилия. И больше она не издала ни звука, крепко сжав губы. Ни единого стона не вырвалось из её груди, пока врачи старались обработать её раны. Впервые в жизни у Нэтта тогда задрожали руки и слёзы застили глаза. Каких-то пару часов назад родители Лилии погибли у неё на глазах под руинами собственного дома, а сейчас она лежала на больничной кровати, изломанная, словно забытая кукла. Но девчонка не проронила ни звука, упрямо уставившись на врачей огромными, словно блюдца, голубыми глазами. Тогда он попросил его подменить, а сам занялся другими пациентами.

Лилию было не спасти. Она оставалась жива каким-то чудом. Вечером Аррен обходил пациентов. А возле её кровати задержался. Казалось, она уснула. Глаза были прикрыты, светлые волосы разбросаны вокруг неё каким-то волшебным ореолом. Наверное, они были ей ниже пояса… Но этого он не узнает, потому что она больше никогда не поднимется с этой кровати.

Он уже собирался идти дальше, но Лилия резко раскрыла глаза: она не спала. Нэтт понял, что это боль не даёт ей уснуть все эти долгие часы. В его груди что-то кольнуло, когда он встретился с её взглядом. А потом присел на край кровати и осторожно накрыл её ладошку своими пальцами.

— Куда уходят люди, когда они умирают? — вдруг спросила она. Голос её был чист и звонок. А её тонкие пальчики неожиданно крепко сжали его руку. Лилия требовательно смотрела ему прямо в глаза: ей необходимо было знать ответ на свой вопрос.

Нэттинел не выдержал её взгляда. Он почувствовал, как комок подкатил к горлу. Он сглотнул и постарался взять себя в руки. Такой сказки он не знал. Но он должен был ей ответить.

— Это очень далеко… — неуверенно начал он, подбирая слова. — За морем. Вернее, за тремя морями. Первое — Море Страха. Второе — Море Лжи. Третье — Море Безверия. Это очень страшные воды. Поэтому никто из людей не смог преодолеть их. Только добрые и светлые души могут пройти этот далёкий и трудный путь.

Он ещё раз сглотнул, замолчав на секунду. Ему сложно было придумывать новую сказку для девочки. Но сейчас ему казалось, что важней этой истории ничего нет в целом мире. И когда он говорил, то путь сам вставал перед его глазами. И Нэтт уже знал, что расскажет дальше.

— За теми тремя морями есть земля. Она называется страной Забвением. Живые люди иногда могут заглянуть туда, но лишь на короткое время, в своих снах. На берегу, на высоком утёсе, стоит одинокий маяк. Его свет не даёт заблудиться тем, кто ищет туда дорогу. Но тем, кто во сне оказался на том берегу, нужно быть осторожней. Перед ними будет стоять дремучий лес. В том лесу растут древние деревья, которые частенько поют удивительные истории тем, кто забрёл под их сень.

Но в том лесу легко заблудиться. Из него можно выйти в чудесный горный край, где живут гордые и отважные люди. А можно свернуть не на ту тропку и выйти в Дремучий Морок, где обитают все самые страшные ночные кошмары. В том лесу, в маленьком домике на одном из деревьев, живёт старушка. Именно она плетёт и грёзы, и страшные видения, которые нам всем снятся по ночам. Может, её как-то звали раньше, но теперь все называют её просто Кружевницей.

— А ещё дальше за этим лесом стоит замок, куда уходят все хорошие люди после смерти. Но это не простой замок, он создан из стекла и хрусталя. Поэтому там могут жить только души. В том краю нет зимы. Только на вершинах гор, которые его окружают со всех сторон, лежит снег, который никогда не тает. А внизу всегда тепло. Когда восходит Солнце, то его лучи переливаются на шпилях Замка всеми цветами радуги. Он искрится настолько ярко, что даже смотреть на него очень трудно. А ночью, когда восходит Луна, Хрустальный Дворец озаряется мягким нежным светом, будто он сам светится изнутри. В том краю с гор текут могучие реки, спускаясь к зелёным лугам…

— А кто построил этот Дворец? — неожиданно перебила его Лилия. Нэтт растерялся от этого вопроса и пару раз хлопнул глазами.

— Я построил, — выпалил он первое, что пришло в голову. — И ты. И другие люди.

Лилия опустила глаза и задумалась над его ответом. А Нэттинел старался связать свои слова с мыслями, которые будто играли друг с другом в догонялки.

— Но я не понимаю… — медленно произнесла она. — Как мы его построили, если мы там никогда не были? И никто из людей не был.

— Очень просто. Закрой глаза… — улыбнулся Аррен. Лилия недоверчиво на него поглядела, но послушно опустила веки. — А теперь вспомни, как я его описывал. Представь зелёные луга, представь реки, что стекаются к Замку. А потом представь его высокие хрустальные стены, которые устремляются к самим небесам, навстречу Солнцу и Луне; острые шпили башен, прозрачные мостки между ними; широкие улицы, вымощенные хрустальной плиткой; и фонтаны, бьющие бесчисленными потоками вверх…

— Я вижу… — робко откликнулась Лилия, не открывая глаз. И Нэтт с удовольствием отметил, как улыбка тронула её губы.

— Ты права — мы не можем туда попасть. Мы можем лишь заглянуть туда в своих снах и мечтаньях. Но ведь эта страна волшебная, а в волшебстве самое главное и есть — вера и мечты. Поэтому именно мы строим этот Замок своими мыслями и желаниями. И чем светлее наши помыслы, тем выше устремляются вверх башни Хрустального Дворца.

Улыбка её стала уверенней. Она открыла глаза. И Нэтт понял, что лёгкая поволока боли спала с них. И сейчас её огромные глаза блестели от волнения.

— Мои мама и папа ждут меня там? Я быстро преодолею этот путь до Замка?

Аррен до боли закусил губу, чтобы не заплакать. Эта девчонка понимала, что умирает; прекрасно понимала, что не переживёт эту ночь. Именно поэтому она затеяла весь этот разговор. Ей нужно знать всё сейчас, потому что скоро будет уже поздно. Но ни капли страха или сомнения не было в её чистых светлых глазах. Столько храбрости Нэтт не видел ни в одном человеке.

— Конечно, ждут, — ответил он с трудом, севшим голосом. Но он постарался улыбнуться. — И ты очень быстро окажешься рядом с ними. Самый сложный путь не сможет тебя задержать. Потому что большего смельчака, чем ты, я в жизни не видел.

Лилия звонко засмеялась от его слов, словно колокольчик зазвенел. И этот звук показался Нэтту лучшей мелодией на свете. Вот только он оборвался кашлем: боль взяла своё, и девочка опять напряглась и сжала губы.

— А если злые люди доберутся и туда? — слова теперь давались ей с трудом. Она говорила медленно, растягивая звуки, но, как и прежде, старалась ничем не выдать своей боли. — Если они смогут преодолеть три моря и вступить в те края? Или если отыщется другой путь, который будет не настолько труден…

— Замок из Стекла окружён со всех сторон отвесными горами, — ответил Нэттинел, продолжая создавать эту историю. — Через те горы есть дорога, но на этом пути стоит непреступная крепость. Там живёт особый народ. Они люди — как ты и я. Они возделывают поля, собирают урожаи и пекут хлеб. А ещё они охраняют дорогу к Хрустальному Дворцу. Они сильны и храбры… почти как ты. Каждый из них — настоящий герой. И в любой момент они готовы дать отпор любому врагу, который попробует посягнуть на Замок.

Пока он рассказывал, Лилия вновь прикрыла глаза. Нэтт не знал, засыпает она или проваливается в забытьё. Но он понимал, что она слушает его внимательно, по тому, как она крепко держала его ладонь. И сжатые её губы иногда трогала улыбка. Мыслями она была уже там, в том далёком краю…

— А как называется эта крепость? — тихо спросила она, не открывая глаз.

Вот теперь Нэтт растерялся. Он не мог придумать звучное и красивое название даже для этой крепости. Его молчание затягивалось, а он лишь бессильно бегал глазами по кровати, перебирая в голове всевозможные комбинации букв.

— Лаэдор.

Аррен даже вздрогнул от неожиданности, услышав низкий хриплый голос. Он обернулся и увидел парня на соседней кровати. Оказалось, что он склонил голову в их сторону и внимательно слушал их рассказ. Он попал в госпиталь несколько дней назад. Жизни его уже ничто не угрожало, хотя увечья останутся с ним на всю жизнь…

Нэтт растерянно и смущённо смотрел на него. Он даже пытался вспомнить имя этого человека. Но тот кратко улыбнулся и кивнул в сторону девочки, чтобы он продолжил историю. Теперь её авторами стали трое…

— Да, Лаэдор. Так называется самая могучая из тех твердынь, что охраняют Стеклянный Замок. Сама крепость находится высоко в горах. Стены её сложены из огромных блоков, которые помогали возводить ещё каменные великаны в далёкие времена. Поэтому нет силы, которая могла бы эту стену разрушить. А ниже, на террасах гор, находятся плодородные поля и разбросаны небольшие деревушки, где люди живут и выращивают свои урожаи.

Правит тем краем король по имени Роберт. Волосы его и борода давно уже покрылись сединой. Но сам он до сих пор могучий воин и справедливый правитель. В наших землях точно не найдётся человека столь же честного и мудрого. А его супруга, королева Малене, всегда рядом с ним. Она очень красива, несмотря на прожитые долгие годы. И мудра — под стать своему королю. Она правит Лаэдором, когда Роберт уходит в походы к границам страны.

Лилия очень тихо что-то прошептала. Но Нэтт не смог расслышать её слов. Он склонился к девочке и переспросил.

— А ещё там есть высокий воин, — настойчиво проговорила Лилия. — Он никогда не улыбается. Его зовут Валмир.

— Интересное имя, — улыбнулся Аррен. — Но он там, конечно, есть.

— Валмир, — повторила девочка настойчиво, не раскрывая глаз. — Он выше тебя на целую голову. И у него есть огромный меч, который никто кроме него не может удержать даже двумя руками…

— Да, — продолжил Нэттинел. — Он один из самых могучих воинов всей страны. И настолько умный военачальник, что к нему за советом иногда обращается даже сам король…

Лилия улыбнулась, услышав его слова. Черты её лица расслабились, и Нэттинел понял, что она уснула. Аккуратно поправил на ней одеяло. Он ещё раз взглянул на эту маленькую девочку, а потом сделал вид, что устало потирает глаза. Хотя на самом деле пытался скрыть влагу на ресницах.

— Хотелось бы и мне в той стране оказаться, — услышал Аррен уже знакомый голос. — Да только грехов у меня многовато. Наверное, я эти три моря не смогу пройти…

Нэтт поднял взгляд на этого мужчину. Увидев его глаза, он растерялся: тот не улыбался, в его лице читалось некое волнение. В этот момент он казался полностью погруженным в эту короткую, наспех придуманную историю. Взрослый мужчина поверил в неё, как и эта маленькая девочка, находящаяся на пороге гибели.

Аррен поднялся и молча пошёл прочь. Когда наутро он делал обход пациентов, кровать Лилии была уже пуста…

***

— Я думаю, что пора заканчивать наш с вами разговор. Уже позднее время, — резко прервал свой рассказ старик.

Бёрнс сидел растерянный и смущённый. В первый момент он обрадовался, что наконец-то этот день закончится и он вернётся домой к своей невесте. Он сделает ей предложение перед её родителями, и всё вновь потечёт так, как он планировал. Не будет больше непредсказуемых людей и событий в его жизни.

Но глаза его вновь и вновь возвращались к стопке пожелтевших листов бумаги. Старик приоткрыл ему лишь часть той истории, которой он никогда не знал. И теперь он хотел заглянуть дальше. Он желал этого.

— Я могу дать вам ту часть истории мистера Аррена, которая лежит перед вашей с ним встречей, — вкрадчиво проговорил старик. Он хотел ещё что-то добавить…

— Да, — слишком резко и категорично выпалил Грегори, и рука его потянулась к стопке бумаг.

Но незнакомец был гораздо проворнее и быстрее, чем казался. Он выдернул рукописи из-под пальцев Бёрнса, а затем быстро отыскал нужную закладку. Затем он отделил несколько листов, чей общий объём выглядел слишком маленьким в сравнении с той частью, что осталась в его руках. Эту меньшую часть он протянул Грегори, но не отдал.

— Вы могли бы прочитать эту часть рукописей самостоятельно, — улыбнулся старик и слегка склонил голову набок, заглядывая в глаза Бёрнса. — Чтобы в следующий раз мы продолжили наш рассказ с того момента, который уже известен вам.

— В следующий раз?! Мы договаривались только на одну встречу! — воскликнул Грегори.

— Конечно, мистер Бёрнс! — легко согласился старик и развёл руки так, что рукопись уплыла по воздуху буквально из-под носа его собеседника. — Если вам не интересна эта история, то завтра я отправлюсь в одиночку на перевал Карстайна. Миссис Роуз говорила мне, что там я смогу отыскать недостающую часть рукописей Нэттинела Аррена и восстановить всю историю в целостности.

Грегори задохнулся от возмущения. Этот старик ставил его перед фактом и надеялся, что тот безропотно согласится отправиться с ним к чёртовому перевалу, позабыв о собственной работе и скорой помолвке. Но он не оставит Мэри, едва сделав ей предложение. Кем себя возомнил этот писатель, дьявол его побери?! Сам Грегори давным-давно оставил всю эту историю в прошлом, и гоняться за призраками у него не было ни времени, ни желания. Он взрослый человек со своими обязанностями и…

— Я согласен! — со злостью рявкнул Грегори, наклонился над столом и вырвал стопку рукописей из пальцев старика.

— Прекрасно! — кивнул писатель, будто бы только и ждал согласия Бёрнса, что взбесило журналиста ещё сильнее. — Мистер МакКензи любезно согласился предоставить вам недельный оплачиваемый отпуск. Я думаю, что этого времени будет более чем достаточно. У вас даже останется пара выходных дней, чтобы провести это время с вашей прекрасной невестой, мистер Бёрнс.

Грегори проглотил все те ругательства, которыми хотел осыпать этого самоуверенного старика, задохнувшись от возмущения. Он опустился на свой стул и спохватился, лишь осознав, что сминает листы бумаги в кулаке. Старик же спокойно поднялся со своего места, убрал основную часть рукописей обратно в сумку и направился к выходу.

— Встретимся завтра утром у почты, мистер Бёрнс. Хорошего вам вечера.

Старик неспешно пошёл к двери, слегка припадая на одну ногу и жутко сутулясь. В голове Бёрнса мелькнуло недоумение: как этот старый человек собирается преодолеть долгий и трудный путь в горы. Незнакомец, который так и не представился ему за весь этот разговор, неосторожно толкнул на ходу стол. Солонка, стоявшая на нём, покачнулась и упала, покатилась по столу, а потом с громким звоном упала на пол. Старик пробормотал какие-то извинения и поспешил к двери. Мистер Карнеги бывал очень вспыльчив, когда люди совершали неосторожные поступки. Но в этот раз он даже не взглянул на незнакомца, а лишь молча вышел из-за стойки и сам вернул солонку на положенное ей место…

***

«Мисс Уоллес, я вынужден просить Вас простить меня за то, что похищаю мистера Бёрнса на несколько дней. Он любезно согласился помочь мне в нелёгком деле составления правдивой книги о событиях давно минувших дней. И, видит небо, лучшего компаньона я не мог бы себе и пожелать. Вы должны гордиться ответственностью и великодушием Вашего жениха, который не оставил нуждающегося в помощи старика…»

Грегори с досады смял письмо, которое прислал незнакомец Мэри. Все планы Бёрнса были изящно разрушены взмахом его руки, словно тот был злым гением. Девушка отдала ему эту бумагу, едва Грегори переступил порог своего дома. Она была так рада и взволнована тем, что Грегори начал работу над книгой, пусть и не он будет её главным автором. Его внезапное отсутствие в течение нескольких ближайших дней нисколько её не смутило и не обидело.

А ещё ей было очень приятно то, что незнакомец назвал Грегори в письме её женихом. «Это так мило с его стороны», — многозначительно улыбнулась она, рассказывая об этом. А журналист с досады едва не раздавил коробочку с обручальным кольцом в своём кармане, понимая, что сегодня он не сможет сделать своей любимой девушке предложение, хоть бы и назло назойливому писателю, так бесцеремонно вторгнувшемуся в его жизнь.

Родители Мэри уже ждали их за столом. И весь вечер только и было разговоров о предстоящей книге. Все в одночасье будто бы забыли о его многолетней работе в журналистике. Печатная книга для этих людей казалось чем-то гораздо более значимым и весомым. И это злило Грегори ещё сильнее, но весь вечер он старался улыбаться и быть вежливым. Родителям Мэри казалось, что Грегори пригласил их на этот ужин именно ради того, чтобы объявить о новой работе. Ни о какой помолвке, конечно, не могло быть и речи.

После ужина, проводив миссис и мистера Уоллес, Мэри всё порывалась помочь ему со сбором вещей. Но Грегори настоятельно отправил её спать, сказав, что все приготовления оставит на утро. А сейчас ему нужно изучить некоторые материалы. Мэри кивнула с понимающим видом и отправилась в спальню. Лишь оставшись в одиночестве, Грегори смог вздохнуть с облегчением. Этот несносный день всё же подходил к своему концу.

Он устроился в кабинете, вытащил из сумки скудную стопку листов. Предательское любопытство не собиралось его оставлять. Он осознал, что в животе волнение собралось в гудящий комок.

Грегори пробежал глазами по первому из абзацев. Нэттинел был в больнице — здесь, в этом самом городе. Бёрнс немного отвлёкся, чтобы восстановить пробелы. Он знал, что Аррен получил тяжёлое ранение на фронте. Его отправили в местный госпиталь. Именно так он оказался здесь. Долгое время Нэтт был прикован к инвалидному креслу. Врачи даже не верили в его полное излечение, полагая, что он навсегда останется калекой…

…С войны меня переправляли на корабле. Весь путь я провёл почти без сознания. А обнаружил себя лишь в ослепительно-белой больничной палате. Там было белое абсолютно всё — стены, потолки, простынь. Даже горшок с цветком на подоконнике был тоже белый. Железная кровать была покрашена белой краской. А нестерпимый яркий солнечный свет заливал собою всю эту белизну. Вот тогда я действительно в первый момент подумал, что очутился в раю.

Правда, боль во всём теле быстро вернула мне осознание реальности. Мой врач потом объяснила мне всё, что произошло. Высокая женщина средних лет, с приятным лицом, светлыми волосами, едва выбивавшимися из-под больничного чепчика, и большими голубыми глазами, она была под стать этой палате: такая же светлая, но холодная. Хотя её глаза смотрели на меня заботливо и участливо.

Миссис Коултер сидела на краю моей кровати, смотрела на меня и рассказывала о том, сколько рёбер у меня сломано, как долго будут заживать мои ноги и левая рука, сколько понадобится времени и какой режим, чтобы поскорее восстановиться от сотрясения мозга. А ещё она рассказывала о тех, кто был рядом со мною. Вернее, о том, что кроме меня никто не выжил. Меня единственного смогли спасти. И я непременно выздоровею и даже когда-нибудь смогу ходить.

— Нэттинел… Мистер Аррен! Вы меня слышите? Вы слышите, что я говорю вам?!

Я с трудом оторвался от своих мыслей и молча поднял глаза на медсестру, что возвышалась надо мной. Теперь я сидел в инвалидном кресле в парке перед больницей. Впрочем, парком это было назвать сложно: это был огромный луг с дорожками для прогулок пациентов. Там, где заканчивались дорожки, резко начинался густой еловый лес, за которым возвышалась громада Карстайна. Горы полукольцом закрывали северное направление от больницы. А на юге расположился небольшой город на берегу этого холодного моря, по которому я прибыл сюда. Меня отправили первым попавшимся кораблём подальше от линии фронта — на меня больше не рассчитывали.

Здесь легко было разделить свою жизнь на «до» и «после». Здесь не раздавалось выстрелов и не кричали раненые. Но здешний мир казался мне бесцветным. Я застрял в этом безвременье, словно муха в янтаре. Я не умер, но уже не жил. Словно некая пограничная просека между прошлым и будущим, которое не факт, что настанет. Я даже словно потерял способность различать краски. Нет, я не стал видеть хуже, это мир стал чёрно-белым в моих глазах. Серые люди и серые деревья — всё казалось мне бесцветным. Мне не нравились эти люди, мне не нравилось это место, но мне некуда было деваться отсюда.

Здесь были чистые одежды и вода из крана. А ещё здесь было тихо, и отсутствие взрывов меня оглушало. И не было ничего, что напоминало бы о войне. Только глаза местных жителей иногда выдавали их чувства и эмоции, когда они глядели на меня. Ведь я вернулся с войны живым, а они хотели, чтобы на моём месте был их сын, муж, отец…

— Мистер Аррен, уже холодает. И я должна отвезти вас в помещение. Вам не следует так долго оставаться на улице. Но я вам это уже говорила, — с упрёком в голосе произнесла медсестра Роуз.

Я, глядя на неё, в очередной раз задумался о том, насколько маленьким и тщедушным я кажусь в своём инвалидном кресле на фоне этой пышущей жизнью, дородной дамы. Одна её нога, выглядывающая из-под строгой юбки медсестры, казалась мне толщиной с моё туловище.

Миссис Роуз и не ждала от меня какого-либо ответа на её слова: здесь все привыкли к моему молчанию. Она просто взялась за ручки моего кресла и повезла обратно в здание больницы, по дороге неспешно рассказывая о том, что осень выдалась в этом году холодная в их краях. И зима, видимо, придёт намного раньше срока. Скоро весь Карстайн покроется белым одеянием. А она ещё не закупила провизии в кладовую. Ведь зимой здешний городок часто оказывается отрезан от цивилизации метелями и буранами. Поэтому к зиме лучше иметь лишнюю коробку консервов, чтобы без проблем переждать пару-тройку дней.

Пока медсестра катила меня по дорожке, ещё что-то рассказывая, я кожей почувствовал чей-то взгляд. Не обращая внимания на её беспрестанную болтовню, я начал озираться по сторонам и увидел силуэт на самой окраине леса. Огромный серый пёс стоял на границе человеческих владений и смотрел прямо на меня — я готов был биться об заклад, что его глаза следят именно за мною, хотя на лугу был ещё десяток других людей. Или это был волк? Я не мог этого различить с такого расстояния, но я отчётливо видел, как его острая морда поворачивается в мою сторону. В какой-то момент мне стало жутко, но я быстро отогнал от себя это ощущение: волк или собака, но он не нападёт в одиночку, когда кругом столько людей. Силуэт на опушке леса пропал из моего круга зрения. Я спокойнее устроился в своём кресле и плотнее укрылся пледом. Я прислушался и понял, что миссис Роуз всё так же продолжает рассказывать мне о своих заботах, даже не заметив моего минутного замешательства.

К тому моменту, как медсестра поднялась со мной по короткому пандусу в здание, я понял, что за окном резко потемнело. Вечер здесь наступал быстро, а порой даже внезапно. Виной тому были горные пики, за которыми солнце иногда просто исчезало, напоследок озаряя всё ярким светом, отражённым от снежных шапок. Медсестра как всегда заботливо и без видимых усилий переложила меня из каталки в кровать, словно малого ребёнка, и пожелала доброй ночи. Я ничего не ответил ей — как всегда. Впрочем, в глубине души я отдавал ей должное за её терпение и искреннее участие. Но найти в себе желание быть с ней вежливым я не мог. Да и не умел я поддерживать простые будничные беседы, даже будь во мне это желание.

Я положил руки поверх одеяла и уставился в окно, в глубине которого таяли последние отголоски дня. Ещё один вечер. И ещё одна ночь ждала впереди. Я уже сбился со счета, сколько их было здесь. Люди вокруг норовили меня подержать и посочувствовать. И всё никак не могли понять, что жалеть надо тех, кому больно. А мне не было больно. Мне было пусто.

Проём окна сделался непроницаемо-чёрным. Я тихо вздохнул и склонил голову набок. Рядом на тумбочке лежала стопка потрёпанных, пожелтевших от времени листов бумаги. В некоторых местах листы были даже порваны. Я к ним не прикоснулся ни разу с момента, как попал сюда. Да и положил сюда их не я. Это сделала миссис Коултер, когда прибыли в больницу мои немногочисленные личные вещи. Она думала, что эти рукописи смогут заполнить моё время и мысли.

Это были черновики. Сказки о славных героях и страшных врагах. Все эти буквы так и остались незаконченными. Мысль о них сидела где-то далеко на задворках разума. Но теперь я не мог и думать о возвращении туда.

Раздался вежливый стук в дверь.

— Мистер Аррен? — В комнату вошёл высокий медбрат по имени Кейн. Да, его все звали просто «Кейн» — и пациенты, и персонал больницы. Я даже не был уверен, имя это или фамилия. Сегодня он сменял в ночную смену миссис Роуз.

Кейн был примерно одного со мной возраста, даже немного младше. Мне казалось, что медбрат был выше меня на голову, но выяснить это точно пока не удавалось по понятным причинам. Короткие светлые волосы и светлые глаза делали образ этого широкоплечего здоровяка нарочито простецким. Я даже с завистью поглядывал на его лёгкую пружинистую походку, которой он подошёл к моей кровати. Я сам никогда не был слабым, но Кейн был похож на античного героя из старых легенд. Больничные штаны и рубашка казались нелепыми на нём, хотя ещё более нелепым я сам казался себе на его фоне. Впрочем, этот парень был единственным, с кем я здесь общался, по той причине, что тот не собирался выказывать мне свою жалость даже из чувства обычной вежливости. Наоборот, иногда казалось, что спокойный и невозмутимый Кейн готов был поднять меня за шкирку и отвесить хорошего пинка. И за это я был ему благодарен.

— Как ваши дела, мистер Аррен? — спросил Кейн и присел на стул рядом с кроватью.

— Прекрасно, — осклабился я. Мне надо было поддерживать образ вредного пациента, пышущего сарказмом. — Весь день сегодня отплясывал с местными горячими пациентками так, что ног не чую. Осталось только забыться крепким и здоровым сном.

Кейн тихо засмеялся. Он лучше меня знал, что самой молодой пациентке здесь чуть больше шестидесяти лет и передвигается она только при помощи ходунков.

— Замечательно держите роль, мистер Аррен, — произнёс он с улыбкой. А потом лукаво добавил: — Хотя лучше бы вы потанцевали с Кэтрин. Она бы точно была рада вашему приглашению.

— Ты же знаешь, Кейн, что моё сердце отдано красавице Серлейт. У бедняжки Кэт нет никаких шансов, — ответил я самым серьёзным тоном, на что Кейн захохотал в голос.

Дело было в том, что Серлейт Хейз как раз и была самой «юной» местной пациенткой. И она с первых дней стала проявлять ко мне очень уж навязчивую заботу, по несколько раз на дню справляясь о моих делах и моём здоровье. А мисс Кэтрин Нейл была медсестрой. На самом деле она была молодой и милой девушкой, доброй и искренней. Но по вине войны в свои двадцать четыре года (о ужас!) она всё ещё оставалась не замужем. Молодых мужчин в этом городе почти не было, и выбор её был невелик.

А тут в её жизни появился новый пациент в лице меня: не слишком старый — всего слегка за тридцать. Почти целый: доктор Коултер обещала, что я когда-нибудь смогу вернуться к полноценной жизни. Да ещё и ветеран войны, прошедший несколько лет сражений на передовой. Чем не герой для девичьих грёз? Мои травмы её совершенно не смущали — они были лишь поводом, чтобы жалеть меня и ухаживать за мной.

Вот только жалость мне сейчас нужна была в последнюю очередь. И вбить это в красивую головку мисс Нейл у меня совершенно не получалось. Она была из той породы людей, которым нужно было на кого-то выплёскивать накопившуюся жажду заботы. А я, глядя в её преданные доверчивые глаза, никак не мог отделаться от мысли, что смотрю на ребёнка.

— Хотел вам сообщить, — заговорщицки подмигнул мне Кейн, — что миссис Коултер, ваш доктор, мне сегодня проболталась, что через несколько дней вы сможете начать пробовать ходить. Конечно, под присмотром врачей. Она осталась довольна вашим сегодняшним осмотром.

Я иронично покосился на здоровяка и отмахнулся левой рукой. Это движение сразу отдалось болью в локте. Я позволил себе забыть, что рука будет заживать гораздо дольше моих ног: с ней были проблемы, по крайней мере, так говорила миссис Коултер.

— Конечно-конечно, мистер Кейн, — передразнил я медбрата. И вновь ухмыльнулся сквозь боль.

Кейн соображал несколько секунд над причинами моей иронии, а потом его лицо расплылось в укоризненной гримасе. Совсем как у миссис Роуз.

— И как давно вы пробуете подниматься самостоятельно? — это был не вопрос, а обвинение.

— Как только перестал ходить под себя, — фыркнул я в ответ.

Кейн всплеснул крепкими руками и закатил глаза. Это было самое эмоциональное, что он делал на моей памяти. Что ж, я полностью признавал, что пациент из меня не самый благополучный. Медбрат ещё с минуту помолчал, видимо, чтобы я успел осознать всю глупость своего поведения. Но потом он с любопытством заглянул в мои глаза и спросил:

— И как успехи?

— Лучше, чем можно было бы подумать, — я искренне улыбнулся здоровяку. — Миссис Коултер через несколько дней ждёт маленький сюрприз. А я отделался лишь несколькими синяками.

— В следующий раз, чтобы избежать синяков, позовите меня, — откликнулся Кейн и положил мне ладонь на плечо. — Вы всё равно не усидите в инвалидном кресле. А со мной хоть шею себе не свернёте.

— Обещаю, — с благодарностью ответил я и дотянулся своей ладонью до его руки.

Взгляд Кейна упал на стопку бумаги за другой стороной кровати. Я рассказывал ему, что это такое.

— Так и не притронулись?

— Я тебя просил это выкинуть, — вместо ответа произнёс я. — И я объяснял тебе, что у меня пусто в голове. Я ничего не смогу сделать с этой бумагой. Нельзя просто взять и начать что-то писать.

— Так перечитали бы хоть, — не сдавался Кейн. — Вдруг старые мысли вернутся в вашу голову.

Я тихо зарычал от его упрямства. Сел на кровати. В глазах медбрата отразился искренний испуг, и он было протянул ко мне свои руки, но я отмахнулся. Я дотянулся ступнями до пола и осторожно, опираясь на спинку кровати, поднялся. А потом неуверенно доковылял до окна. Кейн всё это время не сводил с меня глаз и был напряжён, словно пружина. Он был готов в любой момент вскочить и поддержать меня. Я устал буквально за пару минут: слишком много времени я провёл в инвалидном кресле и в кровати и мышцы ослабели, превратив мои ноги в две тощие палки. Но возвращаться в кровать я не хотел. Тем более Кейн был рядом и действительно готов был поддержать меня, если я ослабну окончательно.

— Вы сами хотите как можно раньше покинуть эту больницу, — задумчиво произнёс медбрат. — Это вы мне говорите постоянно. Так почему вы не общаетесь с врачами и не стараетесь хоть чем-то себя занять, чтобы поскорее прийти в норму?

Я открыл было рот, чтобы высказать ещё одну саркастическую фразу, но передумал. Я поглядел на Кейна — впервые сверху вниз! От этого у меня даже голова закружилась, и я опёрся на подоконник. А потом покосился через плечо — туда, где в темноте за окном скрывался Карстайн. Но ничего не увидел.

— Честно сказать, я с радостью сбежал бы из этого тёплого уютного болота — хоть бы и на инвалидном кресле. Были такие мысли, — ответил я. — Я тут сам превращаюсь в привидение, подобно вашим старичкам и старушкам. Ты прав в том, что мне необходимо чем-то заняться, иначе я сам себя проем до дыр.

Я глубоко вздохнул и почесал отросшую щетину на подбородке. Глаза мои рассеянно скользили по комнате, пока вновь не наткнулся на внимательный взгляд Кейна.

— Но выбор у меня и вправду невелик… — неуверенно проговорил я. — Я мог бы обосноваться в вашем городе… я хотел бы этого! Но там я буду один. Пойми меня правильно, меня не одиночество пугает. Мне по ночам страшно.

Последние фразы я буквально выпалил. Мне тяжело было признаваться в собственных страхах. И я понимал, насколько нелепо это звучит.

— Ваши сны, — утвердительно кивнул Кейн.

Этот парень был единственным, кому я рассказывал о своих кошмарах. Даже Кэтрин я не захотел говорить об этом. Я отчётливо понимал, что она не поймёт: она была проще, как и все местные жители, которых я видел. К тому же это был бы лишний повод для жалости ко мне. А вот медбрат отнёсся к моим словам абсолютно серьёзно и сдержал обещание никому о них не рассказывать.

Я не помнил, когда они начались, — наверное, сразу после того, как я пришёл в себя. Это и снами было трудно назвать. Разве может сниться пустота? Я раскрывал глаза, но понимал, что сплю; я раскрывал глаза, но не видел ничего. Я не чувствовал ничего ни под собой, ни над собой. Но я не падал. Не было этого чувства падения, от которого просыпаются некоторые люди. Я именно был в пустоте, в той пустоте, где нет ни звука, ни шороха. Не было даже шума ветра от моих рук, которыми я размахивал что было сил, благо во сне обе мои руки были здоровыми.

Поначалу эти сны были короткими. Наверное, первое время я их даже не вспоминал наутро. Но потом они становились всё дольше, и это было действительно страшно. В последние ночи я засыпал и сразу оказывался там. Я сжимался и зажмуривал глаза. А потом ждал утра, когда придут Кейн, или миссис Роуз, или Кэт и разбудят меня.

Меня терзала навязчивая мысль, что, если я останусь один, то могу не проснуться, не выбраться из пустоты. По той простой причине, что меня некому будет разбудить.

— Две ночи назад… — пробормотал я себе под нос. Мне было трудно об этом говорить, но мне хотелось, чтобы хоть одно живое существо в этом мире меня выслушало. — Две ночи назад мои сны изменились.

Кейн участливо поднял глаза и внимательно ждал, что я расскажу ему. Он совсем не глупый парень. Я боялся, что в один простой момент он сочтёт меня сумасшедшим и махнёт на меня рукою.

— Что изменилось, мистер Аррен? — спросил он, подталкивая меня к рассказу. — Стало лучше?

— Нет… Я не знаю… — пробормотал я, подбирая слова. — Я не один там… в этой пустоте. Тишины больше нет. Там есть ещё люди, я слышу их крики и их мольбы. Есть существа или животные, которых я не могу различить. Они тоже страдают. Я не вижу их, но слышу отчётливо — кого-то дальше, а кого-то ближе.

Я замолчал и вздохнул поглубже. Я уже понял, что расскажу всё до конца.

— А вчера кто-то схватил меня за руку. Крепко, словно изо всех сил. Я попытался тоже ухватиться за него. Понимаешь, Кейн? Мы нашли друг друга в этой пустоте случайно. И мы старались удержаться друг за друга. От неожиданности мы даже слова друг другу не сказали. А потом он… или она выскользнула из моих рук…

Кейн что-то вновь заговорил о психологе, говорил о том, что мне нужна помощь. Я устало провёл руками по лицу. А потом просто закатал рукав и показал своё запястье, на котором отчётливо виднелись лиловые синяки и неглубокие царапины. Кейн замолчал, оборвав свою очередную фразу на полуслове. Он подошёл ко мне ближе и взял мою руку в свою крепкую ладонь, рассматривая следы на предплечье.

— Я знаю, что схожу с ума, — беззлобно фыркнул я и отдёрнул руку. — Я сам не верю в сны, которые могут причинять физические травмы. Я знаю, что скорее всего, я сам схватил себя за руку ночью в очередном приступе кошмара. Я всё знаю, что ты мне скажешь. Может, я и начинающий сумасшедший, но я точно не дурак.

— Тогда почему вы спорите и отказываетесь от психологической помощи? — нарочито вкрадчиво спросил медбрат.

— Потому что пытаюсь понять, где кончается реальность и начинается моя воспалённая фантазия. Оказывается, это бывает очень сложно.

— Но вы же понимаете, что, если вам не станет лучше, то мне придётся всё рассказать миссис Коултер? Это для вашего же блага, если…

— А ты же понимаешь, что я могу просто соврать тебе?! — огрызнулся я, повысив голос. — Я ещё в состоянии хотя бы притворяться нормальным!

По глазам Кейна было отчётливо видно, что в первый момент он готов был взорваться. Но этот парень обладал совершенно нечеловеческим самообладанием. Вспышка гнева быстро угасла в его глазах, и он отступил на несколько шагов назад.

— Я ценю вашу откровенность со мною, мистер Аррен, — тихо ответил он. — И понимаю, что вам нужно иногда выговориться о ваших… проблемах.

— Всё так. Поэтому прости за то, что вечно огрызаюсь, словно голодный пёс, — сказал я и не спеша направился к своей постели. На ходу я опёрся рукой о плечо Кейна. — Давай договоримся, что пока мои кошмары не выходят из-под моего контроля, то они останутся лишь разговором между нами двумя. Но, если я перестану отличать реальность от кошмара, то — как только ты это заметишь, конечно, сообщай немедленно обо всём миссис Коултер.

— Хорошо, — ответил Кейн, помогая мне опуститься в кровать. А потом добавил прежним невозмутимым тоном: — И оставляю за собой право определять, когда вы эту грань сотрёте.

Я кивнул в знак согласия. Медбрат поправил одеяло и погасил свет, собираясь уже уходить, но я окликнул его на пороге.

— Кстати о псах. Я видел на прогулке огромную серую собаку. Может, это был волк, Кейн? Здесь водятся волки?

Парень задумался на пару секунд, но потом отрицательно покачал головой.

— Вам нечего опасаться, мистер Аррен, — ответил он. — Здесь уже давно нет диких животных. В городе есть несколько бродячих собак. Скорее всего, это была одна из них.

— Это хорошо, Кейн. Это хорошо…

***

…Дальше листы были исчёрканы множество раз. Некоторые предложения старательно заштрихованы, а другие просто перечёркнуты. Где-то Грегори мог разобрать текст и понял, что Нэттинел долго пытался описать лишь одно, но не знал, какими словами это сделать. Аррен явно не планировал, что эти рукописи будет читать кто-то, кроме него. Грегори самому приходилось собирать разрозненные куски того, что хотел описать Нэтт.

Бёрнс снял очки и потёр переносицу; взглянул на часы: было уже далеко за полночь. Он сказал Мэри, что не будет засиживаться, но уже не сдержал обещания. Он упёр локоть в ручку кресла и задумчиво коснулся пальцем губ.

Нэтт никогда не рассказывал ему о том времени, которое провёл в больнице. Да и неинтересно было мальчишке Грегори слушать об этом. А сейчас ему даже стало жаль Нэтта. Наверное, Бёрнс никогда до конца не понимал, через что тот прошёл, прежде чем они встретились в этом маленьком городке. Столько лет Аррен шёл через войну, а потом оказался изломанным калекой в богом забытом месте. Только сейчас, спустя столько лет, собирая, домысливая эти короткие сумбурные записи, Грегори начинал понимать, что мечты о Замке из Стекла — лишь щит, которым прикрывался Нэтт. Без этого щита его дорога была бы гораздо короче. Но звания сумасшедшего Аррен точно не заслуживал.

Бёрнс пролистнул стопку бумаг, отмерив, что прочёл лишь половину. Он уже признался себе, что спать этой ночью не будет. Поднялся из-за стола и осторожно, чтобы не шуметь, прошёл в спальню. Мэри мирно спала, подтянув одеяло к подбородку. Грегори склонился к ней, убрав непослушную прядку волос с её лица, и очень мягко коснулся губами виска. Его невеста что-то мило промурлыкала во сне. Мужчина улыбнулся ей в ответ. Эта девушка была его настоящим и будущим. И он меньше всего хотел касаться сейчас своего прошлого. Но теперь, единожды открыв дневник Аррена, Грегори не мог отступить от него, пока не доведёт эту историю до конца.

Мужчина тихо поднялся и вернулся в свой кабинет.

***

В ту ночь опять был кошмар. Стоило мне закрыть глаза, как я вновь провалился в пустоту. Сначала ты не боишься её. В первый момент она даже приносит тебе облегчение. Здесь ведь ничего нет — даже боли. Всё остаётся где-то очень далеко. И ты думаешь, что заплатить отсутствием света и радости за исчезновение страстей и страданий — это хорошая сделка. Так начинался абсолютно каждый кошмар — начинался с удовольствия.

Но пустота, словно змея, обвивает тебя всё крепче. Ты осознаёшь, что она начинает даже вползать в тебя. Ты сам становишься пуст, бездумен, бездушен. И это не проходит. Никто не будит тебя, ты не просыпаешься. И начинает казаться, что пустота навсегда. Сначала это тревога, потом страх, а затем непременно паника. Ты кричишь, но не слышишь собственного голоса. Ты машешь руками, но ничего не чувствуешь. Ты пытаешься бежать, но ноги не находят тверди. В какой-то момент ты начинаешь сомневаться: существуешь ли ты сам? А существовал ли вообще когда-то? Ты можешь плакать, смеяться, кричать — ничего не происходит. Ты не влияешь ни на что. От тебя ничего не зависит. Ты не в силах ничего изменить. И вся твоя прошлая жизнь — все твои эмоции, страдания, воспоминания — кажется лишь сумрачным, бесконечно далёким наваждением. И ты затихаешь. Силы есть — они никуда не делись, но ты понимаешь собственную бессмысленность.

Так было и сейчас. Всё повторялось в очередной раз. Но потом был крик. Не мой. Вообще не похожий на крик человека. Пронзительный и звонкий, словно крик хищной птицы. Сначала далёкий, но стремительно приближающийся, пока от него не заложило уши до боли.

А потом был удар. Лишь несколько долгих мгновений спустя я осознал, что и сам кричу. «Птица» вцепилась в мою спину когтями. Её огромные крылья били меня по плечам, по голове. Я не видел её в темноте, но я понимал, что она так же напугана пустотой, как и я. Лишь неведомым образом мы столкнулись с ней в этом бесконечном, бессветном океане. Я пытался развернуться, я пытался схватить её своими руками, чтобы прекратить нещадные удары. Но это существо было абсолютно безумно. «Птица» рвала мою спину, впиваясь острыми длинными когтями, не желая отпускать ни на секунду.

Я почувствовал и другое прикосновение — чья-то маленькая узкая ладонь крепко держала меня за плечо. Я догадался, что кто-то меня будил. Но «птица» не желала отпускать. Я взмолился, чтобы неведомая рука не сдавалась, чтобы разбудила меня уже наконец. Я почувствовал себя безвольной игрушкой, которую тянут в разные стороны два упрямых ребёнка. А потом один из них упустил меня, а второй выкинул на свою сторону по инерции…

…Я резко сел на кровати, раскрыв глаза настолько сильно, что боль пронзила уголки век. Неясный свет за окном был самым великолепным зрелищем в моей жизни. Я смотрел на него, не моргая, боясь, что если закрою глаза хоть на миг, то вновь провалюсь в пустоту. Я медленно осознавал, что вернулся — вновь, в очередной раз. Я всегда возвращаюсь. А «птица» осталась там. Её некому было разбудить.

Кто-то вновь тронул меня за плечо. Я повернул голову и различил в сумраке девушку. Нет, это девочка, угловатая, по-мальчишески нескладная. Тёмные короткие волосы растрёпаны, а медицинский халат велик на несколько размеров. Я попытался вспомнить, говорил ли мне Кейн о новой медсестре, но сейчас это оказалось слишком сложной задачей. Сердце стучало так громко, что заглушало все остальные мысли.

Девочка внимательно на меня посмотрела, убедившись, что я больше не кричу. А потом отошла назад и уселась на стол, свесив худые ноги и принявшись читать что-то, что было в её руке. На меня она больше не обращала никакого внимания. Я понял, что она вообще отвлеклась от чтения только потому, что я начал кричать во сне.

Я пытался привести дыхание и пульс в норму. Взгляд блуждал по комнате без всякой мысли. Я хотел было спросить девочку, как она читает в полной темноте, но в этот момент увидел, что моя прикроватная тумбочка пуста. Я вновь взглянул на незнакомку и понял, что в руке у неё мои рукописи.

— Какого чёрта! — не выдержал я и заорал севшим голосом. — Я не позволял никому их трогать! Положи их немедленно на место!

Девчонка подняла на меня укоризненный взгляд, но мой крик её совершенно не смутил. Даже в темноте я отчётливо видел её глаза. Она задумчиво отвела их, свернула в узких ладонях мои рукописи.

— Ты калека, — произнесла она. В этой короткой фразе не было издёвки или даже укора. Девочка была разочарована. Она ожидала чего-то или кого-то другого. В растерянности я проглотил все бранные слова, какие хотел ей высказать.

Раздались торопливые шаги по коридору. Кто-то бежал, услышав мои крики. Девчонка спрыгнула со стола, подошла к окну и с дикой грацией выпрыгнула на улицу, унося с собою мои рукописи. Она даже не взглянула на меня ни разу. И в этот самый момент в комнату ворвалась миссис Роуз, щёлкнула выключателем, и яркий электрический свет ослепил меня. В следующий момент я услышал её испуганный крик. Я никогда и представить не мог, что эту женщину можно чем-то испугать. И сейчас я мог только гадать, что вызвало у неё такую реакцию. Только через долгих несколько секунд я смог вновь открыть глаза, уже привыкшие к свету. Я увидел медсестру, по-прежнему стоящую на пороге. Обеими руками она прикрывала рот, чтобы вновь не закричать. Я проследил её взгляд: он был направлен мне за спину. Как смог, я постарался обернуться и увидел простыни, на которых лежал, пропитанные насквозь кровью. С трудом я понял, что это моя собственная кровь. Красный цвет казался таким нарочито вызывающим в этой абсолютно белой комнате…

…Миссис Коултер была воплощением спокойствия. Она была белой посреди своего белого кабинета. Здесь больше не было ни красного, ни других цветов. Её светлые глаза буквально держали меня, а я не знал, куда от них деться. Я даже уйти не мог, сидя в своей чёртовой коляске.

— Я всё рассказал. Мне нечего больше добавить, — произнёс я, едва приподняв одну руку в знаке капитуляции. Торс мой был плотно перебинтован так, что мои движения стали ещё скованнее, чем обычно.

— Вы поступили весьма опрометчиво, мистер Аррен, скрыв от нас ваши психические расстройства, — проговорила Коултер в свойственной ей манере, чеканя каждое слово, будто гвозди в крышку гроба забивая. — В вашем нынешнем состоянии вы опасны прежде всего для себя самого. Что и доказывает минувшая ночь.

— Вы вообще видите меня? — с нажимом проговорил я, заглядывая в её бесцветные глаза. — У меня руки сломаны!

Я нелепо изогнулся в кресле, пытаясь завести руки за спину так, чтобы коснуться ногтями спины. Но они не слушались меня совершенно. У меня не получилось даже повернуть руки вверх. Я пробовал это сделать уже раз десять за последние полчаса, что сидел перед невозмутимой миссис Коултер: изгибался в самых нелепых позах, пытаясь завести руки назад. Я не мог этого сделать даже нарочно. А она смотрела на меня, как на несмешного клоуна. Или как на глупого ребёнка, который решил подурачиться в неподходящий момент.

— В бессознательном состоянии люди могут совершать то, что не в силах сделать по своему желанию, — возразила белая женщина, словно не замечая моих бестолковых потуг и кривляний.

— Привяжите меня на ночь к кровати, — выпалил я, последнее, что мог придумать. — Чтобы я точно не мог ничего сделать. Если это повторится, вы убедитесь, что это сделал не я сам.

— Мистер Аррен, — впервые по её тону пробежала лёгкая интонация усталости: ей тоже начинал надоедать этот разговор, который никоим образом не мог изменить её мнения. — Мы не психиатрическая лечебница. У нас нет права привязывать наших пациентов. У нас нет компетенций и для того, чтобы делать какие-либо выводы на основе того, что вы нам рассказываете. Всё, что я могла сделать для вас в данной ситуации — я сделала ещё утром. Утром я позвонила своему хорошему знакомому. Он занимался психическими расстройствами в течение трёх десятилетий. Сейчас он отошёл от работы в силу возраста, но поверьте, свои знания он нисколько не растерял. Уже сегодня вы сможете поговорить со специалистом, который вам сейчас действительно необходим.

— Чёрт бы вас всех побрал, — беззлобно, обессиленно пробормотал я. — Знаю, что он мне скажет: всё до последнего слова.

— Неужели? — ехидно переспросил Кейн.

— Этот мозгоправ сказал, что я пытаюсь стереть свои болезненные воспоминания. Поэтому мной самим создаётся эта пустота, в которую я попадаю в кошмарах, — ответил я, сидя на кровати. За окном уже стемнело. Кейн терпеливо меня выслушивал, хотя издевательская ухмылка не сползала с его губ. Его весьма забавляла моя эмоциональность, а я мог не стесняться в выражениях, вспоминая прошедший день. — Ещё он долго рассказывал мне гнусавым голосом о том, что людей, вернувшихся с войны, зачастую мучают угрызения совести о том, что многие их товарищи не вернулись домой. Это мои воспоминания кричат в моих кошмарах в последние дни и цепляются за меня, не желая отпускать.

Всё это я рассказывал ему, пародируя голос престарелого доктора. Поэтому Кейн изо всех сил старался сохранить серьёзность, подобающую подобным разговорам, и не расхохотаться в полную грудь. Его отношение ко мне нисколько не изменилось за минувшую ночь, и это меня радовало больше всего. Для меня это было важно. Мне казалось, что Кейн оставался единственной соломинкой, за которую я держался и не замыкался в себе полностью. С ним я мог оставаться нормальным. Он, конечно, отдавал себе отчёт в том, что у меня серьёзные проблемы, но, в подтверждение нашего вчерашнего разговора, он видел и понимал, что я всё ещё чётко разграничиваю явь и кошмар, — в этом отношении минувшая ночь ничего не поменяла.

— Да из него разве что песок не сыплется! А он делает вид, что всё понимает и может мне помочь своими россказнями о психологическом замещении! Тьфу! — взорвался я в очередной раз за этот вечер. Я хотел было вскочить на ноги, но получилось слишком медленно и слишком жалко. А ещё к тому моменту, как я оказался в вертикальном положении, я устал, словно шахтёр после целой смены, и вся моя спесь мигом улетучилась. — Я не хочу ничего замещать никакими образами. Я не хочу ничего стирать из своей памяти. Это мои воспоминания, и я хочу, чтобы они остались со мною! А он мне рассказывает про пустоту…

Я доковылял до окна. Кейн сидел на табуретке и всё это время приглядывал за мною.

— Вы сами-то что думаете про произошедшее? — спросил он, несколько примирительным тоном, чтобы я перестал браниться на всех подряд.

— Понятия не имею, что я думаю, — фыркнул я. — Я ещё не выжил из ума, как тот старый кретин, если ты об этом, Кейн. Я в состоянии понимать, что сны не могут расцарапать человека до крови. Впрочем, не может этого сделать и сам человек, если у него руки сломаны.

Я лишь пожал плечами и неопределённо покачал головой. Медбрат ухмыльнулся, признавая простую логику моего вывода.

— Я считаю, что нам всем нужно набраться терпения. Я психологии не обучался, мистер Аррен, но могу повторить вам слова моего отца. Он часто говаривал, что голова у людей болит только в одном случае — если она пустая. Поэтому постарайтесь свою голову всё-таки чем-нибудь заполнить.

— Твой отец явно был лучшим специалистом, чем тот, который с дипломом, — улыбнулся я. С этим советом трудно было поспорить. Я опёрся на подоконник руками и заглянул в чёрный проём. Где-то там был целый мир, а я оставался здесь, прикованный к этим белым стенам.

— Где ваша рукопись, мистер Аррен? Вы всё-таки пробовали её перечитать?

— Её забрала молоденькая медсестра, которая дежурила ночью, — ответил я, не оборачиваясь. Погружённый в свои мысли, я не придал этим словам никакого значения. Да и на рукопись мне было плевать: я вообще не считал, что когда-нибудь захочу к ней вернуться. Всё это было словно в другой жизни, к которой я уже не имел никакого отношения.

Тишина затянулась. Я развернулся и увидел, что Кейн всё это время на меня внимательно смотрит. Губы его были серьёзно поджаты. Я не понял, чем была вызвана эта перемена в нём, но сейчас его взгляд был так похож на взгляд миссис Коултер!

— Кейн, не смотри на меня так, — осторожно произнёс я. — В чём дело?

— Сегодня дежурила миссис Роуз, — вкрадчиво откликнулся парень. — Вы и сами это знаете, ведь она перевязывала вас ночью. Никакой молоденькой медсестры здесь нет. Это одна из ваших шуток, мистер Аррен?

— Никаких шуток, — смущённо пробормотал я, собирая мысли по кусочкам, восстанавливая в очередной раз всё, что произошло в этой палате сегодня. — Миссис Роуз пришла, когда я уже проснулся. Но разбудила меня та девчонка. Она сидела вот на этом самом столе в больничном халате и читала мои рукописи. Короткие чёрные волосы, серые глаза. Она была худая, словно ветка. На вид ей нет и семнадцати лет. Я ещё удивился, что здесь работает ребёнок…

Кейн поднялся на ноги и глубоко вздохнул. Я почувствовал, что в голове у меня загудел набат. Последний человек, который не видел во мне неуравновешенного калеку, сейчас готов был оставить меня в полном одиночестве. Для него эта девчонка уже не была ночным кошмаром — она была бредом наяву. Поэтому сейчас в его глазах я перешагнул грань между вымыслом и реальностью.

— Я знаю весь дежурный персонал, который работает в этом здании, — предельно спокойно ответил медбрат. — Здесь работаем только мы втроём с миссис Роуз и Кэт. Но и в других отделениях нет никого, кто хоть немного подходил бы под ваше описание, мистер Аррен.

Этот холодный тон, к которому я так привык от миссис Коултер, теперь было так невыносимо слышать из уст Кейна. Я скривился, как от боли.

— Нет, Кейн, не делай этого! Не смотри на меня так! Не смотри на меня так же, как и все остальные! Я не выжил из ума — ты же знаешь это! — я повысил голос, и это была уже откровенная паника. Сейчас, глядя в простецкие глаза Кейна, впервые я сам усомнился в своём разуме. — Ведь была же девочка! Ведь кто-то забрал эту чёртову рукопись! Я не спрятал её — загляни под матрас, проверь! Мне некуда больше было её деть! Кейн, я приказываю тебе, прекрати!

Медбрат молчал несколько долгих секунд. Но он уже всё решил — это было видно по его глазам.

— День был долгим. Вам нужно отдохнуть, мистер Аррен, — проговорил Кейн, нисколько не отреагировав на мой тон. Он не стал помогать мне опуститься в постель, предоставив мне возможность сделать это самостоятельно. — Я посоветовал бы вам ложиться спать. Доброй ночи.

Он развернулся и ушёл, прикрыв за собой дверь. Я остался один. Стоял на ногах до тех пор, пока колени не стали слегка трястись. Тогда я закрыл окно на шпингалет и вернулся в кровать. Свет гасить не стал: он должен был отпугнуть темноту и непрошенных гостей. В ту ночь я долго смотрел в потолок, но под утро всё же уснул. Мне повезло: я проспал лишь пару часов. За это время ничего не успело случиться.

***

Минувшая ночь не оставила ничего. Грегори был опустошён. Он уже не злился — он вообще не испытывал никаких эмоций. Когда человек спит едва ли полтора часа в сутки, то все его чувства и мысли воспринимаются чужими, будто он смотрит на них из-за толстого стекла. Журналист машинально переставлял ноги. Строгие брюки и пальто он сменил на утеплённый костюм, более подходящий для похода в горы. За спиной он нёс тяжёлый рюкзак со спальником и припасами на несколько дней. Подобная амуниция была Грегори не в новинку. Вот только в последний раз он менял лакированные туфли на тяжёлые ботинки уже очень много лет назад. Немногие встреченные в столь ранний час прохожие не сразу узнавали его в таком виде. Только со второго или с третьего взгляда они понимали, кто перед ними, и приветствовали его, а сам Грегори даже не старался нацепить на лицо дежурную улыбку, ограничиваясь лишь коротким кивком в ответ.

Погода в это утро была удивительно солнечной, на небе — ни единого облачка. И в лучах этого солнца он увидел безымянного писателя, который уже дожидался его у почты. Грегори чертыхнулся: было невесть как рано, но этот старик пришёл до него. Он улыбался солнечным лучам, прищуривая глаза, которые казались от этого особенно лукавыми и ироничными. Под ногами у него стоял даже не рюкзак, а всего лишь большая походная сумка, которая была пропитана пылью ещё больше, чем куртка. Писатель даже не удосужился одеться теплее: на нём были те же самые вещи, в которых Грегори его увидел вчера.

А вот в лице и непринуждённой позе его что-то явно изменилось. Старик уже не сутулился так, будто на его плечах лежала целая вечность прожитых лет. Он стоял легко, уперев кулак в бок. У Грегори уже не возникал вопрос, как этот пожилой человек собирается преодолеть непростую дорогу в горы.

— Читали до утра, мистер Бёрнс, — это не был вопрос, а утверждение. Старик укоризненно цокнул языком — лишь этим замечанием и ограничился. Он надел на голову широкополую шляпу, с лёгкостью поднял свою сумку и закинул её за плечо, а потом развернулся и твёрдой походкой направился прочь из города, не удосужившись формальных приветствий. Грегори тихо выругался и приложил усилия, чтобы догнать его и выдержать темп старика, который ещё вчера едва переставлял ноги.

— Узнали что-нибудь новое о Нэттинеле Аррене? — спросил Писатель, нисколько не сбавляя шага. Голос его был ровным, а дыхание от быстрого темпа совершенно не сбилось.

— Нет. Всё, что я узнал, лишь подтверждает мои собственные выводы, — ответил Грегори, но вот его голос предательски дрогнул: журналист очень быстро запыхался от непривычки ходить так быстро и так много. И в этот момент он заметил короткий взгляд Писателя, сопровождённый ехидной ухмылкой. — Как я и говорил, Нэтт слишком увлекался своими фантазиями. Для него граница между реальностью и вымыслом стёрлась. Та часть дневника, которую вы дали мне, лишь подтверждает это. Я думал, что он стирает границы осознанно, но это могло быть следствием какого-то психического расстройства, связанного с травмами, которые он получил перед тем, как попасть в госпиталь. Впрочем, это мало что меняет.

— «Он умел стирать границы», — выдернул его слова старик, будто нарочно не замечая всего остального, что сказал Грегори. — Если вы позволите, мистер Бёрнс, я положу эту фразу в свой запас.

— Делайте что хотите, ваше право, — огрызнулся Грегори, которого безымянный старик нарочно дразнил, как юного мальчишку. Да и разговаривать при таком быстром темпе ходьбы у него не было ни сил, ни желания.

— Что ж, мистер Аррен действительно по любым меркам мог считаться сумасшедшим, — неожиданно с лёгкостью согласился старик. — Но дураком он не был никогда — это тоже необходимо признать. Вначале он пытался провести эту границу, о которой вы говорите, но у него не получилось. А потом это и вовсе потеряло всякий смысл, ведь он смог ужиться с обоими мирами.

— Это всё пространные разговоры, которые теперь уже лишены всякого смысла, — отрезал Грегори, встав, как вкопанный. — А в итоге всё сводится к тому, что тогда погибли многие люди, которых можно было бы спасти. И тем обидней, что эти жизни потеряны из-за глупых фантазий одного человека.

Старик не замедлил шага. Он лишь взглянул через плечо на отставшего Грегори, а его губы тронула грустная улыбка — лишь на короткий миг. Бёрнсу надо было либо его догонять, либо поворачивать обратно.

— Так бывает, когда пытаешься спасти всех: не спасаешь никого, — проговорил Писатель негромко, но ветер бережно донёс его слова до журналиста. — Часто приходится делать выбор, как бы сложен он ни был.

Грегори стиснул зубы и поспешил вперёд.

— Что было дальше в его дневнике после тех страниц, которые вы дали мне накануне? Как он покинул госпиталь? Нэтт не рассказывал мне об этом.

— Дальше, мистер Бёрнс, его дневник всё меньше напоминает хронику и всё больше походит на выдумку, которую вы так не любите, — вздохнул Писатель. Он явно собрался вести свой рассказ на ходу. — Впрочем, для этого я вас и позвал, чтобы вы мне объяснили смысл этих событий. Ведь у вас-то хорошо получается проводить границы?

## Часть 2

После той ночи больше не было кошмаров. Не было даже снов. И ту худую девчонку с серыми глазами он больше не видел ни в здании госпиталя, ни на территории. Впрочем, и рукописи его волшебным образом не появились обратно. Нэтт сам начал писать вновь. Однажды он просто выпросил у Кэтрин бумагу и карандаш, сел за стол и писал до самого утра, пока усталость не заставила его лечь в кровать.

Кэт вообще оказалась единственным человеком во всей больнице, который никак не изменил своего отношения к Аррену. Нэтту казалось, что миссис Роуз и пациенты стали поглядывать на него с опаской. Даже Кейн стал относиться к нему холоднее и настороженней. И только мисс Нейл оставалась с ним будто ничего и вовсе не произошло.