Уолт Уильямс
Мясорубка игровой индустрии. Как сохранить душу игры в мире корпораций

Посвящается К. и П.

Ноль (матем.) – цифра или число, не обладающее ни положительным, ни отрицательным значением.

Значащий ноль[1] (комп.) – заключенный между значащими цифрами ноль, который не имеет значения сам по себе, но меняет значение всего, с чем соприкасается.

Walt Williams

SIGNIFICANT ZERO

Copyright © 2017 by Walter Williams

Atria Books, a Division of Simon & Schuster, Inc. is the original publisher.

© Ручкин П.К., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

От автора

Рассказывая эту историю, я внес в нее ряд корректировок. Некоторые имена и характеры были изменены. Я создал несколько собирательных персонажей. Изменил порядок кое-каких событий, а другие – объединил. В интересах анонимности я пересказал одну из ситуаций от своего лица с разрешения участников тех событий.

1
Обучение

Моей первой видеоигровой консолью была картонная коробка.

Она называлась Nintendo Cereal System и была представлена миру в 1988 году компанией Ralston [2] – поставщиком сухих завтраков, изготавливаемых по лицензии. В отличие от прочих брендов хлопьев этой фирмы – Donkey Kong, Gremlins и Ghostbusters, – эта картонная консоль была вдохновлена не какой-то франшизой, а самой настоящей, всамделишной игровой приставкой Nintendo Entertainment System, которую я хотел заполучить больше всего на свете.

Признаю, Nintendo Cereal System была жалкой альтернативой. Как сухой завтрак она не могла похвастаться невероятной комбинацией вкусов, присущей современным утренним лакомствам нового поколения вроде вафельных палочек с сиропом, охлажденных йогуртов в тюбиках или мягкого печенья со сладким мороженым внутри. А ассортимент поддерживаемых игр исчислялся нолем. И все же, вне всяких сомнений, Nintendo Cereal System была лучшей консолью, что я когда-либо имел.

Достаточно было бросить лишь один взгляд на NCS, чтобы оценить инновационный подход: в одной коробке умещались два разных набора хлопьев, каждый из которых представлял свою игру – Super Mario Bros. и The Legend of Zelda. Надпись на этикетке обещала «два разнообразных вкуса с натуральными и искусственными ароматизаторами». Марио был фруктовым. Зельда – ягодной. Оба ощущались на вкус как опилки с сахаром. А фигурные кусочки сухого завтрака ничуть не напоминали об источниках вдохновения. Завтрак никуда не годился, но меня это ничуть не волновало. Я купил Nintendo Cereal System не ради хлопьев, а из-за коробки. И боже мой, что это была за коробка!

Наверху красивыми красными буквами был напечатан логотип Nintendo. Под ним располагался большой квадрат с закругленными углами, как у экрана телевизора. В левой его стороне была нарисована паршивая имитация кадра из Super Mario Bros., в правой – из The Legend of Zelda. Я вырезал из картона прямоугольник достаточного размера, чтобы его было удобно держать обеими руками. С помощью пастельных карандашей добавил на него кнопки: вверх, вниз, влево, вправо, B, A, Select и Start. Украденный у сестры шнурок для обуви соединял импровизированный геймпад с картонной консолью.

Я мог играть в нее часами. Мои пальцы бегали по рисованным кнопкам, а воображение проецировало на неподвижную поверхность коробки динамичные сцены. Я был Марио, швырявшим повсюду черепашьи панцири, словно пушечные ядра. Я был Линком, втаптывающим рептилоидов в грязь. Ничего из этого на самом деле не происходило, но ощущения были идеальными. У реальности не было ни единого шанса.

На то Рождество я заполучил настоящую Nintendo Entertainment System. Это был подарочный набор Action Set с двумя играми на одном картридже: Super Mario Bros. и Duck Hunt. В комплект также входил световой пистолет Zapper, из которого можно было отстреливать цифровых уток. Пока мой отец подключал приставку к телевизору, я успел прочитать инструкцию от корки до корки. Вот что в ней было написано:

Однажды в спокойное королевство Грибного народца вторглись Купы – племя черепах, практикующих черную магию. Представителей тихого и миролюбивого Грибного народца одного за другим стали превращать в камни, кирпичи и даже полевые травы, а королевство пришло в упадок.

Единственная, кто может развеять чары и спасти Грибной народец, – принцесса Тоадстул, дочь Грибного короля. К сожалению, она попала в плен к великому черепашьему королю Купе.

Марио, который может стать героем этой истории (а может и не стать), прослышал про беды Грибного народца и отправился спасать Грибную принцессу из лап злобного Купы, чтобы возродить падшее королевство.

Марио – это ты! Именно тебе предстоит спасти Грибной народец от черной магии Купы!

Полный бред. Но мой восьмилетний мозг присосался к этому описанию как Блубер – кальмароподобное создание, которого инструкция рекомендовала остерегаться. Я был Марио. Так было написано в инструкции. Я должен был спасти Грибной народец. Это была моя история.

Но как бы не так. Настоящая играбельная версия Super Mario Bros. ничуть не была похожа на игру из моего воображения, в которую я играл последние месяцы. Вместо того чтобы пинать черепах и летать в небесах, я чаще всего падал в ямы и страдал от нападения Гумб – разумных грибов шиитаке, отрастивших ноги и клыки. Мое возбуждение сменилось раздражением, а каждая новая смерть подталкивала к тому, чтобы расплакаться. Это не игра. Игры должны быть веселыми.

Ни на одно Рождество в моей жизни я не был так взбешен. Чем дольше я играл, тем больше совершал ошибок. Счетчик смертей зашкаливал, кровь закипала в жилах. Мне нужно было куда-то выплеснуть все это напряжение, и одних только прыжков по панцирям злобных черепах было для этого недостаточно. Я кричал, плакал и клялся забросить игры навечно. Но когда тебе восемь лет, эта «вечность» довольно быстро заканчивается. Мало-помалу я стал продвигаться в игре все дальше, и вот уже затемно я добрался до моста, на котором стоял мой враг – огнедышащий и шипастый Боузер, черепаший король Купа.

Мои пальцы забегали по контроллеру в дикой пляске. Марио на экране перепрыгнул через огненные шары, пробежал под Боузером и схватил топор, заботливо оставленный кем-то на противоположенной стороне моста. Быстрым движением – настолько быстрым, что вы его ни за что не увидите, – Марио взмахнул топором и перерубил удерживающие мост канаты. Конструкция обвалилась в огненную бездну, а за ней последовал и Боузер. Король умер, да здравствую я!

– Мама! Папа! – завопил я. – Идите сюда! И захватите камеру!

Я достиг невозможного, нужно было запечатлеть доказательства. Кто еще за всю историю видеоигр мог пройти Super Mario Bros. за один день? Был ли я величайшим среди всех геймеров? Да. Определенно.

На экране Марио вбежал в соседнюю комнату, где принцесса Тоадстул ждала спасения. Но при одном взгляде на нее мое сердце замерло. Вовсе не такой я ожидал увидеть принцессу. Она была низкорослой, ниже самого Марио. На голове у нее был огромный шлем, выкрашенный в красно-белый горошек. И что самое странное, кажется, на ней был надет подгузник. Над головой принцессы высветились слова:

СПАСИБО, МАРИО!

НО НАША ПРИНЦЕССА В ДРУГОМ ЗАМКЕ!

Игра не закончилась: впереди были еще двадцать восемь уровней. Настоящая принцесса оставалась в плену. Этот усатый говнюк Марио обвел меня вокруг пальца. Это была вовсе не моя история.

Двадцать три года спустя я был в Санта-Монике, где руководил озвучкой Spec Ops: The Line – десятой игры в долгоиграющей франшизе военных шутеров. На дворе стоял май. А может, был апрель. Я могу ошибаться. С тем же успехом это мог быть и август. Год был определенно 2011‑й, в этом я уверен. Все остальное как в тумане.

И это не редкость. Дни и месяцы сливаются воедино, когда ты находишься в постоянном цикле кранча. Когда мозг сталкивается со сраной работой день за днем напролет, он подключает защитные механизмы, чтобы человек не сошел с ума. Утрата ощущения времени – один из них. Еще один – притупление эмоций. В первые пару недель тебе действительно становится легче, но чем дальше, тем менее эффективными становятся эти механизмы. Чтобы отсрочить неизбежный нервный срыв, ты укрепляешь волю кофеином, алкоголем или более вредными субстанциями. Лишь бы прорваться через все это на другую сторону. А когда прорвешься, начинаешь задаваться вопросами: кто ты такой, где ты был и почему мир так изменился. Можно подумать, будто ты совершил путешествие сквозь время. Но твое бледное, распухшее тело, стареющее гораздо быстрее, чем ему положено, выдает истину. И вот ты, щурясь, выходишь на солнечный свет в надежде отыскать того человека, каким ты был до этого. И может быть – может быть, – снова почувствовать себя цельным.

К чему я это все? К тому, что я не помню, какой это был месяц.

Знаю одно: мир тогда исчез. Все пространство, за исключением шестисот метров между моим отелем и звукозаписывающей студией, было стерто из вселенной. С девяти утра до шести вечера я руководил сессиями звукозаписи для Spec Ops. С семи вечера до полуночи я писал сценарий для другой игры, которую делали по соседству. Единственное, что держало меня в тонусе, – диета из аддералла[3], энергетиков Red Bull и дешевого красного вина. Последнее было необходимо, чтобы заглушить боль от грыжи межпозвоночного сустава в основании шеи. Поскольку чаще всего я смешивал как минимум два из трех вышеупомянутых веществ, мне казалось, что в моих венах бушует огонь. Слава богу, что это была работа моей мечты, иначе бы я точно чувствовал себя дерьмом.

В студии не было места для боли и страданий. Только для работы. Нам предстояла финальная сессия звукозаписи с тремя ключевыми актерами: Ноланом Нортом, Кристофером Ридом и Омидом Абтахи. Мы работали с ними на протяжении почти четырех лет, и это должен был быть наш последний день вместе в этой комнате. Чтобы заполучить все необходимые материалы, у меня оставалось четыре часа. Грустить было некогда.

Посреди сессии мой смартфон марки BlackBerry мигнул красным светом. На электронную почту пришло письмо. Мой пульс подскочил ощутимо выше ставшего нормой ритма в 121 удар в минуту. По спине заструился пот, пропитывая собой одежду и приклеивая ее к коже. Все знают, что я на записи. Если кто-то мне пишет, значит, что-то пошло не так.

ТЕМА ПИСЬМА: Эй

Они запихнули погоню на вертолете в начало игры.

Температура поверхности моего тела упала на пару градусов.

«Они» – это берлинская студия Yager, разработчики Spec Ops. Сцена с погоней на вертолете изначально была где-то на пятом-шестом часу игры. В ней главные герои угоняли вертолет противника, а потом их накрывала песчаная буря. Это был важный момент, кульминация второго акта, ей было нечего делать в начале сюжета.

Флешфорварды[4] – дешевый трюк. Вместо того чтобы зацепить аудиторию продуманным и увлекательным вступлением, ты забрасываешь ее вперед во времени в самый экшен. Стыдоба, к которой я не хотел иметь никакого отношения. Более того, я уже зарубил это их предложение годом ранее. Мы месяцами работали над первым часом игры в Spec Ops. Вступление было намеренно неторопливым. Попытка подорвать эту задумку флешфорвардом выражала неуверенность в себе. Такой подход словно бы говорил игроку: «Нам кажется, ты еще мал, чтобы по достоинству оценить видеоигру, которая не забита экшеном под завязку. Вот тебе немного взрывов, деревенский ты недотепа. Пожалуйста, не возвращай нашу игру в магазин».

Такая значительная перемена могла быть санкционирована лишь на самом высоком уровне. Только три человека обладали достаточной для этого властью. Двое из них – креативные директора игры Кори Дэвис и Франсуа Кулон. Ни один из них не стал бы принимать такое решение, не проконсультировавшись с коллегой. И поскольку Кори сидел в звукозаписывающей студии вместе со мной, эта парочка была вне подозрений. Оставался только мой непосредственный начальник – Лис. Лишь у него могло хватить наглости провернуть такое, пока я застрял в студии и не могу оказать сопротивления. Это было настоящее предательство. И что еще хуже, оно было обставлено крайне дешево. Лису следовало бы подумать получше.

Я быстро набросал на обратной стороне листка со сценарием новую сцену.

Мы снова оказываемся в ПОГОНЕ НА ВЕРТОЛЕТЕ из ПРОЛОГА.

Волкер чувствует что-то неладное.

ВОЛКЕР

Погодите! Это все неправильно!

ЛУГО

Да поздняк уже ломаться!

ВОЛКЕР

Да нет же!.. Я в смысле… Мы уже это проходили!

АДАМС

Чего?!

ВОЛКЕР

А, хуй с ним! Забудьте! Просто стряхните этих ублюдков с хвоста!

Не лучшая моя работа. Но со своей задачей она справилась.

Я объяснил расклад актерам: «Нам надо вернуться к сцене погони на вертолете в конце 12‑й главы, записать несколько альтернативных реплик. Сцена будет разворачиваться так же, как и раньше, за исключением пяти новых фраз в начале. Нолан, когда вертолет взлетает, тебя охватывает безумное ощущение дежавю. Ты пытаешься сказать об этом Крису и Омиду, но для них это все звучит как полный бред. Так что ты одергиваешь себя, хватаешь пулемет и начинаешь расстреливать вражеские вертолеты».

Нолану, Крису и Омиду этого было достаточно. Я скармливал им новые реплики одну за другой, и мы управились со всем в три дубля. После этого Нолан смерил меня взглядом. Как и его персонаж, он чувствовал, что что-то идет не так. И его подозрения были не беспочвенны.

У меня не было никакой возможности отменить решение Лиса. Spec Ops: The Line будет начинаться с погони на вертолете, нравится мне это или нет. Но это будет не флешфорвард. Записанные нами реплики прозвучат только во втором акте игры. Изменив этот диалог, мы изменили сюжет игры.

Я схватил свой BlackBerry и ответил на письмо, с которого началась вся эта заварушка: «Все герои умирают во время крушения вертолета в самом начале игры. Все, что мы видим после, – предсмертные галлюцинации лежащего под обломками Волкера».

Это была моя история. И я скорее уничтожу ее, чем позволю кому-то отобрать.

2
Бог, ложь и видеоигры

Я никогда не хотел делать видеоигры.

Я рос в Луизиане и даже не рассматривал такую возможность. Игры делала Nintendo. Nintendo была в Японии. А Япония находилась далековато от Боссьер-Сити. Но даже если бы я знал, что у меня была возможность делать игры, это ничего бы не изменило. В детстве я больше всего хотел быть Яркой Радугой. Это героиня мультсериала 1980‑х, управляющая всеми цветами на свете и разъезжающая на говорящем жеребце по имени Старлайт. Все это было круто, но не тянуло на разумный карьерный путь. Даже если закрыть глаза на то, что Яркая Радуга – выдуманный персонаж, у нее попросту не было такой закалки, как у иных ее современников. Будь я поумнее, выбрал бы персонажа из «Трансформеров», «Охотников за приведениями» или хотя бы из My Little Pony. Но сердцу не прикажешь.

Хотел бы я сказать, что могу прочертить линию от радужной принцессы с пони до относительно успешного видеоигрового сценариста. На самом же деле, как бы мы ни любили романтизировать понятие судьбы, одна-единственная деталь никогда не определяет то, кем мы станем. В жизни большинства из нас не было переломного момента в духе Бэтмена, когда в темном переулке у тебя на глазах расстреливают родителей и ты становишься на предначертанный тебе путь. И слава богу, потому что в реальности такие события обычно калечат, а не придают сил. Чаще всего мы движемся от момента к моменту, и наш опыт подталкивает нас к будущему, которое невозможно увидеть загодя.

Первой, кто подтолкнул меня к моему пути, была Сара – помощница воспитательницы из детсадовской группы миссис Грин. Это была женщина в возрасте – из пятого класса или даже старше – с вишневыми волосами и бриллиантово-зелеными глазами. Мой первый опыт детской влюбленности. Всякий раз, когда она входила в комнату, я буквально коченел. Пока миссис Грин обучала нас алфавиту, Сара и дети, которые уже умели читать, отправлялись в коридор с книжкой. Так что, когда воспитательница попросила поднять руки тех, кто уже умеет читать, моя ладонь устремилась вверх. Я не прочитал в своей жизни и единого слова, но ради того, чтобы отправиться в коридор к Саре, я был готов объявить себя знатоком любых наук. У меня не возникло и мысли, что мне придется продемонстрировать свои умения.

В коридоре мы расселись в кружок и стали по очереди читать страницу за страницей из книжки «Дик и Джейн». Я знал, что, когда придет мой черед, обман тут же вскроется. Другие ребята будут надо мной смеяться, но это ничего: они смеялись надо мной и раньше. Что меня пугало, так это перспектива быть изгнанным из окружения Сары навсегда. Я думал убежать, притвориться больным, лишь бы исчезнуть оттуда, но времени уже не было. Книжка оказалась в моих ладонях. Я опустил взгляд, ожидая увидеть тарабарщину, но вместо этого узрел свое спасение: восемь слов, навечно отпечатавшихся в моей памяти.

Гляди, Спот. Гляди, Спот бежит.

Беги, Спот.

Беги.

Офигеть. Я умел читать.

Это был поучительный случай. Если бы хоть кто-то еще знал, что произошло в тот момент, они могли бы все мне разжевать. Но эта сценка была всего лишь разыграна в моей голове, и я сам мог найти в ней собственную мораль. И будучи детсадовцем, я уцепился за самую очевидную.

Ложь – это магия.

Помните того паренька в начальной школе, который утверждал, будто его дядя работает в Nintendo? Я был тем самым пареньком. Только в моей версии этого сюжета вместо дяди был старший брат. Стоило лишь убедить нескольких детей, как они стали пересказывать это другим детям, и вот я уже внезапно превратился из «задрота Уолта» в «задрота Уолта, к которому другие пацаны относились с деланым уважением, чтобы у них был шанс поиграть в секретные игры от Nintendo, которые присылает его брат из Японии». Это было потрясно. Я мог быть кем угодно. У меня могло быть что угодно. До тех пор пока у меня хватало смелости об этом лгать.

Без классики не обходилось: «В моей прошлой школе я был самым крутым парнем. Не верите? Спросите у моей девчонки, когда она приедет из Канады. Мы встретились в летнем лагере. Как только она узнала, кто я на самом деле, то заставила меня пообещать с ней встречаться. Иначе бы она всем все растрещала. Но она ничего такая, так что я был не против. Кто я такой? Да ничего особенного. Но если хотите знать, то я – ЧЕЛОВЕК-ПАУК!» Последняя реплика, наверное, все-таки была уникальной для моего случая.

Легко убедить окружающих в том, что у тебя весь дом завален секретными играми от Nintendo, если никто не приходит к тебе в гости. Но стоит лишь один раз упасть на землю с лазилки – и они узнают, что никакой радиоактивный паук тебя не кусал. Так я и оказался на самой низкой ступени школьной социальной лестницы. Но по крайней мере, компанию мне все еще могли составить видеоигры.

Пускай Super Mario Bros. и разочаровала меня, но я продолжал стойко верить в Nintendo. Я умолял маму позволить мне взять напрокат что-нибудь новенькое. В видеоигровом магазине одна из игр особенно приковала к себе мое внимание: Marble Madness. Ведь марблы – это круто[5]. Я обожал эти шарики за переливающиеся в трехмерном пространстве цвета и тоннами собирал их в разных потаенных уголках дома. Вне всяких сомнений, игра мне подходила.

И по сей день мне так и не удалось одолеть даже второй ее уровень.

Чем дальше, тем больше меня ждало боли. Bubble Bobble, Blaster Master, Castlevania II: Simon’s Quest, Ghosts ‘n Goblins, Teenage Mutant Ninja Turtles, Who Framed Roger Rabbit… В деле выбора жестоких и не прощающих ошибок игр я был тот еще мастак. Они были не просто сложными, они буквально жульничали в отношении игрока. В Castlevania II разные персонажи рассказывали, куда тебе надо пойти и что сделать, но они лгали. Чтобы пройти Bubble Bobble, нужно победить финального босса в режиме на двух игроков и подобрать волшебный кристалл, который появляется на экране лишь на пару секунд. Игра никак об этом не предупреждает[6]. Если вам удавалось победить последнего босса в Ghosts‘n Goblins, то вам предстояло пройти игру заново, причем она становилась куда сложнее. Потому что – сюрприз-сюрприз! – на самом деле это был вовсе не финальный босс. Единственной игрой, где я мог похвастаться какими-либо умениями, была Duck Hunt. Стоило мне схватить NES Zapper, как я внезапно превращался в Дикого Билла Хикока[7]. Если только прижимал световой пистолет к экрану телевизора.

Если бы не мой друг Джоно, я запросто мог бы забросить видеоигры и посвятить остаток детства «спорту», о котором мне так много рассказывали. Но вместо этого по совету Джоно я взял напрокат другую игру. Она называлась Final Fantasy.

Final Fantasy была разработана и выпущена компанией Square в 1987 году, но до Северной Америки добралась лишь в 1990‑м. Это была RPG, или, иными словами, ролевая игра. В то время этот термин в основном ассоциировался с Dungeons & Dragons. Что отличало Final Fantasy от других игр, так это ее структура. Вместо того чтобы проходить игру за одного определенного заранее персонажа, я мог собрать свою команду из собственноручно созданных героев. У каждого героя был свой класс или набор способностей. Они могли быть воинами, магами, ворами и мастерами боевых искусств. Выбирать персонажам классы уже само по себе было увлекательно, но еще больше меня впечатлила возможность дать им имена. Игра ограничивала ввод четырьмя буквами, но этого мне было достаточно. «Уолт» подходил идеально.

Впервые в жизни мне не приходилось играть за Марио, Самус или Линка. Я мог быть самим собой. Только лучше. Уолт из Final Fantasy был скрытным и быстрым вором. Остальные три персонажа стали идеализированными версиями моих друзей. Джоно был черным магом – знатоком темной магии. Филип стал мастером боевых искусств не только потому, что был самым сильным парнем, которого я знал, но и по еще одной причине: сокращение «Фил» вписывалось в четырехбуквенный лимит. Последним членом команды была целительница, владевшая белой магией. Ее могли звать Сара, Кэти и Алли – в зависимости от того, в какую из девочек я на тот момент был влюблен. Весь мой перечень неудавшихся романов записан в виде сохранений на картриджах. В реальном мире эти девочки даже не знали о моем существовании, но на экране телевизора они сражались со мной бок о бок против сил зла.

После Final Fantasy я стал играть только в те игры, которые позволяли изменить имя персонажа. Следующей на очереди была The Legend of Zelda, закрывшая мой гештальт с Nintendo Cereal System. Затем последовала Dragon Warrior[8], которую я сразу же посчитал дешевым клоном Final Fantasy, не зная, что она вышла на год ранее. Потом была восхитительно идиотская StarTropics, которая переносила игру в реальный мир: чтобы разгадать секретный код, мне приходилось рисовать настоящую карту на бумаге. В этих играх я уже не был лопоухим и пучеглазым Уолтом. Я мог быть сильным, умелым и, что самое главное, важным. Думаю, я больше всего мечтал не о силе или героизме, но именно о собственной важности. В этих играх я имел значение.

В детские годы мой игровой опыт был привязан исключительно к консолям вроде Nintendo Entertainment System. Наш дом нельзя было назвать технологически продвинутым. Родители были не из тех людей, что выбрасывали вещь, если она работала. Пока все соседи сходили с ума от радиотелефонов, в нашем доме стоял классический аппарат с дисковым номеронабирателем.

Я знал, что люди играют в игры на компьютерах, но понятия не имел, как это возможно. Мой компьютер не был способен запустить что-либо сложнее пасьянса «Солитер». Заглядывая в местный игровой магазин Babbage’s, я жадно смотрел на полки с компьютерными играми вроде The 7th Guest, Alone in the Dark, Phantasmagoria и The Beast Within. Рисунки на коробках были мрачными и пугающими вроде обложек кассет с фильмами ужасов. Они так и кричали: «Это для взрослых!» Я не мог оторвать от них глаз. Да и любой ребенок на моем месте был бы заинтригован. Но мне так и не суждено было узнать, что эти коробки скрывали внутри. Потому что игры для ПК – это зло.

Давайте я расскажу вам, что бывает, когда ты покупаешь игру для ПК.

Сперва ты уговариваешь маму отправиться в торговый центр. Не папу, потому что он и так считает, что ты слишком много времени проводишь в играх от Nintendo. Если он узнает, что на компьютере тоже можно запускать игры, то, скорее всего, выкинет его в окно. В торговом центре ты обгоняешь маму, чтобы она не докричалась до тебя, когда вы будете проходить мимо подростковой секции дисконтного магазина одежды. Иначе тебе придется битый час мерить брюки. К тому же никто не хочет, чтобы его мама нависала над ним в игровом магазине. Крутые пацаны засмеют. Все ведь знают: у крутых пацанов нет мам. В магазине ты сходишь с ума, пытаясь выбрать игру. Ничто не выглядит знакомым. Никаких усатых водопроводчиков и синих ежиков – они остались в детских играх. А тебе уже тринадцать, ты практически взрослый. Собрав в кулак весь свой взрослый ум, ты выбираешь игру, в которой, вероятнее всего, будут сиськи, и идешь на кассу, стараясь не смотреть продавцу в глаза. Ты встречаешься с мамой в фуд-корте и ешь корн-дог – объедение. Ты врешь о том, какую игру ты купил, пряча коробку в сумке. Если мама увидит коробку, то узнает про сиськи. На обратном пути ты идешь рядом с мамой: операция почти закончена, надо лишь не подавать виду. Осознание ошибки приходит слишком поздно. В магазине одежды распродажа брюк, а ты же так быстро растешь. Домой вы направляетесь только спустя еще час. Наконец, ты прячешься в своей комнате, вставляешь диск в привод, а компьютер смотрит на тебя как на дебила и говорит: «Съешь ведро хуев». Ты что, хотел поиграть в игру, которую купил? Не получится. Потому что приложение не запускается. Или потому что файл. cab имеет неправильную цифровую подпись. Или потому что пакет VC++ не был установлен. Что это все значит? Компьютер тебе не скажет. Ха-ха. Конец.

После третьего такого случая я решил, что ПК-игры не для меня.

И снова Джоно вывел меня на путь истинный. У себя дома он показал мне игру для ПК под названием Quest for Glory: So You Want to Be a Hero. Подобно Final Fantasy, это была ролевая игра, которая позволяла создать собственного персонажа. Я снова сделался вором. В детстве надо мной часто издевались. А воры обладали умением избегать обнаружения. Это мне было по нраву.

Лучшей частью прохождения игры за вора была Гильдия воров, запрятанная в подполье таверны «Тузы и восьмерки». В этом месте воры могли быть самими собой. Там можно было сбагрить награбленное добро, обменяться скабрезными любезностями с Шефом или просто потусоваться с Костоломом, орком – телохранителем гильдии. Это все напоминало клуб и было настолько весело, что я начал задаваться вопросом, почему такое место нельзя перенести в реальный мир. Воровство – это ведь не какая-то магия, люди постоянно воруют. Если бы мы с друзьями могли сколотить Гильдию воров, мы бы разбогатели. Я даже знал, что бы мы воровали: журналы для взрослых. Мы часто видели их на верхушке газетного стенда в книжном магазине местного торгового центра. Завернутые в черную бумагу Playboy, Penthouse и Hustler манили взгляд. Для компании ребят пубертатного возраста в досетевую эпоху эти журналы ценились куда выше золота.

Мы собрались в ресторанном дворике после школы. Он располагался достаточно далеко от книжного магазина, чтобы никто из сотрудников не увидел нас вместе. А еще рядом был киоск с корн-догами.

Первым в магазин зашел Решала. Он нашел книжку, которая была представлена лишь в одном экземпляре, и запрятал ее в недрах полок. Следующим подключался Смотритель – им был я. Мне нужно было спокойно разглядывать книжки и наблюдать за обстановкой: если что-то шло не так, я должен был подать остальным знак свернуть операцию.

Как только я занял позицию, в магазин один за другим зашли Отвлекающий, Шулер и Мешочник. Отвлекающий отправился к прилавку и попросил найти ему книгу, которую запрятал Решала. Один из двух продавцов отправился за ним в недры магазина. В этот момент Мешочник подошел к кассе, чтобы купить комиксов. Пока все это происходило, Шулер аккуратно взял с верхотуры журнал для взрослых и вложил его в лежащий на нижней полке номер Sports Illustrated.

Мешочник с пакетом свежекупленных комиксов направился к выходу. По пути он остановился, чтобы поразглядывать одну из стоек. Тем временем Шулер подошел к кассе с журналом и расплатился за него. Пока продавец был занят, Мешочник взял в руки Sports Illustrated и аккуратно выронил из него журнал для взрослых прямо в свой пакет с комиксами. План сработал как часы, никто и глазом не моргнул. К сожалению, вторая фаза прошла не так гладко.

Я задумал разорвать журнал на отдельные страницы, чтобы продавать их в школе. Так это работало в Quest for Glory: ты воровал вещи, чтобы продать. До появления dial-up-модемов порно пользовалось высоким спросом, а предложение за ним не поспевало, так что мы могли заломить любую цену. Решено было продавать каждую страницу за 20 долларов. Мы бы разбогатели. Если бы только воровская честь не была пустым звуком.

На нашего Шулера нахлынуло чувство вины. Он заложил нас родителям. Мы попали под домашний арест, и нас больше не пускали в торговый центр – справедливое наказание. Но этим дело не кончилось. Как только родители узнали о том, что их дети ступили на путь криминала, да еще и с извращенным подтекстом, они поступили так же, как и любой родитель на юге США. Нас отправили в церковь.

В пределах Библейского пояса[9] религия – это образ жизни. Не столько доктрина, сколько социальная обязанность. Ты можешь от нее увиливать, но не можешь убежать.

Южная Луизиана исторически была католическим регионом из-за больших французских и креольских сообществ. Северная Луизина, в которой я вырос, куда больше тяготела к евангелистам с громогласными проповедями, воспевающими Господа хорами и сексом только после свадьбы. Это был пьянящий коктейль из театральщины и страха перед опасностями реального мира. Впечатлительный подросток вроде меня не мог перед этим устоять.

Прежде всего евангелистский нарратив был потрясающим. Учитывая зацикленность на Откровении Иоанна Богослова, он трактовал почти любую вещь как признак Конца времен. Мир вокруг меня превратился в поле битвы, где ангелы и демоны сражались за величайшую награду – мою душу. Я словно жил в кинобоевике, но одновременно знал об этом. И в кульминации сюжета я должен был вознестись на небеса и наблюдать за апокалиптическим действом из облачного кресла в первом ряду, билет на который был оплачен кровью нашего спасителя Иисуса Христа, аллилуйя, аминь.

Другим прекрасным элементом религии было прегрешение. Евангелисты тоже хотят бухать, танцевать и трахаться с кем попало – просто им все это запрещено. Мне было наказано сопротивляться соблазнам, и я сопротивлялся. Но желание копилось у меня в груди, словно воздушный шар. Это было невыносимо, и я этого не вынес. В конце концов, согрешив, нужно было лишь помолиться, чтобы смыть свой позор, и можно было начинать все по новой. Честное слово, прежде я не знал в своей жизни ничего лучше. Запретный плод всегда сладок.

А что самое лучшее – у всего была причина. И не в каком-то дурацком банальном смысле. Буквально все – и хорошее, и плохое – случалось по какой-то причине, и этой причиной всегда был я. Если бы моя мама погибла в автокатастрофе, то только потому, что Бог хочет сделать меня сильнее. Если бы она оставила мне в наследство миллион долларов, это означало бы, что Господь проверяет мою веру. А если бы я потратил мамины сбережения на кокаин и шлюх, значит, волей Божьей я должен пасть, чтобы Он снова мог поднять меня со дна. Вся евангелистская вселенная вращалась вокруг меня, и, на мой вкус, это было восхитительно.

Приключения с высокими ставками и без реального риска, петля событий с постоянными наградами и эмоциональная защищенность социально приемлемого нарциссизма. Нет ничего удивительного в том, что меня так увлекла организованная религия. Она была устроена точно так же, как видеоигры.

Моя любовь к Господу привела меня в Университет Бэйлора в городе Уэйко, штат Техас – крупнейший баптистский университет в мире. Я был родом из семьи военных, поэтому закономерно подписался на учебную программу военно-воздушных сил. В обмен на оплату обучения я должен был отслужить четыре года в регулярных войсках после выпуска.

Я планировал углубиться в изучение религии и стать военным капелланом. Но жизнь в колледже способна изменить приоритеты. В неконтролируемой свободе, какую можно встретить только в идеализированной среде совместного обучения, есть нечто, заставляющее тебя поставить под сомнение все, во что ты когда-то верил. И это нечто называется случайным сексом. Будем честны: Бог, конечно, хорош, но в обнимашках явно не мастак. Наши с Ним отношения не дожили и до конца вводного курса.

Официально мы узаконили наш разрыв, когда я перешел на направление телекоммуникаций – ближайшее к ученой степени в киноискусстве из всего, что я мог найти. Судя по всему, после выпуска ВВС могли запихнуть меня на любую должность вне зависимости от моей квалификации. Так что можно было переключиться на что-нибудь, что мне действительно нравилось. Как раз на своем новом направлении в местном коммуникационном центре я разузнал о Братстве NoZe[10] – тайном обществе паразитов и жуликов. Члены NoZe наводили ужас на Университет Бэйлора вот уже на протяжении 80 лет. Руководство университета мечтало выгнать их из кампуса, но никто толком не знал, кто они такие. Помимо редких появлений на публике, единственным доказательством существования NoZe была газета под названием «Веревка». По кампусу то и дело разлетались новые выпуски, преподносившие актуальные темы в формате занятных сюжетов под соусом из сатиры и плоского юмора.

Все, о чем я мечтал, будучи ребенком, было прямо у меня под носом. Я должен был присоединиться к братству.

В «Веревке» был описан довольно простой процесс вступления в сообщество. Нужно было лишь написать юмористическую статью. Я решил написать анализ несуществующей книги «Маленький трах: мягкий и липкий мир карликового порно», снабдив его обильными цитатами. Согласно инструкции, нужно было распечатать текст, дождаться определенной ночи, найти нужную церквушку, зайти на задний двор, где будет стоять бородач с факелом, и опустить листы в помойное ведро. Если мою заявку посчитают достойной, представители NoZe сами со мной свяжутся. Я сделал, как было велено. Примерно в три часа ночи зазвонил телефон. О том, что было после этого, я мало что могу рассказать. Помню, как катался на конвейере в заброшенном здании, наблюдая за полуголым толстяком, изображавшим, будто он курит сигарету через пупок. Все остальное как в тумане.

Членство в тайном обществе – не из тех вещей, что стоит раскрывать остальному миру. Особенно если это общество регулярно занимается взломами, кражами и вандализмом. Но поскольку у всех этих преступлений явно истек срок давности, готов признать: я действительно был в Братстве NoZe.

Армия США предсказуемо не оценила мое членство в антиправительственной организации, нацеленной на унижение руководства и попрание принципов Университета Бэйлора. За семестр до выпуска оплата моего обучения была отозвана. И в этом был виноват только я сам. Если бы я держал рот на замке, армейские никогда бы не узнали о наших делах в NoZe. Но я просто не видел смысла присоединяться к тайному обществу, если у меня не было возможности об этом хвастаться.

Я делал ставку на грядущие четыре года гарантированной занятости. Теперь они улетели у меня из-под носа, а на руках у меня был лишь диплом по специальности телекоммуникаций с 45 % посещаемости и средним баллом 2,4[11]. И это было самое счастливое событие в моей жизни.

Видите ли, «Веревка» разожгла во мне какой-то огонек. Многие ночи напролет я копался в статьях и сюжетах – и страстно полюбил писательское дело. Это был порыв. Если бы я не писал для «Веревки», то работал бы над сценариями, рассказами и чем угодно, ради чего нужно было бы печатать слова на бумаге.

Я быстро все понял. В один момент я смотрел на слова как на простые инструменты связи и выразительности. А в следующий – я моргнул так быстро, что мозг даже не успел считать движение век – все изменилось. Я увидел в словах и буквах их истинную суть древних рун, наделенных практически алхимической силой и потенциалом. В тот момент я точно осознал, чем хочу заниматься в жизни. Я больше не хотел стать мультяшкой, проповедником, офицером и даже вором. Остаток своей жизни я посвящу служению этим чертовым незамысловатым словам.

Ровно это же я сказал своим родителям, когда позвонил им, чтобы сообщить об исключении из рядов ВВС. «Не переживайте, все будет хорошо, – сказал я в трубку. – Я стану писателем».

3
Проникновение

В отчаянии есть свои плюсы.

Сотворение искусства – тяжелый, даже болезненный процесс. В частности, писательское дело может потребовать дни или даже месяцы одиночества, сомнений и споров с голосом собственного разума. Чтобы преуспеть, необходимо вкладывать в дело время и силы. Читать чужие труды – и хорошие, и плохие. Писать, редактировать, редактировать и редактировать, пока ты сам не признаешь, что настала пора двигаться дальше. И что самое главное, каждый день необходимо бить себя по лицу в надежде, что ты выйдешь победителем в противоборстве с самим собой. Можно приучиться к такому образу жизни, но не прийти к нему естественным путем.

Комфорт, довольство и финансовая защищенность – прирожденные враги начинающего писателя. Люди инстинктивно стараются избежать страданий, такое поведение прописано в наших ДНК. Когда речь идет об эмоциональных страданиях, писательский труд может послужить убежищем. Поэтому для писателя важно испытывать страдания в том или ином виде. Все хорошее необходимо изживать, пока не останется сплошной негатив: зависть, мелочность, отчаяние. И отчаяние – важнее всего.

Спустя год после выпуска я жил в Нью-Йорке, снимая в субаренду крохотную комнатушку в районе Алфабет-Сити. Все, что у меня было, – ноутбук, набитый одеждой чемодан, потрепанный матрас, который я нашел на обочине, да еще металлический столик с деревянной столешницей и плетеными корзинами, который служил одновременно рабочим местом и комодом. На дворе стоял июнь, а комната была оплачена до конца августа. На кармане у меня было около двух тысяч долларов, которые я сумел заработать, разгребая компакт-диски в торговом центре Остина, штат Техас. Этого хватило бы, чтобы дожить до наступления осени. У меня оставалось три месяца, чтобы разгрести все дерьмо в голове, найти работу, оформить аренду и начать новую жизнь в Нью-Йорке, где я практически никого не знал.

Хотя постоянной работы у меня не было, нельзя сказать, что я бездельничал. Еще в Остине я познакомился с парой начинающих продюсеров, которые работали с режиссером, проживающим в Адской кухне на Манхэттене [12]. Я ни в жизнь не вспомню, как его звали, так что будем называть его просто Чуваком. Чувак снимал видеоклипы для рэперов, но собирался взяться за полнометражный фильм. У него на руках уже был сценарий: основанная на реальных событиях и разворачивающаяся в 1980‑х криминальная история про ямайских наркодилеров в Бруклине. Текст был хреново написан. Его принес режиссеру очевидец тех событий, но он не был профессиональным сценаристом. Продюсеры предложили мне причесать этот текст. Я предположил, что мне заплатят.

«Сделай так, чтобы по нему можно было что-то снять, – сказали они. – Чтобы мы могли его продать. Тогда и поговорим о деньгах».

Звучало это подозрительно, но не то чтобы мои услуги тогда были нарасхват. К июлю я подготовил сценарий и разослал его всем, кому надо. На следующий день меня разбудил звук текстового сообщения. Писали продюсеры: «Все отлично. Думаю, мы теперь официально в кинобизнесе». Странное дело. Я думал, мы уже и так были в кинобизнесе.

Я набрал свое сообщение: «Рад, что вам понравилось. Теперь давайте набросаем контракт».

Ответ: «Здорово, что ты серьезно относишься к своей карьере, но такие разговоры станут преградой на пути к большим возможностям».

Я знал, что это полная херня, но во мне еще теплилась надежда. Я хотел, чтобы эта работа стала для меня прорывной. Увы, уже прошло больше половины лета, а запас денег подходил к концу. Я не мог позволить себе занять выжидательную позицию. Нужно было найти способ превращать слова в наличку. Если написание сценариев было пиком карьерной лестницы профессионального писателя, значит мне стоило спуститься на пару ступеней вниз и попробовать снова.

Комиксы казались подходящим вариантом. Я был фанатом комиксов всю свою жизнь – с тех пор как старший брат оставил мне коробки с подборкой номеров «Болотной твари» и «Века Marvel». Но по-настоящему я подсел на это дело, когда впервые прочитал комиксы про Человека-паука, валяясь дома с простудой. Питер Паркер, человек под маской супергероя, был во многом похож на меня: умный, неловкий в общении, его часто задирали другие. Короче говоря, мы оба были задротами. Меня всегда привлекали персонажи вроде Питера. Донателло из «Черепашек-ниндзя» и Игон Спенглер из «Охотников за привидениями» были для меня ролевыми моделями. Их увлечения не мешали им стать частью коллектива, напротив – делали их необходимыми участниками команды. Впрочем, Человек-паук не был командным игроком. И он, и его реальная личность – Питер Паркер – были изгоями. Что бы они ни делали, от них держались в стороне. Не лучший пример для формирования юной психики, но определенно близкий образ. Комиксы про Человека-паука не исцелили меня от задротства, но вселили достаточно уверенности и вдохновения, чтобы мне стало на это плевать. Когда я превратился в начинающего писателя с Манхэттена, казалось абсолютно естественным найти работу в Marvel и вернуть должок, написав сюжет для очередного номера «Удивительного Человека-паука».

То был 2004 год – лишь спустя четыре года Marvel выпустит первый фильм про Железного человека и начнет перевоплощаться в мультимиллиардного киногиганта. Конечно, к тому времени уже вышли фильмы про Людей Икс и Человека-паука от студии Sony Pictures, но Marvel в первую очередь была известна по своим комиксам. Тем не менее я знал, что они наверняка получают сотни новых резюме каждый день. Мне нужно было выделиться на их фоне, выкинуть нечто радикальное. Скажем, завалиться прямо в их офис и попросить нанять меня.

Вы не поверите, насколько легко это оказалось сделать.

Сжимая в руке свежераспечатанное резюме, я заказал такси в Мидтаун. По совету отца я надел деловой костюм – слегка помятый, но ничего страшного. Всю жизнь он говорил мне надевать костюм на встречи с потенциальными работодателями. Он не раз подрабатывал летом в магазине костюмов своего брата – ему было виднее. Но то было в 1950‑е. Готов поставить солидную сумму денег на то, что никто из Marvel не ходил на работу в костюме. Казалось странным приходить к ним в таком наряде. Впрочем, не более странным, чем заявиться туда без приглашения.

После поездки на лифте, которая показалась мне самой долгой в жизни, я предстал перед входом в офис Marvel. Я подергал ручку двери – заперто. Я позвонил в звонок. Спустя мгновение дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы из-за нее на меня смог выглянуть очень высокий и мускулистый мужчина. На нем была футболка и джинсы. Мысленно я отправил в адрес отца пару бранных слов.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил мужчина. По тону было ясно, что помогать он мне явно не собирался.

Я выдал речь, которую заучивал по пути в офис:

– Привет! Меня зовут Уолт Уильямс. Я хотел узнать, нет ли у вас каких-нибудь свободных вакансий. Я недавно выпустился из колледжа и всегда мечтал работать в Marvel. Поэтому решил просто заглянуть к вам и познакомиться. Я усердно работаю и быстро учусь. Готов делать что угодно, чтобы закрепиться в вашей компании, даже если придется начать с разбора входящих писем.

Все верно: весь мой план строился на том, чтобы начать строить карьеру с разбора почты. Почему? Потому что я такое по телику видел.

Мужчина распрямился:

– Письма тут разбираю я.

Я понял намек. Но не собирался останавливаться. Я уже заплатил за такси, чтобы добраться сюда, и был готов идти до конца.

– Что ж, как я и сказал, я буду рад взяться за любую работу. Что угодно, лишь бы стать частью семьи Marvel. Я могу с кем-нибудь это обсудить?

– Все ушли на обед.

– Ничего, – я протолкнул свое резюме сквозь щель в двери. – Если вы передадите кому-нибудь мое резюме, я буду очень благодарен.

– Ага-ага, – для него разговор был окончен. Он захлопнул дверь прямо у меня перед носом.

До сих пор я не получил от них никакого ответа.

В последующие пару недель я продолжил сползать вниз по карьерной лестнице писателя. Я был чересчур многословным, чтобы ограничиться короткими рассказами, но и на полноценную книгу меня бы не хватило. Эссе и статьи были для меня слишком сухими, от их написания хотелось вонзить себе в глаз карандаш. Я предлагал журналам свои рецензии на рестораны, театральные постановки, книги и фильмы. Ни одна из них не удостоилась даже ответа, и на то была серьезная причина: я никудышный критик. Если спектакль или ресторан выводили меня из себя, я легко мог разорвать их словами в клочья. Но мне не хватало вдумчивости, чтобы проанализировать и отметить то, что мне нравилось. Хорошо еще, что в те годы не было спроса на кликбейты и набросы на вентилятор. Иначе я бы никогда не узнал, что быть писателем и быть сволочью – две совершенно разные вещи.

Мои возможности сокращались, как и деньги на банковском счете. Мне необходимо было срочно что-то предпринять, иначе бы все мое приключение оказалось напрасным. Я настолько погрузился в отчаяние, что пошел на шаг, с которого стоило начинать.

Все на свете знают: если где-то висит флаг с одной звездой, под ним точно соберутся техасцы. Я сам считаю себя луизианцем, но если говорить откровенно, то по отцовской линии во мне четверть крови месящего говно ботинками ковбоя. Этого оказалось достаточно, чтобы одной июльской ночью меня занесло в бар «Одинокая звезда» в Мидтауне.

Исходив все пути, я решил прибегнуть к оружию последнего шанса. На Манхэттене жили два представителя Братства NoZe – Зальцман и Гроверфилд. Оба выпустились из колледжа лет за десять до меня. Мы никогда не были знакомы, но я был о них наслышан. Зальцман был сценаристом, а Гроверфилд – редактором в издательстве. Если кто и мог мне помочь, то только они. Я знал, что это не гарантия получить должность или даже рекомендацию. Наше побратимство давало мне шанс пропустить несколько кружек в баре и пожаловаться – не более того.

Если бы это была художественная книга, то на этом моменте наш герой представил бы себе, какие выгоды сулит ему знакомство со старшим и более успешным наставником. Он бы со сверкающими глазами выразил готовность пойти на все ради успеха, невзирая на моральные установки. А для опытных дельцов этого оказалось бы достаточно, чтобы взять героя под крыло, осознав, что он с ними одной крови.

Но ничего такого не случилось. Ведь это не вымысел, а моя жизнь. Я не столько герой, сколько скопление неуверенностей и параноидальных заблуждений, слепленных в форме пухлого паренька. Зальцман и Гроверфилд не скупились на выпивку, были вежливы, отвечали на любые вопросы. Меня же их дружелюбность только отпугнула. Не сумев наладить со мной контакт, они увлеклись беседой между собой, оставив меня познакомиться с их общим другом Уэйном.

– Чем занимаешься? – спросил он меня.

– Сейчас? Херней маюсь, – я терпеть не мог этот вопрос. Не потому, что он казался формальным, а потому, что ответ на него будто заставлял меня соврать. – Но теоретически я писатель.

– Круто. Работаешь над чем-нибудь конкретным?

– Ничем таким, что заслуживало бы обсуждения.

– Что ж, если тебе нужна работа, возможно, я могу с этим подсобить. Слышал когда-нибудь про Take-Two?

Никогда в жизни. Уэйна это не удивило. Take-Two Interactive была третьей по величине компанией в мире издательства видеоигр. Ее название не было на слуху, но в ее подчинении находилась студия Rockstar Games, разработавшая широко известную серию игр Grand Theft Auto. Дела у Take-Two шли ни шатко ни валко. Компания заляпалась в скандале, известном как Hot Coffee. Кто-то покопался в коде Grand Theft Auto: San Andreas и обнаружил материалы, связанные с недоделанной мини-игрой, где игрок мог заняться сексом в одежде со своей виртуальной девушкой, пригласившей его попить кофейку. Игрокам эта мини-игра была недоступна, Rockstar вырезала ее из игры. Но материалы оставались на диске, и прочесывающие код продвинутые программисты их отыскали. Они создали неофициальную модификацию, проще говоря, мод, который активировал недоделанные части кода и заменял одетых персонажей на обнаженные модели. Так и работают моды: меняют содержание игры, чтобы оно отличалось от задуманного разработчиками. Моды могут менять часть графики, вводить новые игровые механики или, как в случае Hot Coffee, разблокировать недоделанную мини-игру, которая никогда не должна была предстать перед публикой. Когда этот мод вышел, далекие от видеоигр люди не поняли, что произошло, и несправедливо обвинили во всем компанию.

– Как нетрудно догадаться, ситуация в Take-Two сейчас напряженная. Но это все еще отличное место для работы. И мы как раз запустили новое издательское подразделение – 2K Games. Я знаю, что они сейчас нанимают много сотрудников на низшие должности. Отправь мне свое резюме. Кто знает? Может, это судьба.

Спустя две недели я стоял в вестибюле офиса Take-Two в своей лучшей одежке и сверкал от пота. Меня ждало собеседование на должность игрового аналитика. Эта работа требовала играть в находящиеся на стадии производства прототипы и сообщать, как их можно улучшить.

Зайдя в вестибюль, Уэйн окинул меня взглядом и замер.

– Ты в костюме, – это был не вопрос и не утверждение. Скорее он не мог поверить своим глазам и невольно описал вслух увиденное.

– Это плохо?

– Если ты хочешь получить работу, то да. Слушай, просто сними пиджак и галстук, расстегни рубашку и закатай рукава. Никто в игровой индустрии не наймет человека, который надел костюм на собеседование. Ты этим показываешь, что ни черта не знаешь о том, как делаются игры.

– Я ни черта не знаю о том, как делаются игры.

– А вот этого им, пожалуйста, не говори.

Я последовал за ним в недры здания, раздеваясь по пути.

– Ты уверен? Я тут неслабо пропотел.

Август в Нью-Йорке был суров. Летом город превращался в огромную каменную печь для пиццы. От каждого доносился знакомый тошнотворно-сладкий запах крысиной смерти. Вонь меня не беспокоила, но жара была невыносимой. Пусть я вырос на юге, но ничто не подготовило меня к городскому лету. Я постоянно потел. Не чрезмерно, но достаточно, чтобы выглядеть промокшим до нитки. Такой вид сгодится для плавания в бассейне, но не для собеседования.

– Может, они не заметят.

Мы остановились у входа в зал для совещаний, где должно было пройти мое собеседование. Я был вспотевшим и взъерошенным, из кармана брюк у меня торчал красный галстук.

– Я выгляжу так, будто по пьяни возвращаюсь домой с выпускного.

Уэйн воздержался от того, чтобы похлопать меня по плечу или пожать мне руку – разумное решение с его стороны. Но зато он искренне мне улыбнулся.

– Просто будь собой. У тебя получится, – он открыл двери в зал и представил меня Лису.

Я ничего не знал о стоявшем передо мной человеке. Он был худощав и небольшого роста, но казался сильным. Его стиль в одежде напоминал корабельные наряды Викторианской эпохи. Глаза у него были разного цвета: один голубой, другой карий. Говорил он с сильным французским акцентом, который мешал уследить за словами.

Позднее я раскопал информацию о нем в Интернете и выяснил, что он начал работать в Ubisoft в 1997 году и числился там как участник команды, трудившейся над сетевой составляющей гоночного симулятора под названием POD. Четыре года спустя он уже был вице-президентом компании с солидным портфолио: Rayman, Splinter Cell, Prince of Persia: The Sands of Time. Невозможно установить, насколько Лис повлиял на успех этих игр, но, похоже, его вклад был существенным.

За годы нашего знакомства я наслушался про него разных сплетен. Одни говорили, что раньше он был стендап-комиком. Другие – что он втайне яро исповедует буддизм, а третьи – что он отверг все религии, так как в детстве стал свидетелем убийства, совершенного церковным служащим. Кто-то утверждал, что он итальянец, но маскируется под француза, потому что очень любит Францию. Кто-то говорил, что он американец, выдающий себя за французского подданного, потому что это позволяет ему без всякой опаски говорить ужасные вещи. Учитывая мой личный опыт, я готов поверить во что угодно из вышеперечисленного.

– Так, значит, это работа по части QA?

QA, или контроль качества, – это занятие тестировщиков, которые играют в разрабатываемые игры и находят там баги, которые нужно исправить.

Лис мотнул головой и суматошно возразил:

– Не-не-не-не-не. Игровой аналитик – творческая профессия. Ты должен будешь сравнивать наши игры с разработками конкурентов и придумывать, как улучшить наши проекты. Мы выпускаем игры на все платформы. Для этой работы ты должен быть знаком с PlayStation, Xbox и ПК. Что из этого у тебя есть?

– О, у меня нет никаких игровых платформ.

Он аж пошатнулся.

– В смысле, нет никаких?..

– У меня есть ноутбук, но он довольно старый. Я даже не уверен, что на нем запустятся игры.

– И при этом ты претендуешь на должность в игровой компании.

Остатки его заинтересованности во мне быстро улетучивались. Он искал человека, который разбирается в современных играх: знает все хиты, все новинки, знает, во что любит играть народ.

– Ну, у меня были и Xbox, и PlayStation, но я продал их перед тем, как переехать сюда. Я вроде как думал, что после колледжа я должен перестать играть в игры и найти работу.

Он рассмеялся. Моя необычайно наивная прямота вновь привлекла его внимание.

– Ты готов снова начать играть в игры? Или это для тебя не обсуждается?

– Если вы захотите, чтобы я играл, я не откажусь.

– Рад слышать, – ответил Лис. – У тебя есть ко мне какие-нибудь вопросы?

Я терпеть не мог задавать вопросы на собеседовании. Мой мозг, проявляющий явные признаки синдрома дефицита внимания и гиперактивности, способен выслушивать чью-то речь не более трех минут. После этого он включает фоновую музыку и переходит в режим экономии энергии. К счастью, на выручку часто приходит моя самовлюбленность, позволяющая фокусироваться на диалоге до полутора часов, если речь идет обо мне. Подходящая комбинация для собеседования, но только не тогда, когда приходит черед задавать вопросы. Мне явно не хватало информации, чтобы сформулировать внятный запрос. Когда кто-то спрашивает, есть ли у меня вопросы, самым честным было бы ответить: «Нет?» или «А можно еще поговорить обо мне?» Ни один из этих ответов не казался уместным.

Но в этот конкретный день что-то пошло не так. Может, я преисполнился уверенности в себе или естественные французские манеры Лиса оказались слишком заразительными. Кто знает? Но мной вдруг что-то овладело, и впервые в жизни я задал на собеседовании вопрос.

– Когда вы говорите, что я должен составлять отзывы о ваших играх, вы хотите получить честное мнение? Или вам просто нужен человек, который на все поддакивает и которому все нравится?

Только на середине фразы мой мозг осознал, что именно я собираюсь произнести. Мне как раз хватило времени обо всем пожалеть к моменту, когда последнее слово слетело у меня с языка. И прежде чем Лис успел ответить, я услышал в голове голос своего отца: «Ты хоть когда-нибудь научишься держать свой чертов рот на замке?» Он повторял мне это на протяжении двух десятилетий. И в кои-то веки я был склонен с ним согласиться.

Мы с Лисом никогда прежде не разговаривали. Что он мог подумать? «Да что это, черт возьми, за вопрос такой? Кем этот пацан себя возомнил?» Он должен был рассмеяться надо мной, наорать на меня, выставить за дверь, поставить на место. Но вместо этого он предложил мне работу.

Уэйн и Лис дали мне пару дней, чтобы обдумать предложение.

Действительно ли я хотел этим заниматься? Я перебрался в Нью-Йорк, чтобы стать писателем. Но пока стал лишь неудачником. И все же, разве это был повод, чтобы сдаться? Я не сомневался, что работать над видеоиграми будет весело. Но к писательскому делу прямого отношения это не имело.

Я послал сообщение режиссеру фильма по моему сценарию про ямайцев: «Эй. Есть какие-нибудь новости о съемках?»

Ответ гласил: «Давай поговорим завтра. У меня есть новая идея для тебя. Что, если бы Тони Монтана из “Лица со шрамом” гонял на пуленепробиваемом “роллс ройсе”? Притащи травки».

С другой стороны, почему бы мне не поработать над играми, пока моя карьера писателя не встанет на рельсы? Тем более что зарплата и медицинская страховка помогут мне дожить до этого момента.

Я написал Уэйну на электронную почту: «Я в деле».

4
Поешь говна или сдохни

Когда я присоединился к 2K Games в августе 2005‑го, компания только начинала вставать на ноги. Это был крошечный коллектив, не больше сорока человек.

Между тем аффилированная с 2K компания Rockstar Games шагала по миру неостановимой поступью гиганта. Даже учитывая скандал с Hot Coffee, никто не сомневался: люди продолжат покупать их игры. Для Rockstar скандалы были – и остаются – лишь кочками на дороге. Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взгляд на их продажи. Вычислить точное количество проданных игр непросто, но Grand Theft Auto: San Andreas, в которой и нашли пресловутый Hot Coffee, со времен релиза в 2004 году разошлась тиражом почти в 21 миллион копий. А за первые шесть месяцев с выхода в 2013 году новейшей части франшизы Grand Theft Auto 5 удалось продать 32,5 миллиона копий.

Мы были новичками и не претендовали на трон. 2K строила новую компанию, которая могла бы гордо встать позади Rockstar и оставить свой след в индустрии. Однако у нас в распоряжении не было франшизы уровня GTA. Наш график выхода будущих игр, мягко говоря, отдавал шизофренией. В наибольшем приоритете были игры по лицензии, основанные на фильмах или телешоу, например, «Чарли и шоколадная фабрика» и «Код да Винчи». За ними следовали разработки именитых студий, включая Firaxis и Irrational Games. То тут, то там мелькали всякие спортивные симуляторы: в разработке уже были игры про теннис и бокс, в дальнейшем планировались гонки и рестлинг в стиле луча либре[13]. Крайне разрозненный каталог. Но в этом и был смысл. Мы закидывали в море широкую сеть, надеясь выудить игру, которая станет для нас фундаментом.

Наши офисы располагались на третьем этаже маленького здания в районе Сохо. Лифт поднимал гостей в зону ожидания, где их из-за стойки ресепшен приветствовала Мириам. Чтобы попасть в главный офис, нужно было пройти через закрытую дверь по тусклому коридору с деревянными панелями на стенах и мимо остекленного зала для совещаний, который охраняла статуя рыцаря в клоунском парике. Оттуда люди попадали в просторную яркую комнату с окнами на угол Бродвея и Хьюстон-стрит.

Офис имел открытую планировку: никаких кубиклов, только длинные узкие столы, расставленные впритык. Каждое рабочее место было украшено узнаваемыми декорациями: фигурками героев, трофеями с прошлых проектов и японскими брошюрами о вреде волос в зоне бикини – ничего необычного. Стены демонстрировали более высокий класс – их украшали картины, которые выглядели одновременно бездушными и очень дорогими. Если вы знакомы с работами Дэмьена Херста[14], то знаете, о чем я говорю. Картины были не нашими (я имею в виду 2K), а принадлежали частной коллекции Райана Бранта – основателя нашей материнской компании Take-Two. Не знаю, как они действовали на остальных, но лично мне они каждый день напоминали о том, что я больше не в Луизиане. Все было всерьез. Нью-Йорк. Корпоративная Америка в самом соку.

За соседним от меня столом восседал Д. Т., – его реальное имя неважно. Чтобы оценить масштаб его личности, вам будет достаточно инициалов Д. Т., отсылающих к татуировке в виде симбиограммы, которую он хотел набить у себя в паховой области. С одного угла татуировка читалась бы как «долбоеб», а с другого – «трепездон».

Д. Т. расстегнул свой ремень и натянул его на лоб, чтобы удерживать рядом с ухом телефонную трубку. Он слушал еженедельное совещание по маркетингу и одновременно играл в одну из наших будущих игр. На протяжении получаса он расстреливал два трупа, пытаясь приблизить их руки к промежностям друг друга. Ему почти удалось достичь своей цели, и он не собирался останавливаться из-за какого-то там звонка.

– Уолтер, – обратился он ко мне, не поворачивая головы. – Эй, Уолтер! – Я не отвечал. – Да черт возьми, Уолтер! – Я пытался заглушить в голове его голос, но он не отставал: – Уолтер! Я тут на последнем издыхании, а ты меня игнорируешь? Ты нелюдь, Уолтер! Нелюдь!

Д. Т. завелся не на шутку. Он бы не отстал до тех пор, пока я бы не ответил. Лучше встретить напасть лицом к лицу.

– Чего тебе надо, Д. Т.?

– У тебя никогда не возникало страха, что ты пойдешь гулять близ Центрального парка и натолкнешься на одну из этих лошадиных упряжек, а лошадь случайно наступит тебе на ногу, и ты закричишь так громко, что напугаешь лошадь, она встанет на дыбы и высрет огромную кучу говна прямо в твой раскрытый рот, и ты буквально поешь говна и сдохнешь?

Это был мой брат-неофит, свет, разрезающий мою тьму, ассистент по пиару, сидящий рядом с игровым аналитиком. Мы оба были новичками – сотрудник № 40 и сотрудник № 41. Самые зеленые новобранцы, балансирующие между отделами производства и продвижения.

Разработка продукта была моей вотчиной. Нужно было взаимодействовать со студиями, разрабатывающими наши игры, и проверять, что они укладываются в сроки, бюджет и соблюдают должный уровень качества. Д. Т. занимался продвижением: маркетингом и пиаром – двумя схожими, но очень разными процессами. Маркетинг сосредоточен на потребителях. Задача маркетологов – что-нибудь вам продать, нужно вам это или нет. Поэтому они занимаются созданием рекламы, промокампаний и всего такого. Пиар сосредоточен на прессе. Это работа, которая строится на отношениях. Пиарщики организуют мероприятия, пресс-туры, интервью – все необходимое для журналистов, чтобы обеспечить читателя материалом, и все необходимое для издателей, чтобы продвигать их игры.

Мне и Д. Т. часто доводилось взаимодействовать с отделами друг друга. Как и положено новичкам, мы всюду были на подхвате. Оценивали билды, обеспечивали отзывы на ключевых этапах разработки, бегали за пивом, делали скриншоты, захватывали видеоролики, таскали тяжелые коробки и подавали заявки в ESRB – организацию, которая выдавала играм возрастные рейтинги на основе их содержания. Такова жизнь, когда ты начинаешь свой путь в творческой деятельности. Ты делаешь все подряд, чтобы однажды, если доберешься до вершины, ты знал, как и что работает. Конечно, приходится разгребать немало дерьма. Потому что все вокруг постоянно засрано, а у старших сотрудников никогда не хватает времени, чтобы прибрать за собой. Это называется «трудиться в поте лица». Если выдержишь – станешь достаточно закаленным для настоящих дел. Утонешь под массой черной работы – не успеешь оглянуться, как тебя вышвырнут, и это еще можно будет считать убийством из милосердия. Если ты не способен разгрести дерьмо на самом дне, то и не добьешься позиции ни на каком другом уровне.

Мы с Д. Т. играли в Serious Sam 2 – пятую (а вовсе не вторую) игру в серии шутеров про Серьезного Сэма. Разработка близилась к завершению, и вскоре диски с игрой должны были разлететься по всему миру, так что мы искали критические краши.

Краши – это хреново. Если ты столкнулся с крашем, это значит, что игра настолько поломалась, что ее необходимо перезапускать. Любая еще не вышедшая игра полна крашей. На самом деле и готовые игры часто выпускаются с крашами в коде. Но эти краши обычно происходят в результате цепи практически невыполнимых обстоятельств. Например, игра может крашнуться, если ты начинаешь второй уровень с ракетницей в руках и кидаешь гранату ровно в тот момент, когда открываешь первую дверь. Такие проблемы нас не интересовали, мы искали лишь критические краши – те, что делали прохождение игры невозможным. Скажем, если игра перезапускается всякий раз, когда ты открываешь первую дверь на втором уровне, – это критический краш. Если мы можем пройти игру до конца без крашей, она становится еще на один шаг ближе к тому, чтобы «уйти на золото» – так говорят про игры, готовые к релизу. Как только это случится, Serious Sam 2 будет отправлена в тираж. Начнут печататься диски и упаковки, заработает всемирная сеть дистрибуции.

Мы играли уже вторые сутки, и это было чертовски весело. Я никогда раньше не слышал про серию Serious Sam, но выяснил, что она рассказывала про «Серьезного» Сэма Стоуна – накачанного мужика из XXII века, отправленного в эпоху Древнего Египта, чтобы победить Ментала – лидера пришельцев, решившего захватить всю вселенную. В Serious Sam 2 Сэму предстояло посетить планету Сириус – родину технологически продвинутой расы сирианцев, чтобы собрать пять частей древнего медальона, необходимого для победы над Менталом. Сюжет был смехотворен и не стоил нашего внимания. Зато геймплей оказался очень веселым и неистовым: каждый уровень представлял собой сумасшедший дом, и градус безумия постоянно накалялся вплоть до финального уровня – бескрайнего поля под чистым голубым небом.

Вдали высилась пирамида. Это был Ментальный институт, где мы наконец должны были столкнуться с нашим смертным врагом. Все, что отделяло нас от победы, – череда непроходимых стен и армия, какой мы не встречали во всей игре. На нас неслись волны врагов: циклопы-альбиносы, зеленокожие рэгбисты, кибернетические динозавры, огромные роботы-пауки, демоны с танковыми гусеницами вместо ног и пушками вместо рук, качки с бомбами вместо головы и даже клоуны на одноколесных велосипедах. Мы не щадили никого.

Перед входом в пирамиду Ментала мы столкнулись с последним врагом – разъяренным носорогом в натуральную величину. Он понесся на нас с другого конца поля. Мы открыли огонь. Спустя считаные секунды механический зверь пал под градом наших пуль, и экран потемнел. Мы с Д. Т. оба прошли через это испытание и крепко сжимали свои геймпады. Настало время финальной и решающей битвы с боссом. Мы были готовы сразиться с Менталом не на жизнь, а на смерть.

Ожидание ощутимо затягивалось.

Продюсера, занимавшегося изданием Serious Sam 2, мы между собой называли Гик-качком. Он был плотью от плоти Нью-Джерси – майка без рукавов, идеальный загар, аккуратно подстриженная лицевая растительность. Но мускулы и показушный лоск лишь скрывали его внутреннее задротство. Комиксы, настольные игры, Dungeons & Dragons – этот парень был Вином Дизелем от мира видеоигровой индустрии. Однажды на вечеринке я лично видел, как он оборвал себя посреди предложения и спросил: «Все дамы уже разошлись по домам? – А потом расплылся в виноватой улыбке: – Ну что, кто тут хочет поиграть в Magic: The Gathering?»

В роли выпускающего продюсера от Гик-качка требовалось лишь одно: отправить игру в тираж. Но это чудовищное упрощение. Все равно что сказать: единственная задача жонглера – не разбить фарфоровую тарелку. Пока Serious Sam 2 приближалась к отправке на золото, Гик-качок вертелся как белка в колесе. Если ему удастся сдать игру в срок, это будет отлично. Уложиться в бюджет – еще лучше. А если ему удастся и то и другое, а игра окажется чем-то большим, чем дымящейся кучей дерьма, его можно будет считать сраным чудотворцем.

Чтобы не тратить внимания на мелочи, недавно он ввел правило «никаких вопросов». Прежде чем спросить у него что-либо, нужно было спросить себя: «Это действительно не терпит отлагательств?» На столе у Гик-качка всегда лежал тяжеленный шар для фитнеса. Если ты пришел к нему с вопросом, который он не посчитает важным, ответа ты не дождешься до тех пор, пока не сядешь, не раздвинешь ноги и не позволишь ему прокатиться этим шаром по твоим причиндалам.

– Вы уверены, что игра достойна уйти на золото?

Гик-качок посмотрел на меня из-за стола. Он уловил мой взгляд, направленный на шар, и движение рук, сжимающих промежность. Я не смог расслабиться, пока он не спрятал шар под стол. Мои гениталии были в безопасности.

– Что не так? – спросил он. – Игра крашнулась?

– Дело не в этом. Просто в ней нет финального босса. Ты проходишь последний уровень, доходишь до пирамиды главного злодея, и все. Включается финальная заставка, и идут титры. Конец.

– Этого не может быть. Там должен быть финальный босс. Разработчики говорили, что это будет самая масштабная битва с боссом в истории видеоигр.

– Там был носорог…

– Умоляю, скажи, что этот носорог был гигантским.

Я мотнул головой.

Нечасто приходится видеть, как человек оказывается на грани сердечного приступа из-за того, что убитый тобой носорог оказался всего лишь нормальных размеров. Но в нашем бизнесе бывает и не такое.

– Херня какая-то, – Гик-качок выдернул телефонную трубку из ее колыбели и набрал номер, не торопясь с благодарностями. – Я ценю, что вам удалось это подметить.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я.

– Выясню, что пошло не так. Потом выясню, как это можно починить, чтобы ничего не менять.

Ах! Кредо издателей. Все починить, ничего не менять. Улучшить игру, не создавая новых проблем. Это звучало как полный бред. Вроде прочих дерьмовых банальностей, на которые многие молятся, но которых никто не может достигнуть. Но у Гик-качка ушло всего полчаса на то, чтобы убедить меня в обратном.

Оказалось, что проблема с финальным боссом была вызвана сжатыми сроками. Разработчики собирались сделать самую масштабную битву с боссом в истории, но, к сожалению, им не хватило времени, и они решили вообще не делать никакого босса. Они хотели предупредить об этом 2K, правда, хотели! Но как-то запамятовали. В качестве знака доброй воли они предложили решить проблему и вставить босса в игру как можно скорее. Разумеется, Serious Sam 2 выйдет с самым масштабным боссом за всю историю – пирамидой Ментала. Разработчики превратили гигантскую пирамиду из финального уровня в босса – она поднималась на танковые гусеницы и катилась на игрока, выпуская в небо истребители и стреляя из разнообразного арсенала пушек. Проблема решена, ничего не поменялось.

– Это должно все исправить, – сказал Гик-качок. – Теперь вы даете игре зеленый свет?

С финальным боссом и без серьезных багов Serious Sam 2 должна была отправиться в производство, где ее отпечатают на дисках и разошлют по всему миру. Беда в том, что существует целое сообщество пиратов, жаждущих наложить лапы на оригинальную копию игры, чтобы взломать ее, перекомпоновать и загрузить на торрент-трекеры. В те дни мы боялись передавать копии игр случайным сервисам доставки – кто знает, что может случиться с ними в пути. Следовательно, кто-то из 2K должен был доставить копию игры к производителю в далекий Лондон.

Чтобы все было честно, мы с Д. Т. оба собрались прийти на работу с паспортами и багажом. Дальше все решал случай. Вытянувший короткую соломинку должен был спуститься и отправиться на такси в аэропорт имени Кеннеди. Приземлившись через семь часов, он бы вручил копию игры прямиком в руки Клаусу, который выглядел точь-в-точь как внебрачный сын Лемми Килмистера[15] из Германии и должен был любезно напоить курьера перед обратной дорогой в Нью-Йорк.

– Моя девушка будет в ярости, – заявил Д. Т. – Придется сказать ей, что меня могут отправить в Лондон. А у нас на вечер запланирован ужин с ее другом или коллегой, уже не помню. Даже не знаю, где у меня лежит паспорт. Полночи буду его искать.

– Может, паспорт тебе и не понадобится, – ответил Гик-качок. – Уолт может смотаться в Лондон. Но тогда тебе придется представлять демки с Брюсом на фестивале в эти выходные.

Брюс был продакт-менеджером в PR-отделе и непосредственным начальником Д. Т. На самом деле его звали Руз, но всякий раз, когда он представлялся, людям слышалось «Брюс». Годами он поправлял собеседников, но в конце концов смирился с этим. А после того как он неосмотрительно рассказал об этом в офисе, мы стали называть его исключительно Брюсом. Все, кроме Д. Т. У него для Брюса было запасено отдельное прозвище.

– Вообще, если так подумать, я не прочь прошвырнуться в Лондон, – сказал Д. Т. – Все лучше, чем провести все выходные с персидским козлозмеем.

Со стороны Д. Т. это прозвучало удивительно колко. Я бы даже заподозрил его в расизме, если бы сам Брюс в этот момент не вылез из своего кубикла и не парировал:

– Как только меня не называли. Брюсом Карпатским. Эн Сабах Рузом[16]. Папочкой. Теперь вот персидским козлозмеем. Я определенно не назвал бы себя коварным искусителем, но могу понять, почему менее одаренные умом создания так считают.

Уходя, Брюс не сводил с нас глаз и ни разу не моргнул.

Было решено, что Д. Т. поедет в Лондон, а я составлю Брюсу компанию на фестивале комиксов в Чикаго, чтобы представить демоверсию грядущей игры. Мы запланировали встретиться с ним в офисе утром пятницы, а оттуда отправиться в аэропорт.

Я обнаружил его на входе с одним большим чемоданом и двумя спортивными сумками.

– Предоставляю их тебе, – он указал на сумки.

– Не поможешь?

Брюс покачал головой:

– Одно из преимуществ должности продакт-менеджера в том, что тебе больше не приходится ничего таскать.

Я с кряхтением водрузил сумки на плечи.

– Что там вообще?

– Всякий мерч. Футболки. Может, какие-то плакаты.

Мерч – это рекламный хлам, который пытаются выдать за желанные коллекционные предметы. Шапки, наклейки, нашивки, плакаты – все, что люди будут готовы носить или показывать другим. Мерч – это круто. Ты даешь фанатам что-то, что они не смогут купить ни в одном магазине. А они взамен соглашаются быть для тебя ходячим рекламным щитом. Кто вообще согласится на подобное дерьмо?..

– А мне футболку можно? – спросил я.

В какой бы отрасли вы ни работали, никогда не отказывайтесь от бесплатной футболки. Особенно если в ней можно пойти на работу. Одежда стоит денег. Мерч бесценен.

Демоверсии, как и многие другие стороны продвижения продукта, – это ложь. Демка может выглядеть как игра и играться как игра, но это не игра. Игра все еще находится в разработке и совсем не готова к публичному показу. Демка – совершенно отдельная сущность, созданная для того, чтобы продемонстрировать, какой будет финальная версия. Это крайне постановочное цифровое представление. Смотри, но руками не трогай.

Разработчики ненавидят демки. В основном потому, что важная работа встает ради создания чисто рекламного опыта. Мы не делаем уровни игры один за другим. Чаще всего сразу несколько уровней создается одновременно. Чтобы демка предстала перед зрителями в лучшем виде, команде приходится отвлечься от основной разработки и заняться фальшивкой. И нет, когда демка готова, ее нельзя просто вставить в игру. Демоверсии слишком постановочные и узконаправленные. Чтобы заставить демки работать в контексте всего остального, их приходится переделывать с ноля.

Для презентации демоверсии обычно нужно два человека: один играет в игру, другой о ней рассказывает. Каждый момент прописан заранее, даже если он сопряжен со случайностью. Это позволяет сохранить иллюзию того, что демка отражает качество финального продукта. Когда кто-то играет прямо перед тобой, кажется, что все работает, а видимое на экране станет доступно и тебе, как только ты заполучишь игру в свои руки. Это простая манипуляция, но она срабатывает почти всегда. Следуй сценарию – и зрители увидят ровно то, что ты хочешь им показать. Сделай шаг в сторону – и все развалится на части.

Демоверсии – отстой.

– Я так подумал, ты ведь можешь представить все демки сам, – сказал Брюс. Мы собирали наш стенд на фестивале в ожидании первой волны посетителей. – Будешь и играть, и рассказывать. А я просто пообщаюсь с народом. Что скажешь?

Я сразу решил, что это шутка, и подыграл ему:

– Мне норм.

Возможно, мой ответ прозвучал слишком серьезно, так что Брюс переспросил:

– Ты правда справишься?

– Справлюсь, если ты мне купишь что-нибудь на фестивале.

– Ну, я даже не знаю… – Брюс поколебался. Я ждал, что он сменит тему, но вместо этого он сказал: —Только давай договоримся, что на все траты у тебя будет 1500 баксов.

От меня потребовалась вся моя собранность, чтобы не уронить челюсть на пол.

1500 долларов? Это шутка такая? Я надеялся на 25. И все, что от меня требуется, – играть в игры все выходные? Будь я дома, я бы сделал это забесплатно.

Я закатил глаза и скорчил недовольную рожу. Если Брюс поймет, насколько он просчитался, сделке не бывать.

– Ну ладно, сойдет. Только мне надо будет время от времени отлучаться в сортир. И еще дай мне полчаса свободного времени в воскресенье, чтобы прогуляться по фестивалю и выбрать, что я хочу.

Брюс протянул ладонь:

– Заметано.

Следующие два дня я почти полностью провел за темными кулисами нашего стенда, где мы показывали демки. Один показ занимал около десяти минут. После этого аудитория в 10–15 человек разбредалась по своим делам, и к стенду подходили новые люди. С учетом пятиминутных перерывов между показами я проходил демку примерно по четыре раза в час.

За стенами моей темной комнатушки работники стенда трубили во все трубы, чтобы обеспечить мне аншлаг. В прошлом на их месте могли бы оказаться юные привлекательные девушки в откровенных нарядах – во всем мире их прозвали booth babes[17]. Так было заведено, поскольку считалось, что единственное, чего задроты хотят больше игр и комиксов, – это секс. Поставь у своего стенда пару цыпочек, и мальчишки побегут к тебе, спотыкаясь на ходу. Некоторые компании до сих пор прибегают к подобному приему, но в целом такое встречается все реже. С ростом и популяризацией игровой индустрии она стала потихоньку отказываться от объективации женщин ради маркетинга. Ряд фестивалей вообще запрещает использование booth babes. И я этому рад – это всегда был циничный ход. Если игра хороша, люди опробуют ее и так – для этого не нужны чужие тела. И, что важнее, аудитория игр давно не исчисляется белыми мужчинами переходного возраста. Наши потребители, разработчики и игровая пресса стали более разнообразными, чем когда-либо. Фестивали и другие мероприятия должны быть инклюзивными, чтобы никто не чувствовал себя не в своей тарелке.

2K не прибегала к услугам booth babes. Вместо них наш стенд окружали юные парни и девушки, разодетые в брендированные футболки и черные штаны. Конечно, они были симпатичными. Уж во всяком случае выше среднего. Но в первую очередь потому, что нанимали их через актерские агентства, а не зазывали с улицы. Они не вполне понимали, чем занимаются. Кто-то из парней играл в видеоигры, но не думаю, что они хоть раз читали комиксы. Это место было для них чужим. Но они старались как могли. Вызубрили наизусть все ключевые фишки игры, рассказывали о них с правдоподобным возбуждением и не смотрели свысока на людей, выряженных в обтягивающие трико и тратящих зарплату на разные игрушки.

В очередной раз отлучившись в туалет, я заметил, как одна из наших девушек плачет за стендом, и спросил у Брюса, что случилось. Судя по всему, она неудачно описывала особенности игры, а представитель разработчика услышал это и устроил бедолаге взбучку.

Мне стало обидно за нее, и я пригласил эту девушку пару раз посмотреть демку. Если она послушает, как кто-то другой продвигает игру, это может помочь ей во всем разобраться. Спустя пару часов я услышал, как она с энтузиазмом пересказывала кому-то мою речь слово в слово. Ну и славно. Я высунул голову из своей каморки, чтобы с гордостью оценить плоды собственных усилий. И к своему ужасу увидел, как эта дамочка схватила за плечи шеф-редактора Marvel Джо Кесаду и учтиво закричала ему прямо в лицо:

– А ВЫ СЛЫШАЛИ, ЧТО…

– Не-не-не-не-не! – Я рванулся вперед и освободил господина Кесаду от ее рук. – Все хорошо, этого достаточно. Он все знает про эту игру, и ему не интересно.

Джо перевел все в шутку и отправился по своим делам. На долю секунды я задумался о том, чтобы остановить его и узнать, передал ли все-таки тот парень, разбирающий почту, ему мое резюме, чтобы история описала полный круг. Но с него было достаточно приставаний на сегодня.

– Я что-то не то сказала? – спросила девушка.

– Ты отлично справилась. Просто это очень важный человек.

– Типа какой-то деятель?

Я подумал про себя, что это слово подходит ему как нельзя лучше.

– Ага, деятель, – я улыбнулся и кивнул. – Он очень деятельный.

Когда я играю в демку и одновременно презентую ее публике, глаза фокусируются на экране. Это все равно что прогуливаться по улице, жуя жвачку. Слишком много всего происходит, чтобы уделять внимание кому-то постороннему. Я приветствую людей, когда они заходят, и желаю им приятного вечера напоследок, но этим наши взаимодействия исчерпываются.

Если бы тот паренек не посмотрел демку два раза подряд, я бы ни в жизнь его не заметил. Я ни слова не сказал ему, когда он снова подошел к стенду в потоке новых людей. То ли мои глаза задержались на его лице слишком долго, то ли он просто понял, что я его узнал, и сразу вжался в кресло, словно пытаясь спрятаться. Что было не очень эффективно, учитывая, что он сидел в первом ряду. Спустя десять минут зал опустел. А еще через две минуты парень снова вошел в зал в составе новой группы посетителей. Он держался позади, прижимая к груди охапку комиксов, будто пытался загородить ею висящий на шее бейджик. Видимо, это был проход на три дня, а значит, на нем было напечатано его имя.

Даже бросив беглый взгляд на аудиторию, я не мог его не приметить. Если ты приходишь посмотреть демку третий раз кряду, на тебя обратят внимание.

– Вижу, тебе очень понравилось шоу, не так ли?

Парень покраснел и качнул головой:

– Да, сэр.

Он отвернулся от меня, пока я не запустил демку. Идя по знакомому сценарию, я периодически поглядывал в зал, чтобы узнать, чем он там занят. Парень вытаращился в экран, не сводя с него глаз.

«Ого, – подумал я. – Ему и впрямь понравилось шоу».

Когда народ повалил к выходу, паренек задержался позади. Теперь я увидел, что ему было лет десять – двенадцать.

– Извините, – он выглядел смущенным, будто его поймали на воровстве. – Мне не стоило снова сюда прокрадываться.

– Ты не сделал ничего плохого. Если хочешь посмотреть демку, приходи и смотри. Мы все здесь именно ради этого.

– Даже если я ее уже видел?

– Слушай, если она тебе настолько понравилась, что ты захотел посмотреть ее снова, это же офигенно. Можешь смотреть столько раз, сколько захочешь.

Я лишь дважды в жизни видел искреннюю детскую радость. Впервые – когда притащил к продающим печеньки девочкам-скаутам огромную пустую сумку и сказал заполнить ее до отвала. Во второй раз – на этом фестивале.

Паренек еще трижды заходил посмотреть демку. В перерывах я скормил ему немного «конфиденциальной» информации. Я не раскрывал каких-то серьезных секретов, хотя эта часть программы все же не входила в мою презентацию. Но для него этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать, будто он получил доступ к чему-то особенному. После шести презентаций он все-таки решил вернуться в зал фестиваля. Перед уходом я дал ему столько мерча, сколько он смог унести – футболок, плакатов, всего, что у нас только было.

– Вы не знаете, тут показывают еще какие-нибудь игры?

– Хороший вопрос. Честно говоря, без понятия. Я весь день заперт у себя в каморке, играю в демку.

– А, ну ладно. Что ж, спасибо еще раз! – Он ушел за кулисы и, как мне казалось, навсегда исчез из моей жизни.

Презентация демок бывает неблагодарным занятием. Тебе периодически задают вопросы вроде «Когда игра выйдет?», «На каких она будет платформах?», «А мультиплеер будет?» На что всегда следует согласованный с PR-отделом ответ: «Мы пока не можем ничего об этом сказать». Максимум, на что ты можешь надеяться, – хохот зала над твоей отвлеченной шуткой. Такие моменты всегда приятны, но это просто умение развлечь толпу и ничего более. А показывать демки представителям прессы бывает еще хуже. Журналисты стараются не проявлять никакой эмоциональной реакции, как будто это их дискредитирует. Ты словно разговариваешь со стеной. А в конце слышишь: «Когда игра выйдет? На каких платформах? А мультиплеер будет?»

К слову: пожалуйста, перестаньте спрашивать, будет ли в игре мультиплеер. Не будет.

Я всего несколько месяцев пробыл на этой работе, а вся магия уже практически улетучилась. Когда ты усердно над чем-то трудишься, тебя возбуждает мысль о том, чтобы показать кому-то свое творение. Но стоит лишь несколько раз столкнуться с натренированными невозмутимыми лицами журналистов или прочитать пару гневных комментариев от нереализовавшихся великовозрастных геймеров, как это возбуждение гаснет. Со временем ты занижаешь планку своих ожиданий. Черт возьми, тебя к этому приучивают. Как собаку, которая получает газетой по морде всякий раз, когда запрыгивает на диван. «Ничего не поделать, – говоришь ты себе. – По крайней мере, люди увидели игру». Внутри тебя умирает маленькая частичка твоей мечты, и ты еще на шаг приближаешься к тому, чтобы воспринимать все это просто как очередную работу.

Но потом какой-то случайный паренек забредает на твою презентацию, и ты скрашиваешь его день. Теперь он знает, что где-то в будущем его будет ждать твоя игра. И на несколько мгновений вы оба испытываете настоящую радость, потому что, черт побери, видеоигры – это охренительно.

Паренек снова вернулся к концу дня.

– Еще один сеанс?

– Не, – ответил он. – Я хотел что-нибудь вам принести, раз вам нельзя покидать стенд. – Он протянул мне рекламный комикс – кроссовер между The Darkness и Witchblade. Значок в углу сигнализировал о том, что это эксклюзив специально для фестиваля. Поверх обложки серебряными чернилами был начертан свежий автограф. – Авторы подписывали комиксы у своего стенда.

– Ух ты. Это очень мило с твоей стороны, но не могу же я забрать твой комикс.

Он достал запасную копию:

– Все в порядке, у меня их два.

Не люблю, когда незнакомцы оказывают мне любезности. Та часть моего мозга, которая отвечает за реакции, просто не способна выдать подобающий ответ. С одной стороны, такой внезапный акт доброты заслуживает ответной искренности. С другой стороны, кому-то это может показаться странным. Когда кто-то делает мне добро, мои эмоциональные струны скручиваются в спираль. Что бы я ни сказал, я выгляжу как рептилоид, убивший землянина, натянувший его кожу и пытающийся изобразить человеческие эмоции.

Возможно, паренек это понял и избавил меня от необходимости что-то отвечать. Просто снова поблагодарил меня за возможность посмотреть демку и за бесплатный мерч. А затем растворился за кулисами, на этот раз навсегда.

В воскресенье, когда фестиваль уже подходил к концу, Брюс просунул голову в мою каморку и кивнул мне: «У тебя полчаса. Время пошло».

Я уже знал, чего хочу. Фестиваль был слишком огромным. Я знал, что тридцати минут мне никак не хватит, и использовал свои походы в туалет как возможность выйти на разведку, постоянно выбирая разные маршруты. Подходящая вещь нашлась совсем неподалеку.

В соседнем ряду стоял стенд увенчанного наградами художника Алекса Росса, где продавались оригиналы его набросков и рисунков. Я долгие годы был фанатом его творчества, но даже не представлял, что когда-нибудь заполучу себе его работу. Среди товаров были ранние версии рисунков Росса, которые он сделал для вступительных титров фильма «Человек-паук 2». Всего четыре рисунка на двух страницах. Все вместе они обошлись бы мне в 1750 долларов. На 250 долларов больше, чем выделил мне Брюс. Разницу я должен был оплатить сам, но у меня не было таких денег. У меня была мысль купить только один рисунок, но я не мог заставить себя выбрать, какой именно. Оставалось лишь сдаться и подыскать что-нибудь другое.

Пока я мучался над решением, рядом со мной возник Брюс и в своем фирменном жутковатом стиле тихо проговорил:

– Алекс Росс, значит?

Он молча выслушал мои объяснения, периодически кивая. А затем выловил продавца.

– Я думаю прикупить эти две страницы с Человеком-пауком. 1500 долларов хватит?

Продавец ни секунды не противился.

– Ага, пойдет. Я упакую их для вас.

Черт побери, это что такое было? Он что, сторговался? Для меня это было необъяснимо. Я пытался торговаться лишь один раз в жизни, когда покупал книжки на уличном развале в Нью-Йорке. Мои попытки были настолько жалкими, что в итоге я не только заплатил полную цену, но и был вынужден извиняться. Подобно многим другим вещам, об умении торговаться я знал только из телика. Вроде как сначала нужно заломить нереальную цену, а потом потихоньку сдавать назад, пока стороны не придут к соглашению. Но Брюс такими глупостями не занимался. По сути, он кинул деньги на пол и сказал: «Подними это и принеси мне чертов товар».

– Ты что, волшебник? – спросил я.

– Ага, – Брюс сдвинул брови и изобразил самый убедительный магический жест, на который был способен. – Никому не рассказывай. – Он принял спокойную позу и потянулся за кошельком. – А еще мы дружим с этим продавцом. Если на полках появляется свежий выпуск «Чудо-женщины», я первым об этом узнаю. Алексу Россу досталось немало моих денежек.

Продавец вернулся и отдал рисунки Брюсу, который в свою очередь протянул их мне:

– Заслужил.

С тех пор я собрал небольшую, но достойную уважения коллекцию оригинальных рисунков. Она столь скромна лишь потому, что я придирчив в выборе. Я покупаю только те рисунки, которые связаны с важными для меня моментами жизни. Они украшают весь мой дом, но рисунки Алекса Росса я храню рядом с рабочим столом. Бывает легко утонуть в каждодневной рутине и забыть, почему ты любишь свою работу. Эти рисунки напоминают мне о важном. Например, о том, что иногда нормально провести все выходные за видеоигрой. И о том, что когда-то рабочая поездка на фестиваль комиксов была настоящим приключением.

В следующий понедельник мы с Д. Т. оказались в совершенно тихом офисе. Никаких входящих писем. Мы обошли каждого продюсера, помощника, менеджера – ни у кого не было для нас никаких задач. Не во что играть. Нечего обозревать. Мы решили как следует пообедать.

– Мы лишние, Уолтер! – рявкнул Д. Т. с сэндвичем во рту. – Нас стоит сократить!

В тот момент это звучало правдоподобно. Во время моего собеседования на должность Лис сказал, что 2K нужен игровой аналитик, чтобы разгребать работу, на которую у продюсеров нет времени. Теперь, когда с лишней работой было покончено, в нас не было нужды.

– Сами виноваты, – ответил я. – Мы слишком быстро со всем управились. Как думаешь, скоро они поймут, что мы им больше не нужны?

– Через неделю-две. Это большая корпорация, Уолтер. Никто не скажет тебе: «Сри или слезай с горшка». Нас просто выдавят отсюда и не заметят. Говорю тебе, наши дни сочтены.

Остаток наших 60‑сантиметровых сэндвичей с говядиной и плавленым сыром мы дожевывали в тишине. Мечте пришел конец. Пришла пора задуматься о настоящей работе.

Когда мы вернулись в офис, нам помахал Гик-качок: «Вас ищет Лис».

Не стоило недооценивать эффективность корпоративной машины 2K. Мы с Д. Т. обменялись грустными понимающими взглядами и отправились навстречу судьбе.

Лис не сидел в зале с другими сотрудниками. У него был маленький кабинет со стеклянными стенами, расположенный в стороне. Единственное кресло в комнате принадлежало ему. Нам с Д. Т. пришлось ютиться на низкой скамейке, обитой кожей. Лис взирал на нас свысока. Классическая уловка, дающая психологическое преимущество. Но в данной ситуации был необычный поворот: над самим Лисом висело чучело – здоровенная голова лося. Должно быть, живым этот зверь весил целую тонну. Нас сковал стеклянный взгляд его мертвых глаз.

– Итак… Над чем работаете?

– Прямо сейчас ни над чем, – ответил я.

– Серьезно? – Лис резко поднял голову, словно поставленный в тупик щенок. – Я слышал, что вы двое очень занятые.

Это что, какая-то уловка? Может, он пытался таким образом подготовить нас к плохим новостям?

– Мы были заняты, но уже все закончили. Теперь просто ждем следующего задания.

– Хм-м-м… – Лис без предупреждения хлопнул в ладоши. – Ну, тогда хорошие новости! У меня есть для вас задания. По одному на каждого. Потому что я очень щедрый человек.

Я мысленно поблагодарил Бога за то, что он закрыл глаза на всю мою ересь и дал мне второй шанс. На этот раз я буду умнее. Буду затягивать работу как можно дольше.

– Уолт, я хочу, чтобы ты занялся Top Spin 2.

Погодите… Игра про теннис? Ну уж нет.

– Эм… Не уверен, что справлюсь. Я ненавижу теннис. – Мысль о том, что меня не увольняют, настолько меня воодушевила, что я тут же решил выстрелить себе в ногу. – Это скучный и тупой вид спорта. Я его не понимаю.

Я попытался принять извиняющийся вид. Взгляд Лиса намекнул, что это не сработает.

– Думаешь, что сможешь увильнуть от работы только потому, что не любишь теннис?

– Я совсем не это имел в виду. – Вообще-то я именно это имел в виду, но настаивать на своих словах было бы излишне. – Я хотел сказать, что не смогу составить полезный отзыв. Если игра плохая, она мне не понравится. Если она хорошая, мне она все равно не понравится. Может, это вообще лучшая игра про теннис на свете, но мне это будет невдомек. Понимаете?

Лис смерил меня взглядом, размышляя над ответом. Наконец, он сказал:

– Справедливое замечание. Хотя оно мне и не нравится. Тогда Д. Т. займется Top Spin. А ты пока можешь заценить Oblivion.

И тут мое сердце разорвалось. Я умер.

Давайте я расскажу вам о маленькой видеоигровой франшизе под названием The Elder Scrolls. Это серия разработанных Bethesda Softworks фэнтезийных игр, известных благодаря своим масштабным мирам и нелинейному геймплею. Я никогда не играл в первые две части франшизы – Arena и Daggerfall, но с Morrowind, которую я покупал три раза, меня связывает долгая история.

Впервые я познакомился с ней, еще будучи первокурсником колледжа. Я заметил ПК-версию Morrowind на распродаже в книжном магазине кампуса и был очень заинтригован. Я уже решил, какие предметы буду прогуливать, и продал связанные с ними учебники, чтобы купить игру. Сделка состоялась моментально в одном месте.

Мой компьютер справлялся с Morrowind не лучше, чем я сам справился бы с марафоном. Даже после выбора минимальных настроек графики игра работала только по 15–30 минут, после чего неизбежно вылетала. В детстве я не играл на ПК, только на консолях. Я понятия не имел, что такое системные требования. Но меня было не удержать. Мой первый опыт в Morrowind отличался низким разрешением картинки и обилием багов, что не помешало мне провалиться в игру. После каждой перезагрузки я вновь и вновь рвался в этот мир, страстно желая узнать, что же еще я смогу в нем найти. Единственная причина, по которой я оставил эти попытки, заключалась в том, что Morrowind была слишком хороша. Спустя пару недель я отдал диск другу. Слишком уж больно было видеть ее на моем компьютере и знать, что я не могу погрузиться в игру на долгие часы.

Спустя четыре года, во время работы в торговом центре Остина, я нашел со скидкой версию для Xbox и сразу же ее прикупил. У меня даже не было консоли, но она имелась у моего друга, который мне задолжал. Так что можно считать, Xbox был и у меня. Я бросил клич, и тем же вечером он притащил консоль ко мне.

– Ты ведь купил версию Game of the Year? Со всеми дополнениями? – спросил он.

Спустя час я уже покупал Morrowind в третий и последний раз. Мой кошелек был опустошен, но сердце полно радости.

На поверхности The Elder Scrolls схожа с Dungeons & Dragons. События игр разворачиваются в средневековом мире, напоминающем Европу и населенном людьми, эльфами, орками, кошколюдьми и рептилоидами. Доступный игроку ассортимент навыков разбит на привычные категории: скрытность, владение оружием и магию. Но эти сходства не делают франшизу вторичной. Вселенная и населяющие ее существа лишь фундамент. Уникальной историю делает то, как эти элементы используются. Morrowind замешивает их так, что на выходе получается одновременно знакомый и чуждый мир.

Вварденфелл – родина серокожих эльфов-данмеров – земля из камня и пепла, где гигантские грибы растут вровень с вековыми соснами. Мне предстояло стать ее героем – Индорилом Нереваром, переродившимся в теле данмерского вора Уолта. Я мог бы освоить новый класс, скажем, бойца или мага, но не видел в этом смысла. Зачем напрягать задницу в боях за деньги и могущество, когда все то же самое можно просто наворовать? А деньги и могущество мне были необходимы, чтобы сойтись в битве с бессмертным Дагот Уром, над которым мне пророчили победу. К счастью, Дагот Ур и его последователи были заперты в сердце Красной горы, так что я мог скитаться по миру до тех пор, пока не буду готов надрать их ленивые задницы.

Первым делом я отправился напрямик в Вивек – крупнейший город Вварденфелла, в котором я вломился в сокровищницы Дома Хлаалу и стал самым богатым приключенцем среди тех, что еще не достигли пятого уровня. Кровью я проторил себе дорожку к вершине Гильдии убийц. Возглавил Имперский культ, оставаясь патриархом родной данмерской религии. Стал Великим мастером ночи, а также двойным агентом в гильдиях воров и бойцов. Добравшись до морозного северного острова Солстхейма, я настолько погрузился в игру, что занавесил все окна и выкрутил кондиционер на отметку ниже 20 градусов. За окном было лето, но мне хотелось ощутить морозные укусы ветра. Я сидел на полу в одних трусах и в то же время наводил хаос на города в облике оборотня, просто потому что это было весело. Между делом я по-быстрому заглянул к Красной горе и пояснил Дагот Уру, что бессмертие хрена лысого не стоит, если ты столкнешься с кем-то вроде меня. А потом вернулся к шикарной жизни.

Я скучаю по дням, когда я мог настолько безоглядно погрузиться в игру. Легко винить во всем взросление, но правда в том, что и игры изменились. Сейчас нет отбоя от открытых миров, но практически ни один из них не приближается к миру Morrowind по насыщенности и качеству. Это все еще одна из лучших игр, в которые я когда-либо играл. От моей первой дегустации Morrowind на ПК до полноценной трапезы за Xbox прошло четыре года. И поверьте мне, ожидание полностью того стоило. Я практически готов купить ее еще три раза, поскольку считаю, что Bethesda заслуживает этих денег.

Лис знал о моей любви к Morrowind, я упоминал о ней в интервью. Возможность встретиться с ее создателями и поиграть в сиквел Oblivion была ни много ни мало подарком. Я и не пытался скрыть свое фанатское возбуждение. И именно по этой причине Лис выловил меня за день до того, как я должен был сесть на поезд из Нью-Йорка в Бетесду, штат Мэриленд. Он хотел, чтобы я усвоил: радоваться нормально, но следует соблюдать осторожность. Эта поездка была не лишена рисков.

Подчас непросто разобраться в отношениях между издателями и студиями разработки. Разработчики делают игру. Это творцы, которые в поте лица претворяют свое художественное видение в жизнь. К сожалению, разработка стоит огромных денег, особенно если игра относится к категории AAA. Не буду грузить вас лишней математикой, но представьте себе студию из 60 сотрудников со средней годовой зарплатой в 50 тысяч долларов, при том что создание игры занимает три года. Бюджет уже достигает 9 млн долларов, и это не считая маркетинга, пиара, премий и кучи всего другого. У большинства разработчиков нет таких денег на кармане, поэтому они обращаются к издателю. Сделки бывают разными, но обычно издатель покрывает стоимость разработки и продвижения игры в обмен на прибыль. Если продажи игры достигают определенной отметки, разработчики получают роялти. Но большинство игр роялти не приносят. Это обычный бизнес, тут не к чему придраться. Проблемы возникают на уровне творческого контроля.

Проще всего сказать, что издатель выполняет для разработчика ту же роль, что покровитель для художника, но это неверно. Такое сравнение словно разделяет пунктирной линией две стороны сделки: одна творит искусство, другая выдает заказы. Покровитель вполне может заказать у художника картину на определенную тему. Но художник обычно волен интерпретировать заказ в силу своего творческого видения. Это вредное упрощение отношений издателя и разработчика, подразумевающее, будто издатель не имеет отношения к творчеству, а разработчик может свободно распоряжаться своим талантом.

Чтобы добраться до истины, стоит развеять миф о разработчиках. Студии разработки AAA-игр – не сборища художников, а компании, основанные на том принципе, что играми можно заработать деньги. И в этом нет ничего плохого! Алчность и творчество не взаимоисключающие вещи, и всем нам приходится платить по счетам. Разработка коммерчески успешных игр, привлекающих широкую аудиторию, не делает тебя жадной корпоративной шлюхой. Обратное тоже верно: создание построенных исключительно на творческом видении игр – это совсем не страховка от превращения в голодного до денег жопошника.

И если разработчики не обязательно на сто процентов чисты сердцем, то нельзя сказать, что издатели вовсе его лишены. Не каждый, кто держит руку на кошельке, является Эбенизером Скруджем[18]. Большинство издателей – открытые к сотрудничеству кураторы, которые используют собственные ресурсы, чтобы студии смогли создать нечто масштабное, что они никогда бы не сделали сами по себе. Если издатели порой оставляют разработчиков в тени, то только потому, что репутация издателя более увесиста. В этом риск, связанный с любым кураторством: аудитория в первую очередь заклюет того, чье имя ассоциируется с качеством, даже если это не сам автор.

Разработчики действуют в меньших масштабах, поэтому мы относимся к ним гуманнее, присваивая их корпоративной идентичности имя и лицо. Мы фетишизируем разработчиков, потому что созданная ими красота наполняет наши жизни, и мы обречены считать эту красоту ценностью вне зависимости от определения того и другого. Демонизировать издателя как далекую от людей и суровую корпорацию гораздо проще. Что бы ни случилось, на кого-то всегда можно положиться, а кого-то всегда можно обвинить. Это удобный для всех порядок вещей.

Так за кем же последнее слово – за создающим игру разработчиком или за спонсирующим ее издателем? Большинство скажет, что за разработчиком, но так бывает отнюдь не всегда. Обе стороны хотят, чтобы игра была успешна и принесла тонну денег. Но это не значит, что они во всем согласны. Скажем, разработчик хочет сделать однопользовательскую игру, а издатель считает, что она продастся большим тиражом, если в ней будет онлайн-режим. Разработчик не согласен, издатель угрожает отменой проекта, и внезапно в игре появляется мультиплеер. Это крайность, но вы поняли, о чем я. Честно говоря, обычно вмешательство издателя принимает форму советов вроде «Понизьте сложность, чтобы сделать игру доступнее». Казалось бы, безобидные фразы, но разработчикам от них все равно становится не по себе.

Лис предупредил меня, что в застенках Bethesda я буду официальным представителем 2K – издателем во плоти. Многие в студии воспримут мое появление как дурной знак. Они будут вести себя уклончиво, уходить от ответов, боясь, что я хочу обвести их вокруг пальца и выведать какие-то важные тайны. Мне придется смотреть в оба. Студия, подбирающаяся к концу многолетнего цикла разработки, похожа на корабельную команду, которая слишком долго пробыла в море. Монотонные будни исказили разум и притупили чувства людей. Кроме работы и надежды увидеть землю на горизонте, выхода нет. В таких условиях даже у самых стойких могут возникнуть параноидальные предрассудки. Ходят слухи о том, что представители издательств порой пропадают, а потом их тела с перерезанной поломанным компакт-диском глоткой обнаруживают в сточной канаве. Кто может опровергнуть это? Точно не я. Можете спросить меня о шраме на шее, но я клянусь, это всего лишь последствия операции.

Вразрез со всеми предупреждениями персонал Bethesda вел себя очень гостеприимно. Все, с кем я общался, были очень дружелюбными и с радостью делились результатами своих трудов. Я смотрел на все широкими глазами, словно малец в кондитерском магазине, что, вероятно, работало мне лишь на пользу. Кажется, я совершенно усыпил их бдительность. Проводя мне экскурсию по студии, они завели меня в самый дальний угол, где стоял ряд кубиклов.

Главный из моих собеседников хитро мне улыбнулся:

– О нет! Ни в коем случае не смотри направо. А то можешь увидеть концепт-арты Fallout 3. – По его тону было ясно, что я просто обязан посмотреть направо.

– Круто! А что такое Fallout? – Да всего-то лишь одна из самых любимых и уважаемых игровых франшиз на ПК. А значит, я ничего о ней не слышал.

В глазах моего собеседника отразилось потрясение, разочарование и, наконец, презрение.

– …Пойдем, я покажу тебе, где ты будешь играть в игру.

Ну вот и все. Экскурсия была окончена.

Я играл так долго, как только мог: 8 или 10 часов, и все равно это была лишь капля в море. Прохождение игры из серии The Elder Scrolls требует полностью посвятить себя этому делу. Как и все игры с открытым миром, она содержит множество контента. Не весь этот контент обязателен. Если ограничиться основными миссиями, прохождение займет часов 20–30. Но на все опциональные миссии, прокачку каждого скилла и сбор всего доступного обмундирования уйдет под 200 часов. Чтобы увидеть достаточно, я должен был играть днями и ночами.

Oblivion очень сильно отличалась от Morrowind. На этот раз я не был реинкарнацией героя. Да и вообще не был героем. Я был никем, просто каким-то отбросом, сидящим в тюрьме[19]. И для сюжета мой персонаж стал важен только потому, что кто-то пытался убить императора, а его секретный путь к побегу пролегал через мою камеру. Чистая удача свела меня с императором Уриэлем Септимом VII. Когда убийцы все же настигли его, лишь я мог услышать прощальную просьбу правителя: найти его незаконнорожденного сына и возвести его на престол. Если это не удастся сделать, древний договор будет нарушен и откроются врата Обливиона, из которых появятся демонические Даэдра и уничтожат наш мир. Серьезная ответственность для того, кто даже не был реинкарнацией легендарного богоубийцы. Я испытывал смешанные чувства.

Спустя многие часы я осознал, что был не один. Bethesda не могла позволить мне, издателю во плоти, шататься по коридорам без надзора. Ко мне приставили наблюдателей. Дома их ждали семьи, а им приходилось нянчиться со мной. Около десяти вечера я поблагодарил всех за гостеприимность и отправился в расположенную через дорогу гостиницу. На следующее утро я не вернулся в Bethesda, а сел на поезд до Нью-Йорка и пошел на работу.

– Ну и? – спросил Лис. – Игра будет готова к концу года?

Меня поразила нелепость этого вопроса. Я бы мог сделать ненадежное предположение, основываясь на других вопросах. Например: «Много ли было багов?», «Часто ли игра вылетала?», «Все ли механики были на месте?», «Хватало ли в игре контента?» Это все разумные технические вопросы. И возможно, именно это Лис и хотел знать. Но мне показалось, что он пытается копнуть глубже. Считает ли Bethesda игру технически готовой? И значит ли техническая готовность, что игра хороша? В какой момент автор должен быть доволен своей работой настолько, чтобы представить ее публике? И когда «хорошую» игру можно считать «достаточно хорошей»?

Лис должен был знать, что я не могу уверенно ответить на этот вопрос. Даже если закрыть глаза на абсурдность самого вопроса, мне явно недоставало опыта, чтобы как следует об этом судить. Он должен был знать. Но если так, зачем все это? В чем выгода? Чему Лис пытался меня научить?

Единственным приемлемым ответом, который я мог дать, было «Я не знаю». Но я дал другой ответ:

– Думаю, к концу года они управятся.

Oblivion поступила в продажу только в конце марта следующего года.

5
Суровая школа жизни Питера Гриффина

Видимо, я чем-то отличился во время командировки в Bethesda, потому что сразу же после этого меня отправили в Чикаго на встречу с другим разработчиком – High Voltage Software.

Студия работала над проектом по лицензии, основанным на популярном мультсериале «Гриффины». Take-Two заполучила лицензию после первой отмены шоу. Но когда продажи DVD с «Гриффинами» стали приносить солидные барыши, мультсериалу дали второй шанс. Этот поворот колеса фортуны должен был сыграть на руку и нашей игре. Маленький проект, нацеленный на скромный круг преданных почитателей, внезапно стал официальной игровой адаптацией самого популярного мультфильма на телевидении. Поэтому Лис захотел, чтобы кто-нибудь поработал в тесном контакте с разработчиком и проследил, чтобы игра раскрыла свой потенциал. Проведя выходные за просмотром DVD с «Гриффинами», он решил, что этим человеком должен стать я.

Это была уже не короткая командировка, как с Bethesda. Лис хотел, чтобы я задержался в HVS подольше. Нужно было забыть, что я пробыл на этой работе всего три месяца. Я примерял на себя роль официального представителя издателя и должен был проследить, чтобы игра оправдала надежды и принесла всем вовлеченным в нее кучу денег.

– Это проверка, – сказал Д. Т., – точно тебе говорю.

– Я не пытаюсь преувеличить свою значимость, но отправить на такое рискованное дело новичка вроде меня… это безумие.

– Возможно, он пытается тебя подставить. Ты об этом не задумывался? Он знает, что из игры не выйдет ничего дельного, и хочет сделать тебя козлом отпущения.

– Не думаю, что Лис вообще рассматривает провал как возможный исход. Он находит возможности даже в невозможной для всех остальных ситуации.

– Это испытание огнем. Лис хочет выяснить, насколько ярко ты полыхнешь, если облить тебя бензином и протянуть спичку.

Была одна проблема. Мне было 24 года. Следовательно, я не мог арендовать автомобиль (что было необходимо: студия располагалась в 45 минутах езды от аэропорта). А еще у меня никогда не было кредитной карточки, а значит, и хорошей кредитной истории. А деловые поездки – вещь затратная. Нужно оплачивать переезд, отель, еду. Один-два дня еще ничего, но за недели накапливается внушительная сумма. Работодатель все возместит, но какой в этом толк, если твой кредитный лимит не позволяет все это оплатить.

Вопрос с машиной удалось уладить: мои родители оформили аренду из Луизианы. Что касается кредитки, у меня появилась идея получше.

– Мне нужна корпоративная карточка, – сказал я. В голове я уже воображал стейки на ужин, кабриолеты в аренду и лучшие коктейли, украшенные маленькими зонтиками. Телевизор научил меня тому, что корпоративная кредитная карточка была иголкой, вонзенной прямо в наполненные деньгами вены компании.

Лис расхохотался:

– Ни за что на свете.

– Ну тогда, пожалуй, я останусь тут.

– Черта с два, останешься. У меня уже сил нет терпеть такого умника. Я отправляю тебя в Чикаго еще и для того, чтобы от тебя избавиться.

– И как мне платить за эту поездку?

По его настоянию я завел кредитную карточку, но моего лимита хватило бы всего на три дня – чего было и близко недостаточно.

– Не переживай на этот счет. Полезай в самолет, а я обо всем позабочусь.

Ну ладно. Я прибыл в город, укутанный снегом, который продолжал валиться с неба. Серьезная проблема. Будучи коренным луизианцем, я знал, что такое снег, но еще никогда не ездил по нему на машине. Где-то в дальнем участке мозга я откопал воспоминание о зимних шинах. Что это такое, я понятия не имел. Но, судя по названию, они были мне необходимы.

Я просидел на парковке с полчаса, пока наконец не позвонил Лису.

– Ты в отеле? – спросил он.

– Нет. Я рядом с арендой авто.

– Что случилось? У них не нашлось для тебя машины? Ты же вроде получил подтверждение.

– Да нет. Машина у меня. Просто… снег идет.

– И чего? Ты там остановился слепить снеговика?

– Я никогда не водил машину по снегу. Мне нужно нацепить цепи на шины или как?

К чести Лиса, он не стал надо мной насмехаться, а объяснил все, что мне нужно было знать. Прежде всего то, что можно обойтись без цепей. Успокоившись, я решил ехать медленно и отправился на север.

Когда я заехал в отель, девушка на ресепшен, как это обычно и бывает, попросила мою кредитку.

– Мне сказали, что комната должна быть оплачена.

– Так и есть, – ответила она. – Мне поручено списывать арендную плату с вашей кредитной карты, пока она не достигнет лимита. Все остальное оплатит… – Она отыскала на своем экране нужное имя и озвучила его мне: – Лис.

Оказавшись в номере, я тут же отправил ему письмо.

– Почему бы не оплатить все с вашей карты?

– Чтобы у тебя появилась кредитная история, – ответил он. – Доверься мне. Потом поблагодаришь.

Он был прав. Каждый месяц я достигал лимита по карте и каждый месяц оплачивал расходы. Всегда вовремя и без единого предупреждения, спасибо авансовым отчетам. Вскоре мой лимит уже позволил оплачивать поездки без помощи Лиса. Из всех его уроков этот был далеко не самым увлекательным (и даже не относился к играм), но определенно самым важным. Он увидел дремучего мальца, который не понимает, как работает мир, и наставил его на путь становления современным взрослым человеком.

Это было очень человечно с его стороны, почти по-отечески. Не уверен, что я когда-либо благодарил его за это. Но и никогда об этом не забывал.

Жизнь в отеле способна свести человека с ума.

Когда вся твоя жизнь умещается в чемодан, ты словно находишься в тюрьме. После просмотра всех эпизодов сериала «Тюрьма Оз» от HBO я чувствую, что могу заявить это со всей ответственностью. Остаетесь ли вы в отеле на дни, недели или месяцы, вам придется разделить свою жизнь на мелкие кусочки. Это поможет смириться с тем фактом, что пока что вы никуда отсюда не уедете. Необходимо это просто принять. Где вы находитесь и что вам тут нужно сделать – вот о чем следует думать в первую очередь. Искать способы наполнить свою жизнь на час, другой, еще один, и так, пока день не растворится в следующем дне, а время не потеряет всякий смысл.

Мои поездки в HVS занимали от недели до трех, включая выходные. Когда я планировал эти долговременные командировки, то первым делом убеждался, что у меня есть доступ к трем вещам. Первая из них – алкоголь. Ничто так не помогает прижиться в отеле, как бутылочка спиртного с верхней полки.

Рабочие поездки прекрасны тем, что позволяют тебе оплачивать еду из командировочных средств. У меня был лимит трат на каждый день, но распоряжаться им я мог по своему желанию. Если мое тело было способно что-то переварить, мои командировочные могли это оплатить. Каждый бар становился полем для экспериментов, возможностью выработать утонченный вкус за чужой счет. Чтобы позволить себе хорошенечко напиваться, я разработал специальную систему, основанную на бесплатных континентальных завтраках в отеле. Каждое утро я наедался до отвала, а затем затаривался тремя продуктами на букву «Б»: бананами, бейглами и беконом. Я мог таскать их в сумке до обеда, нужно было лишь заворачивать бекон в салфетки. Таким образом я питался дважды в день, не тратя на это ни единого цента. Ужин обычно состоял из дешевого жирного бургера за пять долларов, за которым следовал жидкий десерт: столько порций виски Lagavulin 16, сколько я мог усвоить.

Это подводит нас ко второй важной для меня вещи: спортзалу. Если я застревал в одном месте на какое-то время, казалось логичным потратить его на самосовершенствование. Очевидно, моя диета была неидеальна: слишком много углеводов, жиров и холестерина, а иногда обильно приправленные закуски из торговых автоматов. Три-четыре тренировки в неделю не только позволяли мне контролировать массу тела, но и помогали справиться с депрессией. Отель – одинокое и обезличенное место, в котором нет всяких домашних мелочей, вызывающих у меня чувство комфорта. Чем дольше я задерживался в отеле, тем больше отдалялся от себя самого. А ежевечерние порции алкоголя только усугубляли ситуацию. Не забывайте, алкоголь – это депрессант. И печаль, которую он приносит, подберется к вам незаметно. Для меня регулярные физические упражнения становились спасением, но лишь на время. В какой-то момент мне приходилось прибегнуть к третьей вещи из моего списка.

Если вы собираетесь жить в отеле, стоит самостоятельно позаботиться о развлечениях. Сегодня это куда проще, но в 2006 году не было ни iPhone, ни iPad. Мой ассортимент развлечений был аналоговым: книги, комиксы, DVD. А если телевизор в номере был оборудован нужными портами, я даже брал с собой свою PlayStation 2. Я набивал сумку до краев. Лучше иметь множество доступных вариантов, чем ни одного. Когда я дочитывал книгу или досматривал сериал, то чувствовал, будто чего-то достиг. И этого было достаточно, чтобы проживание в отеле не казалось смыванием в унитаз оставшегося мне на этой земле времени. В какой-то момент весь мой досуг свелся к полному просмотру классических телесериалов. Мне было плевать, что это за сериал, лишь бы все его сезоны были доступны на DVD. Читать и играть, конечно, весело, но мне нужно было занятие, требующее минимум внимания. В поездках я часто страдал бессонницей, и она совершенно расшатала мои когнитивные способности. После двух суток без сна все слова в книгах превращались в неразличимые инопланетные письмена. Я мог лишь лежать в кровати подобно коматознику, впитывая внешние раздражители на грани сна и бодрствования – только бы почувствовать, что я не одинок в эту ночь. Одиночество вызывает в голове вопросы, которые вы никогда не хотите себе задавать.

Ужас, да? А вот и нет. Рабочие поездки были потрясными, и сейчас я расскажу почему.

Деньги.

Может, вы не слышали, но Нью-Йорк – город не из дешевых. Хотя моя должность и наделяла меня рядом преимуществ, я все еще оставался работником начального уровня. Учитывая мои задачи и опыт, мне платили разумную зарплату. Но разумной зарплаты не всегда хватает на все.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Значащий ноль» (англ. Significant Zero) – название книги в оригинале. – Прим. ред.

Вернуться

2

Полное название: Ralston Cereals. – Прим. науч. ред.

Вернуться

3

Аддералл – запрещенный в России стимулирующий фармакологический препарат. – Прим. пер.

Вернуться

4

Флешфорвард – прием нелинейного повествования, при котором читателю, зрителю или игроку демонстрируются события, которые должны произойти позднее по сюжету. – Прим. пер.

Вернуться

5

Марбл – небольшая сферическая игрушка, яркий цветной шарик из стекла, глины, стали или агата. – Прим. науч. ред.

Вернуться

6

На самом деле версия Bubble Bobble для NES имеет две дополнительные концовки относительно аркадной версии, и если игрок не успевает взять кристалл на 99-м уровне, то после победы над боссом надпись на экране сообщит игроку, что нужно сделать для хорошей концовки. Ситуация с Castlevania II: Simon’s Quest несколько сложнее: американская локализация игры страдает от некачественного перевода. При этом даже в оригинальной японской версии подсказки мирных персонажей, начинающиеся с фраз типа «я слышал» или «рассказывают, что…», всегда оказываются неверными. – Прим. науч. ред.

Вернуться

7

Известный стрелок и разведчик времен Гражданской войны в США. – Прим. науч. ред.

Вернуться

8

Оригинальное название игры: Dragon Quest. Название Dragon Warrior она получила только в Северной Америке. – Прим. науч. ред.

Вернуться

9

Библейский пояс – регион на юго-востоке США, в котором особенно распространен евангельский протестантизм. – Прим. пер.

Вернуться

10

NoZe Brotherhood – студенческое сообщество, основанное 1918‑м в Университете Бэйлора. Поводом для основания послужила шутка в адрес формы носа первокурсника Леонарда Шоафа. Тайным членство в сообществе стало примерно с 60‑х. – Прим. науч. ред.

Вернуться

11

Максимальная оценка в большинстве американских университетов составляет 4,0 балла. Отличным принято считать средний балл 3,0 или выше. Хорошим – минимум 2,5. Результаты Уолта можно назвать удовлетворительными, но не более того. – Прим. пер.

Вернуться

12

Адская кухня – район Манхэттена, который долгое время считался одним из самых криминальных в Нью-Йорке. Впоследствии все банды отправились в тюрьму, а район реконструировали, но он до сих пор вызывает негативные ассоциации у жителей США. – Прим. науч. ред.

Вернуться

13

Луча либре (от исп. lucha libre – «вольная борьба») – сформировавшийся в Мексике особый стиль рестлинга, бойцы которого – «лучадоры» – обычно облачаются в яркие маски и костюмы. – Прим. пер.

Вернуться

14

Один из богатейших художников мира и автор работы «Физическая невозможность смерти в сознании живущего», представляющей собой резервуар с формальдегидом и тигровой акулой внутри. – Прим. науч. ред.

Вернуться

15

Лемми – Иэн Фрейзер Килмистер, основатель и бессменный участник рок-группы Motörhead. Культовая личность в рок-индустрии с узнаваемым голосом и сценическим имиджем. – Прим. науч. ред.

Вернуться

16

Брюс отсылает к вымышленным злодеям из Западной массовой культуры: Виго Карпатскому из «Охотников за приведениями» и Эн Сабах Нуру из комиксов Marvel, также известному под именем Апокалипсис. – Прим. пер.

Вернуться

17

Booth babes дословно можно перевести как «цыпочки у стенда». – Прим. пер.

Вернуться

18

Персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе» – один из самых известных скупердяев в литературе. – Прим. науч. ред.

Вернуться

19

Хотя протагонист Morrowind является по сюжету Избранным, мы все равно начинаем игру в роли заключенного перед освобождением. Подобным образом начинается и следующая за Oblivion игра серии, Skyrim – нас ведут на казнь. Так что именно в этом аспекте Oblivion скорее продолжает традицию серии. – Прим. науч. ред.

Вернуться