Александр Сенкевич
Будда

Человеку большого мужества,

другу и доброжелателю

Андрею Викторовичу Крючкову

Дыхание Будды
(вместо предисловия)

Ничего подобного я прежде не испытывал. Чистый, вибрирующий голос молодой женщины, словно идущий с небес, взывал к милосердию бога Шивы. Казалось, что, слыша его, все живое в непроглядной индийской ночи трепещет и содрогается. Будоражащий душу звук, тысячекратно усиленный динамиками индусского храма, рывком поднял меня с убогого ложа в келье буддистского монастыря. Я вздрогнул всем телом, словно меня обжег сыромятный хлыст небесного пастуха.

Погружение в энергетический поток многократно повторяемой молитвы-мантры было новым и захватывающим. Варьируя в различных тональностях одну и ту же мелодию, женщина пела и пела. Создавалось даже впечатление, что эта мелодия, передаваемая по наследству много тысячелетий, существовала с тех доисторических времен, когда люди еще толком не знали, как говорить по-человечески. И наконец-то из мелодий и ритмов выявились смыслоразличительные звуки – фонемы, из которых слепились слова и появилось священное заклинание, прославление Бога Шивы: «Мритьюнджааяя Рудраайя Ниилакантаая Шамбхавэ, Амритэшая Шарвая Махадэвая тэ Намах!» – «Смерть побеждающему, Устрашающему, Синешеему, Умиротворяющему, Владыке амриты, счастье дающему Великому богу – Тебе поклон!»

Чтобы от читателя не ускользнул смысл услышанного мною, поясню, что такое мантра и амрита. Мантра (санскр. – букв. орудие осуществления мыслительного акта) представляет собой заклинание, священнодействие, и ее пение требует от исполнителей точного воспроизведения каждого звука. Небольшая ошибка, малейшее отклонение от традиции – непростительный, наказуемый свыше промах. Амрита (санскр. – бессмертный) – в индуистской мифологии напиток богов, делающий их бессмертными.

Была Маха-Шиваратри, Великая ночь Шивы, – один из самых почитаемых индусами праздников. В эту ночь до самого рассвета соблюдается пост и не прерывается праздничная церемония в честь бога Шивы – яджна. Время для Индии было замечательное, нежаркое и не особенно холодное – месяц февраль. Впрочем, иногда ночью в горах прохлада доходила до легкого морозца. Но к холоду нам, жителям России, не привыкать. В теплой одежде в окружении гор и экзотических храмов чувствуешь себя более мудрым, чем есть на самом деле. Раздумья возникают сами собой, и не обязательно мучительные. Возможно ли ценой незначительных самоограничений и подношений божеству, думал я, преодолеть тяготы жизни и превратности судьбы?

Я перемещался в эпоху ведийской цивилизации, в эпоху Вед, в древнюю историю человечества. Существовала эта цивилизация три-четыре тысячелетия назад, на рубеже II–I тысячелетий до н. э. Может, чуть позже, может, чуть раньше.

Веды (санскр. – знание, священное знание) индусы относят к категории шрути (санскр. – услышанное), к священным текстам, данным свыше, в отличие от текстов более поздних, не столь божественных, исходящих от святых мудрецов и называемых смрити (санскр. – запомненное). Веды представляют собой обширный свод ритуальных и религиозных произведений на древнеиндийском языке, предшественнике санскрита и состоят из четырех собраний: Ригведа (санскр. – букв. знание, помещенное в строфы, Веда гимнов); Яджурведа – (санскр. – Веда жертвенных формул); Самаведа – (санскр. – Веда песнопений); Атхарваведа – (санскр. – Веда заклинаний). Эти сборники еще называют самхитами (санскр. – собранные вместе).

Итак, в ведические времена, как полагают большинство историков, началось и завершилось переселение кочевых арийских племен в Индию. Новую землю они назвали Арьяварта (санскр. – путь ариев, страна ариев).

Таково представление об ариях, ставшее хрестоматийным. Согласно одной из гипотез последним пристанищем ариев перед тем, как они направились в Иран и Индию, была Центральная Азия. В Индию они пришли в бронзовом веке через нынешнюю пустыню Каракум, которая в те времена представляла собой огромный цветущий и заселенный людьми оазис. По своим верованиям они были огнепоклонниками, поклонялись огню как источнику света и тепла в его разнообразных небесных и земных проявлениях.

К тому же эти люди создали священный энергетический напиток сома, состоявший из гремучей смеси – настоя опия, конопли и эфедры. Полагают, что без него великие сочинители гимнов Ригведы не добились бы таких ошеломляющих духовных результатов. В Ригведе говорится, что сок сомы делали из растения, у которого нет ни листьев, ни ягод. О том, что этот напиток до сих пор изготовляется на афганском базаре в Пешаваре из растения с тем же названием, рассказывает и показывает в своем замечательном многосерийном документальном фильме об Индии Майкл Вуд. Сома – растение с длинным стеблем без листьев высотой до 30 сантиметров с очень горьким вкусом и запахом хвои. Сделанный на его основе тонизирующий напиток подслащивают медом. Приблизительно таким, как утверждает Майкл Вуд, был эликсир бессмертия, которым авторы гимнов Ригведы временами взбадривали себя, а жрецы ариев постоянно пили его во время совершения посвященных богам ритуалов. Думаю, что пили в меру, уж точно не упивались до одури. Ведь дословно арий (санскр. – аарья) означает – культурный, благородный и достойный человек.

До сих пор среди ученых нет единого мнения, откуда арии пришли и когда обосновались на новой родине. Еще в конце XVIII и в начале XIX века появились исследователи, выступившие наперекор устоявшимся представлениям. Они вполне убедительно доказывали, а их последователи утверждают до сих пор, что арии вообще ниоткуда не приходили, а жили испокон веку на индийской земле и распространились прерываемыми во времени потоками по всему Индийскому субконтиненту и за его пределы. Одним из первых сторонников этой концепции, известной как теория исхода, был немецкий писатель и лингвист Фридрих Шлегель (1772–1829).

Основатель Общества палийских текстов профессор Томас Уильям Рис-Дэвидс (1843–1922) дал точную характеристику индоариям: «Судя по гимнам, завоеватели, арийцы, как мы теперь их называем, были чрезвычайно набожны. Но о нравственности, за исключением родовых обычаев, у них, по-видимому, были самые первобытные представления. Умерщвление противника не было, по их понятиям, убийством, а присвоение чужой собственности они считали доблестным. Они нам не оставили ни малейшего намека на права мужчин и женщин, во внешней же политике их главным двигателем было завоевание. Да и в кланах жизнь их была очень несложной. Не было ни бедных, ни слишком богатых. Они не были стеснены ни владельцами земли, ни жрецами. Их желания сводились к умножению детей и коров. Картина повседневной жизни и обыденного миросозерцания их, рисующаяся нам в гимнах, полна своеобразной прелести»¹.

Я остановился со своим другом Ашоком Аророй на неопределенное время в буддийском монастыре по приглашению настоятеля – приветливого и простодушного человека. Он приобщил меня тогда если не к самой буддийской вере, то, уж точно, к внутреннему распорядку немудреной жизни монахов. Монастырь принадлежал к старейшей из четырех главных школ тибетского буддизма – Ньингма (тибет. – букв. старая школа, школа старых переводов). Вместе с другими буддийскими монастырями он расположился на берегу прекрасного озера Ривалсар, или по-тибетски Цо Пема – Лотосового озера, в котором плещется несметное количество священной рыбы.

Ривалсаром также называется крохотный городок. Большую часть его населения составляют буддийские монахи. В нескольких километрах от озера начинается долина Кангра – своеобразный оазис тибетского буддизма в предгорьях Гималаев в индийском штате Химачал Прадеш.

Ривалсар находится на высоте 1360 метров над уровнем моря и признается священным тремя религиозными общинами – индусами, буддистами и сикхами. Здесь, вблизи семи озер, о которых упоминается в древнеиндийской мифологии и которые когда-то были расположены выше в горах, Арджуна – один из пяти братьев Пандавов, героев величественного индийского эпоса Махабхарата – совершил многомесячную суровую аскезу. Из прежних озер сохранилось два, остальные давным-давно пересохли, и следы их трудно отыскать. В награду от Шивы Арджуна получил волшебное оружие пашупата-астра, что в переводе с санскрита означает орудие владыки скота, или орудие Шивы (санскр. – Пашупати, имя-эпитет Шивы, владыка скота, пастух), а если сказать по-простому – орудие пастуха. Нетрудно догадаться, что это был, вероятно, не обычный кнут, а наверняка – огненный. Что-то вроде «греческого огня» или современного огнемета.

По преданию, пять из семи озер назывались Юдхиштхира, Арджуна, Бхима, Накула, Сахадев, то есть именем каждого из пяти Пандавов, два – именами их матери и общей жены, то есть озера Кунти и Драупади.

Помимо буддийских монастырей на пространстве вокруг озера выросли небольшие индусские храмы, большей частью посвященные богу Шиве.

От дороги, опоясывающей водную гладь, круто вверх поднимается мраморная лестница, которая приводит к известной всей Индии гурудваре – сикхскому храму, центру религиозной и социальной жизни сикхской общины.

Гурудвара появилась в этом местечке как воспоминание об историческом событии – посещении Ривалсара великим воином и поэтом, десятым (последним) гуру сикхов Говиндом Сингхом. Он встретился здесь со своими единоверцами для совместной вооруженной борьбы против их притеснителя – жестокого и кровожадного императора Аурангзеба. Результатом того судьбоносного для сикхов совещания стали упразднение поста наследственных гуру и передача власти непосредственно сикхской религиозной общине – хальсе.

С этим местечком в предгорье Гималаев связана романтическая легенда, имеющая непосредственное отношение к буддизму и его распространению за пределами Индии. Герои легенды – буддийский монах и княжна Мандарава, дочь правителя из городка Манди. Этот городок и по нынешний день расположен на берегах реки Биас в 24 километрах от озера Ривалсар.

Девушка услышала от прислуживающих ей женщин о живущем в уединении в горах молодом монахе, на мудрость и добрый нрав которого обращали внимание многие люди. По слухам, он был сыном могущественного царя. Юноша обосновался в горах, в пещере, относительно неподалеку от Манди.

Говорили, что молодой человек открывает людям истину, заложенную в глубинной сущности бытия. Этот фундаментальный закон жизни за 13 веков до него обнаружил, сформулировал и проповедовал другой мудрец, которого в юности звали Сиддхартха Гаутама, а впоследствии Буддой – пробужденным, просветленным.

Долго не раздумывая, Мандарава вскочила на коня и вскоре оказалась в пещере перед медитирующим юношей.

Можно предположить, что были и другие причины, побудившие ее к такому необдуманному с точки зрения общественной морали поступку. Но так ли это важно знать? Куда интереснее последующие события, о которых повествует предание.

Права женщин в то время были никакими, а нравы суровыми. Разгневанный отец княжны приказал немедленно схватить дочь, а заодно и молодого человека. Разложили погребальный костер с железным столбом посередине, к которому приковали рыдающую девушку и монаха, находящегося в состоянии глубокой медитации. Вскоре этот костер, представлявший собой зажженную поленницу из нарубленных гималайских кедров – деодаров, запылал в полную мощь, осыпая огненными искрами и окутывая клубами дыма смотрящих на душераздирающее зрелище людей.

Учиненное раджой зверство по отношению к собственной дочери и монаху, разумеется, произвело впечатление на местных жителей. Куда больше народу, однако, собралось через сутки после того, как началась эта бессмысленная казнь. Вдруг оказалось, что погребальный костер не затухает, хотя в него уже не подкладывали новых дров. Наоборот, он разгорался еще сильнее и свирепее. В течение недели, пока он пылал, заполняя копотью и клубами черного дыма почти все пространство вокруг и даже часть неба, отовсюду толпами стекался народ – со всей долины Кангры и даже из пограничной с ней Кулантхапитхи. Кулантхапитха переводится с языка санскрита как окраина обитаемого мира. Так называли в те времена долину Куллу и примыкающие к ней другие, меньшие по размеру долины, входившие в независимое княжество Куллута.

На седьмой день пылающий костер, будто повинуясь чьей-то воле, неожиданно превратился в озеро. Этим дело, однако, не закончилось. В центре озера возник неправдоподобно огромный распустившийся лотос, внутри которого стояли, взявшись за руки, молодой монах и княжна Мандарава. Понятно, что после такого поворота событий раджа в раскаянии рвал на себе волосы и молил о пощаде. С того приснопамятного дня сына царя, принявшего отшельнический образ жизни, называют Падмасамбхава, то есть Рожденный в лотосе. А еще он известен как Гуру Римпоче – Драгоценный учитель. Многими тибетцами он признается вторым Буддой, учителем буддийской тантры, поскольку сыграл решающую роль в распространении буддизма в IX веке н. э. в Тибете и определил его тибетскую обрядовую форму. Тантра (санскр. – букв. прядка, ткань) – общее обозначение эзотерических индийских и тибетских традиций, использующих практики, ведущие к освобождению и духовному развитию. Они широко представлены в буддизме, древней религии тибетцев бон и индуизме.

Это средневековые времена буддизма. В те годы первоначальное учение Будды претерпевало существенные изменения под влиянием магии, культа бога Шивы, примитивных добуддийских верований и тантрических практик. Сам Будда в поздних сочинениях о нем превратился во всемогущее существо. Он исцеляет увечных, возвращает зрение слепым, ходит по воде аки посуху и совершает много чего другого – невообразимого и удивительного. Во многих направлениях тибетского буддизма проглядывают черты многобожия. Прежние религиозные традиции просто и легко не сдаются.

Выдающийся немецкий индолог Рихард Пишель (1849–1908) в книге «Будда, его жизнь и учение» обратил внимание на разнородность некоторых толков буддизма. По мнению ученого, сколько народов, столько и видов буддизма: «Это объясняется тем, что буддизм всюду прививался к народным религиям, по сущности своей совершенно от него отличным. Нигде буддизм не мог искоренить этих религий, да и не старался о том. Даже на Цейлоне настоящая религия народной массы состоит в веровании в демонов»².

Если взглянуть на озеро Ривалсар с вершины горы, в контуре его берегов четко вырисовываются два соединенных воедино сердца.

Я был словно околдован бессонной ночью и мантрой, вибрирующей в горном воздухе и обращенной к богу Шиве. С первыми лучами солнца внезапно наступила тишина. Было прохладно. Легкий шелест листвы и робкое пение птиц делали ее выразительной и неизъяснимой.

Еще не придя в себя от ночного священнодействия, взволнованный и разгоряченный, я вышел во двор монастыря и оказался у входа в небольшой буддийский храм. Дверь в храм была открыта настежь. Монах большим веником аккуратно и даже ласково выметал из него на монастырский двор маленькую змейку. Затем, используя тот же веник, он перебросил ее через ограду – на дорогу, которая опоясывает озеро.

Вскоре пришли другие монахи, началась утренняя служба. Чтение ритуальных текстов было тихим, бесстрастным и монотонным. Казалось, что ровно гудящий пчелиный рой заполнил храм. Я сидел, как все, в позе лотоса, завороженный чтением буддийских мантр, в которых слышались дыхание и голос Шакьямуни Будды, когда-то известного под именем Сиддхартха Гаутама.

Служба закончилась, и опять я оказался во дворе монастыря. Вокруг храма ходили женщины. Они почти беззвучно шептали мантры и крутили молельные барабаны. Одинокий мужчина в теплой безрукавке отрешенно сидел рядом с храмом, а ладонь его лизала корова, забредшая сюда через ворота с улицы. Спокойствие и умиротворенность царили на этом небольшом священном пространстве.

На следующий день в местной харчевне я встретил соотечественниц – трех студенток из Москвы. Они остановились в гостинице, расположенной на той же улице, где и монастырь. Девушки попросили меня и моего индийского друга Ашока Арору, приверженца культа Шивы, сопроводить их в горы, туда, где находится пещера Падмасамбхавы и Мандаравы. Выполнить их просьбу было проще простого: мы с Ашоком путешествовали на джипе по гималайским долинам, посещая многочисленные шиваитские храмы и буддийские монастыри. В джипе свободно умещалось шесть человек.

Дорога была узкой и в колдобинах, повороты крутыми, так что добираться пришлось дольше, чем мы ожидали.

Жилище Падмасамбхавы и Мандаравы состоит из трех соединенных вместе пещер. Когда-то давным-давно они были выдолблены в большой скале. Сейчас это часть небольшого буддийского женского монастыря.

Две тибетские девушки хлопотали по хозяйству на площадке перед входом в пещеры. Сняв обувь и выпив предложенный нам чай с жиром и молоком, мы уже было шагнули в темноту пещер, как вдруг столкнулись с моей знакомой – пожилой монахиней, которая держала в руках длинную и широкую змеиную кожу. Словно ее оставила анаконда, которой здесь, естественно, быть не могло. Тут же вспомнились строки Николая Гумилева из стихотворения «Память»: «Только змеи сбрасывают кожи, / Чтоб душа старела и росла./ Мы, увы, со змеями не схожи, / Мы меняем души, не тела»³.

Монахиня, хитро улыбаясь, обратилась к Ашоку Ароре и ко мне на хинди, произнося слова с местным акцентом. Поглаживая змеиную кожу, она со смешком произнесла: «Деккхо, адждж ратт ко ааяа тхаа пурраанаа лаамаа, апни кенчул чход гаяаа» (хинди – Смотрите, сегодня ночью приходил наш бывший настоятель!).

Судя по саркастическому тону монахини, умерший настоятель когда-то ей сильно насолил, подумал я. А иначе с чего бы заявлять, что он в своем очередном воплощении превратился в змею? К тому же зеленая змея символизирует в тибетском буддизме злобу. Неведение, оно же невежество, на санскрите авидья, в тибетском буддизме представленное образом свиньи, – отправная точка, начало бесконечной цепи причинно-следственных связей, приводящих к страданию. Оно основной атрибут непросветленного сознания. Из-за него абсолютным и истинным воспринимается то, что таковым не является. Люди, например, находящиеся в неведении, принимают за змею веревку, лежащую на земле. Даже обостренная чувствительность зрения не помогает им, а только усугубляет иллюзию. Тут необходимы необыкновенная чуткость ума, его желание очиститься от трех ядов: неведения, злобы и вожделения. Неведение (невежество) – один из трех самых смертельных для ума ядов, самых опасных, негативных его состояний, загрязнений и омрачений. Это так называемые клеши. В неведении берут начало другие яды – вожделение (оно же привязанность или жажда наслаждений) и злоба. Все это серьезные препятствия на пути к Просветлению. Образным воплощением вожделения выбран петух, а злобы, еще раз напомню, – зеленая змея. Я не раз встречал на внутренних стенах кирпичных ворот буддийских монастырей забавное изображение этих трех существ. Свинья, петух и змея, кусая друг друга, образуют замкнутый круг. Мораль такова: не так-то легко разорвать это кольцо, ежедневно душащее род человеческий. Сила изображенных художником персонифицированных грехов и пороков состоит в их нерасторжимом единстве, зависимости друг от друга. Они рождены тварной природой человека, имеют над ним почти неограниченную власть. Как добиться распада в самом себе этого аллегорического триумвирата?

Я запомнил радостное оживление среди обитательниц монастыря, возникшее с нашим появлением. Мы внесли в их размеренную трудовую духовную жизнь какое-то разнообразие. Они улыбались нам, их радушие и говорливость были настолько естественными, будто к ним откуда-то приехали пусть и очень дальние, какие-никакие, но все-таки родственники.

Тогда-то я усомнился в своем поспешном толковании слов монахини о некогда умершем и принявшем змеиный облик настоятеле. Человеческие эмоции подвижны и опасны, как ртуть.

Я вдруг вспомнил: кобра (санскр. – наг) ассоциируется с Буддой, превратившимся в это малоприятное существо для того, чтобы во время эпидемий и голода спасать людей. Наги, как гласит предание, сберегли важнейший текст буддизма – Праджняпарамиту, в переводе с санскрита – Запредельную мудрость. Кобра своим раздутым капюшоном укрывала Гаутаму Будду от потоков тропического ливня во время муссона. Улитки, облеплявшие его бритую голову, оберегали от раскаленных солнечных лучей в жаркий сезон.

А дитя, играющее со змеей? Это уже ближе к нашей культуре. Трогательное олицетворение возвращенного рая, освобождение людей от ненависти друг к другу и смертоубийственной вражды. Картинка, возвещающая конец тленного мира. Ну чем не буддийская аллегория?!

Во всяком случае, представления о змеях в мифологии разных народов не столь однозначны, как может показаться со стороны. Индия тут не является каким-то исключением. Прибавлю разве что к уже сказанному: змеи почитаются буддистами как хранители учения Будды. Ведь более чем за тысячу лет до нас буддийские тексты в Тибете, укрытые от недобрых глаз, назывались «спрятанными сокровищами». Они хранились в пещерах, кишевших этими ядовитыми существами.

Пальма первенства в сокрытии буддийских текстов принадлежит Падмасамбхаве. Подобная осторожность объясняется некоторыми монахами тем, что тибетская правящая элита своим образом жизни и принадлежностью к шаманизму недостаточно была подготовлена к адекватному пониманию буддийского учения и могла его извратить.

Подобное объяснение не представляется мне правдоподобным. В действительности, как я полагаю, священные тексты прятали в труднодоступных местах Тибета с единственной целью – спасти их от полного уничтожения последним царем Тибетской империи Лангдармой. Он правил во времена Падмасамбхавы, примерно в 838–842 годах н. э., и препятствовал распространению буддизма в Тибете. Прежняя иерархическая триада: царь – придворный жрец – шаман – нравилась ему больше, чем Будда с его учением.

Подорвать незыблемость древних устоев нетрудно. Куда сложнее поверить новым духовным авторитетам с той же трепетной безоглядностью, как верили прежним.

Тот день преподнес мне еще один сюрприз.

Гаутама Будда советовал своим последователям избегать ситуаций, способствующих появлению неприятных чувств и ощущений. Не всегда, однако, от них убережешься.

В жилище Падмасамбхавы нас сопровождала молодая монашенка-тибетка. Вслед за ней мы прошли в первую пещеру, в которой находились танки – буддийские иконы. Минуя узкий проход, сгибаясь и сильно наклоняя головы, оказались в другой пещере с высоким потолком.

В ней возвышалась до самого просвета наверху монументальная скульптура Падмасамбхавы. Ростом, усами-стрелками, всей своей державной статью он напомнил мне Петра Великого. Бросив в прозрачный ящик для пожертвований несколько 100-рупийных купюр, мы наконец-то удобно расположились в молитвенных позах на длинном и широком каменном уступе напротив второго Будды. Монашенка еле слышно запела мантру. Три студентки из Москвы что-то нашептывали, словно о чем-то просили Падмасамбхаву. И вдруг одна из них вошла в транс или состояние, ему подобное. Мышцы на ее теле конвульсивно сжимались и тут же разжимались, как под электрическим током, а из горла вырывались хрипящие звуки. Мой друг Ашок Арора резко повернулся ко мне. Его лицо передернула гримаса недоумения.

Тибетка прервала пение мантры и посмотрела на мою соотечественницу с ужасом, не сумев сохранить присущее буддистам хладнокровие. Внезапно конвульсии у девушки прекратились. Она словно одеревенела и некоторое время сидела не шевелясь, с плотно сжатыми веками.

Подруга осторожно дотронулась до ее локтя. Та открыла глаза и спокойно сказала: «Пойдем отсюда, что ли!» Монашенка, осторожно взяв ее за руку, повела к выходу из пещеры.

Ашок Арора и я чуть задержались, спустившись на несколько ступенек ниже – в последнюю третью, самую маленькую пещеру. Там находилось жилище Мандаравы – верной спутницы Падмасамбхавы. Ее небольшое скульптурное изображение, мурти, было усыпано лепестками роз. Неожиданно для меня Ашок Арора встал на колени и обратился к этой крошечной женщине с какой-то просьбой. Она была для него как божественная мать Шакти, жена Шивы, и олицетворяла мощь, силу, энергию.

Ривалсар давал надежду, что (перехожу на язык иносказания) пылающие костры, на которых сжигают инакомыслящих и которые радуют фанатичные толпы, навсегда останутся во вчерашнем дне, в исторических романах и в художественных фильмах.

Покидая озеро, я долго стоял на берегу, взволнованный и радостный. Небо было безмятежным и кротким. Над вершинами гор слегка подрагивали легкие и золотистые облака, словно полотнища под ветром, исписанные священными заклинаниями, мантрами. Их на тибетском языке называют лунг-та – лошади ветра.

Казалось, передо мной раскрылись небеса Тушита.

Эти удивительные и своеобразные небеса хорошо известны буддистам. Согласно буддийским Писаниям, с них произошло нисхождение Будды на Землю. Они появились в буддизме из древнеиндийской мифологии. В ней, как и в других мифологиях народов мира, существует представление о божественном пространстве, разместившемся на нескольких уровнях. Что касается Индии, многослойность и иерархичность мифологических небес отражают социальную и духовную дифференциацию и сопутствующее ей многообразие форм. Вся эта конструкция была создана в глубокой древности.

Тушиты в древнеиндийской мифологии – группа второстепенных богов. Обычно их насчитывают тридцать два или тридцать три, а в позднейших источниках сокращают до двенадцати. Все они живут, как и полагается богам, на небесах. Небеса Тушита – четвертая из шести низших дэвалок, не самая по божьим стандартам благоустроенная. Дэвалока на языках санскрите и пали – мир богов. Этот мир отличается от мира людей и подземного царства демонов качеством безмятежной жизни и разнообразием увеселений.

Согласно преданию, в древнем городе Санкасья Просветленный поднялся на небеса Тушита и спустился с них по трехступенчатой лестнице, сотворенной для него богами Брахмой и Индрой. Каждая ступень была размером в 80 тысяч йоджан, то есть чуть более одного миллиона километров. Гаутаме Будде исполнился 41 год. На небесах Тушита в сезон дождей в течение трех месяцев он проповедовал свое Учение тридцати трем богам и умершей вскоре после его рождения собственной матери Майядэви. Истинносущий наделил мать своей благодатью и мудростью. Она также достигла Просветления и освободилась от последующих перерождений. В память о столь выдающемся событии на этом месте была воздвигнута Ступа Схождения с небес Тушита.

Эта легенда, поздняя по времени своего появления среди других преданий о Гаутаме Будде, вызвала к жизни еще одну подобную феерическую историю о буддийской монахине по имени Утпали. Ее можно было бы и не вспоминать, если бы не присутствие в ней неожиданной для буддийского мироощущения метаморфозы образа героини. Монашке, давшей, прямо скажу, амбициозный и странный обет первой из первых приветствовать спускающегося с небес Тушиты Гаутаму Будду, пришлось волшебным путем преобразиться в могущественного монарха, к тому же сопровождаемого мощным войском. Иначе ей было бы не пробиться сквозь толпы народа, в первых рядах которого находились венценосные особы чуть ли не со всей Индии. Как говорят: «Костьми ляжем, но уважение окажем!»

Как только она исполнила свой обет, к ней тотчас же вернулся ее прежний облик ничем не примечательной женщины.

Перемещение Утпали из монашенки в монарха, да еще в сопровождении войска, и обратно в ее изначальное состояние – на таких качелях у самого Гаутамы Будды из рода шакьев закружилась бы голова. Тут не надо особенно умственно напрягаться, чтобы понять: преданность Просветленному доминирует в данном случае над его Учением. Культ на какое-то время одержал верх над живой мыслью. Исторического Гаутаму Будду со всей страстностью неофитов «замуровывали» в новые легенды и окончательно превращали в идола. Вот такое тогда наступало время.

Первоучитель, как утверждает рассказанная мною история, оценил силу преданности и веры Утпали и предсказал ей достижение Просветления в недалеком будущем. По-видимому, это предание появилось в эпоху царя Харши (ок. 590–647 гг. н. э.), или чуть раньше, когда идея непричинения вреда всему живому дошла до абсурда – в воспитательных целях людей казнили за убийство животных.

В буддизме святые, которые переродились на небесах Тушита, достигли многого в духовно-нравственном развитии. Однако они все еще не избавились от остаточных явлений после тяжелых болезней, рожденных миром страстей. Как все люди, они переболели ими и с трудом выжили. Болезням этим вообще-то несть числа. Назову наиболее опасные из них, вызванные несовершенством человека и носящие эпидемиологический характер, – властолюбие, любостяжание, сладострастие.

Люди постоянно пренебрегают здравым смыслом и правилами морали. Не всякому из нас дано избегать мирских соблазнов и превращаться в праведников.

Сколько же надо было пролить крови, чтобы кто-то в человеческом обществе наконец-то очнулся и занялся улучшением нравов, предъявляя соотечественникам в качестве позитивного примера самого себя – борца за нравственную и добродетельную жизнь!

Междоусобные войны в странах Азии с их обильной кровавой жатвой содействовали появлению таких мудрецов – Джины и Будды в Индии, Конфуция, Чжуан-цзы и Лао-цзы в Китае.

Что же касается массовых убийств, мало что изменилось в других веках человеческой истории, включая века XX и XXI. Максим Горький с прискорбием сетовал, что «с развитием „цивилизации“ ценность человеческой жизни явно понижается, о чем неоспоримо свидетельствует развитие в современной Европе техники истребления людей и вкуса к этому делу»⁴.

Я бы значительно расширил географию распространения углубляющегося со времен неолита чувства человеконенавистничества. К Европе можно прибавить Азию и Африку. На протяжении последних пяти веков не совсем благополучно обстояли и обстоят дела в двух Америках – Южной и Северной.

Через семь лет исполнится сто лет горьковскому откровению. Соглашаясь по существу с его автором, хочется спросить: а когда было по-другому? Тоска по золотому веку, который никогда не существовал, бессмысленна и, как нынче говорят, деструктивна. Она из числа тех эмоций, от которых предостерегал Гаутама Будда. Буддисты видят жизнь такой, какая она есть, задумываются и размышляют о ее смысле с оглядкой на самих себя и собственные проблемы. Они не принимают ее бездумно и безоговорочно. Однако и не отсекают в ней того, что претит их вкусам и представлениям, не избегают ее темных сторон.

Вот что утверждал один из ярчайших писателей XX века Генри Валентайн Миллер (1891–1980): «В истории человечества бывали моменты, когда из-за недостатка веры в жизнь или из-за отсутствия перспектив сущность человека связывали со страшными силами хаоса. Добавим также, что в этой связке человеку приписывалась отнюдь не грандиозная роль – он фигурировал в ней как напрасная и жалкая жертва. Ныне мы столкнулись с возможностью полной аннигиляции (лат. – annihilatio, уничтожение, исчезновение. – А. С.). Где наш ковчег или где то верховное существо, с которым человечество смогло бы заключить договор? Увы, грозящая катастрофа не послана нам свыше, она – прямое следствие идей и свершений самого человечества. Человек сам напрашивается на гибель. Он хочет пасть от своей руки. Мы или переживаем самый страшный за историю человечества миг, или нависшая над нами угроза чрезмерно преувеличена. В обоих случаях амплитуда маятника зависит от решения, которое принимает для себя каждый»⁵.

На эту же тему высказался Жан Кокто (1889–1963), один из интеллектуалов XX века, современник Генри В. Миллера и его антипод во всех отношениях. Его взгляд куда ближе индусскому представлению о Лиле, божественной игре того, кто создает весь мир имен и форм, чем буддийским воззрениям: «Прошлое, настоящее, будущее…Существует только феномен складывания, позволяющий нам вступать в случайный контакт с одной из внешних сторон вечности, узор которой, скрытый от нас, вырезают, должно быть, какие-то фокусники, монотонно и скучно, как узор бумажного кружева»⁶.

Между этими двумя суждениями пролегает глубокая и непреодолимая пропасть.

Как ни покажется странным, на личность Будды мне открыли глаза и уши два человека, от которых я этого совершенно не ожидал. Их голоса прозвучали внятно и доходчиво, а главное – искренне и самостоятельно, выделившись из хора похожих друг на друга голосов, славословящих Первоучителя. Не услышать их было невозможно. Благодаря этим людям Будда приблизился ко мне, я увидел его на расстоянии вытянутой руки. Это были голоса моего соотечественника Ивана Алексевича Бунина и американского писателя Генри В. Миллера. Размышления И. А. Бунина о Льве Николаевиче Толстом в его философском труде «Освобождение Толстого» – очень буддийские по настроению и смыслу. Многие эссе Генри В. Миллера 40–50-х годов прошлого века воспринимаются сегодня проницательными комментариями к проповедям Первоучителя и сконцентрировали мое внимание на исходных идеях буддизма.

В работе над книгой я обращался ко многим буддийским Писаниям. В них жизнь Первоучителя предстает на всех ее этапах. Она обозначена относительно короткими временными отрезками – с момента его рождения и до кончины, Паринирваны. Для буддиста это земная проекция того, что происходит свыше. У этого «свыше» другие параметры пространства и времени.

В земном и космическом аспектах образа Будды соединились познания древних о Земле и Космосе. Уже в упанишадах, священных произведениях Древней Индии, трактующих скрытую суть Вед, отразились представления индийцев о том, что Абсолютный дух находится за пределами всех земных категорий времени, пространства и причинности. В буддизме была сделана попытка через прежнюю брахманскую мифологию понять неразрывную связь и соотношение земных категорий пространства и времени с космическими. В удаленных уголках Космоса, как известно, истечение одной земной секунды равно многим векам. Не в это ли перемещение живого существа во времени и пространстве верил Гаутама Будда, называя новое существование вне круга рождений и смертей Паринирваной?

Недаром Альберт Эйнштейн (1879–1955) в одном из своих интервью обратил внимание на эту особенность буддийского миросозерцания: «Наметки космического религиозного чувства уже появляются на ранней стадии развития буддизма»⁷.

С этим заявлением всемирно известного физика совпадают рассуждения всемирно известного российского художника – скульптора Сергея Тимофеевича Коненкова (1874–1971). С. Т. Коненков не только конкретизировал и уточнил мысль Альберта Эйнштейна о «наметках космического религиозного чувства», но и рассмотрел ее в морально-нравственном аспекте.

Вот что сообщает нам сын скульптора Кирилл Сергеевич Коненков в своих воспоминаниях об отце: «Он говорит: „Космическое пространство будет заселено впоследствии. Будет использован опыт становления и развития человеческого общества на Земле для того, чтобы жизнь разумных существ правильно протекала в других мирах (выделено мной. – А. С.)“». И далее: «Из разговоров о пространстве-времени выясняется, что отец вполне допускал существование четвертого измерения и даже шел в этом направлении дальше меня, говоря, что без сомнения существуют и пятое, и шестое измерение, и нам они реально не представляются только вследствие нашего недостаточно нравственного совершенства и умственного развития (выделено мной. – А. С.). Возможно, об этом он разговаривал с Эйнштейном, когда тот позировал ему, и отец уловил выражение лица человека, которому посчастливилось первым подметить, что мы со своим видимым пространством живем на изогнутой поверхности четырехмерного шара»⁸.

Вырваться за пределы земного тяготения, поближе к звездам и богам – вековечная мечта людей. К сожалению, до сих пор человечеству, при прежнем и нынешнем плачевном состоянии его нравственности и морали, выбирать практически не из чего. Сохранить бы нам свою популяцию на Земле, не напакостить бы в Космосе – и то будет великим счастьем! Нравственное совершенство и умственное развитие так и не слились в нашем сознании в единую линию поведения и действий, чтобы «правильно протекала» жизнь на Земле и в других мирах. Не потому ли людям жизненно необходимо учение Будды Шакьямуни?

В своей работе над книгой я, рассматривая разнообразные версии жизни Будды, даже не пытался полемизировать с их авторами. По мере моих сил и возможностей, излагая читателю эти версии, я ориентировался, однако, на рассуждения и выводы ученых, специалистов по буддизму, так называемых буддологов, как российских, так и зарубежных. Без их научных трудов эта книга была бы невозможна. Особенно ценными оказались те исследования, в которых затрагивалась (так или иначе) проблема «исторического» Будды. Это фундаментальный двухтомный труд японца Хадзиме Накамуры (1912–1999) «Гаутама Будда. Биография, основанная на наиболее достоверных текстах», работы немцев: Рихарда Пишеля (1849–1908) «Будда, его жизнь и учение», Германа Ольденберга (1854–1920) «Будда. Его жизнь, учение и община», Хайнца Вольфганга Шумана «Исторический Будда. Время, жизнь и учение основателя буддизма», Хайнца Бехерта (1932–2005) «Замечания по датировке исторического Будды», Ньянапоника Теро (1901–1994) и Гельмута Геккера «Великие ученики Будды», а также выдающихся британских специалистов Эдварда Джозефа Томаса (1869–1958) «Будда. История и легенды», Томаса Уильяма Рис-Дэвидса (1843–1922) «Буддизм», Артура Ллевеллина Бэшема (1914–1986) «Чудо, которым была Индия» и «Цивилизация Древней Индии», религиоведа Карен Армстронг «Будда».

Особо выделю новаторское исследование нашего соотечественника профессора Валерия Павловича Андросова «Будда Шакьямуни и индийский буддизм. Современное истолкование древних текстов». Эта книга обобщает многие буддологические исследования и содержит оригинальные идеи о Будде-человеке. Скажу откровенно, она стала для меня своего рода навигатором, направляющим мое мысленное путешествие к поставленной цели не окольными путями, а прямой дорогой.

Большую помощь в понимании духовных процессов в Древней Индии мне оказали труды известных отечественных индологов и буддологов. Таких выдающихся ученых, как Василий Павлович Васильев (1818–1900), Иван Павлович Минаев (1840–1890), Оттон Оттонович Розенберг (1888–1919), Сергей Федорович Ольденбург (1863–1934), Федор Ипполитович Щербатской (1866–1942), Юрий Николаевич Рерих (1902–1960), Евгений Алексеевич Торчинов (1956–2003), Владимир Николаевич Топоров (1928–2005), Александр Моисеевич Пятигорский (1929–2009), Александр Берзин, Борис Алексеевич Захарьин, Татьяна Викторовна Ермакова, Виктория Георгиевна Лысенко, Елена Петровна Островская, Сергей Дмитриевич Серебряный, Александр Яковлевич Сыркин, Владимир Кириллович Шохин.

И еще одному человеку я обязан наибольшим приближением к личности Гаутамы Будды – Тик Нат Ханю, знаменитому буддийскому монаху и духовному искателю. В своих сочинениях он восстановил, опираясь на древнейшие тексты, человеческую судьбу Гаутамы Будды во всех ее изгибах и таинственных переплетениях с судьбами других людей. Он описал ее настолько убедительно и полно, насколько это вообще сегодня представляется возможным.

Трудно не согласиться с мыслью, что в неодинаковых подходах к тому, что происходит в жизни людей, различных по цвету кожи, вероисповеданию, идеологии, социальному положению, возрасту и уровню образования всегда обнаруживаются какие-то точки соприкосновения, общие цели и способы их достижения, если, конечно, оппоненты изначально не замышляют уничтожить друг друга.

Учение Гаутамы Будды выводит людей за пределы сиюминутных страстей.

Признание Поля Валери (1871–1945) соответствует как нельзя лучше моим ощущениям в работе над этой книгой. Вот что сказал французский поэт и философ: «Мне всегда было чрезвычайно интересно сравнивать реального человека или реальную вещь с тем понятием, какое я о них составил прежде, чем их увидел. Даже если это понятие оказывается точным, его сопоставление с живым объектом может кое-чему научить нас»⁹.

Приведя эту цитату Поля Валери из его эссе «Дега, танец, рисунок», не удивлюсь, если услышу в ответ, что сравнивать ушедшего из жизни Гаутаму Будду с представлением о нем не очень-то корректно. Но, во-первых, мы судим об этом человеке по его делам, описания которых, хотя и фрагментарные, до нас все-таки дошли. Во-вторых, понятие будда обозначает человека, достигшего состояния духовного совершенства. Таким образом, среди наших современников также встречаются подобные праведники, «живые Будды», хотя и очень редко. И совершенно не важно, к какой конфессии они принадлежат. В каждом народе, полагаю, знают их имена. Вряд ли Гаутама Будда по нравственному образу жизни в чем-то им уступал.

К сожалению, понятие о Будде с течением времени все меньше и меньше соответствовало образу живого, реального человека. Между тем отделять человека, который выявлял свою благородную личность в повседневных делах, от возвышенного духовного образа буддистской традиции не совсем правильно. Один существует неразрывно в другом, и вместе они составляют бессмертную личность Гаутамы Будды, чьи провидческие мысли пережили многие эпохи, ничуть не устарели и, востребованные сегодня, успешно перелагаются на язык современной науки. У истоков событий, о которых пойдет речь в этой книге, стояли Четыре Благородных Истины, сформулированные Первоучителем: 1) существует страдание; 2) существует причина страдания – желание; 3) существует прекращение страдания – нирвана; 4) существует путь, ведущий к прекращению страдания – Восьмеричный Путь.

Говоря о пути преодоления страдания, нельзя не заметить отнюдь не призрачное царство зла, обволакивающее со всех сторон человечество. Оно представлено в буддизме растлевающими влияниями и пагубными страстями, отвлекающими каждого из нас от духовной жизни. Их олицетворяет демонический четырехликий образ Мары. Это Скандха-мара – метафора взаимосвязанности условностей; Мритью-мара – воплощение смерти; непрерывной череды перерождений; Клеша-мара – мешающие человеку низкие эмоции; Дэвапутра-мара – это и есть собственно Мара, демон желания и искушения. На свете найдется мало людей, кто никогда не встречался с ним.

Часть первая
Предыстория

Глава первая
Сиддхартха Гаутама Шакьямуни Будда и его освобождение из древних хронологических застенков

Содержащая разъяснение имени Благословенного, историю его первопредка, размышления о времени его рождения и ухода в Паринирвану, информацию о местах, где он жил и проповедовал, а также анализ причин социально-демографической катастрофы в Древней Индии

Продраться сквозь толщу времен к историческому и обожествляемому веками персонажу – не это ли мечта любого писателя?

Кто же такой Сиддхартха Гаутама Шакьямуни (палийский вариант: Сиддхаттха Готама Сакьямуни) Будда, с которого все началось? Память о его роде не то чтобы совсем померкла, а едва мерцает, освещенная легендами и преданиями, в глубинах далекого прошлого.

Сиддхартха – его светское имя, означающее тот, кто добился цели, тот, кто достиг праведности. Странно, но это имя почему-то отсутствует в ранних буддийских Писаниях. Оно встречается в позднейших сочинениях. Можно предположить, что героя этой книги до его Просветления звали как-то иначе. Но как именно? На этот вопрос нет ответа, и вряд ли мы его когда-нибудь получим. Нам остается довольствоваться тем, что есть. Да разве столь уж важно, с какого точно времени в буддийской традиции появилось имя – Сиддхартха?¹

Гаутама – имя фамильное, готра Будды. Первоначальное значение слова готра было хлев или стадо коров. Впоследствии готра стала обозначать группу людей, принадлежащих к тем или иным сословиям, объединенным происхождением от общего прародителя – по непрерывной мужской линии. Поэтому первопредков в Индии еще называют на языке санскрите готракаринами, то есть производящими готру.

Истоки рода Гаутамы Шакьямуни, по одной версии, идут от готракарина Гаутамы, брахмана по сословной принадлежности. Это один из семи величайших мудрецов-риши Индии, живший, как полагают индусы, еще в ведийскую эпоху. Именем риши называют мудрецов и провидцев, составителей и исполнителей ведийских гимнов. Их считают основателями многочисленных брахманских, а также кшатрийских родов.

Гаутама в преданиях о нем прославился своим аскетизмом и сострадательной добротой. Так, по преданию, он совершил шестидесятилетнюю аскезу, а во время доисторического голода в Индии, длившегося 12 лет, ему удалось обеспечить едой всех ведийских мудрецов, спасти их от неминуемой голодной смерти.

Ведийские мудрецы манипулировали с собственным сознанием через уединение и аскезу с такой неистовой страстью, что диву даешься. И все эти кульбиты и мазохистские упражнения совершались исключительно по велению распирающей их гордыни. Всеми силами они пытались превзойти богов и перехватить у них власть над живыми существами.

Ко всему еще напомню, Гаутама – муж Ахальи, рожденной из ума творца Вселенной Брахмы. Она была сотворена богом как «чистейшей прелести чистейший образец». Лучше А. С. Пушкина о безупречной красоте женщины не скажешь. Индийцы объясняют смысл имени Ахалья в духе поэтической этимологии, возводя его к санскритскому корню хал (вспахивать) и отрицательной частице а, – та, которую не следует вспахивать, невспаханная, то есть та, которую не следует лишать девственности.

На руку Ахальи претендовал главный ведийский бог Индра. Но ее мужем стал Гаутама. Он быстрее всех выполнил условие, поставленное Брахмой перед женихами Ахальи: кто из них быстрее всех трижды обойдет три мира, тот и получит в жены его дочь. Среди претендентов в мужья был также бог Индра. Он с помощью магии совершил невозможное – быстро, по-марафонски обежал в экстазе три мира. Однако победителем оказался Гаутама. Совершая ежедневную пуджу, богослужение, мудрец, как того требовал обряд, обошел три раза корову, которая отелилась на его глазах, как только он закончил свой обход. Согласно Ведам, тельная корова равна трем мирам. Получалось, что победителем в борьбе за руку Ахальи стал великий аскет, поэт и рапсод. Брахма не возражал против брака риши со своей дочерью, юной красавицей. Из-за многолетних аскетических подвигов великий мудрец был изрядно истощен. О его возрасте я не говорю. Женился он, судя по всему, после своей шестидесятилетней аскезы. Понятно, что Ахалья существовала при нем в качестве жены в большей степени для украшения его жизни и для ухода за ним, чем для чего-либо другого. Гаутама, остерегаясь похотливости Индры, постоянно держал молодую жену при себе, буквально не отходил от нее ни на шаг. Но однажды все-таки отлучился на несколько минут, чтобы совершить священное омовение в Ганге. Перед этим омовением он спросил у бога Луны, в какое время суток ждать искусителя Индру. «Ранним утром!» – был ответ. Надо сказать, что бог Солнца от ответа на тот же самый вопрос дипломатично уклонился, не стал встревать в личные дела Гаутамы, его жены и Индры.

Далее действие этой истории развивается следующим образом. Индра, охваченный страстью к Ахалье и проявляющий настойчивость в желании ею овладеть, узнал у бога Луны, о чем тот предупредил Гаутаму. Он уговорил его обратиться в петуха и прокукарекать посреди ночи.

Гаутама проснулся от петушиного кукареканья, увидел, что утро еще не наступило, и поспешил к реке для омовения. Этой ситуацией тут же воспользовался вечно молодой бог Индра. Его не остановило даже то обстоятельство, что Гаутама был его гуру, учителем, то есть священной и неприкосновенной персоной.

Индра, приняв обличье Гаутамы, вошел в хижину, где находилась Ахалья. Она, разумеется, поняла по горящим страстью глазам склонившегося над ней мужчины, что перед ней стоит не ее муж, а бог Индра.

Итак, плотская страсть пересилила у Индры уважение к учителю, и он обесчестил Ахалью. Скажу откровенно, ее давно томили чувственные желания и она внутренне была рада случившемуся.

Гаутама надолго не затягивал омовение и поспешил в свою хижину. Он чуть было не схватил Индру за шиворот, но тот обратился в кошку, прошмыгнул мимо ног мужа-рогоносца и исчез в ночи. Бога Луны, в обличье петуха, Гаутама в сердцах со всей силой огрел скрученным полотенцем. С тех пор на Луне появились темные пятна – гематомы. Однако настоящее возмездие ждало любовников впереди. Разьяренный мудрец покрыл тело своего ученика вульвами в качестве наказания за его похотливость, а также лишил тестикул. Со временем боги восстановили Индре мужскую силу, приставив тестикулы барана.

Ахалья за потерю бдительности, простодушную наивность и за податливость Индре была превращена мужем на тысячу лет в священный камень. Этот камень лежал в дремучем лесу неподалеку от хижины Гаутамы. Вместе с тем муж оставил ей надежду на возвращение в людской мир.

Такова печальная участь многих красавиц (не только в Индии), ставших жертвой навязанного им мезальянса. Обычно в реальной жизни они каменеют не телом, а душой.

Однако не стоит забывать, что Ахалья была как-никак дочерью Брахмы. Вскоре среди богов произошло перераспределение власти. Индру задвинули настолько далеко, что о нем практически все забыли. На первые роли вышел бог Вишну, став вместо Индры верховным богом. По своей божественной природе он постоянно спасает несчастную Землю, готовую от тяжести совершенных на ней греховных дел провалиться от стыда в бездонный Космос. Вот почему Вишну неоднократно нисходит в мир земных тварей, воплощаясь в разнообразные существа исключительно для того, чтобы покарать зло. Таких «нисхождений» и воплощений (аватар) у него насчитывается десять. Будда – это его девятая аватара. В одних преданиях Вишну принял образ Первоучителя с провокационной целью – разоблачить его «нечестивое» учение. В других – ради того, чтобы люди перестали приносить в жертву животных. В случае с Ахальей Вишну находился в обличье царя Рамы. История Рамы содержится в древнеиндийском эпосе Рамаяна. Всю ее пересказывать не буду. Я остановлюсь на эпизоде, непосредственно определившем «счастливый конец» истории, связанной с наказанием Ахальи.

Рама, пребывающий изгнанником в лесу, коснулся своими божественными стопами превращенную в камень Ахалью и вернул ей прежний прекрасный облик. Она предстала перед мужем в своей прежней красоте и девственности. На этот раз, подобно большинству индусских жен, кроткой и благоразумной².

Возвращаясь к мифологической родословной Гаутамы Будды, добавлю, что мудрецы-риши Гаутама и Бхарадваджа также рождены из ума Брахмы. Они его сыновья (санскр. – манаспутры). По другому преданию, они потомки риши Ангираса. В нем рассказывается о десяти прародителях и «семи великих мудрецах» первой манвантары (века Ману). Это время, когда существовала эпоха божеств – дэвов.

Согласно космологии древних индийцев, первая манвантара кальпы (время проявления активности жизни Вселенной) длится 306 720 000 солнечных лет. Кальпу (санскр. – порядок, закон) у последователей Вед еще называют днем Брахмы. Ее длительность больше четырех миллиардов лет. У последователей буддистов кальпа также обозначает единицу измерения времени.

Профессор В. П. Андросов мифологическому толкованию готры Будды противопоставляет сермяжную правду. Он вполне резонно полагает, что Готама, или Гаутама, не имеет ничего общего с брахманским родом, с наследственными сказителями Ригведы. Как убежден российский ученый, имя Готама означает успешные скотоводческие занятия предков Первоучителя буддизма. Он обращает внимание, что отец и мать Будды «происходили из благородного рода Готама» или «того, что являлся лучшим из пастушеских родов»³.

Будда – слово с множеством значений. Его корень будх обозначает достижение мгновенного прозрения, пробуждение. Состояние, противоположное сну. Но это состояние необычное, далекое от того, когда человек открывает глаза, сладко зевает и, не торопясь, начинает новый день.

Чандра Мохан Джайн (1931–1990), больше известный в мире под именем Бхагван Шри Раджниш, или Ошо, сравнивает это мгновение с внезапным возгоранием дома, в котором вы находитесь. Вот тут-то наступает момент истины. Ваша жизнь в опасности, и все то, что происходило до этого, для вас не имеет никакого значения. Ваш разум сконцентрирован на одном – на выборе единственно верного решения: как спастись из горящего дома? Вывод Ошо: «Человек, который хочет быть по-настоящему просветленным, быть Буддой по-настоящему, должен каждый миг своей жизни проживать так же, как мы живем очень редко – лишь в моменты опасности»⁴.

Другое значение – осознавать настоящее положение вещей, быть мудрым и проницательным. Живя в мире эвфемизмов, экивоков, фарисейства, предрассудков и устойчивых стереотипов мышления, принимать истинное за истинное, а ложное за ложное. Ошо поясняет возможности человека, достигшего состояния Будды: «Он смотрит на жизнь и готов увидеть что бы там ни было. У него нет преград в его видении, его взор прозрачен. Только эти немногие люди достигают истины»⁵.

Третье значение корня будх – понимать. Действительно, в жизни встречаются глупые люди с энциклопедическими знаниями и, как говорят, с большим научным багажом. Однако часто их действия не подтверждают громких титулов и научных степеней. Ошо делится собственным опытом: «Я видел людей разума среди лесорубов, но не среди профессоров. Почему? Что не так с этими людьми? Одно не так: они зависят от знания. Они пошли по накатанной дороге, по которой идут толпы. Люди, которые движутся маленькими шагами вглубь джунглей непознанного. Опасность состоит в том, что они могут потеряться. Риск велик»⁶.

Четвертое значение корня будх – быть просветленным, просвещенным. Это значение приближается по своему смыслу к значению пятому – «постигать глубину». Действительно, путь Будды – путь разума, а его миссия – избавление людей от невежества⁷.

С языка санскрита слово будда обозначает изначальное состояние природы живого существа, еще не затронутого в ходе своих многочисленных перерождений мирскими страстями и безнравственными поступками, пребывающего за пределами обусловленности и времени. Изначально, как убедился читатель, это имя нарицательное, а не собственное. Но в некоторых странах оно перешло в разряд собственных имен. Например в странах Запада.

На тибетском языке буддой называется совершенное существо. Считается, что оно нравственно и интеллектуально выделяется среди других людей. Таким образом, предполагается наличие бесконечного множества будд.

В то время буддами в Индии называли не одного только Сиддхартху Гаутаму. Как утверждает Герман Ольдерберг, «современника Будды, Натапутту, основателя общины Джайна, а вероятно и многих других основателей сект тогдашней Индии, их приверженцы называли подобными прозвищами – в том числе Буддами»⁸.

Это имя относилось к инакомыслящим индийцам, к тем, кто обладал духовной независимостью, кто понял, что мудрость Вед едва дышит в ритуальном пространстве храма, пропитанного кровью жертвенных животных. Для ее спасения от удушья была необходима природа с ее просторами, чистым воздухом полей и лесов, куда эти люди направились, понуждаемые различными обстоятельствами своей жизни.

Шакьямуни переводится как мудрец, небожитель из кшатрийского рода (племени) Шакьев (на языке пали – Сакья).

Со временем Сиддхартху Гаутаму назовут Пробужденным мудрецом из рода Шакьев (Будда Шакьямуни), Истинносущим (Татхагата), Благословенным, Блаженным (Бхагаван), Правильно идущим (Сугата), Победителем (Джина), Почитаемым миром (Локаджьештха), Достойным нирваны (Архат).

В большинстве буддийских сочинений имя Шакьямуни встречается редко. В них его предпочитают называть либо Бодхисаттвой (санскр. – существо с пробужденным сознанием), решившим стать буддой ради блага всех существ, либо просто Буддой, что соответствует восточной традиции – обращаться к человеку по названию его профессии или как-то иначе, но только не по тому имени, что дано при рождении⁹.

Точная дата рождения Гаутамы Будды, признаваемая всеми буддистами, отсутствует. Среди буддистов и ученых также нет единого взгляда на время его смерти, ухода в Паринирвану, Великую нирвану.

Паринирвана обозначает завершение жизни необратимо просветленного существа в физическом теле, окончательное и вечное его освобождение. Буквальный перевод слова нирвана с языка санскрита означает недуновение, угасание, неволнение. Обыкновенно этому понятию дается гораздо более узкое значение, чем то, какое присутствует в буддийских Писаниях. В расширительном смысле оно обозначает неизъяснимый и неизменный покой.

Профессор В. П. Андросов точно и объемно растолковывает содержание понятия нирваны, этой высочайшей истины буддизма: «Этим термином, вошедшим уже и в русскую лексику, буддисты обозначают некое неописуемое состояние, которое трактуется и как абсолютная свобода духа, и как нерушимый покой, и как абсолютная умиротворенность – одним словом то, достичь чего много сложнее, чем, например, родиться богом»¹⁰.

Другими словами, нирвана – возвращение человека из неестественного состояния в естественное. Она – конечный результат преодоления человеком безнравственной жизни.

Карен Армстронг обращает внимание, что Будда, давая представление о нирване, «намеренно смешивает как с позитивным, утверждающим значением, так и с отрицающим»: «Нирвана, – поясняет он, – это затухание алчности, ненависти и заблуждений»; это Третья Благородная Истина; это «незапятнанность», «непоколебимость», «не-боль», «не-страдание» и «не-враждебность». Как подчеркивают перечисленные эпитеты, нирвана исключает все то, что причиняет нам в жизни страдания и боль, все то, что делает ее невыносимой. Это совсем не отмена и не упразднение всего человеческого – это «бессмертие». Однако нирвану можно определить и целым набором утвердительных понятий: например, это «истина», «другой берег», «умиротворение», «высшая цель», «защищенность», «чистота», «освобождение», «остров» «приют», «укрытие». Нирвана есть высшее благо как для людей, так и для богов, это вечный покой, и нет прибежища надежнее и безопаснее. Многие из приведенных эпитетов и понятий напоминают те, которыми пользуются монотеисты для описания понятия «бог»¹¹.

Убедительно раскрывает понятие нирвана один из основателей русской школы буддологии академик Федор Ипполитович Щербатской: «Как практическая, так и теоретическая часть буддизма сводится к идее угасания всех активных сил жизни в абсолюте. Этот абсолют нирвана получает в эмоциональных отрывках тех текстов, где он встречается огромное количество epitheta ornantia, среди которых несколько раз встречается и термин „место бессмертия“. Но что означает это бессмертие? Есть ли это бессмертие ведических времен? Блаженное существование среди предков на небесах? Или это гипотетическое бессмертие, что-то вроде рая Амитабхи? Или нечто похожее на рай позднейшего вишнуизма? Ничего подобного! Ибо только одно слово встречается как эпитет нирваны – уничтожение. В буддийском воззрении, как мы видели, нет недостатка в раях, но нирвана находится вне всяких доступных воображению сфер – это абсолютный предел. Слова „бессмертное место“ просто означают неизменное, безжизненное и бессмертное состояние, ибо под ним подразумевается место, где нет ни рождения (т. е. перерождения), ни смерти (т. е. повторной смерти). Люди входят в рай, будучи повторно рожденными в нем, но они навсегда исчезают в нирване, угасая в ней без остатка»¹².

Тайна нирваны Гаутамы Будды схожа с великой тайной «муравейного братства», созданного воображением Николая, старшего брата Льва Николаевича Толстого. Это вымышленное братство знало секрет, записанный на «зеленой палочке»: как сделать всех людей счастливыми, любящими и понимающими друг друга, живущими без страданий, несчастий, болезней и взаимных свар в открытости и обоюдном согласии? Великую тайну братства разгадать не так-то просто. Это по силам людям, для которых нравственные идеалы – не звук пустой, а те скрепы, что сохраняют повседневную жизнь в ее более или менее пристойном виде.

Знать год Паринирваны, окончательного освобождения Гаутамы Будды из круга рождений и смертей, его ухода навсегда из земной жизни, очень важно. Именно с него начинается буддийское летоисчисление¹³. Обратим внимание, что у христиан оно велось долгое время от библейского Сотворения мира (в России эта система использовалась начиная с XI века), а затем – от Рождества Христова. В западном мире – с VIII века, а в России по решению Петра I начиная только с 1700 года. В таком различном подходе утверждается то, что имеет первостепенное значение для верующих – рождение или уход Первоучителя. Для буддистов Паринирвана олицетворяет прорыв в новое неизменяющееся пространство, в котором время замещается вечностью, в ту новую реальность, где преодолены инерция и суетность мнимой жизни и начинается жизнь истинная.

На буддологическом симпозиуме 1988 года, проходившем в окрестностях Гёттингена под председательством выдающегося индолога и буддолога Хайнца Бехерта (1932–2005), всесторонне обсуждались различные датировки жизни Гаутамы Будды – так называемые «длинные» и «короткие» хронологии¹⁴.

Будет уместным процитировать по этому поводу профессора В. П. Андросова: «Крупный немецкий текстолог Хайнц Бехерт подверг тщательному анализу как данные источников, используемых в расчетах ученых, так и методику последних (в том числе и авторитетной работы Андрэ Баро о датировке нирваны). Он пришел к выводу, что цифры в буддийских книгах носили совершенно отвлеченный характер; что династийные списки индийских царей в домаурийскую эпоху нельзя использовать ввиду их крайней предположительности, как, впрочем, и списки преемников Будды; что не представляют никакой научной ценности ни джайнские, ни китайские хронологии, ни свидетельства астрономов и фактически нет ни одного доказательства в пользу „длинной“ или тем более „короткой“ хронологии, которые „равно стоят на глиняных ногах“. Х. Бехерт взглянул на проблему с другой стороны: если буддийская традиция не имела ни малейшего понятия о точной дате смерти Первоучителя, то должны ли мы задаваться таким вопросом? Для ученого ясно одно: буддизм все еще был „юным“ во времена Ашоки, когда религиозное движение стало оформляться в церковь, и ее организаторы стали задумываться о своей предыстории, но, не имея точных представлений о начале, говорили обтекаемо: „сто лет“. Немецкий буддолог считает более весомыми „непрямые свидетельства“ об историческом окружении раннего буддизма и, в частности, о греческом влиянии на стиль буддийских текстов, что дает ему основание датировать жизнь Будды „последними десятилетиями перед походом Александра – в середине IV в. до н. э.“»¹⁵.

В 1956 году почти весь буддийский мир праздновал 2500-летие буддизма со дня Паринирваны, Окончательной или Великой нирваны Первоучителя. Общепринятыми датами его жизни считали тогда 624 (623)–544 (543) годы до н. э.¹⁶

Этой датировки придерживается древнейшая буддийская традиция.

В этом случае современниками Гаутамы Будды оказываются семь мудрецов Древней Греции – Биант Приенский (VI в. до н. э.), Хилон Спартанский (VI в. до н. э.), Клеобул Линдский (VI в. до н. э.), Периандр Коринфский (625–583 гг. до н. э.), Питтак Митиленский (651–569 гг. до н. э.), Солон Афинский (между 640/635 – около 559 г. до н. э.), Фалес Милетский (640/624–548/545 гг. до н. э.).

В Японии празднества того же юбилея Гаутамы Шакьямуни Будды прошли в 1932 году. Этот год был выбран в соответствии с заявлением путешествующего монаха неизвестной национальности по имени Сангхабхадра, знатока правил общежития в буддийской общине. Он приплыл в 489 году н. э. из какой-то страны в Южной Азии в китайский порт Кантон (Гуанчжоу) на реке Сицзян, в 110 километрах от Южно-Китайского моря. Его пребывание в Китае пришлось на время царствования императора У-ди из южнокитайской династии Чэнь (годы правления: 483–493 н. э.). Этому монаху предстояло вместе с китайским буддистом составить комментарии к Винае – Своду правил и распорядка жизни буддийского монаха в общине. Ряды точек, расположенные в начале рукописи, привлекли их внимание. Они насчитали 975 точек.

Приплывший в Кантон монах предложил их расшифровку. По его мнению, точками отмечался каждый год со времени кончины Первоучителя. Их якобы ставили всякий раз, как только заканчивался уединенный ритрит (занятие духовной практикой) в сезон дождей. Первая точка была поставлена через несколько месяцев после кончины Гаутамы Будды. Исходя из этих умозаключений, он предположил, что даты жизни Гаутамы Будды падают на годы 566–486 до н. э.¹⁷

Помимо этих общепринятых дат, за годы жизни Будды в некоторых традициях принимают совсем далекие времена. Например, 949–869 годы до н. э.; 881–801 годы до н. э.; 878–798 годы до н. э.; 686–606 годы до н. э. Это лишь некоторые из так называемых «длинных» датировок¹⁸.

В разных национальных буддийских традициях разброс по времени, когда речь заходит о дате начала бессмертия Гаутамы Будды, велик и доходит до пятисот и даже до двух тысяч лет. В восточной буддийской традиции, существующей в Китае, Вьетнаме, Корее и Японии (особенно в последних двух странах), годом Паринирваны принято считать 949 год до н. э., иногда называют 878 год до н. э.¹⁹

Ближе к V веку н. э. общепринятой датой в этих странах является 686 год до н. э. Одно из убедительных объяснений такого «удревления» времени появления Будды в истории человечества – желание буддистов сделать Гаутаму Будду значительно старше, чем Лао-цзы, самый древний из китайских философов.

В Северном буддизме, обосновавшемся в Тибето-Монгольском культурном ареале, Паринирваной Будды официально признан 881 год до н. э.²⁰ Почему именно этот год – не совсем ясно.

Вторая датировка жизни Будды (560(6)–480(6) гг. до н. э.) – самая распространенная. В таком случае современником Будды оказывается Конфуций (ок. 551–479 гг. до н. э.). Ученые, следующие за этой буддийской традицией, берут за точку отсчета для установления датировки жизни Будды утверждение палийских источников об уходе Будды в Паринирвану за 218 лет до воцарения императора Ашоки. При этом учитываются как 268 год до н. э. – начало царствования императора Ашоки, так и его эдикты и даты царствования эллинистических царей, с которым у него существовали дипломатические отношения.

И, наконец, третьей датировки (480–400 гг. до н. э., или 430 (423) – 350 (343) гг. до н. э., или даже 370–290 гг. до н. э.) придерживаются некоторые современные буддологи. В Греции известными мыслителями того времени были: Диоген Синопский (ок. 400–325 гг. до н. э.), Сократ (470/469–399 гг. до н. э.), Антисфен (444/435–370/360 гг. до н. э.), Аристипп (ок. 435 – ок. 355 гг. до н. э.), Платон (428/427–348/347 гг. до н. э.), Аристотель (384–322 гг. до н. э.), Евклид из Мегары (жил ок. 400 г. до н. э.).

Я принимаю третью, «короткую» датировку жизни Гаутамы Будды. А именно – останавливаюсь на 423–343 годах до н. э. И делаю это вовсе не потому, что априорно не доверяю другим датировкам. В моем выборе меня убедили аргументы некоторых западных и отечественных ученых, в том числе профессоров В. П. Андросова и Е. А. Торчинова (1956–2003), принявших новую «короткую» хронологию жизни и смерти основателя буддизма. Они в установлении этой хронологии, принципиально отличающейся от названных, опирались на данные археологии, культурологии и древние китайские жизнеописания последующих буддийских мыслителей²¹.

Напомню, что вторжение Александра Македонского в Индию произошло в 327 году до н. э., то есть через 16 лет после ухода Первоучителя в Паринирвану.

В чем еще состоят основные доводы сторонников новых хронологических дат? Никем из буддистов и буддологов не оспаривается тот факт, что проповедническая деятельность Гаутамы Будды проходила в городах и селениях на северо-востоке Индии. Его последователями была в основном простонародная нищенствующая братия, набравшаяся из разных, преимущественно сельских, мест.

Индийский народ в ту древнюю эпоху на севере Индии переживал не лучшие времена своей истории. Повсеместно происходящее образование союзов племен приводило к постоянным столкновениям и войнам за лучшие охотничьи и посевные угодья, за рощи плодовых деревьев, за распределение речной воды на поля. Появились молодые государственные образования, которые профессор В. П. Андросов точно называет «прообразами государств». И вот еще на что обращает внимание российский ученый: «В этих молодых прообразах государств происходила резкая смена родового уклада жизни на гражданский уклад, при котором все жители являются подданными правителя. Население обязано было нести подати, платить налоги, выполнять общественные работы, почитать государя и защищать его. Естественно, что могущество царей зависело и от того, насколько им удалось держать в повиновении вождей отдельных племен, вполне самодостаточных и без государства, которое заставляло их присоединяться к себе или просто выплачивать дань»²².

Как считают ученые, вплоть до Третьего буддийского собора, состоявшегося предположительно в 250 (240) году до н. э., корпус буддийских Писаний передавался исключительно в устном виде. В подобном способе передачи информации (даже при существовании письменности) не было ничего странного и неожиданного. Долгое время священные тексты сохранялись в памяти допущенных к ним людей. Первоначально, на заре человеческой цивилизации, на камень, глиняные таблички, папирус, пергамент, бересту, сухие пальмовые листья заносилось все, что было связано с государственной жизнью и повседневным бытом.

Важные торговые маршруты, расположенные в Северной Индии, содействовали быстрому и энергичному образованию небольших княжеств – махаджанапад (санскр. – великие страны).

Махаджанападами называли появившиеся в VI веке до н. э. племенные территории, оформившиеся в торговые и военные союзы. В регионе, где проповедовал Гаутама Будда, существовало 16 самых могущественных «великих стран».

Это были Анга, Магадха, Каси (Каши), Косала (Кошала), Ваджи (Вридджи), Мала, Чеди, Вамса (Ватса), Куру, Панчала, Маччха (Матсья), Сурасена (Шурасена), Ассака (Ашмака), Аванти, Гандхара, Камбоджа²³.

Их границы первоначально определялись принадлежностью к дружественным родам и долгим проживанием на одной и той же территории. Правитель каждого из этих государств воспринимал себя не хуже и не слабее другого, а со временем пытался расширить свои владения за счет присоединения чужих земель. Важнейшим был торговый путь, идущий с востока на запад: от Шравасти (санскритский вариант), или Саватхи (палийский вариант), столицы государства Кошала (Косала) – города в пригималайской части долины реки Ганги, до знаменитого города (палийский вариант: Таксила) Такшашилы в царстве Гандхара²⁴.

В то время Гандхара относилась к персидской державе Ахеменидов. Персами ей был присвоен статус двадцатой сатрапии, или провинции. Располагаясь на северо-западе Индии, Гандхара занимала довольно-таки обширную территорию. В наши дни на ней находятся области современного Северо-Западного Пакистана и Восточного Афганистана. Гандхара была впервые упомянута древнегреческим историком Геродотом Галикарнасским (ок. 484 – ок. 425 гг. н. э.) в его знаменитой «Истории». В державе Ахеменидов она считалась густонаселенной и процветающей провинцией. Особенно эта провинция пригодилась персам в V веке до н. э. в войнах с греками. В персидской армии тогда сражалось большое количество наемников-гандхарцев²⁵.

Такшашила возникла на пересечении трех крупнейших торговых путей. Ее улочки и базары пестрели и голосили разноплеменным, разноязыким народом. В этом городе существовал университет, который окончили такие известные личности, как древнеиндийский грамматик Панини (предположительно около V в. до н. э.), ученик и друг Гаутамы Будды известный врач Дживака и Чанакья (ок. 370 г. до н. э. – 283 г. до н. э.). Чанакья известен также под именами Каутилья и Вишнугупта. Это знаменитый политический деятель, автор известных трактатов о политике, нравственности и экономике Чанакья-сутра и Артхашастра (санскр. – Наука о пользе).

Дживака до знакомства с Гаутамой Буддой был придворным врачом у царей Магадхи – Бимбисары и Аджаташатру (палийский вариант: Аджатасатту).

Расположение центра индийской цивилизации ко времени рождения Гаутамы Будды переместилось. Клонилось к упадку некогда могущественное царство Кошала. Зато набирали силу царства Магадха, Ватса и Аванти. За счет этих государств расширялся регион брахманистской культуры. Не уступала культуре в развитии торговля. В государстве Магадха первые металлические деньги появились, например, уже в VII веке до н. э. и резко вытеснили простейшую обменную торговлю. При жизни Будды индийское купечество с переходом на товарно-денежные отношения наладило торговлю с Бирмой, Южной Аравией, странами эллинистического мира²⁶.

Другом, покровителем и ревностным приверженцем Будды был, например, магадхский царь Бимбисара. Он развил необыкновенную деятельность по улучшению управления своими владениями, строительству дорог и гатей, способствующих сообщению и торговле между деревней и городом. Незадолго до смерти Гаутамы этот царь был свергнут и уморен голодом собственным сыном Аджаташатру. Однако сын поступил подобным образом не для того, чтобы проводить все свое время в неге и праздности, а для того, чтобы еще решительнее продолжить захват большей территории по течению Ганги.

Артур Л. Бэшем справедливо подытоживает свои наблюдения о политической и военной деятельности отца и сына выводом, что «они были первыми индийскими царями, которые строили вполне определенные планы создания обширной империи»²⁷.

К середине первого тысячелетия до н. э. абсолютная власть наследственной аристократии на местах ослабла и постепенно переходила к людям, менее родовитым, но богатым и авторитетным среди местного населения. Прежде всего в их поддержке нуждалась правящая династия в крупных столицах таких государств, как Кошала и Магадха. Сословное происхождение уже не препятствовало продвижению наверх. Фальсификация генеалогии для людей из сословия воинов, захвативших силой ту или иную территорию, становилась возможной, а плата за нее представлялась не столь уж непомерной. Вполне обычным делом во времена захвата чужих владений оказывалось перемещение какого-нибудь рода из сословия торговцев в сословие воинов. Образно говоря, стоило прибавить к генеалогическому древу несколько полузабытых преданий – и кровная связь «новой элиты» с древними индийскими царями и героями становилась убедительной и неоспоримой. Вероятно, поэтому основатель рода Первоучителя оказался брахман Гаутама.

Приметы нового во времена Гаутамы Будды наблюдались повсеместно и во всем. И в перераспределении власти, и в превращении некоторых иерархических предрассудков в ничего не значащую видимость, и в понимании того, как надо выстраивать собственную жизнь. Правители мелких государственных образований часто объединялись в конфедерацию, во главе которой стоял избираемый ими «верховный» правитель, раджа²⁸. Таких республик в то время в Индии существовало достаточно много. Ими управляли главы кланов, правители (раджи), у которых находилось под началом несколько больших деревень. Выгодное расположение таких деревень вблизи торговых путей содействовало появлению в них торговли и развитию ремесел. Со временем они становились городами.

В городах и в больших деревнях уже существовали купеческие объединения и снабжающие их товарами цеховые организации ремесленников. Такая взаимозависимость производителей и продавцов сплачивала их не только общими культами, праздниками и обычаями, но и матримониальными отношениями. Заключение в этой среде брачных союзов вело к образованию обширных и влиятельных кланов. Широкое распространение получило совместное поселение купцов и ремесленников в одном городском квартале²⁹.

Священные Веды не предусматривали появления огромного количества людей, проживающих за одной оградой или крепостной стеной. Их создатели не могли представить, что утварью из железа будут пользоваться почти все люди, а сам город превратится в огромный сундук, доверху набитый сокровищами.

Власть, как блудница, отдавалась тому, кто был в состоянии больше платить. Демократический принцип выборности правителей в некоторых крохотных государствах просуществовал недолго как некий эксперимент, подтверждающий, что побеждает тот, у кого больше денег и кто щедр на обещания, которые, как правило, редко выполняются.

Такой популизм при неослабном контроле процедуры свободного волеизъявления местных жителей некоторое время применялся широко. Вместе с тем политика потакания, хотя бы и на словах, желаниям низших сословий была опасна. Ведь стоило высокородным людям чуть-чуть ошибиться и расслабиться – и под влиянием бездомных пустомель, но авторитетных среди народа демагогов из саньясинов (санскр. – человек, отказавшийся от материальной жизни и сосредоточенный на духовных поисках) могла утвердиться власть невежественной толпы. Вот почему выборность руководителей вскоре была заменена династическим и монархическим правлением. Куда лучше, думали тогда, иметь в лидерах человека компетентного, с детских лет подготовленного к власти и ее соблазнам.

Богатство и власть рождали правителей нового типа. У них появились дерзкие, иногда авантюрные замыслы по расширению ареала обитания своего племени и прокладыванию новых торговых путей. Однако эти замыслы не всегда находили понимание у жрецов. Как свидетельствует история, среди интеллектуалов редко встречаются решительные практики. Люди обширных знаний и спекулятивных суждений всегда чуть-чуть робеют и долго не решаются действовать, когда жизнь предлагает им «планов громадье». Опасение, как бы чего не вышло, пересиливает в них желание жить еще богаче и просторнее.

Независимые местные боги покоренных племен отходили в сторону и уступали свои места богам правящей династии.

Преданное, подобострастное и жертвенное служение неизвестным богам не устраивало людей. Оно становилось малоэффективным, если не бесполезным. Увы, люди просто не верили в могущество богов поработителей.

И еще одно разочарование сотрясло устои прежней беззаветной веры. Оно затрагивало уже не столько богов, сколько относилось к причинам, определяющим жизнеустройство человека в его бесконечных перерождениях, – универсальному закону справедливости, закону воздаяния и возмездия.

Старая моральная традиция была скомпрометирована. Закон справедливости, казалось, не «работал» в сознании людей, оказавшихся по разным причинам вне нового гражданского уклада. Кризис справедливости ощущался всеми индийцами, но особенно теми, кто проиграл в новой жизни.

Наверху оказались военная аристократия, крупные землевладельцы, купцы и ростовщики. По их бесстыдным делам выходило, что в будущей жизни они переродятся в каракатиц. Но эта метаморфоза, похоже, их ничуть не страшила. Ведь подношения храмам со стороны этих людей были щедрыми и от чистого сердца! Поэтому они искренне верили: боги за них заступятся.

Духовные закономерности изменились. Жреческое сословие спасовало перед сословием воинов. Стоявшие во главе военных дружин предводители захватывали большие территории и становились царями. Потребовались новые объяснения, почему где-то что-то в новых межличностных отношениях не стыкуется и не сходится. Замена родового уклада на гражданский привела к появлению «лишних людей». Тех, кто остался без крыши над головой и без средств к существованию. Они разбрелись толпами голодающих нищих по Северо-Восточной Индии в поиске хлеба насущного и временного пристанища на лоне природы.

Среди них было много молодежи из воинского сословия. Шедшие кровопролитные войны требовали большого количества новобранцев. Молодые образованные люди бежали в джунгли и горы, спасаясь от призыва и променяв лук и меч на рясу и чашу нищенствующего духовного странника. Таким вот для нас неожиданным образом в те давние времена «косили» от армии.

Чтобы понять масштабы разразившейся катастрофы, необходимо осознать одну специфическую особенность психологии индийцев: они считают оседлость основой жизни и буквально возводят в культ проживание на одном месте. Может быть, ни у кого в мире нет такого потрясающего чувства дома. Для того чтобы оно появилось в национальной традиции и закрепилось в генетической памяти индийцев, потребовались невиданные мытарства и бесконечно долгие скитания по Евразии. Наконец-то через тысячелетия эти неприкаянные племена закрепились на севере Индии, в краю обильном и благословенном. И вот опять, на горе себе, многие из них были вынуждены вернуться к прежней бездомной жизни.

Возникал вопрос: кто в этой социально-демографической катастрофе виноват? И кто сможет преодолеть «кризис справедливости», предложить взамен что-то свое, утвердить новый моральный кодекс, вернуть закону справедливости и возмездия прежний божественный статус и подтверждаемое повседневной жизнью могущество?

Так или иначе, ступеньки на сословной лестнице сильно расшатались и едва держались. Предложений, как сохранить сословную иерархию, было предостаточно. Но надо сказать, большинство этих «проектов» не имело к реальности никакого отношения.

Обездоленные люди создают для власти серьезные проблемы. Особенно бездомные бродяги опасны, когда собираются в одном месте и в большом количестве. Они крушат устои, а порой и разбойничают. Подобные кризисные ситуации рождают харизматических и креативных личностей. Народные бедствия и пророки всегда идут рядом. Буддизму удалось стряхнуть с себя сословные предубеждения брахманов. Это обеспечило ему симпатии многих людей. Однако не забудем, как отмечал профессор Е. А. Торчинов, что, возникнув как оппозиционное брахманизму движение, буддизм опирался прежде всего на светскую власть царей и «способствовал созданию в Индии мощных государственных образований вроде империи Ашоки»³⁰.

Глава вторая
Жизнь в системе координат ведийской мудрости

Повествующая о ведийских богах и мудрости древних, быте, распорядке жизни и вкусах правителей, а также об упанишадах, Блаватской, Вивекананде, дхарме, карме, сансаре, мокше и о многом другом

Ко времени рождения Сиддхартхи Гаутамы много веков в Индии существовала ведийская цивилизация. Религиозные и иные воззрения, в ней бытовавшие, опирались на авторитет Вед. В те далекие времена почитали многочисленных богов (Индру, Агни, Варуну, Сурью и др.), обожествляли животных и растения, горы и реки. Ежедневно жрецами исполнялись определенные магические ритуалы. Главных богов (дэвов) насчитывалось тридцать три. Верховным богом был Индра, бог громовержец, змееборец и бог дождя, повелитель небесного царства – сварги. К тому же он бог войны. В этом качестве он выступает главнокомандующим богов, дэвов в их сражениях с демонами, асурами. Его супероружие – ваджра, соединявшее в себе возможности меча, булавы и копья, выкованное божественным ремесленником из костей мудреца. В древности люди понимали, что в тщательной продуманности любого предпринимаемого действия заложен его успех, особенно когда сражаешься не на жизнь, а на смерть.

Богу Индре принадлежала заслуга в уничтожении хаоса и установлении порядка. Это стало возможным благодаря его победе над змеем-драконом Вритрой, олицетворяющим разнородные, хаотично соединенные и неуправляемые стихии. Рассказывают, что Вритра, обвившись многочисленными кольцами вокруг горных вершин, удерживал в своем гигантском брюхе небесные воды. Бог Индра огненной молнией распорол змею-дракону это брюхо, и освобожденные воды хлынули многими потоками с гор на землю, орошая ее благодатной влагой¹.

Стремление человека к порядку, изобилию и красоте заложено в его природе. Ведийский период оставил после себя большое количество разнообразных текстов, которые «создавались на протяжении полутора тысяч лет, приблизительно с XVI–XV вв. до VI–V вв. до н. э.»².

Известный российский индолог Владимир Шохин находит причины появления и господства в древнеиндийской жреческой культуре эрудитов и как следствие этого – ее интеллектуализацию: «Торжественный ритуал (постепенно развивавшийся из ритуала домашнего, где главным жрецом был сам глава семьи) все более усложнялся и требовал не только специалистов в его процедурной (обрядовые действа) и вербальной (священные формулы и гимны, сопровождающие действо) частях, но и тех эрудитов, которые знали все правила совершения обрядов и рецитаций священных текстов. Хотя первоначально эта эрудиция имела прагматические мотивы – поздневедийское общество не сомневалось в том, что малейшее нарушение данных правил делает обряд неэффективным, а совершающих его обречет на посмертные наказания, – постепенно деятельность эрудитов становится и самоцельной, научной в современном смысле слова»³.

Представим себе духовную атмосферу ведийской эпохи. Приблизим к нашему сознанию далеко от нас отстоящий мир древнеиндийской культуры. Тогда еще не существовало роскошных дворцов знати с усложненной архитектурой, с вычурным, замысловатым убранством покоев. Домашняя утварь правителя не ослепляла глаза многочисленными драгоценными камнями и блеском золота. Вместе с тем в простоте изделий повседневного быта ощущался высокий художественный вкус. Женские украшения, столь же изящные, как их владелицы, делали еще привлекательнее закругленные мочки ушей, пышные прически и круглые груди. Особой выделки пояса, легкие блузки и сверкающие на лодыжках браслеты привлекали внимание мужчин к тугим бедрам и стройным ногам.

Женатый мужчина отдавал достаточно много времени исполнению супружеского долга. Секс для него к тому же был религиозным ритуалом. Не стоило, разумеется, как полагали тогда, им злоупотреблять, забываясь до беспамятства на чреслах возлюбленной. Но, «во всяком случае, это был самый простой и самый приятный способ улучшить состояние своей кармы»⁴. Иными словами, одна из необременительных возможностей повысить духовный, материальный и социальный статус в своем последующем рождении. Употребляемое мною понятие «знать» в отношении древнеиндийского общества далеко отстоит от того значения, к которому мы привыкли.

Да разве существовала в те давние времена в поселениях – а города долгое время практически ничем не отличались от деревень – высокородная «знать», отгороженная от народа крепостными стенами замков и дворцов?⁵ Тогдашние правители проводили все свое время не в праздности и, если не воевали, занимались тяжелым крестьянским трудом, как многие их подданные. В ту эпоху это было в порядке вещей не только в Индии. Вспомним, например, Одиссея, царя Итаки, который впрягал в плуг быка и мула и сам пахал землю. Даже могущественные владыки не чурались крестьянского труда. Торжественный ритуал символической пахоты подтверждал их кровную, неразрывную связь с народом. Проведя первую борозду, правитель, как тогда считалось, обеспечивал своим подданным обильный урожай.

При скромных возможностях эта крестьянская «аристократия» разнообразила свою жизнь религиозными обрядами – многочисленными жертвоприношениями. В отличие от произносимых на санскрите сложных и по звучанию богатых метрических заклинаний, внешнее оформление этих обрядов было до примитивности простым и незамысловатым. Разве что музыка вносила некоторое оживление в религиозный быт, особенно когда церемония проходила в домашних условиях. Это могли быть свадьба, или очищение дома от злых духов, или инициация, или что-нибудь другое. Из музыкальных инструментов того времени известны вина (струнный инструмент типа лютни), флейта, кимвал, барабаны всевозможных размеров и звучания. Появились как бродячие, так и храмовые актеры. Однако мудрецам-риши, знатокам санскрита и ведийской «литургии», общаться с ними категорически запрещалось⁶.

Не стоит думать, что древнеиндийская элита вела исключительно благочестивую жизнь. Как всегда в подобных случаях, возникали контрасты. Немецкие индологи прошлого Рихард Пишель (1849–1928) и Карл Фридрих Гельднер (1852–1929) обнаружили в Ригведе не только развитый жреческий культ, но и жадную охоту за драгоценными металлами, увлечение игрой в кости, охотой и гетерами.

Во времена Будды в большой моде были конные состязания, а также потешные сражения, в которых участвовали буйволы, быки, козы, бараны, петухи и даже перепела. Немало народа собирали кулачные бои и особенно дружеские побоища с применением дубинок, а также репетиции предполагаемых схваток с врагами.

Сильные мира сего в разных странах на протяжении истории человечества в своих страстях и жажде безостановочно потреблять, потреблять и потреблять все, что душа пожелает, мало чем отличаются друг от друга. Не уступают им в подобных развлечениях и некоторые духовные особы. В Индии это были охочие до шумных зрелищ и массовых сборищ жрецы при могущественных правителях.

И все-таки существует настоящее неиссякаемое и вечное богатство, которое вот уже много веков привлекает к Индии людей из других стран, – ее литература. В ней древнейшими считаются Веды, а также памятники поздневедийской эпохи Брахманы, своеобразные комментарии к Ведам, объясняющие ритуал жертвоприношения с помощью умозрительных построений. Затем идут мистические тексты Араньяки, или Лесные книги, описывающие ритуальные практики. И, наконец, нельзя обойти вниманием упанишады (санскр. – сидеть возле [наставника]), трактаты религиозного характера, примыкающие к Ведам и объясняющие их тайный внутренний смысл. На эти литературно-философские памятники я ссылался в начале этой книги. От древнеиндийских брахманов для подобной комментаторской работы требовались серьезные умственные усилия и соответствующие знания. И все же превзойти самих себя им не удавалось. Время самопознания и размышлений в потоке повседневной жизни еще не наступило. Даже в самой поэтической из Вед – в Ригведе, на что обращает внимание В. К. Шохин, отсутствуют «хотя бы отдаленные признаки теоретической рефлексии над проблемами и понятиями бытия и целей и ценностей человеческого существования»⁷.

Опека жрецов помещала человека в узилище навязанных ими предубеждений и предрассудков. Карен Армстронг обращает внимание на исчерпанность ведийской веры и появление тайного учения упанишад. Британская исследовательница нисколько не преувеличивает, заявляя, что идея упанишад о тождественности сущности человека высшей сущности Вселенной нашла в сознании Сиддхартхи Гаутамы мощный отклик⁸.

Упанишады были обобщающим результатом «аскезы», раздумий, аналитических дискуссий и медитативных практик мудрецов-риши. Они представляли собой учения, доступные лишь «избранным» – образованным, подготовленным слушателям. Упанишады объединяют достаточно много произведений в форме диалогов, завершающих и осмысливающих канонический свод Вед. Из них Брихадараньяка, Чхандогья, Айтарея, Кена относятся к древнейшим, написанным в VII–VI веках до н. э. Других же, чуть-чуть или значительно моложе, наберется не более двух десятков.

Появление подобных произведений объясняется просто. Смысл мифологического языка Вед был изрядно подзабыт. Он нуждался в восстановлении – этому и способствовали упанишады⁹.

Обратимся к книге Артура Л. Бэшема (1914–1986) «Цивилизация Древней Индии»: «В Индии VII–VI вв. до н. э. интеллектуальная жизнь развивалась так бурно и плодотворно, как стремительно разрастаются джунгли после муссона. Распространителями этих учений, даже материалистических и скептических, почти всегда были аскеты, хотя свидетельства той эпохи подтверждают интерес царей к новым учениям. Джанака из Видехи и Аджаташатру из Каши (Варанаси) были самыми знаменитыми царями-философами. Оба жили, вероятно, в VII в. до н. э. Лесные отшельники, ванапрастха, в гораздо меньшей степени отходят от ортодоксальной ведической религии, чем бродячие аскеты – паривраджака, распространявшие широчайший спектр учений; но в основном именно они сформировали и распространили тексты упанишад»¹⁰.

Тут необходимо сделать некоторые пояснения по поводу употребляемых мною терминов и понятий. Таких, например, как ведийская цивилизация, брахманизм, индуизм, буддизм и т. п. В сущности, все они условны, введены в широкий обиход западными индологами или теософами и в самых общих, формальных чертах дают представление о происхождении, содержании и развитии религиозных взглядов в Индии. К тому же не следует забывать о нашей соотечественнице, основоположнице теософии Елене Петровне Блаватской (1831–1891), а также индийце Нарендранахе Датте, получившем в западном мире широкую известность под именем Свами Вивекананды (1863–1902). Именно они сыграли значительную роль в появлении некоторых терминов и возникновении на Западе страстного интереса к мудрости Древней Индии. Блаватская одной из первых внесла свою лепту в широкое распространение буддийских идей на Западе. Недаром сотнями миллионов иностранцев Индия воспринимается прежде всего как страна Будды¹¹.

Благодаря деятельности основанного Е. П. Блаватской в Нью-Йорке Теософического общества и триумфального четырехгодичного турне по Америке и Англии Свами Вивекананды, начавшегося в 1893 году с его выступления на Всемирном парламенте религии в Чикаго, древнеиндийская духовность приобрела мгновенную всемирную и заслуженную славу.

Новые религиозные представления, легшие в основу брахманизма, эволюционировали в религию санатана дхарма (санскр. вечная религия, вечный путь, вечный закон; этот термин ввели в обиход англичане в XIX веке), в индуизм[1], который опирается также на авторитет Вед, однако в нем на первый план выходят три верховных божества, составляющие божественную триаду – тримурти: Брахма – творец Вселенной, Шива, олицетворяющий одновременно разрушительное и созидательное начала, и Вишну, выполняющий функцию охранителя мироздания. Количество сект и направлений в рамках индуизма огромно. По образному высказыванию Артура Л. Бэшема, «брахманизм соотносится с индуизмом так же, как иудаизм Храма и жертвоприношений с последующим иудаизмом синагоги»¹².

Четырьмя духовными скрепами нового вероучения стали такие понятия, как дхарма, карма, сансара и мокша. Впервые закон воздаяния, – закон кармы, а также вызванное им представление о сансаре – круге бесконечных телесно-ментальных перевоплощений – и о возможном из него выходе, то есть мокше, были сформулированы в Брихадараньяке-упанишаде, Чхандогья-упанишаде и Тайттирия-упанишаде¹³.

В этих текстах содержалось утверждение о причинно-следственной связи между поведением, мыслями, действиями человека в настоящем и тем, кем он, умерев и родившись снова, обязательно станет в будущем. Идея кармы дожила до нашей эпохи. Она существует в сознании огромного количества людей не только в Индии. В странах христианской культуры эта идея трансформировалась в мысль о воздаянии – в неминуемое наказание за совершенные злодейские поступки. В современном обществе укрепилась вера в закон высшей справедливости. Зло возвращается даже не к тому человеку, от которого исходило, а к его потомкам.

Дхарма (на языке пали дхамма) – в ее современной неоиндуистской трактовке, заимствованной у западных индологов, – универсальный и всеобъемлющий закон бытия. Слово дхарма происходит от санскритского корня дхар – держать. В повседневном употреблении это понятие обозначает целый свод норм и правил, регламентирующих поведение человека в обществе и в отношениях с богами. Вообще-то точный русский эквивалент для слова дхарма найти невозможно. Его буквальный перевод – то, что поддерживает или удерживает.

Профессор Ростислав Борисович Рыбаков обладал незаурядной эрудицией и редкой для большинства индологов способностью просто и доходчиво говорить о сложных вещах. Он обратил внимание на отсутствие в сознании индусов понятия «религия» в том значении, как его толкуют на Западе: «Когда мы говорим об Индии или индуизме, любое категорическое утверждение может быть опровергнуто. Слово „религия“ мы найдем едва ли не на каждой странице выходящих в Индии книг и газет. И разве храмы, жрецы, изображения богов, ритуалы, паломничества, песнопения не свидетельствуют о том, что индуизм – это именно религия (в нашем, традиционном понимании этого слова)?

Несомненно, индуизм – это религия. Но не только. Образ жизни? Да, конечно – но не только. Философия? Вне всякого сомнения. Но, опять же, не только. И религиозный, и социальный, и философский компоненты накрепко спаяны в нем в нечто единое. Как обозначить это единство, каким из наших, внешних для индуизма, терминов? Может быть, это мировосприятие? Слово „религия“ явно не покрывает всего того, что так неадекватно именуется у нас индуизмом (кстати сказать, слово „индуизм“ чуждо индусскому менталитету, это заимствованное, заемное, иностранное для Индии определение того, чем живет и дышит ее народ). До какой бы степени церковного диктата и контроля ни скатывалась Европа в прошлом, но могло ли кому-либо прийти в голову, что, скажем, утренний туалет, физические упражнения, половой акт, само дыхание, наконец, есть акт по сути своей религиозный? А индуизм не только считает именно так, но еще и скрупулезно расписывает, как, когда, в какой последовательности должны совершаться эти акты – именно как религиозные обязанности каждого человека. Именно потому, что для индуса религиозно все, все покрывается словом „религия“, потому, что нет для него ничего светского, профанного, мирского, а есть только сакральное, именно поэтому нет и точного аналога нашему понятию „религия“ в языковом наследии Индии. Как назвать то, что охватывает все на свете и не имеет противопоставления? Впрочем, названным ЭТО быть не может. И индусы называют его, но не религией и не индуизмом, а многозначным словом „дхарма“, иногда же „санатана дхарма“ – „вечная дхарма“»¹⁴.

Профессор Р. Б. Рыбаков приоткрыл несведущим людям дверь с надписью на ней – Дхарма. За этой дверью обнаруживается мир, в котором все в нем находящееся подчиняется неукоснительному порядку, от которого зависит качество жизни. В этом мире «все разложено по полочкам, все расписано, как в идеальных бюрократических инструкциях»¹⁵.

Перейду на язык сегодняшнего дня. Дхарма – это единственная вечно и четко работающая безотказная компьютерная программа, учитывающая общие и индивидуальные закономерности и проявления всего сущего. Даже у огня, даже у воды есть своя дхарма!

Чем же объясняется такая предусмотрительность в регламентации всего и вся, почему с необыкновенной дотошностью определены все обязанности человека в отношении окружающего мира и его обитателей – живых и мертвых? Почему от него требуют выполнения приписанной его происхождением и возведенной в священный долг дхармы?

Да потому, что нарушение человеком нравственных устоев вызывает хаос не только в его душе, в его семье, в его стране, на планете Земля, но и в космическом пространстве.

Профессор Р. Б. Рыбаков образно и точно детализировал подобную ситуацию, прибегнув к понятному для современного человека сопоставлению с работой машинного двигателя: «Каждый человек, хоть в малейшей степени нарушающий свою дхарму, нарушает этот порядок, отрицательно воздействует на духовное состояние мира (учитываются при этом и поступки, и мотивы, и мысли, и желания). Так, попавшие в мотор песчинки не просто сбивают или замедляют работу двигателя, но могут даже стать причиной катастрофы»¹⁶.

Со своей стороны добавлю: появляющиеся нарушения – это вредоносный компьютерный червь, способный разрушить всю систему в целом.

Еще следует добавить, что дхарма, этот всеобъемлющий и морально-нравственный закон, гарантирует эволюцию миров и галактик, живой и неживой природы. В частности, в мире людей он воплощает критерий оценки образа жизни, установленный свыше для каждого сословия, и представление о том, чем вызваны те или иные формы телесного и ментального перерождения живых существ. Сам этот процесс (инкарнации, или метемпсихоза) осуществляется на основании кармы (санскр. – дело, действие). Это регулирующий механизм воздаяния за очередную проживаемую жизнь. В зависимости от того, оскверняется ли она греховными или украшается добродетельными поступками, зависит судьба живого существа в новом рождении. Улучшить качество своей телесной, ментальной и социальной жизни после смерти, при последующем возвращении на круги своя, с надеждой на освобождение от дальнейших перерождений, может тот человек, кто неукоснительно следует моральным и социальным предписаниям брахманов. Только поведение, при котором не нарушается индивидуальная дхарма, сохраняет от распада земные и небесные иерархии.

Понятия дхармы, кармы и сансары взаимосвязаны. Особенно крепко сцеплены друг с другом карма и сансара. В Индии говорят: «Какова карма, такова и сансара». В определенном смысле карма – это сам человек. Сансара (санскр. – круговорот) – это колесо жизни, смерти, возрождения, круговорот вынужденных рождений и смертей в обусловленных причинами и следствиями мирах. Она синоним феноменального существования. И как жизнь изменчива и в то же время устойчива в бесконечном повторении одних и тех же сюжетов и ритмов. Именно она погружает человека в земное бытие и, словно сила земного притяжения, прочно его удерживает в посюстороннем пространстве, в котором он вертится как белка в колесе.

Для буддистов, например, ее проявление в материальном мире – иллюзия, а ее основное качество – страдание¹⁷.

Есть общее в религиозных воззрениях древних индийцев до времени завоевания Индии мусульманами. Все они, включая буддистов, сходятся в конечном итоге на одной мысли, что необходимо перенаправить эволюцию человека разными средствами и путями от материального к духовному. Не всякие люди могут, приходится признать, легко и последовательно ущемлять плоть ради возвышения духа. Это доступно немногим. Когда же человек унижен до последней степени скудостью своего существования, он либо гибнет, либо выживает в другой среде, приспосабливаясь к любым условиям жизни. При этом все прежние мирские соблазны в нем стремительно идут на убыль и замещаются ценностями нематериальными. Вот тогда-то в каждом отдельном человеке и происходит эта вожделенная и веками ожидаемая духовная эволюция. Доминирующая в человеке сила духа укрепляет немощь его тела. Но так происходит не всегда и не со всеми людьми. Некоторые из них в этих обстоятельствах окончательно звереют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Термин «индуизм», обозначающий религию «санатана дхарма», был предложен в первой половине XIX века. Через некоторое время он был принят последователями Мохандаса Карамчанда Ганди (1869–1948) в ходе борьбы за национальную независимость. Этот термин возник на основе слова «хинду» – персидского варианта санскритского имени реки Синду (Инда). Так в персидском языке называли людей, проживавших за рекой Инд. В настоящее время слово «индус» или «индуист» прилагается к любому жителю Индии, который не принадлежит ни к джайнам, ни к буддистам, ни к зороастрийцам, ни к мусульманам, ни к сикхам, ни к христианам.

Вернуться