# Живи

Татьяна Филатова

Жизнь, порой, бьет очень сильно, и человек не всегда знает, как преодолеть выпавшие на него испытания, не потеряв себя. В этой книге записан личный опыт женщины, на которую свалилось слишком много неприятностей: от жестокого мужа до онкологии. В этой книге говорится не только о том, что приводит человека к отчаянию, но и о том, как найти в себе силы встать на ноги и бороться за свою жизнь. Насилию в семье подвергается множество женщин, и они молчат об этом. Онкологией может заболеть любой человек, даже фитнес тренер. Поддаться отчаянию и опустить руки или ЖИТЬ вопреки всему.

В этой книге – мотивация к жизни. В ней прописана простая истина: отговорок нет.

Никто не сможет причинить боль так, как это сделают родные люди. Ведь они знают, куда бить, чтобы сделать особенно больно.


В моменты отчаяния я думала: «Господи, может, Ты послал мне эту болезнь, как спасение, как избавление? Ибо я устала…». Но вечером 1 мая 2023 года мне на электронную почту пришло письмо со словами: «ПЭТ/КТ данных о наличии очагов/тканей с патологическим метаболизмом 18-ФДГ, характерной для опухолевого процесса, не поучено». И я поняла – не сейчас.

После первого курса химиотерапии я сказала, что однажды напишу книгу и назову ее примерно так: «Как справиться со всем тем дерьмом, которое на тебя наваливается в жизни, и при этом не сойти с ума». И вот я пишу её, сократив такое длинное, но очень верное название к одному слову – «ЖИВИ». Так я говорила себе во время лечения, это же слово я хочу сказать всем, кто сейчас читает эти строки: «Живи». И книга вовсе не о болезни или о том, как с ней бороться. Вовсе нет. Она о жизни. Она о том, до чего навязанные многим с детства рамки и понятия могут довести человека, в частности – женщину. О том, как миллионы девочек теряют себя физически и духовно, стараясь жить для других, угождать им, переступая через себя. О том, как любовь к Себе и борьба за Свою Собственную Жизнь могут не только сделать вас счастливым человеком, но и уберечь от того, с чем столкнулась я. И многие-многие до меня. И, что печально, многие после…

## Глава 1

Малышка

Я росла и воспитывалась на постсоветском пространстве по модели воспитания, которую лишь недавно общество пересмотрело и нашло её не совсем верной. Я была девочкой, которая должна была стараться быть прилежной во всем, учиться на одни пятёрки, читать раньше и быстрее всех, а также безоговорочно слушать маму. Девочка непременно должна быть правильной, старательной, угождающей и терпеливой, а это значит – она не должна иметь собственного мнения.

Я очень благодарна своей маме за то, что она смогла вырастить и прокормить меня в сложные, печально известные девяностые годы. За это я ей безмерно благодарна. Благодарна за то, что она дала мне хорошую базу знаний в области культуры и общения, грамотности и коммуникативности. Я не хочу винить её в том, что со мной потом случалось, потому что она не ведала, что творила. Даже тогда, когда на летних каникулах перед пятым классом била меня за некрасивый почерк, который в меня не был заложен природой, а потом гордилась и считала своим достижением, то, что я пару первых месяцев нового учебного года писала чуть ли не каллиграфически. Больше, разумеется, из страха, чем от умения. Но мама не могла принять тот факт, что генетика распорядилась по-своему, наградив меня «талантом» писать «как курица лапой», что свойственно, со слов мамы, моему отцу, а не её генам, ведь она обладает способностью писать и рисовать красиво. Так я впервые сломала шаблон матери о том, что все девочки априори талантливы и аккуратны.

Я не хочу её винить. Она правда хотела сделать, как лучше для меня, не осознавая, что ломает меня, делает меня жертвой, которую будут доламывать после нее. «Прости, Господи, ибо не ведают, что творят». Она не ведала. Я уже не помню, за какую мою провинность моя мама однажды вырвала календарный лист и наклеила его с определённой датой над моим столом. Я что-то должна была помнить, и это что-то должно было служить мне уроком. Я не помню свой проступок. Но я прекрасно помню, за что чуть позже я по её же собственному примеру в отместку ей приклеила над её кроватью такой же календарный лист: это был 1997 год, было холодно – возможно, был декабрь. В тот день, вернее – ночь, мама утопила нашу взрослую кошку за то, что та в очередной раз нагадила в квартире. Утопила. В ведре. При мне. Мне было девять.

Сейчас, когда я пишу об этом, я словно переживаю это заново. Я вижу эти черные капроновые колготы, в которые мама заталкивает кошку, это синее ведро, из которого она потом еще много лет будет мыть полы. Сейчас, когда у меня у самой двое детей, я понимаю, насколько сильно поступки моей мамы тогда ломали мою психику. Это был самый настоящий психологический инцест. И он не прошёл бесследно…


Мои родители развелись, когда мне был всего дин год. Отец тогда пил, а мама была просто нервная. Отец женился второй раз и жил в Подмосковье, а мы с мамой остались в маленьком городе в Донбассе, ныне – Донецкая Народная Республика, субъект Российской Федерации, тогда же – Донецкая область в составе Украины. Я помню, как завидовала другим детям в детском саду, за которыми приходил папа. Я помню, как однажды обманула маму, сказав, что видела отца. Теперь я понимаю, что тогда я обманывала не её – я хотела обмануться сама. И верить в то, что папа приходил ко мне. Что я нужна ему. Но обман был раскрыт. Мама много плакала и ругалась, не понимая, почему я это сделала.

Впервые (если не считать младенчества) я познакомилась с отцом в десять лет. Алименты, насколько мне известно, сам он никогда не платил, за него это делала моя бабушка, его мама – она платила допустимый минимум, чтобы отца не трогали приставы. В 1998 году отец должен был приехать со своей семьёй в наш город – в гости к своей матери. Тогда как раз родился его третий ребёнок, мой брат. Я помню, как готовила к этой встрече меня моя мама. Мы купили новое платье и новые босоножки. Особенно мне запомнились эти босоножки, а точнее – то, как мы их покупали. Тогда не было магазинов, не было доставки. Это был небольшой рынок, где ты меряешь обувь, стоя на знаменитой картонке. И я как раз стояла на той самой картонке, когда мой отец со своей женой и дочерью – моей сестрой – прошли мимо. Мне было велено молчать и не подавать признаков, что я узнала его. Я помню, как отец улыбнулся мне и прошёл мимо без слов. Тогда мне было приятно от этой улыбки. Сейчас, спустя более двадцати лет – омерзительно. Боясь проявления ревности со стороны второй жены, которая ревновала его к первой, отец никак не обозначил нашу случайную встречу. Лишь мимолетной улыбкой сверху вниз, когда я примеряла новые босоножки, чтобы предстать перед ним нарядной. Это был один из первых поступков отца, который в моей уже взрослой, родительской голове не поддаётся объяснению.

Я помню то лето. Я была счастлива. Вернее, я так думала. Практически каждый день я ходила в гости к бабушке, у которой жил мой отец со своей семьёй. Я чувствовала разницу отношения ко мне и к моей младшей сестре и брату, чувствовала лёгкое презрение со стороны мачехи. Чувствовала, но старалась не замечать. Я отчаянно искала любви и расположения главного на тот момент мужчины в моей жизни. И я ещё долго буду его искать после того лета – более двадцати лет. Пока, наконец, не осознаю – нельзя найти то, чего нет.

Лето закончилось болезненно. Весьма болезненно. Я ощутила себя котёнком, которым наигрались, а затем выбросили. Или щенком, которого прикормили, а потом оставили на даче, якобы случайно забыв. В один не совсем прекрасный день, как и много раз до этого, радостная, я прибежала к бабушке, но её дорогих гостей уже не застала. Они уехали. Без предупреждения. Без прощания. Без единой записки или намёка. Просто уехали. Сейчас, будучи взрослым человеком, я знаю, что такая дальняя дорога, особенно с маленькими детьми, планируется очень даже заранее. Это не было спонтанным решением. Они наверняка знали дату отъезда, но отец не попрощался со мной. Он не пришёл ко мне накануне. Не сказал за неделю. Он просто бросил меня. Снова. Так я думала тогда. Сейчас я знаю, что выражение «меня бросили» – ущербно, и уважающий себя человек с нормальной самооценкой никогда так о себе не скажет. Но тогда я была всего лишь ребенком. Я была маленькой девочкой…

Бабушка, как и любая мать, защищала сына. Защищает она его и по сей день. Я её понимаю. Я никогда её не упрекала за это. Она – мать. Тогда она сказала мне, что за день до отъезда мой отец весь день провел «на раковине», что на её языке означало расстройство кишечника. Я не поверила тогда, не верю и сейчас. Мне было больно. Безумно больно. Меня предали. Меня обманули. Я обманулась. Разумеется, на протяжении десяти лет до этого, да и потом, моя мама всячески очерняла моего отца в моих глазах. Но я отчаянно пыталась идеализировать его. Я хотела иметь Папу. Я старалась не верить ей. Я надеялась, что смогу заслужить его любовь. Поэтому мне и было так больно. Каждый раз.

Так начались мои собственные разочарования в отце.


Детство – самый важный период в жизни человека. Ведь именно в детстве начинается становление личности. Именно в детстве начинают расти крылья. И именно в детстве зачастую их обрезают. Часто – под корень.

Отец – главный мужчина в жизни любой девочки. Даже тогда, когда его нет рядом, даже тогда, когда она его ни разу не видела. Отец априори – это любовь. И если любовь в облике отца – жестокая, значит, и мужчин впоследствии эта девочка будет выбирать жестоких. Если любовь отца девочке всегда приходилось искать, выпрашивать, ждать хотя бы каплю драгоценного внимания, то и во взрослой жизни она будет искать и отчаянно просить любви у мужчин, и будет готова идти на любые жертвы ради той самой капли внимания. Но если папа любит свою дочку так, как любят принцессу, то эта принцесса вырастет Королевой, и мужчины будут ее ценить и уважать, а если кто-то и посмеет проявить к ней насилие в любом его проявлении – выросшая девочка, не терпя этого ни единой минуты, тут же уйдет туда, где к ней по-прежнему будут относиться, как к принцессе. Потому что она знает: мужчина должен ее любить не меньше, чем любил ее папа, а иначе зачем ей это все?

Мама – это модель нашего, девочек, будущего. Мы смотрим на маму, и что-то нам в ней не нравится, но, как правило, именно этими качествами мы сами обладаем спустя десятилетия. Даже против собственной воли. Если мама контролирует каждый наш шаг, то, как бы нас ранее это ни раздражало, и мы во взрослой жизни ищем, кого бы подвергнуть своему безоговорочному контролю. Если мама и знать не хочет о личных границах дочери, то и девочка, которая так мечтает выстроить свои собственные границы, лишь немного повзрослев, начнёт безжалостно нарушать чужие, при этом продолжая страдать от того, что сама является не защищённой от окружающих.

Когда мама заботится о том, чтобы её дочь имела свое психологическое пространство, не посягает на неё, как на свою собственность, не травмирует её нежное естество упрёками сходства с отцом (в чем вообще крайне глупо обвинять детей, которые своих родителей не выбирали), дочь вырастает уверенной в себе женщиной, которая умело дистанцируется от всего, что приносит ей дискомфорт в жизни, а также не распространяет сферу своего единовластия на родных и близких.


Увы, мне не повезло. Знаю, что и многим другим тоже.

Собственное мнение, зарождающееся порой в моей голове, не приветствовалось. Мама всегда знала лучше меня. Так надёжнее, так правильнее, и (моё «любимое») – так Практичнее.

Жили мы небогато. Я бы даже сказала – бедно. Повторюсь, что я благодарна маме за все, что она делала тогда для нашего с ней выживания. Но я была ребёнком… Когда мне было восемь-девять лет, моя бабушка переехала в Москву. Она иногда высылала нам с мамой посылки. Там было все: продукты, чай, кофе, одежда, канцелярия для школы. Иногда мама продавала вещи, которые были предназначены мне. В мои двенадцать лет бабушка прислала модные тогда ботфорты: высокие, со множеством петелек для шнуровки на высокой подошве. Я мечтала о таких и тут же влюбилась в них. Я сходила один раз в них в школу, но на следующий день я их уже не надела. Предположу сейчас, что мама не разрешила, объясняя непрактичностью или непогодой. Когда я вернулась из школы, ботинок дома не было. Мама их продала… Это был удар. Я не могла ни понять, ни принять. Да и сейчас не могу. Да, признаю, финансовое положение было крайне тяжёлым. Но даже сейчас, имея двоих детей и периодически оказываясь в сложной жизненной ситуации, я не понимаю, как можно было так поступить.

Такое ощущение, что мое детство словно соткано из подобных негативных воспоминаний.

Следом за ботинками, немного позже, так же была продана присланная бабушкой мне кожаная юбка. А в мои пятнадцать лет, когда мы с мамой жили уже гораздо лучше, ведь она вышла замуж, я просила у мамы первые туфли на каблуке. Хоть немного. Как у девочек. Мама купила мне плоские кожаные туфли в «бабушкином» стиле с её неизменным: «Так практичнее». А когда я уже могла сама позволить себе каблуки, я осознанно от них отказывалась, потому что мой рост достиг почти ста восьми десяти сантиметров (стоит ли говорить, что я долго комплексовала по этому поводу?).


Я надеюсь, что кто-то, узнавший в поступках моей мамы себя, читая это, переосмыслит свое поведение, переосмыслит отношение к своим детям и рассмотрит возможность предоставлять выбор им самим.


Я – неидеальная мать. Я, как и любой смертный человек, совершила огромное множество ошибок в воспитании детей. Я не оставляю попыток помочь детям справиться с травмами. Об этом позже расскажу подробно, дабы предостеречь. Но оглянусь ещё назад.

Когда я впервые прочла о том, что подавление эмоций однажды могут привести человека к кардиологу или онкологу, я, признаюсь честно, отнеслась к этому крайне скептически. Уже потом я более подробно изучила это утверждение и поняла, удостоверившись на личном опыте, что это действительно так. Как часто дети слышат от своих родителей: не реви, ничего здесь смешного нет, чего ты злишься, не жадничай, поделись, потерпи, закрой рот, тебя не спрашивали и прочее? Думаю, что очень многим девочкам навязывают угодническую модель поведения уже и во взрослой жизни. С детства я слышала от бабушек и мамы о том, что я должна постоянно что-то терпеть. Терпеть нас приучают ещё в школе, когда вынуждают учить разнообразные по своей природе предметы, особо не заботясь о том, что у каждого ребёнка склад ума и интересы абсолютно разные. Но давайте поговорим о женском терпении.

Когда я оказалась в гематологии на химиотерапии, я заметила одну интересную закономерность: все без исключения женщины, с которыми мне довелось лежать в одной палате (а палаты каждый раз были наполнены разными людьми), неважно, было им слегка за двадцать или глубоко за семьдесят лет, их объединяло одно – они все привыкли угождать своим семьям, жертвовали собой, откровенно забивая на собственное Я. Все до единой женщины с той или иной разновидностью рака крови, с которыми я проходила химию, психологически были стопроцентными жертвами. Это проявлялось по-разному, расскажу несколько примеров.

Одна немолодая женщина задержалась в отделении дольше положенного из-за плохих результатов анализов. Ей пришлось встретить в больнице Новый год, Рождество и, вероятно, старый Новый год тоже (к тому моменту меня уже выписали). Продукты, которые она брала из дома, давно закончились. Стоит ли говорить, что больничное питание оставляло желать лучшего: было несытным и невкусным? При мне этой женщине звонили внуки (уже студенты), спрашивая, как у нее дела. Когда ей задавали вопрос: привезти ли ей что-то, она сразу отказывалась, объясняя тем, что не хочет их утруждать. Я поинтересовалась у нее: неужели родные так далеко живут? Оказалось, что они жили примерно в двадцати минутах езды от места, где мы проходили лечение. Почему дети и внуки сами не догадались и не привезли маме и бабушке нормальной еды, тем более – с новогоднего стола, для меня осталось загадкой. Но она очень боялась, что им придется испытывать неудобства ради нее (напомню, мы лежали в гематологии, даже не в терапии). Что это, как ни низкая самооценка?

Другая девушка, общаясь со своим парнем, была в разговоре с ним очень милой, но, положив трубку, ругала его всеми возможными ругательствами. Причины были разные. Почему же свои придирки не высказать в ненасильственной форме и не обсудить их? Почему не проработать общие проблемы и не решить их? Они жили вместе, при этом у нее были дети от первого брака. Дети впитывают такую модель поведения: мама сильно болеет, у мамы нет волос, но мама боится сказать отчиму, что ей не нравится, что он, к примеру, выпивает. Вывод: мама терпит. А раз терпит мама, дети тоже впоследствии будут терпеть.

Вот еще один пример. В нашем отделении работала медсестра, которая, мягко скажем, от Бога свой медицинский талант не унаследовала. Другие медсестры, зная ее способность часто прокалывать пациентам вены (а проколоть вену иглой, через которую вливается химия, это значит, оставить под кожей не только синяк, но и ожог), старались минимизировать ее работу с нами. Я для себя твердо решила, что, если каким-то образом выпадет так, что она будет ставить мне капельницу, я откажусь и попрошу это сделать кого-то другого. Но некоторые женщины, даже зная, что эта медсестра слишком часто прокалывает вены, были согласны рискнуть и дать ей руку, боясь ее обидеть. «Неужели это важнее вашего здоровья?» – спрашивала я. В ответ мне говорили: «Как-то неудобно отказать…»

Здесь особо нечего комментировать. Повторюсь: все женщины, с которыми я лежала в отделении во время химиотерапии, обладали крайне низкой самооценкой. Увы…

К тому времени я уже познала, что такое любовь к себе. К тому времени я уже ушла от тирана, который четырнадцать лет унижал и избивал меня. К тому времени я, как ни прискорбно, порвала токсичные отношения с матерью, которые буквально высасывали из меня жизнь. К тому времени я поумнела и полюбила себя, став для многих неудобной. Но было слишком поздно – у меня диагностировали четвертую стадию рака.


Об этом также чуть позже. Вернёмся в моё детство. Повторили бы мои родители все те действия по отношению ко мне, которые доставляли в детстве мне боль, если бы знали, что всё то, что я перенесла тогда, плюс «веселые» годы семейной жизни, приведут меня к полной потере волос из-за перенесённой химиотерапии? Нет, я не хочу обвинять моих родителей. Но вернусь к той гипотезе, о которой я писала выше: подавленные эмоции приводят к заболеваниям сердца и к онкологии. И это так. Это не миф и не эфемерная фантазия зазнавшихся барышень, которые немедля требуют к себе уважительного отношения от домашних тиранов и токсичных родителей. Это правда, которую я, к сожалению, проверила на собственной шкуре, на собственных сожженных химией венах. Вспомните свои ощущения, когда вас распирает от какой-либо эмоции, но вам запрещают её проявлять. Будь то злость, когда вас обижают или унижают (представьте себе маленькую девчушку-бяку с бантиком на голове, которая хмурит бровки, надувает губки и топает ножкой), или слезы от обиды, когда любимый человек обзывает вас или прилюдно высмеивает, или сдавленный крик отчаяния, когда родная мать буквально стирает вас в порошок своими словами критики, презрения и разочарования в вас. В груди сжимается комок. Хочется разорвать пространство внутри себя. Хочется всосать в себя весь окружающий мир, как чёрная дыра, чтобы спустя мгновение взорваться праведным гневом на всех и вся. Хочется рыдать и кричать так громко, чтобы на другом конце планеты услышали этот крик отчаяния и зов о помощи и… помогли. Хочется высказаться. Но стоит чёткое НЕЛЬЗЯ. Бывает и такое, что вас никто в этом не ограничивает, но вы сами настолько не уважаете себя, что самолично запрещаете себе проявить свое я, подавляя вулкан эмоций внутри, чтобы окружающие не подумали о вас плохо. Но не все ли равно, что происходит у кого-то в голове, даже если те мыслительные процессы – о вас? Как сказал один великий психолог: «Не лезьте в чужую голову, особенно бесплатно». Вы давите этот вулкан страстей внутри, и этот процесс, как оказывается, влияет на вас не только на ментальном уровне. В такие моменты в вас меняется состав крови. Гормональная система приходит в полное замешательство. Гормоны стресса зашкаливают (а гормоны счастья и радости, что характерно для опечаленных и «забитых» людей, явно работают на четверть ставки), организм получает сигнал: «Опасность! Опасность!» Горят все возможные красные лампочки. Но мы ничего не предпринимаем. Вулкан неизбежно взрывается, но он взрывается внутри, и вместо того, чтобы выплеснуть лаву наружу, он заливает ею вашу душу. Заливает и остывает, превращая вашу душу в безжизненную каменную мумию. В крови в этот момент происходят сумасшедшие изменения. То, что должно в автономном режиме защищать нас, начинает нас убивать. Иммунитет даёт сбой, раковые клетки поражать некому. Кортизол – гормон стресса – зашкаливает по всем фронтам, из-за чего организм просто не может сражаться с клетками вирусов и с раковыми клетками. Если сперва можно отделаться вирусными и простудными заболеваниями, то позже, чем дольше и чаще мы находимся в таком состоянии, онкологию не всегда получится миновать. Именно со стрессом я связываю свое заболевание, ведь у меня – лимфома, что является разновидностью рака крови. В моем случае выражение «мне портили кровь» играет уже совсем другими красками…

Мы с детства учимся терпеть. Мы с детства учимся подавлять свои эмоции, стесняемся высказываться, стесняемся быть ранимыми или же, наоборот – чрезмерно харизматичными. Мы стесняемся себя.

Я не заявляю, что вся онкология – это исключительно результат стрессов. Нет, конечно же, это не так. Но ох, как же процент таких случаев высок…


Я часто чувствовала себя ненужной, и это чувство очень прочно закрепляет в ребенке низкую самооценку. В одиннадцать лет я впервые приехала в гости к отцу, и я помню, как его тёща (к слову, он не очень её уважает), когда вошла к ним в дом и увидела меня, спросила у моей мачехи, указывая в мою сторону: «А ЭТА что здесь делает?». Я не думаю, что случайно услышала эту фразу.

Лет в двенадцать-тринадцать, когда я в очередной раз пришла в гости к своей бабушке, матери моего отца, её не оказалось дома. Я присела на скамейку во дворе, чтобы дождаться её возвращения. Со мной сидела её соседка, тётя Маша. Не знаю, что было на уме у той старушки и зачем она говорила такие вещи девочке-подростку, и без того лишённой отцовских любви и заботы (и даже алиментов), но она сказала мне примерно следующее: «Ты думаешь, ты там нужна? Нет, конечно! Там другие дети!»

Дети. Там – дети. Все вокруг зачем-то пытались донести до меня важную, по их мнению, информацию: я хуже, я не нужна, я лишняя. А мне, как и другим подросткам, хотелось верить, что я – особенная. Ревности к младшей сестре и брату у меня не возникало никогда. Уже тогда я понимала, что они ни при чём. А вот к отцу вопросы копились. Но они копились глубоко внутри, не ища выхода наружу. Копились, преобразовываясь в обиды, которые годами оказывали негативное действие на состав клеток моей крови…

Все взаимосвязано.

В тринадцать лет я снова была в гостях у отца, и он предложил мне остаться у него. Я отказалась. Признаться, я не верила в его искренность. Да и теперь не верю. Но я слишком зависела от матери психологически (пуповина к тому времени ещё не была перерезана), поэтому я чётко понимала: я не могу её оставить. Тогда отец сказал мне одну очень точную и правильную фразу: «Я понимаю, что морального права на тебя не имею». Это правильные слова, которые я помню дословно. Удивительная штука – память – разбирает нашу жизнь на цитаты, которые мы можем прокручивать в голове годами.

У отца я не осталась. Я приезжала на летние каникулы к бабушке в Москву в одиннадцать, тринадцать и пятнадцать лет. Обязательно гостила и у отца. Хотела чувствовать себя частью его семьи. Хотела чувствовать себя нужной и любимой. В мои восемнадцать лет я провела целый месяц с его семьёй на даче в деревне в Брянской области. Все было замечательно. С нами даже была моя бабушка Маша – мама отца. Рядом с ней я чувствовала себя увереннее.

Мне было восемнадцать. В следующий раз, когда я увидела отца, мне было уже тридцать лет…


В 2007 году моя бабушка, мама моей мамы, помогла мне с покупкой квартиры. Я очень хотела иметь свой угол. Квартира была «убитая»: старая, без ремонта, без сантехники. Ободранные стены, мусор, пауки и копеечная цена. Бабушка заняла необходимую сумму, но мой отец пообещал помочь и компенсировать часть. Квартира была куплена. Время шло, долг нужно было отдавать, а он не спешил с обещанной помощью. Сейчас я понимаю, что отец мне ничего не должен. Но ведь он не участвовал в моей жизни ни до восемнадцати лет, ни после. Однако же он сам пообещал!

Я написала ему очередное сообщение с просьбой помочь выплатить долг за квартиру (разбитая квартира в маленьком городке в Донецкой области стоила действительно немного). В ответ мне пришло СМС, содержание которого я помню слово в слово почти вот уже двадцать лет: «Ты сказала слишком много. Забудь мой адрес и номер телефона». Мне было девятнадцать. Я в очередной раз поняла, что со стороны отца я – сирота. Но так вышло, что я не забыла: и адрес, и каждое слово того сообщения я помню до сих пор.

Я, как Взрослый человек, понимаю – он такой, какой есть. Ребёнок же внутри меня отчаянно искал все эти годы ответа на вопрос: почему ты так со мной? чем я тебе не такая?


Мне приснилась девочка. Малышка

С белыми, как ангел, волосами.

Мысли разноцветные, как книжка,

С яркими, мечтательными снами.


Милая, позволь прижать поближе,

Дай мне оградить тебя от прочих.

Вот мои объятия, иди же.

Много до тебя будет охочих -


Как бы уберечь тебя от страха,

Как бы, чтоб не пал твой белый волос.

Знаешь, детка, там ведь ждёт не сахар.

Я уже там больно укололась…


Нет, тебя не дам я им в обиду,

Маленькая, милая, родная.

Ты ведь не подашь и даже виду -

Будешь жить ты, даже умирая…


Нет. Не отпущу. Согрею телом.

Волосы белесые приглажу.

Знаешь, что бы я сейчас хотела? -

Взять и заключить тебя под стражу.


Дать всё, что захочешь без условий,

Всюду окружить тебя заботой.

Меньше суеты и пустословий,

Жизни чтобы верила с охотой


И не обжигалась – так бывает,

Если кто о девочке печётся.

Жизнь с нами, милая, играет,

Знаю, и тебя это коснётся.


Как бы оградить тебя хотелось…

Волосы – как светлая пшеница.

Я сама, прижав ее, согрелась.

Жаль, что это всё мне только снится…


Дрожь бежит во сне по моей коже.

Крепко прижимаю я девчушку.

"Милая, мы так с тобой похожи…" -

Тихо, со слезой, скажу на ушко…


29.09.2022

## Глава 2

В поисках любви

Я окончила школу в семнадцать лет. Слава Богу, к тому времени я поняла, что оценки не главное, что окончить школу на одни пятёрки – не главное, что вполне нормально получать по одному предмету высший балл и занимать по нему первые места в городской олимпиаде, а по другому (в моем случае это были химия и физика) – мечтать о тройке.

Тогда донецкий регион был ещё частью Украины. Я хотела стать учителем английского, но больше всего мне хотелось съехать от мамы. И какого же было моё удивление, когда она разрешила мне это сделать после окончания школы в пустующую дедушкину квартиру! Дедушка мой в тот момент жил у очередной «бабушки», поэтому с его стороны возражения не было. На свой школьный выпускной я шла уже не из маминой квартиры.

Я поступила в Горловский Государственный Педагогический Институт Иностранных Языков (да-да, та самая многострадальная Горловка) на учителя английского языка на заочное отделение и устроилась на работу. В семнадцать лет я принимала заказы на установку металлопластиковых окон и дверей – в тот момент это было очень востребованным делом, так как металлопластик как раз стал активно замещать дерево.

Уже после первой сессии я поняла, что учиться на преподавателя мне не очень-то и нравится. Я стала зарабатывать (сущие копейки, но мне было всего семнадцать!), впервые почувствовала свою значимость, а еще я поняла, что мама отнюдь не была права каждый раз, когда приговаривала мне: «Ну чего ты хотела, ты же дура!». Потом она призналась, что отпустила меня в самостоятельную жизнь с полной уверенностью, что я через две недели прибегу обратно. Возможно, она хотела достичь триумфа над моей беспомощностью. Но я тогда впервые проявила характер: землю буду грызть, но назад не вернусь. И я сдержала слово.

Пару лет я встречалась с молодым человеком, который незадолго до моего семнадцатилетия, что называется, «отморозился». Было очень неприятно и больно. Снова я ощутила себя ненужной. Снова те же чувства, что были в детстве, когда отец уехал не попрощавшись. Забежав наперёд, скажу, что я по сей день не люблю, когда от меня «отмораживаются». Это проявляется даже в работе: я всегда говорю клиентам о том, что они могут не объяснять мне причину своего отсутствия на тренировке, не посвящать меня в свои дела и не врать, но сказать, что ты не придёшь – ты обязан. Это МОЙ личный триггер, акт проявления неуважения к моему времени и ко мне лично.

Но вернёмся в мои семнадцать. Это сейчас я взрослая и самодостаточная тётка и сама отвернусь от человека, который будет явно пренебрегать мною. А тогда я была ранимой девочкой и искала любви. Тот парень (на которого я, кстати, никакого зла, разумеется, не держу) снова пытался реабилитировать наши отношения, и у нас это даже вышло, пока я не поняла, что меня водят за нос, как дуру, планируя за моей спиной совершенно другую свадьбу. Мягко сказать: было неприятно. (И скажите, что это не напоминает то, как в детстве поступал со мной отец).

Явный признак нездоровой психики – это неумение говорить прямо. Психологически слабый человек не в состоянии обсудить отношения и грамотно расстаться. Здоровые люди разрешают ЛЮБЫЕ споры и вопросы словами через рот. Даже разрыв отношений. Любые попытки увернуться от ответственности, «отойти от дел» с помощью намеков или внезапного исчезновения с горизонта – это нездоровые признаки. И если рядом человек, способный однажды поступить именно так, то стоит переговорить с ним путем обычного человеческого общения и, не стесняясь, заранее договориться, что любые шаткие моменты в отношениях вы тут же обсудите, а в случае, если не сойдетесь во мнениях, вы спокойно расстанетесь. Как же можно заранее понять, такой человек рядом с вами или нет? – вспомните, чувствовали ли вы себя брошенными в детстве… Из каких чувств, эмоций и переживаний формировалось ваше либидо?


Я поняла, что не хочу становиться учителем. Я осознанно забросила учёбу, и меня отчислили. Мама мне припоминала это много и долго, но я НИ РАЗУ в своей жизни не пожалела об этом. А если бы пожалела, то на любом этапе смогла бы поступить заново и получить диплом педагога.

Сейчас я считаю, что сфера образования преобразилась. Высшее образование зачастую уходит на второй план. Нет, не подумайте, что я против учебы. Ни в коем случае. Я ЗА развитие! Но я против насильственного обучения. Лишь единицы детей в школьном возрасте уверены наверняка, кем они хотят стать, какую профессию выбрать и каким видом деятельности зарабатывать на жизнь. Чаще всего в семнадцать лет ребенку навязывают выбор, аргументируя актуальностью, высокой заработной платой, востребованностью, престижем, традицией династии. Задумайтесь: сколько в нашей стране финансистов, просиживающих в офисе скучную пятидневку, но мечтающих писать картины и устраивать выставки? Сколько экономистов, которые сводят ненавистные цифры одна с другой, параллельно мечтая писать книги в стиле фэнтези? Сколько учительниц в строгих костюмах, отыгрывающих на детях через крик свои неврозы из-за собственной нереализованности, мечтая втайне прыгать на сцене с бас-гитарой в кожаной косухе с шипами? Высшее образование необходимо для тех профессий, в которых без него нельзя обойтись: врач, педагог, психолог, инженер, пилот и т.д. И я считаю насилием случаи, когда девчонку, которая, к примеру, не выпускает из рук фотоаппарат и мечтает стать первоклассным фотографом, отправляют на юридический, потому что мама или папа – юристы, а парня, мечтающего, например, стать тренером по боксу, заставляют учиться на горное дело, потому что три поколения мужчин в семье – шахтеры.


Я была одна. Мне катастрофически не хватало Мужчины рядом. Возможно, будь возле меня (даже на расстоянии, но рядом) любящий и заботливый отец, я бы не чувствовала себя столь нуждающейся в мужском плече. Разумеется, психологической самодостаточности, которой я обладаю сейчас, тогда и не пахло. (На сегодняшний день я знаю многих девушек 35+, которые не замужем и отнюдь себя одинокими или несчастливыми не считают). Мои первые отношения в юности закончились так же, как отношения с главным мужчиной моего детства – меня бросили. К слову, сейчас бы я не употребила данное выражение по отношению к себе. Я бы сказала – от меня ушли, но не бросили. Потому что я не вещь. Но это сейчас… У меня же была безумная потребность заботиться о ком-то. Я это ясно осознавала. Парадоксально: я не знала мужских заботы и ласки, но отчаянно искала, о ком бы мне заботиться самой. И нашла…

Нам было почти по девятнадцать лет. Наш общий друг, а впоследствии – свидетель на нашей свадьбе, привел моего бывшего, а тогда – будущего мужа ко мне домой, чтобы тот что-то настроил в моем компьютере. В этом он разбирался всегда. Мы ещё не были взрослыми людьми, однако я уже больше года жила самостоятельно и работала. Я не скажу, что это была та самая любовь с первого взгляда, хотя он признался, что приметил меня давно, и я ему очень понравилась: как оказалось, мы встречались раньше на моей работе. Судя по всему, я тогда не была впечатлена. Анализируя начало наших отношений умом восемнадцатилетней, вечно одинокой девушки, я могу сказать, что он влюбил меня в себя харизмой, внешностью и тем, что я (!) была ему интересна. Но анализируя те события сознанием человека, который прошёл Крым и Рым, а также поглотил в себя тонну информации по психологии, я смело могу заявлять, что моё исковерканное либидо просто ликовало, наконец найдя себе мучителя, олицетворяющего все те ненавистные мне качества мужчины и человека в целом, которые я подсознательно заучила, как неотъемлемый атрибут любви ко мне. И эти качества были помножены в нем в стократном размере…

Забегу наперёд, сказав, что я простила и отпустила ему все то, что он делал по отношению ко мне. Но я не могу забыть ему того, что он сотворил с психикой наших детей. Разумеется, отчасти в том есть и моя вина. Я слишком долго тянула, позволяя ему изо дня в день разрушать хрупкое естество детской души. Тогда я была слаба. Тогда я ещё хотела верить в чудо. Я мечтала о счастье с этим человеком.

Мы недолго встречались и почти сразу начали жить вместе, ведь я жила одна в огромной дедушкиной квартире. Я твёрдо знала – это Любовь! Та самая моя долгожданная любовь! Наконец-то рядом есть Человек, для которого Я – весь мир!

Тогда я и знать не знала, а скажи мне кто – не поверила бы, что любви с первого взгляда не бывает. И даже со второго, и даже с третьего. Любовь формируется в течение (хотя бы) двух лет. Все, что ранее – это влюблённость. Химия, и не более того. Период, когда мы идеализируем выбранный нами объект, даже если тот приносит нам страдания. Время, когда не видим и не хотим замечать недостатки в том, в кого влюблены. Когда мы закрываем глаза на недостойное поведение по отношению к себе или другим людям, списываем все на горячий темперамент избранника, на случайное «сорвалось», «встал не с той ноги», на ретроградный Меркурий. Во время влюблённости мы согласны искать изъяны в себе, но никак не в противоположном объекте. И, если в тот период наша самооценка мирно отдыхает где-то на уровне плинтусов, мы не сможем сказать: «Мне не нравится, мне больно, мне неприятно, мне с тобой плохо, я ухожу». О, нет! Напротив: мы будем создавать семью, вступать в брак, рожать детей, чтобы пострадать самим и ещё и детишкам по наследству передать вагон неврозов. Мы выставляем красивые картинки безупречных отношений в социальные сети, чтобы окружающие даже не заподозрили неладное, а сами плачем вечерами в подушку. Будь у меня в мои восемнадцать-тридцать лет правильная самооценка, уважение и любовь к себе, мне бы не пришлось писать эту книгу. Мне бы, возможно, не пришлось проходить шесть курсов химиотерапии, дважды терять волосы и водить своих детей к психологу. Да, была бы скучная, по меркам невротика, жизнь. Скучная и счастливая. Но как говорится: знал бы, где упал, соломку б подстелил…

До свадьбы мы прожили вместе почти год. Сказать, что за этот год были «звоночки» – это не сказать ничего. Возле моих ушей просто с бешеной громкостью били колокола. Это видели все, кроме меня – влюблённой дурочки, попавшейся на крючок гормональной зависимости. Я через день применяла на себя две роли: спасателя и жертвы. Я верила, что помогу будущему мужу стать добрым, успешным, заботливым. Я верила, что своей заботой и любовью разбужу в нем те же чувства, побуждающие к подобному действию по отношению ко мне. Я верила, что приведу его к Богу, ведь я много лет до него (все сознательно детство и юность) посещала церковь. Я верила. Но, оценивая наши отношения даже в их начале, священнослужитель сказал мне однажды, ещё до свадьбы: «Залезь на стол и дай ему, стоящему рядом со столом, руку. А теперь попробуй затащить его к себе наверх. У тебя это не получится, сколько бы усилий ты ни прилагала. А вот ему достаточно одного рывка, чтобы ты упала вниз». Это было сказано мне много лет назад. Но моя память хранит эту мудрость в каталоге воспоминаний. Ох, если бы я тогда прислушалась к этим словам…

Однако я не могу жалеть о пройденном. У меня есть мои безмерно любимые дети – и это дар, которого у меня могло не быть. К тому же именно все те испытания, через которые мне пришлось пройти, сделали меня такой, какая я есть сейчас, одарили меня опытом, которым я делюсь в своей практике тренера каждый день, а теперь и пишу о нем. Каждый человек в нашей жизни – это учитель.

Я не помню, когда он ударил меня впервые. Правда, не помню. Даже первые полгода совместной жизни стали первым кругом ада: бесконечные угрозы спрыгнуть с крыши, вскрыть вены, утопиться или просто уйти от меня, первые унижения и оскорбления в мой адрес. В одном из своих припадков (иначе это назвать сложно) он бросил массивный деревянный стул в дедушкин сервант: потом я с его матерью долго выбирала стекла из ковра. В квартире дедушки (тогда их старенький дом ещё не был газифицирован) в те годы была обычная угольная печь. Мой бывший, сколько я его знала, жил компьютерным играми. В семейной жизни мы ругались из-за этого миллион раз. Однажды он, видимо, в очередной раз проиграв, сломал клавиатуру пополам и бросил её в огонь в печь. Компьютер, как и клавиатура, был мне подарен дедушкой. В то время он ещё не стоял в каждом доме… Один раз мы шли вечером домой (он встречал меня с работы, к тому времени я работала кассиром в сетевом магазине бытовой техники), была зима – память сохранила мой образ в длинной коричневой дублёнке. Мой муж (тогда еще гражданский) шёл справа и, замахнувшись правой рукой, ударил меня всей ладонью по лицу. Было скользко, и я упала назад. Очки я ношу с тринадцати лет, он разбил их прямо на мне. На правой скуле тогда остался синяк. Помню, как врала потом на работе, что поскользнулась, упала и ударилась сама. Если мне не изменяет память, причиной конфликта стала ревность (не в первый и не в последний раз). Ревность к кому-то из коллег. Он запрещал мне отвечать на телефонные звонки в нерабочее время, запрещал оставаться на корпоративы и собрания.

Тогда нам было по девятнадцать лет – я старше на пять месяцев. Все его «концерты», вся его агрессия и проявление физического насилия были безосновательными и беспочвенными: возможно, в целях «профилактики», возможно, основываясь исключительно на своих домыслах. Основная его претензия ко мне, как я уже говорила, была ревность. Все мои доводы о том, что я воспитана не так, что для меня измена – это недопустимое действие, что даже до него у меня никого не было – это все для него было пустым звуком. За всю нашу семейную жизнь я ни разу не подала ни единого повода. Я боялась, когда со мной заговаривали мужчины. Я боялась им не нарочно понравиться. Я боялась его.

Сейчас я прекрасно понимаю его поведение. Он был настоящим психопатом, которому было необходимо получить острые ощущения, получить чувство удовлетворённости от того факта, что он полностью владеет мною и контролирует мою жизнь. У него была жуткая и больная гормональная зависимость, которую он пресыщал, «выпуская пар». Сегодня такого человека я не стала бы терпеть рядом и дня. Даже часа! Тогда же для меня это было проявлением любви. Уверена, что, к сожалению, для многих девушек и женщин, такое «проявление любви» является нормой и сегодня. И вместо того, чтобы стремглав бежать из таких абьюзивных отношений, они углубляются в них еще больше, пуская корни, мечтая исправить своего избранника своей великой и чистой любовью.

Ну-ну…

Он всегда очень быстро успокаивался. Я же – наоборот. Обида поедала меня. При этом и чувство собственной вины не отпускало, ведь меня всегда обвиняли в развязывании конфликта: спровоцировала, дала повод, накрутила, довела. После скандала он просил прощения, искренне недоумевая, почему я не хочу прощать, злился по этому поводу ещё больше, и этот порочный круг не размыкался почти четырнадцать лет.

Самое большое заблуждение миллиона девушек: ОН ИЗМЕНИТСЯ! О, какой обман… Но страшнее этого утверждения может быть только следующая мысль: «Я рожу, он увидит ребёнка, полюбит и его, и меня, и так я точно привяжу его к себе». Что я могу сказать (и имею на это право, ведь когда-то сама так мыслила): «рука/лицо».

Посмотрите статистику: сколько пар разводятся через год-два после заключения брака. Чаще всего они уже к тому времени успевают обзавестись потомством. Эта статистика ещё раз подтверждает, что первые два года отношений – это чистой воды химия. Гормоны. Эйфория. Под этими опиатами люди создают семьи, берут ипотеки, кредиты для проведения шикарных свадеб, рожают детей и, не излечившись ещё сами от своих неврозов, передают детишкам полный букет родовых неправильных установок, сдабривая все отменными детскими психологическими травмами. И так было всегда. Просто раньше женщин учили молчать и терпеть, и целые поколения привыкли создавать иллюзию счастья. Лишь единицы женщин смогли обрести себя. К счастью, процент осознанности растет с каждым годом.

На прежней работе мне часто говорили, что мне стоит уйти от мужа, который таковым даже не являлся. Нас ещё не связывались узы брака и общие дети. Но я решила «схитрить» и родить ребёнка, пребывая в полной уверенности: вот теперь-то заживём!

Я впервые заявляю об этом открыто, и да, я много лет обманывала мужа. Но призываю девушек не делать так никогда, а парней – не полагаться на девушек и контролировать эту ситуацию самим, ведь ребёнок, зачатый без обоюдного согласия, может оказаться нежеланным второй стороне, а впоследствии – не очень любимым. Но тогда я была уверена, что поступаю правильно, а сейчас, на момент написания этих строк, моей дочери пятнадцать лет. Да – я выбрасывала противозачаточные таблетки в раковину. Мне было почти двадцать лет, гормоны играли, я хотела ребёнка. Муж не хотел. Я на коленях просила у Бога о дочери, и Он мне её дал. В марте 2008 года я узнала, что беременна.

Когда я сообщила новость гражданскому мужу, его первой реакцией был, разумеется, шок. Он потребовал, чтобы я делала аборт. Ну уж нет. Во мне уже заговорила Мать. Я ещё, пожалуй, в юности решила для себя, что никогда в жизни не сделаю аборт добровольно. И даже немного позже, когда моему сыну, находящемуся у меня в утробе, поставили диагноз гидроцефалия головного мозга, я даже не рассматривала возможность прерывания беременности.

Возможно, мысль о том, что ребёнок – это не конец света, а, возможно, и вовсе его начало, донесла до моего, на тот момент будущего мужа, его мать. Как и полагается свекрови, она меня никогда особо не любила. Но я не могу сказать, что она плохой человек. Ни за что. Она несчастная женщина с очень сложной судьбой. И, будь у неё немного больше красок в жизни, мы бы с ней неплохо поладили. Но почти сразу после официальной женитьбы мой муж заявил мне следующее: «Я не общаюсь со своей матерью, ты – со своей. Я не встречаюсь со своими друзьями, ты – со своими». Так меня приучали к клетке и к короткому поводку.

Разумеется, ребёнка я сохранила, и сейчас этот ребёнок – это уже юная девушка. Муж понял, что с подводной лодки ему особо некуда деваться, и мы стали экстренно готовиться к свадьбе. Благо мои бабушки и дедушка были только рады для этого стараться. Родня была за нас рада. Все, кроме моей мамы. Она уже тогда возненавидела зятя. Я бы сказала, что она была пророком и видела в нем то, чего ещё не видела я, не знай я свою маму. На самом же деле её никто бы не устроил на его месте. Никто, кроме неё самой. Ведь ещё за полгода до моего знакомства с ним, в порыве очередного скандала (нужно ли говорить, что вся наша жизнь состояла преимущественно из скандалов?) она мне высказала пожелание «чтобы тебя муж бил». В проклятия я особо не верю, да и она потом всегда отнекивалась от этих слов, но сказано это было.

Свадьба была скромной, организована весьма быстро. Я, разумеется, надеялась, что вот сейчас все образумится, ведь отныне я – Мать его будущего ребёнка, но не тут-то было. Как-то мы шли к его матери, по дороге не было ни одного встречного человека – мы шли «окольными» путями. И, как всегда, то ли спорили, то ли ругались. Нет, он не ударил. Хуже, как по мне. Он плюнул мне в лицо. По-настоящему. Много. Я не знаю, что унизительнее – удар или плевок. Разумеется, сложно выбрать, какая казнь лучше: на гильотине или через повешение. Но тогда я поняла, что ни ребёнок, ни заключение брака его не изменят. Поняла, но ничего не предприняла.

Даже на свадьбе под конец дня он был раздраженный. Он толкал меня, психовал, не стесняясь ни гостей, ни камеры. Я попала в ловушку, причём весьма добровольно. Как мотылек.

## Глава 3

Полёт в космос

Поженились мы двенадцатого апреля в День космонавтики. Я долго шутила: «Отправилась в космос, до сих пор вернуться не могу». И полет был ни разу не нормальный.

В ноябре родилась наша дочь, и я включилась в режим мамочки. Роды были сложными, я потеряла очень много крови, мне было тяжело встать с кровати. На ночь меня обессиленную оставили в палате одну с новорожденным младенцем. Помню, как ползла по стенке, чтобы докричаться до медсестры, потому что самостоятельно ничего не могла сделать с кричащим ребенком – я не могла держаться на ногах. О том, что то мое состояние не было нормой, я поняла, когда рожала второй раз – было немного легче.

После роддома было решено на какое-то время мне с новорождённым ребёнком переехать к моей маме. Во-первых, в нашей с мужем квартире шёл ремонт, во-вторых, молодая мама нуждалась в помощи новоиспеченной бабушки. Уже тогда эта бабушка решила впервые поиграть в дочки-матери с моей дочерью, и стать для неё больше, чем бабушкой – стать мамозаменителем. (Заглянув наперед, скажу, что не только моя мама будет примерять на себя эту роль, манипулируя моей дочкой и причиняя ужасную боль мне).

Провели мы с дочерью у моей матери две недели. Больше я не выдержала. Перед моим отъездом мама кричала мне, что выгонит меня, а сама купит смесь и будет воспитывать вместо меня.

О боги! Тогда я и не думала, что эта эпопея продлится долго. Так долго, что через тринадцать лет мне придётся бежать из родного города, дабы моя мама не трогала меня и моих детей.

Из Москвы тогда приехала моя бабушка, и мы с маленькой дочкой перебрались к ней и к деду в ту самую квартиру, в которой начинали совместную жизнь с мужем. С ним отношения в то время были почти безупречными, по причине того, что мы не жили вместе – он жил в нашей квартире, в которой делал ремонт, а к нам с дочкой «приходил в гости». Тогда я думала, что он ещё не готов быть отцом – он даже не особо хотел брать ребёнка на руки, объясняя это тем, что с ней пока неинтересно, вот пройдёт года три… Но потом я поняла, что он и через три, и даже через десять лет не был готов.

Для ребёнка, особенно девочки, важен контакт с родителями даже не с рождения – с беременности. То самое женское «хочу на ручки» начинается с папиных рук. Это превращает любую взрослую женщину в девочку. Мама может иногда быть беспокойной, ей это свойственно. Но вот папа…

Прошли годы. Я на ручки так и не научилась проситься. Моя дочь, к сожалению, тоже.

В свою квартиру мы переехали, когда дочке было пять месяцев. Мои частые стрессы во время беременности сказались на ней: она плохо спала, часто плакала и кричала, была очень беспокойным ребёнком. Целыми днями она была у меня на руках. Ещё год назад я вставала в пять утра, чтобы приготовить на тот момент будущему мужу блинчики на завтрак, а вечером после работы резала ему крабовый салат или оливье, а теперь я не имела возможности даже сварить суп. Я не могла за собой ухаживать, поддерживать чистоту в квартире, стоять у плиты. Всё моё время было полностью занято ребёнком. Тогда мы думали, что это характер, сейчас я понимаю, что это было началом развития глубокого невроза. Мой бывший муж, ныне считающий себя атеистом, даже умывал тогда дочку святой водой, потому что те «концерты», которые она закатывала ни с того, ни с сего – выглядели крайне ненормально. Скажи мне кто-то тогда, что причиной тому является уже нанесенная психологическая травма, может, я что-то и предприняла бы. Но мы продолжали быть семьёй, дочка продолжала расти в негативе, именуемом любовью.

Муж стал чаще проводить вечера с друзьями, хотя мне заводить друзей не разрешалось. Видимо, он жаловался своей матери, что я практически ничего не готовлю, потому что она писала мне нелестные СМС о том, что я не в состоянии прокормить мужа, вернувшегося с работы. Спросить о том, ела ли я сама, кормящая мать, никто из них не удосужился. Предложить помощь с ребёнком тоже.

Впервые мы расстались с мужем перед дочкиным первым днем рождения. Не скажу точно, какая именно была причина, но вряд ли это было очередное ругательство в мой адрес – это являлось меньшим из зол, недостойное, по моему мнению, тогда, разрыва. К такому я давно привыкла. Могу предположить, что это было рукоприкладство. Разумеется, папа присутствовал на первом дне рождении дочери, после чего мы и помирились. Сложно вспомнить, сколько раз срабатывала такая схема:

– мелкие скандалы;

– накопление злости и обид;

– огромный скандал, после которого я зачастую остаюсь с синяками;

– временный расход;

– ломка;

– примирение.

Я знаю, что так живут тысячи. И я уверена, что им не особо-то это и нравится. Целые поколения невротиков передают по наследству подобные установки своим детям, а те – своим. И нет, это не семейные проклятия, сглаз или порча. Это подобно уникальному рецепту борща, который передаётся от бабушки к маме, от мамы к дочке. Мы просто не умеем жить по-другому, поэтому повторяем заезженный сценарий. Обман века: «сохранять семью ради детей».

А ещё эта волшебная установка, идущая из глубин веков, для женщин: терпи…

Мы разошлись первый раз и первый раз сошлись обратно. Когда муж вернулся, я, как и большинство жен-невротиков, стала проверять переписку в его телефоне. Там было сообщение, которое он написал своему другу накануне в три часа ночи: «Я у Насти, желаю тебе того же». Разумеется, это был повод устроить очередной скандал, ведь я ни разу не Настя. Итог – он сломал свой телефон пополам.

Ломать телефоны – это была его особая «фишка». В то время были очень распространенными телефоны-раскладушки, и мне они очень нравились. Один такой мой телефон он швырнул в дверь туалета – тот застрял в ней. Другой – сломал пополам. Причины были разные. Иногда было достаточно телефону просто случайно оказать под рукой во время очередного припадка.

Самое страшное во всем этом было то, что все это видел ребенок. Наша дочь буквально росла в атмосфере злости, агрессии, тотальных скандалов. Она как губка впитывала в себя всю ту ненависть, которая царила в нашей семье. Она с рождения была привыкшая к тому, что папа кричит, а мама плачет. Она с рождения знала, что мужчина – это сила, но отнюдь не для защиты. Она с рождения видела, что мама – это слабое и бесхребетное создание, которое ни к чему уважать, и которая пойдет на все, лишь бы рядом был этот человек – тот самый, который доставляет ей боль. К сожалению, эти установки не то, что мешают стать счастливым человеком в будущем – они делают это просто невозможным.

Очень часто мы слышим фразу «сохранить брак ради детей». Повторюсь: это самый большой обман, это самая большая неправда, это самая большая ошибка. Нельзя сохранять то, чего нет. Я говорю о любви и об отношениях. (Если не слышали о притче о мертвой лошади, советую прочесть). Для любого ребёнка лучше иметь двоих заботливых, спокойных, уравновешенных, любящих его родителей, живущих отдельно друг от друга, чем жить с двумя психопатами, которые калечат свою и его жизнь. Мнение, что ребенок обязательно должен расти в полноценной семье, давно изжило себя. Для психики ребенка это будет губительным действием, если эта семья несчастна, если верные спутники этой семьи – агрессия, нелюбовь и непонимание.

На людях мы выглядели прекрасной семьей: красивая молодая пара, рядом маленькая девочка, все нарядно одеты. Идиллия. Переступая же порог дома, мы словно каждый раз попадали в свой собственный ад, где у каждого была своя роль. Бывало так, что наедине наши с мужем отношения могли быть достаточно неплохими, но стоило оказаться рядом с нами хотя бы одному постороннему человеку, к примеру – моей бабушки (по линии отца), к которой мы часто ходили в гости, и моего мужа словно подменяли. Имея хотя бы одного зрителя рядом, ему нужно было тут же устроить спектакль, где я была главным героем. Ему обязательно было необходимо перед кем-то меня унизить и оскорбить, задеть мои чувства, высказать свои претензии. Я знала, что он часто так делает, и старалась избегать конфронтации, но особенно я не любила, когда он это делал именно в присутствии моей бабушки, ведь она сразу видела наши истинные отношения, и ей становилось слишком грустно и больно от этого. Именно она часто говорила мне: «Терпи, детка, терпи…»

Я уже говорила о подавлении эмоций. Никогда и ничего терпеть нельзя, особенно унизительное и недостойное отношение к себе. Особенно от близких людей. Мы терпим, а в это время ломается наша психика и меняется состав нашей крови на физиологическом уровне, от чего мы и заболеваем. Так заболела и я. И этому предшествовало слишком много факторов, настолько много, что я даже примерно не могу сказать, когда началась моя болезнь.

Ведь лимфома развивается годами. О своей я узнала, когда она уже достигла четвертой стадии.

Я отчаянно пыталась создать уют, создать семью, сгладить углы. Я была уверена, что дети – это словно особые крепления для строительства крепкой семьи. Пускай не несущие конструкции, но как минимум – поддерживающие опоры. Какое это жестокое (особенно по отношению к детям) заблуждение. Фундамент любых отношений – это здоровые головы у мужчины и женщины, здоровая психика, взаимное уважение, любовь к себе в отдельности и отсутствие внутренних конфликтов у каждого из партнеров. Тогда я этого не знала. И я твёрдо решила: я хочу второго ребёнка. Я же мать. Мы же семья.