Елена Тимохина
Краснознаменный отряд Её Императорского Высочества Великой Княжны Анастасии полка (солдатская сказка)

1.Баден: Честный человек идет на поводу у обстоятельств и совершает поступки, о которых сожалеет

Сегодня доктору Пустовойту показалось, что людей на улице больше, чем обычно. Они смотрели на него с откровенной враждебностью. Мальчишки, выкрикивавшие заголовки газет, лишь подогревали страсти. Чтобы не встречаться с толпой, он шмыгнул в лавку, где разливали минеральную воду.

Минеральные источники считались местной достопримечательностью. После источников шли гулять в парк, прогулка занимала час, после чего наставало время пить чай. За столом следовали рассказы о семье, со смешными историями и фотографиями, и доктор Фишер демонстрировал карточку свой красавицы-жены, которая появилась к вечеру в сопровождении офицера; доктору Пустовойту запомнилось ее имя – Миранда и ее национальность – сербиянка.

В курзале играл маленький оркестр, хорошо слышный на улице, вдоль которой прогуливалась нарядно одетая публика. Накинув на плечи шарф, Валерия наслаждалась тихим вечером, который обещал быть холодным. Ее дрожь передалась супругу, и Пустовойт свернул в помещение, где музыка звучала особенно громко, но ее перекрывали голоса знакомых. Валерия сторонилась таких громких людей, и Николай Васильевич встретил фрау Фишер случайно, когда отводил жену в туалетную комнату, а затем они виделись часто.

В тот вечер они не смогли отказаться от приглашения и присоединились к людям за столом, которые болтали напропалую, все уже выпили и старались друг друга перекричать. Внезапно музыка стихла, и в оглушающей тишине послышался голос фрау Фишер, которая рассказывала о делах мужа:

– … речь зайдет не только о штрафе, но и возмещении ущерба пациенту.

Доктору Пустовойту не верилось, что эта женщина обращалась к нему, но она смотрела ему прямо в глаза, словно была его любовницей. Вот она и поймала его, и теперь все осведомлены об их воображаемой связи.

Доктор Пустовойт поправил на жене шарф, который теперь закрывал ей уши. В оглушающей тишине он слышал, как участилось его сердцебиение, и опасался, что Валерия поймет причину.

На улице раздался взрыв, и все завопили от ужаса. Когда толпа вырвалась на улицу, там пахло порохом. А перед глазами распускались огненные цветы праздничных шутих.

Нынешний приезд фрау Фишер совпал с небольшим приятным событием: в тот день его ждал новый бобриковый китель, в который доктор не замедлил сейчас же обрядиться.

До 1914 года Миранда работала медсестрой, и она заглядывала в отель к Пустовойтам навестить бедняжку Валерию, которая перестала покидать спальню и нуждалась в мелких дамских услугах. У них нашлось много общего, потому что до замужества Валерия также работала в госпитале. Сейчас они вдвоем пытались открыть дверцу гардероба. Этот бездонный монстр высотой до потолка, казалось, поддерживал собой маленький отель, который без подпорки рассыпался бы на кирпичи. За резной дверцей скрывались цветастые платья – красота, взятая на курорт, которую Валерии не пришлось носить, и два черных мундира военного врача, их тоже Пустовойту надевать было некуда. Вот и сейчас он выбрал коричневый, с зеленоватой ниткой костюм, к которой подошла рубашка золотистого отлива – в этом наряде доктор выглядел франтом.

Миранда осыпала комплиментами мужа Валерии, утверждая, что он человек с хорошей генетикой, образец мужественности и прекрасный пример, как должен выглядеть молодой мужчина. Валерия краснела, слушая её. Они поженились недавно, и мягкий взгляд супруга до сих пор волновал её. Он нёс в себе заряд энергии, который передавался и ей. Что до породистого лица, оно было ей приятно, не более того.

Из-за сырости пальцы больной стали ледяными, и Миранда брала ее ладонь в свою, чтобы немного отогреть. В сентябре жаркая погода внезапно сменилась дождями, и белье, шторы и одежда в помещении стали влажными, поэтому в комнате Валерии ежедневно топили камин.

Осматривая свои медицинские инструменты, доктор Пустовойт обратил внимание, что на скальпеле появилось пятнышко ржавчины. Виноват в этом был он сам, когда отдал инструменты точильщику, и тот содрал защитный слой стали. При покупке его заверили, что затачивать скальпель не придется. Доктор поверил и даже отдал выгравировать свои инициалы. Буквы тоже покрылись бурым налетом. Испорченная вещь немедленно отправилась в мусорную корзину.

Нездоровье жены, сырость и ржавчина вызывали у Николая Васильевича разочарование, которое он всеми силами пытался скрывать. Возможно, жену и могла обмануть его вымученная улыбка, но консьерж встречал его сочувствующим взглядом семьянина со стажем, про свою жену он не упоминал, а рассказывал только про сына, который стал военным.

С улицы послышалось шарканье подошв, это приближался Йозеф, проживавшего в полуподвале привратницкой, куда со двора открывалась узкая дверка. Вниз вели голые каменные ступени, такие же поднимались в темный сводчатый коридор, куда выходили номера постояльцев. Не потому ли жильё сдавали столь дешево?

Снаружи отель производил впечатление уютного дома; судя по каменному вензелю и короне, он когда-то принадлежал герцогской семье, но только жильцы знали, каково там внутри – выступающая на стенах плесень, сквозняки из широких окон.

– Как вы тут умещаетесь? – спросил Пустовойт консьержа.

– Жилья не хватает, а тут крыша над головой. А к тесноте можно привыкнуть.

Из открытого окна доносились выкрики газетчиков: «Россия вступила в войну. Мобилизация австрийской империи и венгерском королевстве. Вы обязаны это прочесть!»

Ему не хотелось знать, о чем говорят те люди. Он взбежал по лестнице, дверь в квартиру оставалась открытой. Он позвал жену, но Валерия не ответила. Его сердце тревожно стучало, что-то случилось, но она не представлял, что именно. Он вбежал в спальню и увидел Валерию, занятую перебиранием своего гардероба. У нее на коленях лежало подвенечное платьем.

– Что такое? Я слышала, как ты кричал.

Доктор Пустовойт обвел взглядом выкрашенные в оливковый цвет стены. Спальня выглядела, как склеп или темница. В чашке с остатками чая кис лимон. Вино Валерия пить не пожелала, а попросилась подышать свежим воздухом. Вино она выпьет после, чтобы лучше спалось.

– Вряд ли стоит выходить на улицу, Лера, – предупредил он. – Солдат сегодня слишком много.

– Решительно возражаю против твоих домыслов. Это не фронт, а европейский город. Здесь не стреляют.

Доктор тоже на это надеялся.

– Тебе не кажется, что мы загостились? Пора домой. Ты поможешь собрать вещи?

– Да, Лера. – И Пустовойт спросил жену, когда она хочет уехать, завтра или послезавтра.

– К концу недели. – Она не стала спрашивать, как они уедут.

На вокзале билетов не продавали, но ведь и кофе в магазинах не купить, а они пили его каждое утро, как любил говорить ее муж.

– Не стоит волноваться, нам поможет Терентьев. Соотечественники за границей не оставляют друг друга.

Иван Георгиевич, случайный знакомый, намекал, что у него дипломатический статус, Терентьев вообще не стеснялся в средствах и свободно перемещался по Европе. О таком друге Пустовойт мог только мечтать. С какой легкостью он оказывал супругам услуги, ничего не требуя взамен: помог снять отель, хотя там потребовалось свидетельство о кредитоспособности и благонадежности. Терентьев всё устроил. Он твердо обещал похлопотать о билетах, так что доктор считал вопрос решенным.

– Горничной я не доверяю, – жена не могла расстаться с навязчивой мыслью. – Она с вожделением смотрит на мое подвенечное платье. Правда, что в нем я похожа на Её Императорское Высочество Анастасию?

– Да, моя любовь.

Пустовойт прикоснулся к губам жены, от которых осталась тонкая телесная оболочка. Они имели тот же химический привкус, что и лекарства на ее ночном столике.

– Возможно, нам не придется беспокоить Терентьева. Попросим Йозефа сходить на вокзал, – произнес он. – Но перед этим сделаем укол.

Валерия попросила повременить с инъекцией, и по ее просьбе Николай Васильевич открыл чемодан и вынул белое платье, шелковистые изгибы которого ей нравилось гладить, и она шелестела папиросной бумагой, которой были переложены складки, отдаваясь воспоминаниям, которые скоро канут в бездну. В то время, как ее муж перебирал медицинские инструменты, ворча на точильщика, она мечтала о доме. Германия ей не нравилась. Ну что тут за жизнь: без родных, знакомых, без любимых вещей, которые окружали с детства.

– Закрой окно, дует. – Валерия запамятовала, что просила свежего воздуха.

– В нашем положении окна нужно держать открытыми длительное время.

Николай Васильевич отвел лицо. Её расстраивало, когда он избегал на неё смотреть, и в этом усматривала признаки супружеской неверности. Кому, как медсестре не знать, что капли бронхиального секрета, которые выделяли больные туберкулезом, могли содержать заразу. Капли поступали в окружающую среду при громком разговоре, кашле и чихании. Это и объясняло осторожность доктора.

Валерия обвела его взглядом, отметив необычный костюм. Петлицу украшал цветок герани.

– Кто эта женщина? – спросила она. – Миранда? Или, может быть, горничная?

К счастью, успокоительное лекарство подействовало, и она забылась тревожным сном.

Теперь Николай Васильевич располагал свободным временем.

В доме всё затихло. В камине догорала кучка углей, зола затянула погасший костерок. От ежедневных топок в комнате чувствовался запах копоти.

Из окна открывался вид на городскую площадь, закованную камнем. По брусчатке скрипели колеса и цокали копыта извозчичьих коней. Прямо перед отелем располагался банк, похожий на храм своими высокими сводами и колоннами из гранита. Он бы полюбопытствовал взглянуть, как из этой каменной жилы извлекают золото, но еще ни разу Пустовойт не видел слитков, переводы ему выдавали в ассигнациях.

Перед зеркалом он причесался, отметив мягкие тонкие волосы и склонность к потере волос.

– Ты куда? – Веко у Леры вздрогнуло, лекарство еще не подействовало.

– Сначала в аптеку, если там ничего нет, к перекупщику.

– Зачем?

– За лекарствами.

– Дорого.

– Понимаешь, Лера, они сейчас нужнее, чем брильянты.

– Ты хочешь избавиться от меня? Скажи правду. Всякая ложь мне отвратительна.

– Давай помолимся вместе.

Усталость взяла свое, и через пять минут она уснула. Доктор покинул сумрачную квартиру первого этажа, куда доходила сырость из подвала.

Консьерж задыхался от дневной жары, которая в сочетании с влажностью сделалась нестерпимой – и это в сентябре. Все стремились уехать из города, но лечащий доктор Валерии категорически настаивал, чтобы она никуда не выезжала – доктор Фишер рекомендовал перевести ее в городскую больницу.

– Как здоровье, Йозеф? – поздоровался с консьержем жилец.

– Неважно, герр доктор. Прошу простить мне замечание, но от вас так хорошо пахнет.

– Это эфир.

– Обезболивание?

– Можно сказать и так. Как спалось, герр Регер?

– У меня бессонница. Сегодня ночью я заходил к вашей жене. Она проснулась, звала вас. Я все равно не сплю. Это не составило мне труда.

Чужой человек, которого доктор едва знал, принимал его заботы близко к сердцу.

Пустовойт дал монету Йозефу.

– Как ваша язва? Беспокоит?

– Увы. К горничной приходил брат, он служит офицером в полиции, его мобилизовали. Болит.

– Строжайшая диета. О табаке и выпивке забыть. Ничего жирного и острого. Жена уснула, а я отойду на минуту. На всякий случай не буду запирать дверь.

– Я присмотрю за ней. Чудесный аромат. Такое впечатление, что вы явились к нам из другого мира, из каких-то заморских стран.

На бульваре Пустовойт раскланялся со знакомыми. Барыга предложил морфия:

– У меня партия, будете брать?

– Нет, Мартин, уезжаю в Прагу. Кстати, к вам может обратиться мой консьерж, не пугайтесь, он не из полиции.

– В Праге у меня знакомый Шольц, занимается тем же. Можете обращаться. Я вам занесу рекомендательное письмо.

Путь доктора лежал в аптеку. Он шел по улице, жмурясь от дневного зноя, от которого его щеки приобрели медный налет. С какой бы радостью он избавился бы от костюма и надел белый халат на обнаженное тело. Ему казалось, что медсестры так и поступают, только искусно скрывают, чтобы никто не догадался.

В аптеке царила тишина и пахло лакрицей. Над прилавком висели стеклянные сосуды на столь тонких ножках, что, казалось, они парили над чистейшей скатертью.

Провизор с ним поздоровался, Пустовойт появлялся часто, и его беде молчаливо сочувствовали.

– Вас искал доктор Фишер, – объявил медик, выдавая ему заказ. – По поводу вашей супруги.

Наступила осень, а семья Пустовойтов все еще не уезжала. Будущее казалось неясным. Телеграммы из дома скорее пугали, нежели предостерегали, заклинали оставаться на месте. Доктор подумывал о том, чтобы устроиться в больницу, где ощущалась нехватка врачей, и его охотно бы взяли, но он не знал, что его ожидает завтра, поэтому и ничего не планировал.

В стеклянных колбах колыхался красный сироп, который разливали в стаканы столь тонкие, что они казались вытканными из воздуха. Вода с сиропом помогла Пустовойту успокоиться.

Теперь он собирался заглянуть в соседний дом, где располагалась антикварная лавка. По утрам здесь пел петух, и однажды доктор своими глазами видел красного красавца в жилых покоях на втором этаже. На первом находился магазин. Из-за петуха Пустовойт и зашел туда первый раз.

Интересно, антиквар наблюдает за ним? Наверняка день-деньской торчал у окна. Если и так, он не подавал вида. Когда появился клиент, продавец вышел из полутьмы (считалось, что сумрак раскрывает истинную сущность вещей) и произнес приветствие.

– Как здоровье петуха? – осведомился Пустовойт.

– Отлично, герр доктор. – Антиквар улыбнулся.

Доктор заходил довольно часто и не отрываясь смотрел на витрину, привлеченный матовым блеском металлических вещиц. Стоял и ничего не говорил, но хозяин понимал без слов.

– По поводу набора, который вас интересует, – напомнил он.

Словно в этой реальности, где на полях Европы разгоралась война и в тихом городе почтенный господин готовился похоронить жену, не нашлось ничего важнее коробочки хирургических инструментов.

Антиквар достал корзину с кокосовой соломкой, ее прикрывала льняная салфетка, точно скрывая лакомое блюдо. Дверь во внутренние помещения была приоткрыта, и оттуда доносился аромат жареного. У себя в отеле доктор питался постной пищей, соблюдая диету наравне с женой. Уловив движение ноздрей, антиквар увидел в том благоприятный для себя знак и позволил покупателю самому раскрыть коробочку, из ячеек которой тот доставал и ощупывал тонко исполненные стальные скальпели и крючки – от толстых до самых изящных.

– Я возьму. – Доктор принял решение сразу, он не любил торговаться.

– О вас говорят, что вы хороший врач. Я рад, что эти замечательные инструменты достались вам. Там сбоку клеймо. Сталь из Шеффилда, английская, не ржавеет и не поддается коррозии.

– Сейчас это большая редкость, – ответил покупатель.

С губ антиквара не сходила улыбка:

– Как я рад. Как я рад, что вы пришли, меня слушаете. Вы ведь слушаете? Здесь не хватает собеседников. Не с кем поговорить. Все предпочитают осторожничать. Разговоры ведут преимущественно о погоде. Межсезонье у нас не всегда приятно.

– Погода? – доктор хмыкнул: – Сырость, переходящая в дождь. И новости паршивые. Готовится наступление, несмотря на заверения о мире.

– Хотите кофе? Я сейчас приготовлю. А за пирожными можно послать.

– Увы, мне пора. Спасибо – за кофе, за набор инструментов. За петуха – особое спасибо. Он всегда меня радует.

Доктор положил банковский билет, сказав, что сдачи не надо. Когда он уходил, билет оставался на конторке, но антиквар уже отвлекся, занятый другим посетителем и. Доктор отвернулся, а потом посмотрел – билет исчез. Не осталось никаких признаков его пребывания в этом помещении.

Банк он оставил на потом. Он потому и приоделся, чтобы выглядеть солидно – так его наставлял друг Терентьев. Волосы намазаны бриолином, в глазах – блеск, а в довершение ко всему – новая шляпа. Себя надо демонстрировать, словно дорогую вещь. В банке его ожидала большая сумма денег, которую ему не хотели выдавать полностью, уговаривали взять часть чеками и векселями. Вообще-то перевод на имя мадам, но мадам больна, и они согласились вникнуть в положение супруга.

Консьерж Регер торчал на улице, наблюдая за штукатуром, который выравнивал на фасаде морду льва, однако наносимые им мазки не способствовали красоте настенной пластики.

– Так лучше? – спросил Йозеф у доктора.

– Вне всякого сомнения.

Зеленая филигрань плесени завладевала подножием здания, но её старались не замечать.

– Вам письмо, герр доктор. Вы слышали новости? Фронт приближается. Русским оставаться в Бадене небезопасно. Сейчас все гости уезжают, если только не уехали.

– Благодарю вас за заботу. Пошлите посыльного отправить телеграмму.

– Если ваша телеграмма по-русски, боюсь, я не смогу ее отправить. Сейчас неспокойно, герр доктор.

– Текст по-немецки. Если угодно, я вам ее прочту.

– Желательно для надежности.

Пустовойт прочел:

– Нахожусь в Германии, едем домой. Прибытие уточню позже. Ваш сын Николай.

Консьерж кивнул и с запиской прошлепал на улицу.

– И еще, мой друг, пошлите кого-нибудь на вокзал, пусть купит билеты до Праги. Я оставлю деньги, – донесся ему вслед голос доктора.

Сверху располагался черный карниз, загаженный птицами. Неожиданно пришла жара, и в доме стало душно, оттого в комнатах распахнули все окна. По улице проносились автомобили и пролетки. Постоянно хлопала дверь. Кто-то поднимался по лестнице.

– Служащий из банка обещал принести деньги, – сказал доктор на случай, если жена проснулась.

Перевод назначался госпоже Пустовойт, поэтому в банке подстраховались: человек из банка явился в пансион засвидетельствовать почтение. Не поверил доктору? Поди решили, что он карточный шулер? Валерия подписала бумаги в присутствии служащего. Порядок прежде всего, ведь речь шла о крупных денежных средствах.

Теперь она беспокоилась, как поступить с банковскими билетами, считала, что их следует зашить в подкладку пальто. Так что Пустовойту пришлось сменить пальто на легкий плащ, пока Валерия зашивала ему деньги в подкладку. Этого она не могла никому поручить. Во-первых, не доверяла, поэтому отвергла помощь горничной Софии, объяснив, что рукоделие ее успокаивает. Во-вторых, Валерия происходила из староверов, и в их семье к финансам относились с большим почтением. Не то, что Пустовойт, у которого деньги в руках никогда не задерживались.

Стало слышно, как наверху взвизгнула София, горничная-латышка, она всегда громко хихикала. Еще разговаривая с консьержем, доктор прекрасно слышал всё, что делалось в доме.

Хлопнула дверь, прозвучали шаги. Посетитель ушёл.

Кажется, там находился брат горничной, про него упоминал Регер, просто доктор пропустил мимо ушей. Какая удача, что у него есть Йозеф, надежный и удобный, как старые тапочки. Из-за больных ног слуга носил обувь из войлока, спина тоже болела, поэтому он ходил согнувшись, так легче переносить боль. Лекарства? Он человек простой, бережливый, привык экономить. К врачам не обращался. Пустовойт консультировал его, как лечить артрит.

На лестнице доктора окликнула горничная София и позвала на мансарду. Сейчас.

На минуту он заглянул к жене. Она спала.

Сырость, которую Пустовойт отметил на лестнице, проникла в спальню и выстлала фрагмент под подоконником, пометив самое сырое место. Валерия занавесила стену тяжелой шторой, а рядом устроила полку с вазочками темно-синего стекла, свои любимые. Из таких же кобальтовых чашек они пили утренний кофе. За всеми переездами кофейник куда-то подевался, и от сервиза остались две чашки и сахарница.

Нет, кофе он выпьет в другом месте.

Он спрятал портмоне под стопку рубашек. Хотел положить туда же инструменты, но потом взял с собой, захотел показать Софии. Она любила все блестящее.

К этой блондиночке он относился как к ребенку. Вот и сейчас она пробежала по лестнице так, словно хотела сама себя обогнать. Девушка отличалась страстностью, о которой доктор раньше не подозревал. Ее огненный взгляд смущал постояльцев, и доктору льстило, что из всех она выбрала его. Она призналась, что влюбилась в него с первого взгляда. Но есть и детали, обтрепанная одежда, не иначе, как с чужого плеча. Поэтому София и старалась скинуть ее под первым же предлогом. Доктор учился видеть и анализировать.

Несмотря на осень любовница встречала его в открытом платье, выставив белые пухлые плечи и туго натянутый корсаж. Объятия – невыразимая благодать. Она клялась, что сошлась с доктором не ради денег, хотя и деньги тут имели значение. Она то хохотала, то хихикала, у нее это нервное.

– У тебя здесь уютно, – похвалил Пустовойт, покривив душой.

Мансарда выглядела мрачновато, несмотря на попытки горничной её обустроить. Что ей нравилось, это собственная комнатка, от которой она получила ключи. С тех пор, как доктор снял для нее гнездышко, она больше не уходила ночевать домой.

София повесила белые кружевные занавески, которые сейчас были раздвинуты, впуская солнце – оно образовало желтый квадрат на паркете, и в этом пятне девушка порхала, как бабочка.

– Добрый день, герр доктор.

Улыбалась, она затеяла их обычную игру в больную и доктора. Она обожала притворяться, хотела стать актрисой.

– Я сегодня плохо спала, не дадите мне что-нибудь от бессонницы. И еще болел правый бок. Это опасно?

– Не более, чем обычно. Позволь я тебя осмотрю.

Накануне он удалил ей темное пятно, на которое она жаловалась. Собственно, он и зашел для контроля. София жаловалась, что у её тети на этом месте образовалась безобразная бородавка. Случилась незапланированная операция, удалось помочь. Отсюда и запах эфира, который уловил Йозеф.

– Не болит?

Она кинулась ему на грудь.

– Думала, сегодня ты не вырвешься.

Сегодня София демонстрировала декольте с определенной целью: она вбила в голову, что ей следует избавиться от большого черного пятна на шее, которое портило её красоту.

– Ты с ним родилась, так что оно неопасно, – заверял её доктор. – Гораздо больше угрозы представляет хирургическое вмешательство.

– Но ты же удалил мне родинку на губе.

– Она маленькая, к тому же на губе нет крупных кровеносных сосудов, а на шее – есть. Повторяю, это опасно.

– Я могла бы получить хорошую работу, – мечтала вслух София.

– Ты вполне могла бы носить закрытое платье, – он не видел проблемы в том, что его подруга считала неодолимым препятствием.

– Но ты не понимаешь, милый. Хорошая работа – это когда носишь глубокое декольте, а грудь у меня, слава богу, привлекательная, верно?

Против этого он не мог ничего возразить. Любовница готовилась его атаковать, и он выставил перед собой саквояж, приняв оборону.

– Ты ведешь себя, словно девяностолетний старик, – ворчала она.

Они не успели пожениться, а уже ссорились.

София залезла в саквояж, чтобы поискать вкусненькое, и нашла кожаный чехол. Хирургические инструменты показались ей забавными, и она не хотела выпускать их из рук. Она играла с ними, как с мужскими гениталиями, которые грозила отрезать в случае непослушания или если любовник будет приносить мало денег. Она демонстрировала кровожадные черты, которые Пустовойт не воспринимал всерьез.

Из опасения, что она обрежется, доктор забрал инструменты. Не игрушки.

В подарок она получила плитку шоколада.

София посчитала это за приглашение к любовной игре и начала расстегивать корсаж, ее груди зашевелились. Уловив его заинтересованный взгляд, она склонилась еще ниже, вываливая корзинку чудесных груш – мягких и теплых, которых едва удерживал полосатый корсаж. Пустовойт с любопытством следил, какие еще плоды она выгружает.

Интересно, откуда у неё шёлковое бельё, ведь он его не дарил. Она продолжала раздеваться, но доктор боялся ее голой. Вдруг застанут, бог знает, что еще могут сказать.

– А я думал, что за лисичка за мной гонится, – промолвил он и кинул её на тюфяк.

Резвушка подпрыгнула на кровати, которая заскрежетала металлическими пружинами.

– А зачем шелковое белье? – спросил он лукаво.

– А зачем нужны зенитные реактивные системы залпового огня? – в тон ей спросила она.

Задернув штору, девушка напустила в комнату мрака, в которой разобранная постель стала похожей на льдину. Сама она отличалась гибкостью, словно посещала уроки гимнастики, и двигалась красиво, ритмично, никогда не сбиваясь с такта.

Вздернутая верхняя губа открывала ее десны и зубы, но что она говорила, звучало неразборчиво. Впрочем, слова страсти у нее не менялись. При этом она хохотала и шумела так сильно, что ее слышал весь дом.

Внезапно веселье оборвалось. Послышался кашель, потом шаги. Горничную позвали.

– София Геллер! – раздался голос консьержа.

Да, ситуация нынче не благоприятствовала.

Недовольным голосом девушка ответила, что все еще убирается, но это послужило концом веселья.

– Пожалуйста, ваши вещи, герр доктор, – громко произнесла она.

Фрейлейн Геллер взяла на себя заботы о его одежде, и теперь его костюм, выстиранный и выглаженный, выглядел как новый. Доктор бросил взгляд в ее сторону. Пушистые волосы золотились на солнце. Пуговицы на черном костюме тоже светились золотом.

– Я хотела украсть что-нибудь на память о тебе.

– У тебя останется чистое лицо. Чем не память? Ступай, тебя зовут.

Он сказал Софии, что задержится в мансарде, хотелось вздремнуть в тишине, чтобы его никто не беспокоил.

– Выпей какао, я только что сварила.

От вакхического лица ничего не осталось, оно приобрело черты горничной, которая облачалась в черные и белые цвета служительницы культа чистоты.

Он знал, что его возлюбленная обожала какао. После ее ухода на столе осталось коричневое пятно, которое она не потрудилась стереть. София оказалась на редкость неаккуратной.

После её ухода Пустовойт мгновенно заснул. Девушка лечила его от бессонницы. Он не спал несколько суток.

Когда отдохнувший, он спускался с лестницы, ему снова попался консьерж и спросил:

– Как прошло обследование в больнице?

– Взяли анализы. У Валерии пошла моча.

– Это прекрасно.

Пустовойт криво улыбнулся. Разбирая саквояж, он обнаружил пропажу некоторых вещей, в частности, пузырька с морфием.

На лестнице задребезжал звонок, который шаги разбудили Валерию, и она позвала:

– Кто там пришел, Коля? Прямо стены трясутся.

– Это доставка из ресторана. Вино тебе не повредит.

Пустовойт принес ей воды, дал лекарство, подождал, пока выпьет. С улицы доносились голоса, один Софии, другой – мужской. Тот брат, о котором предупреждал консьерж.

– А сейчас – за работу!

Лера закрыла глаза, она отказывалась участвовать в неприятной процедуре. В этот день, как и в любой другой, доктор выполнял нелегкую обязанность запихнуть жену в ванну. Она не желала туда идти и застревала, как устрица в раковине. Разместиться в крошечном закутке удавалось с большим трудом. Доктор все еще занимался купанием, когда раздался звонок в дверь.

Послышались шаги на лестнице. Консьерж вошел, чтобы доложить о выполненном поручении. Он шепнул доктору:

– Вас зовут.

Пустовойт вышел в коридор и приветствовал кивком незнакомца.

– Извините, я крайне занят.

Молодой человек стал настаивать, но доктор его оборвал:

– Вы явились не к месту. Выберите другое время.

С его рук ручьем текла вода.

Лера привстала и пыталась разобрать, о чем они говорили, но тщетно.

– Кто приходил? Почтальон? Это из Сызрани? – допрашивала она.

На ночном столике стоял стакан с лимонадом, к которому она не притронулась.

Консьерж принес корреспонденцию – многочисленные телеграммы из Сызрани и Киева. Чистая после ванной Лера лежала в постели, утопая в потоке поздравлений. В отсутствие Пустовойта приходил посыльный из пекарни с пирожными на её 25-летие. От фрау Фишер.

– Кто принес лимонад? – спросил доктор.

– Горничная.

Лера улыбнулась своей красивой и грустной улыбкой, которой так часто надрывала ему сердце. В коробке находились корзиночки с желе и слоеные финтифлюшки, прежде любимые Лерой, и сейчас она даже надкусила одну.

Неприятно пораженный пропажей морфия из саквояжа, доктор ломал голову, строя предположения. Придя к выводу, что это София, он страшно рассердился. Он нашел ее, схватил за локоть, как воровку, и обращался с ней довольно грубо.

– Это сделала ты?

– Это я, твоя София. Ты не узнаешь меня? – Она вырывалась и отрицала кражу пузырька.

На её виновность указывал один факт. В отсутствие доктора на столике у жены появился стакан с лимонадом, а когда доктор хотел попробовать напиток, София его унесла.

– Он уже выдохся. Я вам принесу свежий лимонад.

– Что ты туда добавила? Морфий?

– Ничего не добавляла. Клянусь! Хотела доставить мадам приятное.

Доктор строго отчитал её, наказав не давать Валерии ничего, что нарушало бы ее диету.

– Ты помнишь, что тебе нельзя лимонада? – напомнил он еще раз жене.

Что бы ни утверждала София, он не обманывался насчет нее, упрямица не намеревалась отказываться от своих планов. Что она вбила себе в голову? Доктор пошел на хитрость и пообещал косметическую операцию на шее, но она взялась противоречить:

– Я передумала. Это может быть опасно, а я не хочу рисковать.

Лимонада в этом доме никогда не готовили, впрочем, ни за что поручиться нельзя. В последнее время все пошло кувырком. Консьерж угощался кофе из кобальтовой чашки парадного сервиза, привезенном из Москвы. У Пустовойта не хватало сил его приструнить.

– Где ты ходил, Коля? Мы тебя везде искали, даже в аптеку посылали, – раздался плаксивый голос жены.

Ее расстроило исчезновение горничной. После размолвки из-за лимонада доктор не разговаривал Софией, она также избегала его.

– Я совершил прогулку, общался с людьми. Мне ведь тоже нужна перемена обстановки, милая. – Голос у него стал вкрадчивым, он как будто просил прощения. – Мы все нуждаемся в этом.

– Почему бы мне тоже не выйти на улицу, – донёсся голос Валерии. – Устала сидеть в четырёх стенах. Так куда ты зашел после аптеки?

– К антиквару, у него хорошие инструменты на продажу. Хирургический набор из шеффилдской стали. Жаль упустить. Вчера денег при себе не оказалось, но он обещал на день попридержать.

– Поклянись, что отвезешь меня погулять.

– Клянусь, милая.

После ухода консьержа на столе осталась грязная чашка. Из мусорной корзины кое-что исчезло. Видимо, выброшенный скальпель чем-то приглянулся Йозефу.

Последний раз они гуляли в тот день, когда Валерия посещала больницу. Этот выход в свет расстроил ее до чрезвычайности. Она кричала по-русски: «Хочу видеть Колю!» Её не слышали. Ординатор спросил, как она себя чувствует, и предложил проводить к врачу.

«Это стандартный медосмотр. Сейчас сиделка возьмет анализы», – объяснял он.

Ординаторская напоминала полицейский участок, много столов и конторок, в самом конце комнаты восседал доктор Фишер. Карту фрау Пустовойт передали ему. Он обещал ее посмотреть, но так и не собрался, много дел.

Герру Пустовойту велели дожидаться в коридоре. Доктор Фишер сам выйдет к нему, когда освободится. С этим господином они обсуждали состояние больной. Супруга интересовало, всё ли они предприняли из того, что возможно. К сожалению, туберкулез уже обосновался в теле Валерии, из пленника, он стал её властителем. Оставалось только потакать чудовищу.

– Валерия – медсестра, она должна понимать, – бормотал Фишер.

Ее заболевание вызвал контакт с туберкулезным больным.

– Она заразилась на курорте? – лечащий доктор вскинул глаза, и его пенсне агрессивно блеснуло: подобная новость повредила бы репутации Бадена.

– Нет, что вы. Это случилось раньше. Здесь она лечила почки.

Кому, как не доктору знать, что туберкулез рассеивается на воздухе и под воздействием ультрафиолетовых лучей солнечного света больные излечиваются. Только люди, находящиеся в закрытом, плохо проветриваемом помещении, могут быть подвержены заразе.

– У неё активная стадия развития туберкулеза, Николас. Закрытая форма. – Фишер обильно сдобрил раздраженное горло порцией мокроты. Его кашель являлся формой страха.

Пустовойт мог бы ему рассказать, что туберкулез у взрослых людей переходит в активную фазу в течение двух лет с момента заражения, но нередко он проявляется и через десятилетия, чему способствует ухудшение общего состояние. Подобное обострение у Валерии вызвала болезнь почек.

В тот день она его напугала. Из глубины здания раздался крик, который Пустовойт узнал сразу. У него задрожали руки – от бессилия или от ярости перед дураком, но истинное положение таково, что его никакими лекарствами не поправишь. Доктор Фишер тут ни при чем. Все произойдёт без его вмешательства.

– Где жена? Почему ее не пустили? Как смели не пустить? Пропустите.

Больница служила свалочным местом для людей, потерявших надежду, и Пустовойт присоединился к их числу. Его жену вывезли на каталке, на лбу пылало влажное пятно, и эта испарина служила единственным признаком того, что она жива. Кожа стала почти бесцветной. Глаза ее были закрыты, а губы плотно сомкнуты. С убранными волосами голова казалась слишком большой.

Валерия молчала. Вопль исторгла другая больная, после чего все кинулись хлопотать вокруг неё. Лера даже не заметила, что за ней пришли.

Руки сиделки бесцеремонно выволокли ее из кресла-каталки, втиснули в шубу, нахлобучили шапку. Казалось, что весь персонал больницы набросился на несчастную женщину, ее втолкнули в машину и велели шоферу везти её домой. Валерия рыдала, вырывалась, кричала: «Они так злы из-за того, что я русская».

– Это медицинский осмотр. Он закончился. Тебе надо отдохнуть, – успокаивал её муж.

– Ты опоздал. Ты отдал меня в руки палачей.

Пустовойт опоздал из-за встречи с Мартином, который снабжал его морфием. Барыга отличался выпуклыми голубоватыми глазами, которые не мигали. Этого плута знала вся больница, но его не прогоняли, потому что его услугами пользовались многие больные. Вот и сейчас он ждал, что ему скажут.

– Произведем расчет, и на этом закончим, – сказал Пустовойт, доставая из портмоне несколько купюр.

– Я могу вам порекомендовать надежный контакт в Праге, – ответил этот малый, привязчивый, как репей.

– Мне ничего не надо.

– Никогда не угадать, – возразил тот и пообещал заглянуть к вечеру.

Дома доктора Пустовойта дожидался ещё один больной.

Консьержа Йозефа привечали из-за его услужливости. Пустовойта брала досада, когда он видел старика, тонкими руками обхватывающего чемоданы постояльцев, который тащил их по лестнице. Даже маленькие отели держали рассыльных, но тут предпочитали экономить.

– Вы, наверное, много страдали, что так хвораете? – спросил как-то у него Пустовойт.

– Как не волноваться, сударь мой, когда война, а мой сын в пехоте.

Они сидели в коморке, где консьерж сбросил пиджак и остался в одних подтяжках. Доктор оторвал его от обеда, он ел прямо со сковороды жареную картошку, сдобрив её зеленым луком, который выращивал из луковиц на окне. В кружке у него плескалась бурда, которую он готовил черти из чего – из хлеба или спитого чая – и уверял, что это полезно для здоровья.

Он стал первым пациентом Пустовойта в Бадене. Доктор удивлялся, насколько нелюбознательные здесь были люди, которые, проживая вблизи минеральных источников, не трудились лечить язву желудка, которой тут страдали повсеместно. Щелочные минеральные воды ускоряли обработку пищи и способствовали быстрому продвижению ее по желудочно-кишечному тракту. Местные жители не придавали этому значения, они умирали, как и их предки – не давая себе труда продлить жизнь.

Кое-что Йозеф и сам предпринял, чтобы разрушить здоровье: еда в сухомятку, длительные перерывы между приёмами пищи приводили к нарушению выделения желудочного сока.

– Доктор говорил, что у меня имеются какие-то дефекты, – хвастал он с гордым видом, словно особенное строение органа выделяло его среди остальных. – Что-то меня мучает изжога, вы не дадите мне лекарство. Сода не помогает.

– Вам следует пить минеральную воду, а я вас видел в ресторации с наливкой и пивом.

На лице старика появлялось выражение, как у ребёнка, которого ловили на запретном, но лукавая улыбка говорила, что он знает толк в жизни. Грех отказываться от жирной пищи, сдобренной острыми специями и алкогольными напитками. Кофе он тоже потреблял в больших количествах – пока оно оставалось доступно.

– Скоро пост, – жаловался Йозеф, как будто это объясняло желание наесться скоромной пищи до отвала.

Пустовойт кивнул, принимая довод. Он внезапно вспомнил, что так и не позавтракал, и направился в кондитерскую. Её витрина искрилась светом, и он словно окунулся в золотое озеро. Бледные стены, зеркальный потолок, окрашенный в свете солнца. Пахло кофе и шоколадом, крем благоухал ванилью, из открытого французское окна – от потолка до пола – проникали ароматы сада.

Посетители сомлевали на солнце, а горячие кофейники, доставляемые официантками в декольтированных платьях, добавляли еще больше жара.

– У вас найдется для меня чашечка венского кофе, фрейлейн? – спросил он у продавщицы. – На двоих? Давайте. Жена скоро подойдет.

Он разговаривал осторожно, словно под ногами находился лед, и вместе с другими людьми он скользил, как на коньках.

Он выпил кофе. Красивая фрейлейн выразила сожаление, что его жена не пришла, но доктор сказал, что выпьет и вторую чашку. С коньяком? Так даже лучше!

Едва прислужница отошла, как к нему приблизился официант с фруктовой корзиночкой, истекавшей сливочным кремом.

– Вам презент от фрау Фишер.

Доктору улыбнулась молодая женщина, сидевшая за дальним столиком. Перехватив его взгляд, Миранда шевельнулась, и атласный шарф заиграл светом у нее на плечах. Пурпурная помада лишь подчеркивала бледность её лица. Он встал из-за стола и подошел к ней засвидетельствовать почтение.

– Миранда, дорогая, извините, что не сразу узнал.

Перед фрау Фишер стояло блюдо с эклерами и прочей сладкой дребеденью.

– Угощайся, сокровище, – предложила она доктору. – Соскучился?

– Да, милая.

Доктор сжевал эклер, потом съел второй.

– У тебя приятная мягкая кожа, но возможна склонность к полноте, – заметила она.

Кусок застрял у него в горле.

Сама она подцепляла ложкой черную икру, к которой пристрастилась в Петербурге. Ее губы густо обсели икринки, словно мухи. Они начинали шевелиться еще прежде, чем она успевала сгрести их ложкой и отправить в рот.

– Как новое лекарство? Помогло? – спросил доктор.

Миранда имела проблемы по женской части, что объяснялось частой сменой партнеров.

«Можно сказать, Николас, любовь сожрала меня изнутри. Каждый раз думаешь, что со следующим кавалером повезет».

Когда же доктор Пустовойт начал говорить ей об опасностях, которые таят такие эксперименты, Миранда Фишер сердилась:

«Вы говорите, совсем как мой муж».

Она лукаво усмехнулась и перевела взгляд.

– Божественно. Пей чай.

Пустовойт отпил из чашки, напиток пах ягодами – в кондитерской добавляли земляничного листа для запаха. Он взял серебряные щипцы и положил два кусочка сахара.

– Читал, о чем пишут в газетах? – спросила Миранда, словно назначила здесь ему встречу с тем, чтобы поговорить о новостях.

Пустовойт вспомнил, что раньше она появлялась в обществе Терентьева, когда тот лечился на водах. Доктор так и не понял, какого характера у него заболевание, однако неподвижный взгляд соотечественника действовал на нервы. Даже после знакомства Иван Георгиевич не узнавал доктора на улице, а ведь они проводили много времени в одной компании. Как знать, может фрау Фишер и завела курортный роман с русским врачом, чтобы скрыть связь с тем офицером.

– Как поживает Терентьев? – спросил он.

– Уехал в Каринтию, его пригласили погостить в замке. Хочешь знать, с кем он общается? Это сербский офицер, Мирослав Орехович. Забудь и угощайся, я заказала это для тебя.

– Спасибо, моя благодетельница.

Он надеялся, что любовное увлечение Миранды прошло, и уже собирался сказать ей, что не видит смысла в их отношениях, как убедился, что страсть вспыхнула в ней с новой силой.

– Забери с собой. – Она обращалась с ним, как с комнатной зверюшкой.

– Подожди, у нас мало времени. У Якоба операция, он освободится к обеду.

– Он большой мастер.

– Я так не считаю.

– Странно, когда два профессионала враждуют, – заметила она. – Но меня это не удивляет.

С фрау Фишер доктор мог говорить откровенно, раньше она служила медсестрой в госпитале, где и познакомилась с мужем.

– Мы с Якобом не всегда ладим, – ответил он уклончиво. – Он, как и все люди маленького роста, придирается к тем, кто выше его. А я не подписывался ему ассистировать. Я член германского медицинского общества, это дает мне основания самостоятельно проводить консультации. К тому же на водах я часто встречаю своих пациентов, им требуются мои услуги.

– Фишер вечно в разъездах, а ты всегда под рукой, – добавила Миранда.

– И это хорошо, милая. Он опасен как хирург. Зарезал человека во время операции. Это произошло неделю назад, с тех пор оперировать ему не случалось. Никто бы не согласился лечь к нему на стол. И что же? Сегодня опять неудача.

Она ела пирожное и молчала, словно его не слышала.

– Ты лжёшь!

– Операция не самая сложная. Профессионал провёл бы чисто. Плохой доктор поцарапал или помял бы. Быстрота реакции, секунды, мгновения решали все! А этот горе-хирург со страху искромсал. Сейчас с больным работают коллеги.

Миранда не выдержала, вскочила с места и побежала в кабинет хозяина кондитерской, чтобы позвонила в больницу. Ей ответили, что операция продолжается. Возникли осложнения.

Она вернулась через короткое время.

– Иногда мне кажется, что Якоб заговаривается. Старческое слабоумие? – спросила она.

– Нет, он здоров.

– Тем хуже. Тебе надо ехать. Он на тебя донес. Сообщил, что ты связан с офицером, который шпионит в пользу русских.

Пустовойту не нравились такие разговоры: сначала они с доктором Фишером обсуждали его жену, а потом с фрау Фишер – её мужа. Разве это правильно?

Миранда отпила вина, оставив отпечаток губ на блещущем стекле бокала. Ее профиль и шляпка, отраженные во всех зеркалах кондитерской, не могли остаться незамеченным, и Пустовойту стало неловко, что их связь открылась постороннему взгляду. Ему казалось, что она нарочно подстерегает его в местах, где их могут видеть знакомые. Скинула туфельки и пробовала носком шелкового чулка мраморный пол. Доктор торопился удалиться, пока она не стала пробовать его.

– Мужчины твоего типа обычно очень привлекательны в юности, но с возрастом теряют свой шарм. Впрочем, артистизм и легкая экстравагантность тебе к лицу.

Пережидая взрыв чувств Миранды, он листал газету, просматривая статьи с полей сражения про взрывы, фотографии со взрывами. Просто не верилось, что так все обернулось. Пороховая гарь носилась в воздухе, и он задыхался от нехватки воздуха.

– Спасибо, что думаешь обо мне, однако вынужден откланяться.

Он поцеловал ей руку на прощанье, Миранда ответила ему гримаской, порочной гримаской.

Слава богу, отпустила!

Она вышла первой, взметнулись её шелковые юбки, и газета упала со стола. Пустовойт подобрал её и захватил с собой. Прислужница упаковала для него в коробку остаток пирожных.

Он вернулся домой через час и затопал на лестнице, давая знать о своем приходе, но никто не отозвался. В комнате Валерии не оказалось, и он метнулся в спальню. Постель пуста. Он снова выскочил на лестницу и там услышал голос жены. Она находилась в коморке у швейцара, смеялась его шутке:

– Вы так много сделали для меня, Йозеф. Мне неловко обременять вас еще одной просьбой.

– Какие неприятности, дорогая фрау. Кто тут говорит о неприятностях?

Доктор повел ее домой:

– Нельзя меня так пугать.

Валерия таинственно улыбалась. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что эта женщина с лицом белее мела – его жена. Пришла горничная и помогла умыться, подкрасила ей губы и подрумянила щеки. Окно, ослепленное закатом, являло торжественную картину в раме, соответствующую настроению этого момента.

– Дай мне газету, – попросила жена и, принюхавшись, уловила аромат духов: – Мерзавец!

– Какая-то дама забыла в кафе, где мы встречались с Фишером, – ответил он, даже не стараясь быть правдоподобным.

– Та женщина в кафе. У тебя с ней что-то есть?

Не иначе, София наябедничала.

– Нет, это жена моего друга. Я встретил ее случайно. Вот купил нам пирожные на праздник.

Лера отвернулась. Ей нельзя пирожных.

– Хотя бы понюхай.

Она зажала уши, чтобы его не слышать, начала молиться, потом прервалась:

– Отправь их обратно. Я все равно не могу есть. Это просто ужасно, я всех обременяю. Зачем мы сюда приехали? Ты не думаешь, Коля, что мы прокляты? Сначала моя болезнь, потом война!

Истерика жены исчерпала его терпение.

– Прости, но я голоден.

– Возьми яблоко, мне приятно смотреть как ты ешь. Я бы тоже хотела, но не могу.

Она вернулась к своему занятию, перебиранию одежды и всякой ерунды. За полгода, проведенные в Европе, они обзавелись лишним имуществом, которые не стоило везти домой. Это копание лишило ее сил, и она откинулась на подушку. Крашеная в коричневый цвет кровать с вырезанным сердечком посередине стала её пристанищем. Сам доктор спал на кожаном диване, так плотно набитом конским волосом, что он постоянно с него скатывался.

Белое белье казалось желтым от пятен, которые оставляло её немощное тело. Ей принесли букет роз, который отгонял неприятный запах, но Валерия жаловалась, что аромат вызывает у нее головокружение.

Впрочем, она чувствовала себя слишком слабой, чтобы сердиться. Память подводила её, и она сразу забывала обиды.

Когда жена заснула, он ненадолго забылся, но сон не принес ему облегчения. Пробудился он от щелчка. Кто-то взвел курок и теперь приближался к нему. Он явственно видел перед собой дуло пистолета.

Нет, это стукнула дверь. Оказалось, это заглянул консьерж:

– Приходил Мартин, представился мне. Очень симпатичный доктор. Он оставил вам письмо для господина из Праги.

– Он не доктор.

– Я ходил на вокзал сам. До Праги билетов нет, но можно уехать в Вену, – сообщил Йозеф.

…Так и не отдав распоряжения консьержу, Пустовойт отправился прогуляться. В парке он сразу сошел с мощеной дорожки и ступил на плотный травянистый ковер. Дикорастущие виды показались ему особенно мясистыми, они вытягивались под лучами солнца до каких-то невероятных размеров. Пчел осенью не наблюдалось, и вместо них появились пчеловидки. Он различил листья дурмана с его большими белыми цветами, из которых формировались семенные коробочки. Пройдя пустырь, когда-то бывший садом, он вышел к больнице.

К концу дня северные комнаты погружались в полутьму, и тогда приходилось долго разыскивать доктора Фишера, прежде чем он появлялся из-за какого-нибудь закутка, облепленный лохмами паутины. Он отговаривался занятостью в больничной аптеке, но ещё ни разу доктор Пустовойт не заставал его за составлением лекарств. Фишер обычно выходил из дальней комнаты, где запирался на ключ и спал, а, разбуженный, он выглядел помятым, с затуманившимся взором и выражал недовольство, будто его оторвали от важного занятия. Вот и сейчас он уже забыл, что посылал за Пустовойтом, чтобы поговорить. Николай Васильевич усмотрел в этом добрый знак: после попечителей Якоб Фишер считался самым влиятельным лицом в больнице. И хотя его познания в медицине оставляли желать лучшего, как администратор он не вызывал нареканий.

На этот раз его не пришлось искать долго. Доктор Фишер стоял на крыльце среди сестер милосердия, и Пустовойт признал его по бороде, черной с легкой проседью, какая бывает у шкурок благородных лисиц. Серебристая подпушка его бороды со временем обозначилась столь явно, что закралась мысль, а не подкрашивает ли он свою щетину.

Фишер ел вишню, которой в этом году собрали много, и губы его, красные от сока, казались кровавыми. Кивнув Пустовойту, Якоб вошел в коридор, давая знак, чтобы он следовал за ним. Повсюду им открывались пласты обнаженного мяса, которое деликатно скрывали бинты, вмиг намокавшие кровью. Пустовойт отстал, он кивал больным солдатам, с некоторыми разговаривал, и те отвечали ему одной и той же гримасой, которую можно было считать гримасой войны.

Он остановился у пальмы в кадке, поджидая Пустовойта. Хорошее место для разговора один на один.

– Мне передавали, что вы выражали желание работать у нас в больнице, – проговорил он торопливо, без всякого вступления, чтобы сразу покончить с важным вопросом. – К сожалению, для вас места нет, но мне достоверно известно, что в Каринтии организуется военный госпиталь, и у них скоро появится вакансия. Можете сослаться на меня, я вас с удовольствием порекомендую.

Пустовойт поблагодарил его за ненужную услугу, и Фишер наклонил голову: с делами они покончили.

Разумеется, он знал о связи с его женой, но умудренный опытом, скрывал свое знание и терпеливо ждал, когда Пустовойт уедет из города.

– Нам надо закончить дела, коллега.

Фишер достал ключ из кармана и отпер дверь в зал для заседаний, в тот же миг оазис тишины наполнился шумами из коридора. Потом звуки стихли. После уборки пол блистал мокрой поверхностью, словно уводил вглубь. Неверный шаг, и утонешь навсегда, подумал Пустовойт, раз или два поскальзываясь.

– Сюда! – вел его Фишер.

Он выбрал это прохладное место для себя, разложил на столе медицинские инструменты.

Пустовойт сразу обратил внимание на непорядок: на скальпеле явственно выступала бурая полоска прямо по лезвию. По его мнению, от такого скальпеля следовало избавиться.

– Пустяки, это кровь, надо попросить сестру отмыть. У меня так много пациентов, что я не успеваю следить за пустяками.

– Это не пустяки, – возразил Пустовойт.

– Почему ты интересуешься моим скальпелем? Тебе что, мало моей жены? Кстати, она во всем мне призналась. Сказала, что это ты совратил ее. Что уступила тебе один раз из жалости к твоей умирающей жене, и теперь ты постоянно её домогаешься.

– Это ложь. Мы оба знаем, что Миранда большая фантазерка.

– Я простил её, но не тебя, – изрёк Фишер.

– Этот скальпель не отмыть, в сталь въелась ржавчина. У меня то же самое. Бракованная партия. Тебе надо сменить инструменты, Якоб, – Пустовойт попытался уклониться от неприятной темы.

Залу убрали в белое: у окна с французскими шторами стоял белый рояль. Фишер подошел и взял ноту. Пустовойт встал рядом.

Крышка рояля упала, и в тот же миг раздалась пощечина.

Ми, запоздало подумал Пустовойт, держась за щеку.

Миранда.

Он быстро бежал по коридору. Черт бы побрал эти мокрые полы.

…Дома его ждали. У парадного стоял молодой мужчина, жмурившийся от солнца. На рукав он повязал ленту, словно носил траур, но лента имела коричневый цвет. Доктор хотел пройти мимо, но тут рассеянный взгляд человека сосредоточился, и мужчина произнес вопросительно:

– Николас Пустовойт?

Собака залаяла. Доктор замер.

Глаза незнакомца переливались изумрудами – зеленую тень давал лиственный веер банановой пальмы, которую владелец отеля выставил у подъезда. На самом деле его глаза были серыми. Легкий человек, которого прибило к чужому порогу.

– Для вас – герр доктор. Чем обязан?

– Я брат Софии Геллер.

Он стоял так близко, что стали видны рыжие щетинки на его подбородке. Он старше, но ненамного, нет и тридцати. Лицо у него одно на двоих с Софией. Блондин, мелкие кудряшки волос. Пряди начали грязниться. Доктор вспомнил, что видел его, тот промелькнул раз-другой, но тогда он не придал ему значения.

– Что скажете? – Губы мужчины благоухали вином. Это все и объясняло.

Доктор молчал, молодой человек не вызывал у него доверия.

Они отошли на двор. Там среди громадных лопухов у забора находилась мусорная куча.

– Небольшая сумма денег устроит мою сестру.

Еще ни разу София не заводила речи о деньгах. В лице ее брата доктор имел дело с бесстыдным вымогателем.

– Вы меркантильны, она – нет, – возразил Николай Васильевич.

– Сути дела это не меняет. Ты должен мне заплатить, прежде чем уедешь.

– Снижай на октаву.

Он смотрел враждебно

– Как вас звать?

– Геллер. Адальберт.

Доктор видел перед собой грабителя, который собирался отнять его деньги. Хотя нет, консьерж говорил, что он служит в полиции.

Геллер рассмеялся. Один зуб у него оказался сколотым. Пустовойту показалось соблазнительным выбить ему зуб целиком, но он ограничился одним ударом, ткнул его с тем расчётом, чтобы опрокинуть в помойку.

Парень не имел навыков в драке, и доктор с легкостью взял над ним верх. Глаза его противника засверкали – точь-в-точь, как блестящие навозные мухи. В довершение ко унижению, мальчишка испытал страх – когда он упал, из-под него выскользнула крыса. На удар Геллер не ответил, согнулся, потом с трудом распрямился. Стер юшку из носа.

– Я бы хотел все завершить полюбовно, герр доктор. Пришел к вам на дом. Осмотрел лестницу, стены, и окна, и даже шкафы. Вы тогда отсутствовали. Ваша жена не знает, где вы. А где? Таскается по бабам? – Тон звучал враждебно. – Снял квартирку, а заодно и спаленку в мансарде. Это моя сестра. А ты не очень-то виноватым себя чувствуешь? Я говорю с тобой по-немецки, понимаешь? Как еще с тобой говорить?

– По-русски, французски, на идише.

– Я хочу денег, ясно? Мне платила сестра из того пособия, что ты ей давал, но ты уезжаешь, и я лишился помощи. Выплати мне отступные, иначе я заложу тебя в полиции. У нас не любят шпионов. Требуется много, но ты найдешь денег. Ты пользовал богатых клиенток.

– И что из того?

– По какому праву офицер русской армии, находится на территории земли Баден-Вюртемберг во время военных действий?

– Ладно, закончили. Можешь идти, рядовой.

– Я не военнообязанный, герр доктор, у меня плоскостопие, – пробормотал тот.

Доктор его не слышал. Он счел его поведение бестактностью и вышел.

Консьерж подслушивал.

Он сидел в своей унылой комнате и смотрел в стену, его грудь колыхалась от быстрого бега. Он взялся сменить воду в тазу для умывания, но приход Геллера его отвлек, и помутневшая вода колыхалась в тазу. Забыв вынести помои, консьерж орудовал ножом, готовя себе обед. Перед ним лежала горка немытых овощей.

Из открытого окна доносились стоны. У жены доктора начался приступ.

– Это почечные камни. Мне надо сделать укол, – и доктор кинулся на помощь.

Когда Пустовойт вернулся, Геллера не оказалось.

– Вы его знаете? – спросил его консьерж.

– Теперь узнал. Он требует от меня денег. Иначе грозится рассказать, что у меня роман с его сестрой.

– Вам надо уезжать. Дальше будет хуже.

Йозеф Регер откинул голову, погружаясь в тень. Теперь, когда все успокоилось, можно было и вздремнуть.

Из глубинной жилы дня выступило золото. Вечер принес облегчение, жара спадала.

К вечеру позвонила Миранда узнать, понравились ли Валерии марципаны. Доктору пришлось успокаивать её.

С наступлением сумерек Пустовойт, как и обещал, вывез жену на прогулку. Сад пах осенними цветами. Он катил коляску по террасе, облицованной бурой плиткой, ей нравилось любоваться балюстрадой. Иногда Лера просилась встать, и он шел с ней рядом, пока она ковыляла маленькими шажочками. Похвалить ее он счел бестактностью и молчал, только смотрел под ноги, обходя вывалившиеся камни. Львы вталкивали обтянутые камнем плечи в постамент, их ступни лежали аккуратно, словно обутые в туфли.

Укол морфия подействовал, и Лера держалась бодро. По дороге она рассказывала, как однажды видела Её Императорское Высочество Великую княжну Анастасию в Крыму, и это напомнило ей о доме.

– Я доставлю тебя домой в целости и сохранности. Я люблю тебя, милая, – пообещал Николай Васильевич.

Она мечтала посетить могилу сызранского старца, который исцелял немощных.

– Вы заблуждаетесь, мой друг, я вовсе не больна. У меня просто слабость, она пройдет.

Пустовойт застыл от неожиданности. Что за странные фантазии. Война же.

– Христос поднимет свою длань и опустит на нечестивцев. Зачем бог забирает людей?

– Возможно, ему видно, когда человек созрел, и он отбирает его для лучшей жизни. Гнилые плоды не нужны ни здесь, ни там.

– Боже, как я счастлива! Коленька, милый, спасибо! Люблю тебя, нет сил сказать. Но как же мне жаль тебя…

У Леры протекала заключительная стадия почечной болезни, когда ее умственная деятельность полностью зависела от физического состояния, но в свой последний час она поразила его вспыхнувшей остротой ума. Много позже Пустовойт вспоминал ее догадку, в которой она разом постигла испытания, ожидавшие его.

В конце прогулки жена тронула его руку и попросила отвезти её в церковь. Та располагалась недалеко от больницы, и служка помог вкатить коляску с больной дамой в сводчатый портал и ждал, пока Пустовойт покупал и ставил свечи. Лера сама опустила монету в металлическую кружку для пожертвований и прошептала молитву. Зной, который шел от свечей, не нарушал прохладу храма, и Николай Васильевич не отказался бы побыть тут подольше, однако Лера пожаловалась, что от ладана у неё кружится голова.

Пустовойт понял, что она прощается с городом. Он предложил заехать в кафе, но жена не выразила такого желания – все еще дулась за него за газету с запахом духов. Вместо этого она попросила провезти его по пустырю, где он недавно видел дурман. Ткнув острым носком туфли большой подсолнух, выросший здесь неведомо как, она сказала, что это место немного напоминает ей Крым. Там тоже разрастались разные травы, цветы и сорняки, которые под жаром солнца становились колючками. Она все никак не могла успокоиться, пока в своих мыслях не дошла до княжны Анастасии, это воспоминание подарило ей успокоение.

В молчании они добрались до отеля. Консьерж позвал крепких парней, которые перетащили кресло в спальню. Они выглядели опрятно в белых рубашечках, их пшеничные волосы благоухали бриолином.

По возвращении их ждала коробка с марципанами от Миранды, которую Валерия передарила консьержу.

С наступлением темноты Пустовойт отлучился из дома по делам. Жена требовала его присутствия и не отпускала его, но он ждал ответа от консьержа, который еще днем обещал сбегать на почту и отослать телеграмму. Вечер тот проводил в пивной.

Точно так же, как раньше добряк Регер искренне радовался их приезду, теперь он благословлял их скорый отъезд. Увы, он мало чем мог помочь, билетов до Вены в кассе не продавали, и люди посоветовали ему обратиться к перекупщику, но тот задирал цену. Не желая иметь дело со спекулянтом, Пустовойт решил связаться со знакомым офицером. Иван Георгиевич Терентьев оставил телефонный номер, по которому предлагал оставить сообщение, но, когда доктор позвонил в гостиницу «Берлин», ему ответили, что постоялец уехал накануне и до сих пор не давал о себе знать.

К счастью, капитан оставил и другой адрес, на окраине города жил малый по имени Эрик, служивший у него связным, тот сообщил, что Терентьев задержится в Каринтии на два-три дня, и взялся выполнить поручение Пустовойта.

– Николай Васильевич, в данный момент будет лучше. если вы оставите мне деньги, а билеты я оставлю у консьержа, – сказал этот малый.

– Его зовут Йозеф.

– Знаю, фамилия Регер.

Изворотливость связного Эрика наводила на мысль, что подозрения консьержа в отношении шпионов были не столь безосновательны.

По возвращении домой доктора опять учуял аромат жареной картошки на лестнице. Йозеф готовил себе привычный ужин.

– Ваше лекарство подействовало. Вы мне оставите рецепт? – попросил консьерж.

– Сходите на бульвар. Спросите Мартина Зайца, он вам продаст. Только не злоупотребляйте.

– Спасибо. Я пришлю к вам горничную, она поможет собраться.

После драки с её братом София дулась и не показывалась доктору на глаза, так что Йозеф выступал посредником-миротворцем.

Лера поинтересовалась, кто приходил.

– Консьерж, он пытался купить билеты. Принес яблоко.

– Какое оно?

– Маленькое, твердое и горькое на вкус.

– А другого разве нет?

– Нет, моя любовь. Что поделаешь, война. Погода портится. Сезон закончился. Перебои с продовольствием.

Доктор упрекал себя, что не уехал ранее, еще до того, как в Европе начались злобные выпады против России, которые закончились войной. Не сказать, чтобы он не предвидел это, даже в курортном Бадене разгорались страсти и часто вспыхивали ссоры, именно это изменение в умонастроении побудило Пустовойта задуматься о возвращении в Россию. Он уже готовился к отъезду, как одно событие изменило его решение.

Оно произошло в маленьком сельском отеле, где постояльцы собрались за общим столом. Ненастная погода не располагала к прогулкам. У Пустовойта гостил его друг доктор Фишер, который прибыл с женой и гостем, для супругов нашлись свободные комнаты, как и для их спутника, который пожелал познакомиться с доктором из России. Так Николай Васильевич оказался вовлечен в неожиданное знакомство, которое впоследствии определило его жизнь. Новый приятель, капитан Терентьев, находился в Бадене проездом, но уже успел подружиться с Мирандой Фишер. По её словам, присутствие русского офицера скрасило поездку, предпринятую супругами не ради развлечения, но из чувства долга – Якобу Фишеру предстояло навестить пациента, который жаловался на ухудшение здоровья.

Терентьев держался спокойно, почти дружески, и это так понравилось Пустовойту, что тот, невольно подражая доброжелательству офицера, предложил полушутя-полусерьезно располагать его обществом. «Государству вы понадобитесь, вне всякого сомнения, а я здесь для того, чтобы напомнить вам долг, сохранять всюду его интересы», – произнес Терентьев с улыбкой, которая не вязалась с серьезностью его речи, отчего Пустовойт принял ее за шутку. Он так и сказал.

«А я, напротив, считаю, что вы обещали серьёзно, как и подобает военному офицеру», – возразил Терентьев.

Когда же Пустовойт принялся утверждать, что поскольку они оба находятся за границей, всякое государственное правосудие излишне, офицер заверил, что он ошибается и скоро представится случай в том убедиться.

На следующий день доктор Пустовойт забрал жену и съехал из пансиона, перебравшись в город. Терентьев оказал ему услугу с отелем, но более им не докучал.

Ухудшение здоровья Валерии застало их врасплох. В организме больной что-то произошло, и она отреагировала, как на укол, болезненным содроганием, вызвавшим обильное кровотечение. Пустовойт осознавал, что все идет к концу.

– Голова болит, не могу глаз открыть. Что ты видишь? – шептала она.

– Людей в поездах, они поют, словно едут не на фронт, а на праздник, где их ждет развлечение. Бедняги так гордятся тем, что они солдаты. Но почему ты говоришь на улице по-русски.

– Мне так хочется.

Он произнес стишок, который сочинил в первый день их встречи:

Я живу, ни о чем ни скорбя.

Здравствуй, Лера, я рад нашей встречи,

а ведь мог бы не встретить тебя!

Лера привстала и принялась задавать вопросы. «Как ты думаешь, на поезде будет безопасно? А если попробовать по воздуху? Существуют дирижабли». Почему-то в последний день жизни ее интересовали вопросы безопасности, и не существовало ничего важнее, достигнет ли мира Россия в противостоянии с европейскими державами. «Странно. Мы же поддерживали хорошие отношения с Германией. Во всем виновата Сербия, она вечно что-то затевает. Я горжусь тем, что русская. Почему ты говоришь по-немецки. Нелегко тебе будет, Николушка», – прибавила она.

Отведя доктора в сторону, Регер предложил позаботиться о гробе. Пустовойт сказал, чтобы он делал, что считает нужным.

– Прислать священника?

– Нет.

Валерия бредила. Потом тяжело дышала. Потом отошла. Как медсестра она знала, что за порогом ждать уже нечего, но у неё не хватало сил, чтобы вынести это.

Доктор закрыл ей глаза.

Его жена происходила из пензенских старообрядцев беспоповцев, дома высокого класса сызранские иконы. Доктор сам прочел молитву.

Покой Господи, душа усопшей рабы Своей Валерии, (поклон). И елика в житии сем яко человецы согрешиша. Ты же яко человеколюбец Бог прости их и помилуй (поклон). Вечныя муки избави (поклон). Небесному Царствию причастники учини (поклон). И душам нашим полезная сотвори.

Спаси Бог!

Несмотря на долгое ожидание предстоящего события, Николая Васильевича потрясла внезапной кончина жены. Хотя признаков улучшения он не наблюдал, по его расчётам, она могла прожить дольше. Он волновался и нервничал, подозревая криминальную подоплёку ее смерти, в которой винил Софию. Требовалось сделать химический анализ.

– Никого не пускайте, – наказал он консьержу перед уходом.

Он объяснил, что прикасаться к телу умершей запрещает ее религия. Ни в чем нельзя было быть уверенным, имея дело с таким боязливым стариком, как Йозеф, но к религии тот относился с почтением.

В больнице Св. Андрея доктора Пустовойта хорошо знали. Он сразу отправился в лабораторию. Его спросили, помочь ли ему. Нет, он справится сам.

В тканях жены он нашел следы рвотных орешков – семян чилибухи. Она умерла от стрихнина.

У подъезда аптеки со стеклянными шарами стоял аптекарь, он поднял глаза на Пустовойта и вопросительно замер, ожидая вопроса. Пустовойт спросил про Софию – нет, горничная сюда не заходила, потом про Миранду – нет еще раз. Лицо аптекаря изменилось. На нем появилось выражение брезгливости – он понимал, к чему клонит доктор. Уж не был ли он осведомлен о том, что после смерти жены вдовец кинулся в лабораторию делать анализ? Он открыл рот, собираясь сделать какое-то замечание, но доктор уже шагал по улице.

В эту тайну оказался посвящен только доктор Воглер, который работал в лаборатории больницы, но он занимался своей диссертацией и едва ли интересовался действиями коллеги, который часто пользовался услугами больницы, поскольку тут проходила лечение его жена.

Николай Васильевич осматривал личные вещи покойной Валерии и не мог найти ее записную книжку, которую она звала картой назначений. Ей, бывшей медицинской сестре, казалось вполне естественным записывать название лекарств, назначаемых доктором Фишером, и когда муж предлагал ей испробовать средство, которое имело хорошие отзывы, она также вносила их в свой журнал. Сам Пустовойт не раз пользовался ее записями, чтобы убедиться, являются ли совместимыми лекарства, которые принимала Валерия. Вот эта книжка нигде не находилась. Исчезнуть она не могла, в доме не появлялись посторонние, значит, записи украл кто-то свой. Пустовойт понял бы, если бы пропало что-то из посуды или ювелирных украшений, однако отсутствие карты назначений могло означать, что в последнее время Валерия приняла новый препарат, который усилил течение болезни и привел к летальному концу. Памятуя дисциплинированность Валерии, доктор предполагал, что она не забыла записать название лекарства.

Якоб Фишер, которого он расспросил о лечении, ответил, что никаких новых назначений он не делал, и дальнейшие разговоры на эту тему он пресек, объявив, что переживает смерть пациентки ничуть не меньше вдовца. Глядя на туповатое лицо с неподвижными глазами, Пустовойт мон с трудом предположить в нем глубокие чувства. Нет, его лицо ничего не выражало. Единственное чувство, которое уловил доктор, это раздражение от расспросов.

Результат своего анализа Пустовойт не решился обнародовать. Он уяснил для себя, что в этой ситуации является главным подозреваемым, и следователь не найдет оснований вникать в его версию о причастности Фишера, у которого отсутствовал мотив, тогда как у самого Николая Васильевича он выглядел очевидным. Служащий банка подтвердил бы получение значительных денежных средств на имя Валерии Львовны, которыми распоряжался ее супруг.

Для Пустовойта оставалось непонятным, зачем потребовалось умерщвлять человека, стоявшего на пороге смерти. Или эта акцию, направленная против него? Он ожидал решительных действий со стороны Фишера или еще кого-нибудь, но их не последовало. Пока у полиции не возникло к нему вопросов, следовало побыстрее покинуть город.

Консьерж сообщил, что в его отсутствие приходила фрау Фишер выразить соболезнования.

– Откуда вы ее знаете? Разве она бывала раньше?

– Да, она помогала вашей супруге отодвигать шкаф. Незадолго до смерти нашей страдалицы. Принесла ей марципан.

– Лера съела марципан? Почему вы мне об этом не сказали? Вы же мне докладываете всякую мелочь, а такую важную вещь не сообщили.

– Я боялся, что вы меня отругаете.

Доктора окружали безответственные помощники.

Соблюдая приличия, он заглянул к фрау Фишер выразить благодарность за соболезнования. Она восседала за антикварным столом с медальоном из ценных пород дерева, и перед ней лежал на блюдечке марципан. Выслушав Николая Васильевича, она встала с места и принялась расхаживать по комнате.

Доктор обратил внимание на ее неуклюжую покачивающуюся походку и решил, что у Миранды что-то со зрением: она постоянно напрягала свои глаза серовато-голубоватого оттенка, а в темноте и вовсе видела неважно.

Она положила ему ладонь на запястье, таким образом объявляя свои права на него. Ее коротенькие пальчики отличались ухоженностью, а ноготки – идеальной формой, причем для каждого пальца имелось свое кольцо.

– Теперь ты мог бы остаться. В больнице для тебя найдется место. Муж не справляется…

– Ее тело ждут в России, – резко перебил ее Пустовойт.

Миранда пожала плечами, не стоило принимать всерьез слов, сказанных сгоряча. Вечером или завтра утром он передумает. Она решила подождать.

По ее словам, что полицейский врач хотел осмотреть тело, но консьерж никого не впустил в дом. К счастью, в это время она зашла с визитом и уверила, что смерть Валерии засвидетельствовал ее супруг, доктор Фишер из больницы Св. Андрея. Йозеф Регер также подтвердил, что постоялица умерла после продолжительной болезни и находилась под постоянным наблюдением врачей из больницы.

Эти двое обращались с Пустовойтом с фамильярностью, словно они являлись заговорщики, и это доктору не нравилось.

В дверь постучала горничная София, попросила разрешения забрать одну чашку из кофейного набора. На память, объяснила она.

– Забирайте все, – крикнул доктор.

Мнению Леры он доверял, ка она говорила, что на горничную не стоит полагаться.

Пустовойт побросал в чемоданы вещи, какие не попадя. Туда же отправился пистолет. Консьерж вызвался принести тяжелые шубы со двора, где они проветривались. С рынка привели извозчика, с которым договорились на утро ехать на вокзал. Он осмотрел багаж и сказал, что сможет уместить на одну пролетку, но консьерж с ним не соглашался.

– Дайте слово не злоупотреблять кофе, – сказал доктор на прощание Йозефу, когда тот явился за чаевыми. – И помните про минеральную воду. Это ваше спасение.

В ответ консьерж только кисло улыбнулся, его улыбка не обещала ничего хорошего.

Когда маленький Коля прогуливался с матерью по улице, где так палило солнце и высокие каштаны не давали тени, то в золоте дня он постигал материнские наставления быть честным, добрым и сострадательным, а также другие законы человеческого братства. Гораздо больше его привлекали двери парадных, которые генерировали сквозняки, достигавшие кожи мальчика – их прохлада казалась божественной. Будь его воля, он бы спрятался в подъезде и оставался там до конца дня, но вместо того он вместе с матерью шагал по улице, ведущей к площади с оперным театром, по пути встречая знакомых женщин, стариков и детей, с которыми его мать раскланивалась. Таким образом Колю приобщали к сокровенной тайне Таганрога – театральной элегантности, которая была не менее важной для самочувствия, нежели мусака к завтраку и пирожные из греческой кондитерской ко дню рождения.

В эти последние дни пребывания в Бадене доктор хотел разобраться со всем, что его мучило и, разрубив узлы, почувствовать облегчение, даже если для этого требовалось повиниться. Однако все это оказалось грёзами, а действительность такова, что он и есть тот наглый порочный тип, выглядывающий из чужого парадного.

И если всей пользы от меня, что консьерж стал следовать диете, то следует признать, что прок все-таки есть, подумал Пустовойт.

Консьерж принес неутешительные известия: поезда отменены, ибо дорога занята военными эшелонами. Извозчик заломил несусветную цену и мог подать только часам к двенадцати дня. Автомобиль не везет гроб, да и грязно, распутица.

Однако человек Терентьева помог, и на следующий день на вокзал отправились две пролетки. Валерия Львовна Пустовойт следовала за ними в телеге, в гробу. В тот день впервые похолодало. Принеся вдовцу соболезнование, начальник поезда сообщил, что он найдет для его покойной супруги место в вагоне со льдом, предназначенном для бочонков с устрицами.

С собой доктор Пустовойт взял саквояж с инструментами, мундир военврача и шубу.

За хлопотами, связанными с отъездом, он не попытался уяснить причину отсутствия доктора Фишера. Якоба вызывали в полицию, чтобы ответить на вопросы, связанные со смертью Валерии Пустовойт. Основанием для допроса явился донос доктора Воглера, который изложил полиции свои подозрения в отношении лечения больной, которую постиг фатальный конец.

2. Кельштайн: крах профессионала

Офицера, с которым Пустовойт познакомился на водах, звали Иваном Георгиевичем Терентьевым и тот говорил, что, если бы он не стал капитаном, он путешественником объездил бы весь мир. «Что вам мешает начать?» – шутливо спросил доктор.

Так что Терентьев путешествовал по Каринтии налегке, в бриджах, с рюкзаком, останавливаясь на ночь на фермах. Он чувствовал себя более помещиком в неурожайный год, чем строевым офицером. Из-за загара он выглядел куда более старше своих тридцати двух лет, и серьезные глаза смотрели горько, как и у всех фронтовиков.

Когда они с доктором только познакомились, Терентьев производил впечатление человека из высшего света. Выяснилось, что ничего аристократического в нем нет, до войны он работал испытателем на московском заводе «Дукс», где производили самолеты «Вуазены». Никогда не опаздывающий Терентьев, слышали про такого? В понимании других, пилоты являлись существами другого мира, и доктор не представлял, как с ними общаться.

В Бадене капитана все считали темной лошадкой, что вызывало к нему интерес женского пола. Он в совершенстве владел немецким, прекрасно ориентировался в европейской политике, имел и другие таланты, которые хранил в секрете. Как-то раз он позволил себе высказаться: «Вам так кажется, доктор, что вы сможете избежать войны, на самом деле она является необходимым приспособлением человека к окружающему миру». Пустовойт возразил, что в таком мире человек не смог бы жить, потому что ему не к чему стремиться. Он не любил, когда его поучали.

Расспрашивал доктора о светских знакомых, Терентьев, как-то раз он обмолвился, что из болтовни дам можно извлечь ценную информацию. Пустовойт ухаживал за женой доктора Фишера, который интересовал капитана, но чем кончилось, доктор не узнал, потому что его приятель уехал.

В Каринтии казалось безопасно, но это впечатление было обманчивым. Залюбовавшись на девушек – стройных, миниатюрных, с пшеничными косами, Терентьев испытал разочарование, потому что ему пришлось иметь дело не с ними, а с солдатами. Его захватили во время прогулки в лесу и под конвоем доставили в полицию. Там придрались к его рюкзаку, и, даже обыскав его и не найдя там ничего запретного, не оставили его в покое. Когда его вели, Терентьев оступился – закачался, упал, поднявшись, он выхватил кортик, спрятанный с внешней стороны лодыжки. Его не нашли при обыске, лишь провели по бокам, проверяя нет ли при нем оружия. Увы, бежать не удалось, а кортик отобрали. Пистолета он лишился раньше, в полиции. Сверились с документами: русский. Хорошо. Дальше телеграмма: донос. Тут это отлажено. Повели в высокое здание, которое он видел на топографическом плане, по всем признакам – тюрьма, так и оказалось. Никогда не мешает знать, где находишься. Потом он разглядел дом, следы былого богатства, деревянная резьба, как паутина, следы мозаики – как пустые глазницы слепых. Прочитал над дверями девиз: «Достоин чести». У порога его ждал владелец замка, и ему представили Терентьева как специалиста по дирижаблям. Иван Георгиевич был обучен поддерживать разговор на любую тему, в том числе и о дирижаблях. А он-то думал, что его привели убивать.

Ему предоставили комнату без окна. Так и не уяснив, на правах кого он здесь находился – гостя или заключенного, он обследовал свой каменный мешок, высказав предположение, что его содержат в подвале старинного дома, наподобие замкового. В этих местах находился только один замок, Кельштайн, куда он и направлялся. Плохим решением было добираться туда пешком в одиночку.

Вскоре выяснилась забавная неприятность. За «бестактный» ответ Кюхле и «наглую» улыбку» он был посажен на сутки в тюрьму.

На следующий день его выпустили из заключения и представили хозяину замка. Тот носил небольшую бороду «эспаньолка» и усы, концы которых заканчивались в форме стрелы.

– Добро пожаловать в Кельштайн, – приветствовал он капитана. – Вам у нас понравится.

– Это вряд ли. Не люблю, когда похищают людей, уважаемый герр Кюхле. Что вы на это скажете?

– Зовите меня Агосто. На этот счет я не любопытен, делаю, что велят. Вам то же советую, господин капитан.

Терентьев скорчил недовольную гримасу:

– Вы вовремя вспомнили, что имеете дело с офицером.

Агосто протянул руку, чтобы похлопать по плечу:

– Жаль, что мы с вами не договорились. Вас проводят… на гауптвахту.

Терентьев перехватил поднятую на него руку:

– Нападение при свидетелях, а я полномочный представитель. Я имею право вас убить по законам российской императорской армии.

Всё определилось, они с Агосто повздорили. Хозяин оказался сущим дьяволом и при этом психом. Терентьева вернули в подвал, отведенная ему комната была сырой с зеленоватыми стенами, мох здесь заменял бархат. Он пытался понять, на чём он прокололся. Имелось две кандидатуры: доктор Пустовойт, с которым он разговорился на водах, и некая девица, которой он заплатил за одна делиуатное поручение. Теперь все напрасно. Даже если она выполнит поручение, никто не явится к ней, чтобы получить отчет.

Выделенная ему комната имела крепкий запор снаружи, что не оставляло надежды выбраться. Терентьев мучился догадками: отвергнув доктора Пустовойта, которого он считал честным человеком, он склонялся в пользу Миранды, она получала он него деньги за истории болезни пациентов мужа, многие из которых имели психические заболевания. Подкупленная девица не стала бы на него доносить, потому что не получила у него расчет. Эти рассуждения помогли скоротать ему время до ужина. О нем вспомнили только к вечеру, когда со слугой прислали еду. Славянское лицо слуги его заинтересовало больше, чем водянистая фасоль.

– Нижний чин? Доложитесь.

– Клецко Вениамин Ксаверьевич. Пешая дружина ГО – 484 Московская.

Через мгновение они хлопали друг друга по плечу, а потом рассказывали о себе. Расспрашивать пленника Клецко не осмеливался – сразу видно серьезного человека в чинах, а такие сообщат о себе только то, что посчитают нужным.

Самому ему скрывать было нечего, он являлся военнопленным, как и большинство других обитателей замка, и на этот вечер поступил в распоряжение гостя. Он привел в порядок мундир Терентьева и почистил ордена.

– Кто тут всем заправляет?

– Немцы.

Германцев в замке не любили, один был морфинистом, а второй – стукачом.

– А вообще, как дела? – спросил Терентьев.

– Приехал доктор Фишер, а с ним унтер-офицер. В их распоряжение предоставлено семеро человек, трое артиллеристов и четверо из малороссов, нижние чины, рабочие-торфяники. Они получили двойную порцию хлеба и колбасы.

– Кто у вас главный? – спросил Терентьев.

– Ашихмин Павел Петрович, 3-й Горно-Моздокский полк Терского КВ, ротмистр. Сейчас находится в карцере. Это он поручил мне связаться с вами под видом слуги.

– Как вы узнали обо мне? – поинтересовался Терентьев.

Он удивился, когда Клецко подал ему список фамилий. Там насчитывалось 128 человек, среди которых он нашел и себя. Эту бумагу Вениамину удалось изъять из канцелярии Кюхле, который не отличался аккуратностью.

– Пойдемте, я вам всех покажу, – предложил Клецко.

– Только сначала мне надо позвонить. Где тут есть телефон?

Один из пунктов, оборудованный телефонной связью, располагался в больничном секторе. Дождавшись, когда уйдет дежурная сестра милосердия, Терентьев позвонил связному Эрику, который доложил о том, что доктор Фишер с супругой направляются в Каринтию, упомянул он и о докторе Пустовойте и постигшей его утрате. «Я положил в его багаж два ящика нашего груза. Мой человек следует в том же поезде и изымет груз в Вене, не вызывая подозрений».

Его новость запоздала: по словам Клецко, чета Фишеров уже прибыла в замок.

– Веди меня к Ашихмину.

Теперь капитану предстояло увидеться с человеком, которому он был обязан своим освобождением. Почему Ашихмин проявлял такое участие в судьбе Терентьева, неужели и он был из своих?

На вопрос, кто такой этот Влас Александрович, провожатый отвечал, что он скоро сам все узнает.

В коридорах замка появлялись люди, которые плутали здесь некоторое время; из-за узости замковых проходов Терентьеву приходилось останавливаться и пропускать встречных, несколько раз пропускали и его. Он приветствовал знакомых по курорту, и они по-театральному раскланялись. Мало кто знал, что в подвалах замка устроена темница. С какой целью туда свозили пленников, тоже умалчивали. Все делали вид, что находятся на экскурсии.

В картинной галерее собрались гости, все в вечерних костюмах и платьях, и среди них Терентьев заметил чету Фишеров. Они обсудили погоду – резко наступившее похолодание после жары, конструкции дирижаблей и физиономии министров из нового правительства. Миранда держалась отчужденно, словно они с Терентьевым были незнакомы, а её муж, напротив, вел себя фривольно, постоянно поминая некую особу, с которой однажды застал капитана в трактире Бадена. Случай, на который он намекал, объяснялся просто: Терентьев явился передать задаток за обещанную услугу, которая не имела отношения к сердечным делам, но посвящать в это посторонних он не собирался.

Миранда познакомила Терентьева со своим другом, сербским офицером. Мирослав Орехович носил длинные волосы, которые не стриг ни при каких обстоятельствах и по торжествам душил одеколоном. С ними он выглядел как молодой греческий бог или немецкий художник Альбрехт Дюрер.

Хотя Орехович носил пиджак и брюки, военная выправка выдавала в нем офицера, и Терентьев удивился, как ему удалось сохранить такие длинные волосы, находясь на военной службе. Вероятно, он исполнял особые обязанности. Тот увел капитана с собой, обещая познакомить с потаенными уголками замка.

– Я видел, как вас доставили в замок под конвоем. К сожалению, никто из ваших соотечественников на конгрессе не присутствует, поэтому миссию вашего освобождения возложили на меня.

– Вы – сторонник России?

– Отнюдь. При всей близости языка и культуры наши страны в разладе. Сербией распоряжаются и делят как африканскую колонию.

– Какое право имеете вы ставить подобные упреки России после всего, что она сделала? – возразил Терентьев.

– Не собираюсь здесь это обсуждать. Мы знаем, что требовать от вас невозможного мы не можем, – ответил Орехович. – Я тоже ничего от вас не хочу. Просто хотел оказать услугу офицеру. Ваш орден Св. Владимира 4 степени с мечами впечатляет… Даже обер-офицеры не всегда удостаиваются такой высокой награды.

Про орден Терентьев никому в Бадене не рассказывал, значит, Орехович имел возможность ознакомиться с его досье. Задумавшись над этим, он следовал за новым товарищем в полном молчании. Теперь уже стало ясно, что разгуливают они не просто так. В дальнем конце замка находились галереи, частично спускавшиеся под землю, там и находилась тюрьма. Когда они проходили по коридору, то услышали металлические удары, это узник, заслышав шаги, бил чем-то железным по водопроводной трубе. Он был беспомощен в своем гневе.

– Это и есть Ашихмин, но его вытащить мне не удалось. Займётесь им сами.

Когда Терентьев спросил, зачем они сюда зашли, Орехович ответил, что показал ему путь отхода на экстренный случай.

– Может статься, что вам придется бежать, а меня рядом не окажется, – усмехнулся он и намекнул, что его сюда привели те же обстоятельства, что и Терентьева.

– Я обеспечиваю безопасность высокопоставленному лицу. В замке никому нельзя доверять. Будьте осторожны, даже когда вас станут угощать чаем.

Терентьеву передалось его волнение. Из досье, переданном фрау Фишер, следовало, что Агосто Кюхле – недоучившийся студент-медик, отчисленный из университета, и доктором звался без всяких оснований. Тем не менее правительство наделило Кюхле особыми полномочиями, имея в виду его медицинское образование и семейные связи. В чем заключалось выполняемое им поручение, оставалось неясно, однако Агосто не обременял себя исполнением обязанностей и прекрасно проводил время. Он носил в жилетном кармане пузырек с кокаином и «заряжался» перед каждым выходом к попечителям. Супруга доктора Фишера тоже носила порошок в пудренице. Вот почему ее раскрасневшееся лицо сияло от радости. А Терентьев принял её живость на свой счет…

Как союзники они были ненадежны.

– Есть еще, о ком мне надо знать? – поинтересовался Терентьев.

– Присмотритесь к Матильде Кюхле, она самая спокойная и вменяемая из всех. К сожалению, она не общается с друзьями своего брата, предпочитает держаться особняком.

Хозяйка замка не спешила выйти к гостям и наигрывала где-то у себя в комнате на рояле, а ведь она была незамужней девушкой на выданье, что неустанно подчеркивал ее брат. Однако она так и не появилась в картинной галерее, где был назначен общий сбор участников конгресса.

В ожидании начала мероприятия гости разглядывали картинную галерею, где были представлены портреты представителей семьи. Фамильные черты предков являли тенденцию упадка. Предок этого старинного рода имел титул барона Астрастервица и наследственную должность виночерпия герцогского двора. Семье принадлежал замок, но сейчас он перешел во владение представителю боковой ветви. Последний представитель Астрастервицей был пленён во время турецкого набега на Каринтию и скончался в плену, не оставив наследников. Агосто и Матильда являлись единственными потомками некогда многочисленного рода.

Орехович переговорил с германским офицером, дежурившим у телефона, напомнив ему, чтобы он передал ему сообщения от некоего Оскара Слеповича. Терентьев получил приказ присоединиться к обществу. Никто не сомневался в его дипломатическом иммунитете, по-видимому, все происшедшее ранее являлось злобной проказой Агосто, который на манер средневекового барона привык жестоко карать нарушителей границ своего имения. Об этом Терентьеву рассказала сестра милосердия Пфайфер, на которая опекала гостей замка.

Большинство мужчин, собравшихся на конгресс, носили военные мундиры европейских стран, которые капитан рассматривал с интересом специалиста. Здесь были представлены военно-технические, инженерные специальности, а также артиллеристы, но предмет, который собрал их всех, все еще оставался скрытым от Терентьева, и он нуждался в эксперте, чтобы составить полную картину. Он подосадовал на отсутствие доктора Пустовойта, еврейская живость которого могла бы всколыхнуть тяжелую атмосфера замка, доводившую его до уныния. Еда имела вкус водорослей и даже черные вишни, которых в этот год был неслыханный урожай, напоминали о синильной кислоте.

Глядя сверху вниз, Агосто произнес, что до изобилия далеко, но и военного бунта пока не предвидится.

– О каком бунте ты говоришь? Мы пьем вино и едим устрицы, а те люди едят баланду и кашу, – попеняла ему Матильда.

Марта Пфайфер (она здесь распоряжалась по хозяйству) покачала головой и заметила, что устрицы на исходе.

– Они скоро прибудут с поездом. Их поставляют с побережья в бочонках, которые перекладывают льдом. К нам едет целый вагон с бочонками устриц, – заверил ее Агосто.

Замок ощутимо страдал от попыток сэкономить на нем – в глаза бросалась убогая трапеза и желудевый кофе, лишь слегка побеленный молоком.

Пробираясь сквозь толпу германских лиц, мелькавших белесыми усами и бакенбардами в кулуарах европейской политики, Терентьев получил некоторые разъяснения: самому Ореховичу оказывал протекцию Слепович, личный друг убитого эрцгерцога, по поручению которого Мирослав и прибыл сюда. Сам серб предпочитал не распространяться о своих обязанностях. Что до миссии австрийского сановника, то она касалась объединения славянских народов.

– По пуговицам мундиров и монетам, которыми одаряют прислугу, можно сделать вывод о национальностях, собравшихся под одной крышей, – заметил Орехович.

Хозяева ожидали прибытия высокого гостя, который должен был появиться с минуту на минуту. Судя по напряженному лицу Агосто, он держался на пределе своих сил. Терентьев прекрасно знал причину его недомогания. Из его медицинской карты следовало, что ему назначено лечение головной боли и бессонницы, что являлось следствием заболевания сифилисом.

– Союзы между народами временны, как и брачные союзы, – рассуждал господин из Вены, захвативший место оратора.

– Только, если они не подкреплены чем-либо существенным, – высказал предположение Терентьев.

Он узнал несколько господ из высшего общества, хотя их ему не представляли, потому что обязанности контрразведчика вменяли ему в обязанность изучить их фотографии – настолько, чтобы их запомнить. Несмотря на лоск, они выглядели тревожно и всем видом выражали дух общего уныния.

– Вы ведь прибыли к нам с фронта, г-н капитан? Поделитесь впечатлениями о газовых атаках, – обратились к Терентьеву.

Журналисты снабжали газеты весьма интригующими репортажами, которые позволяли воображать жуткие картины. Вот и сейчас фронтовика взяли в оборот.

– Солдаты без оглядки бежали во время газовой атаки, едва завидя желтые или зеленоватые облака, плывущие в сторону их позиций, – рассказывал он.

– Вы говорите о русских солдатах?

– Большие потери понесли обе стороны, – ответил капитан и уклонился от спора.

Краем глаза он заметил Ореховича, когда тот пробирался через зал с блюдом на манер официанта. У него был таинственный вид.

– Рад встретить единомышленника, – сказал он Терентьеву, – и хочу закрепить нашу дружбу чем-то реальным.

Под льняной салфеткой лежали две груши, из которых хлынул сок, едва только оба надкусили фрукты. Кто бы мог подумать, что под тонкой кожицей оказалось столько влаги, которая фонтаном изливалась на темные зеркала, паркетный пол, на дубовые панели и почерневшие портреты предков. Терентьеву пришло в голову, что его друг мог знать Михаила Кузмина, ведь, по его словам, он прошел курс в Петербургском университете. Орехович подтвердил его предположение.

– Но здесь у меня скромная роль, я шофер-телохранитель без права голоса. И хотя мне не положено высказываться, интересно присутствовать при историческом событии.

Когда все гости стали рассаживаться за столом, Орехович извинился, что вынужден уйти, его ждали за столом прислуги.

– Вы образованный человек и позволяете помыкать собой, – сделал ему выговор Терентьев, на что Орехович только улыбнулся и ответил, что лишь скромность оправдывает его присутствие.

В числе господ Терентьева пригласили на ужин. Медсестру Пфайфер, которая опекала его, сменил крепкий малый по имени Клаус. Немец по происхождению, он производил впечатление образованного человека, и, хотя одежда его была мятой и поношенной, он щеголял черным галстуком, который переливался мелкими пестринами, словно брачный наряд скворца.

– В замке полно охраны и даже в парке выставлено несколько постов, – предупредил он.

Терентьев присоединился к гостям, ему назвали их имена – офицеры, врачи, профессора, достойные люди, один – психиатр. Все вышли на верхнюю веранду, где уже накрыли стол с угощением. Цветное время года отошло, и оставалось только наблюдать за звездами, рассеянными среди веток дубов с облетевшей листвой. Хозяин, не в силах сдерживать нетерпение, обещал всем зрелище, и поглядывал на часы, чтобы успеть объявить об историческом моменте.

С Ореховичем капитан встретился за рюмкой вина, когда гости наблюдали за полетом дирижабля. Словно вспомнив о существовании серба, Агосто Кюхле спросил его, не следовало ли ему выехать навстречу хозяину.

– Благодарю, но герр Слепович оставил мне распоряжение ждать его звонка, – и действительно, Орехович не отходил от телефона.

Послеобеденная пора длилась бесконечно долго, потому что они занимались ожиданием, что всегда тяготило, но потом события стали совершаться так быстро, что никто не успевал за ними. Итак, гости заняли места на внешней галерее, любуясь звездами. По осени темнело быстро, и некоторые, почувствовав сонливость, предпочли вернуться в отведенные им комнаты. Вдруг на фоне заката появилась точка, и все устремили взгляды на летящий прямо на них дирижабль. Те люди, кто не успел уйти, повернулись, чтобы лучше видеть и слышать. В числе них был и капитан Терентьев.

То, что произошло, напомнило огненную метлу, сбросившую ведьму, и озарившую полнеба.

Из-за темноты они не разглядели подробностей крушения дирижабля, увидели только пожар на станции. Несколько вагонов сошло с рельсов. Грохот и крики звучали на всю округу.

– Это на севере, – указал один офицер.

– На северо-востоке, – поправил другой. – Авиаудар.

Они судили со знанием профессиональных военных, таковыми и являлись.

– Нет, молния, – возразил третий.

Они жадно смотрели в сторону огненного облака, словно могли согреться взглядом.

И когда все испугались, что зарево выжжет вековые деревья и подберется к замку, хозяин успокоил, что опасаться нечего, поскольку взрыв произошел на железнодорожной станции в 20 км отсюда. Агосто Кюхле выглядел разочарованным. Событие, которого он ожидал, так и не произошло.

– Пришлите Клауса, пусть съездит на месте крушения. Если найдет тело Слеповича, пусть привезет сюда. Разве вы не поедете, Орехович?

– Мне приказано дежурить у телефона, – отозвался молчаливый серб.

Со стороны дороги донесся звон колокола с пожарной машины.

– Вы ведь ждали гостя из Вены. А дирижабль следовал в Вену, – заметил доктор Фишер.

Лицо серба окаменело.

– Да мы ждали гостя, и этот гость не придет. Можете не хлопотать, комната ему не понадобится, – сострил хозяин.

Раздался смех, только Клаус его поддержал.

– Господа, а ведь Слепович уверял, что дирижабль – самый безопасный транспорт. – Это кричал Агосто, а доктор Фишер держал его за запястье, считал пульс.

По распоряжению, отданному слуге, Терентьев понял, что гость, которого ожидали, и был Оскар Слепович, погибший при крушении летательного аппарата.

Горящий дирижабль так и остался в том златоблещущем дне, которым осень простилась с летом. Если дамы сразу окунулись в пучину переживаний, скорбя об участи погибших, то мужчины, все военные, надели маски стратегов, и развлекали друг друга рассуждениями о том, кто осуществил это злодеяние. Война наделила их правом говорить страшные вещи, которые становились нормой жизни.

И только Орехович высказал предположение, что имеющиеся в их распоряжении возможности помогут выяснить это непосредственно.

– Вы говорите здравые вещи, – заметил Терентьев, когда Орехович изложил свое мнение о зенитно-ракетной атаке.

– Спасибо, что вы восприняли меня всерьёз. К сожалению, никто ко мне не прислушивается.

– У вас есть машина, а мы с вами свободны этим вечером. Так почему бы нам не поискать следы этой зенитной батареи, – предложил Терентьев.

Пешие путешествия имели то преимущества, что позволяли вообразить местность гораздо лучше той пыльной доски, которую являли карты.

– Я бы посмотрел на двадцать часов, возможно там нашлось бы что-то интересное, – предположил серб, словно являлся лицом незаинтересованным. – Но у меня дежурство при телефоне.

Клецко согласился оказать эту услугу: ответить, если станут спрашивать Мирослава Ореховича, и запомнить послание.

Друзья (а после совместного поедания груш считалось, что они закрепили дружбу) взяли машину и отправились на северо-запад, но не доехали до станции Грумау, поскольку им удалось обнаружить место, где располагалась зенитная батарея – даже после уборки оставались явные следы присутствия военных. Позиция была приготовлена заранее, и гора нарезанных ветвей призвана была скрыть пушки, а колеи от грузовиков дали их приблизительное число – три. Поляна оказалась истоптана солдатскими сапогами, следы от которых остались кое-где нетронутыми, но большую часть замели вениками из березы. Это убеждало, что крушение дирижабля являлась террористической акцией, совершенной при участии войск. Что делать с этими новостями ни один из следопытов не знал.

На обратном пути они встретили мчавшуюся на большой скорости пожарную машину, от которой им едва удалось увернуться. Совершая резкий маневр, автомобиль задел на ходу извозчичью пролетку, и седок вылетел с козел.

К тому времени автомобиль успел удалиться, офицеры были слишком заняты, чтобы смотреть по сторонам.

Оставив Терентьева, загонявшего машину в сарай, Орехович поспешил в замок, чтобы узнать новости от Клецко. Тот доложил, что никаких сообщений на имя серба не поступало, но относительно самого Терентьева у него имелось поручение от Ашихмина. Терентьев последовал за ним. Пора было познакомиться с Власом Александровичем.

Хотя прием подошел к концу, большинство гостей еще не успели покинуть замок. Заключенные не нашли бы более подходящего времени, чтобы устроить акцию неповиновения. Стук по трубам прекратился, тактика Ашихмина оказалась успешной, и не в силах выносить бесконечный стук, Кюхле распорядился выпустить его из тюрьмы, взяв с него слово не появляться на господской половине замка. Терентьеву пришлось спуститься в подземелье.

Буян, который хотел повидаться с русским офицером, смотрел на него через щелки глаз и скалился в улыбке. Его желтые зубы говорили о привычке к никотину. Терентьев приветствовал его еле заметным кивком, а потом дал денег Клецко с наказом купить две пачки сигарет.

– Поговорим позже, Влас Александрович, сейчас у меня срочное дело, – сказал капитан.

Он искал герра Кюхле, надеясь получить от него объяснения случившемуся. Весь вечер хозяин ходил красный, как помидор, и никак не мог успокоиться.

– Он перед домом. Он повздорил с доктором, и Фишер уезжает.

Странно, что Ашихмин, не имея доступа на господскую половину, был прекрасно осведомлен обо всем, что там происходило.

– Что-нибудь нужно?

– Я сам справлюсь, – кивнул капитан.

Возле конюшни он увидел автомобиль «Graef & Stift», шофер начищал до блеска его металлические детали. Чуть поодаль уютно устроилась фрау Фишер, которая наблюдала за работой. И хотя в этой сцене ее супруг не углядел бы ничего для себе угрожающего, опытный взгляд контрразведчика отметил яркий румянец на щеках у дамы и её небрежный наряд, тогда как слуга и вовсе был в одной рубашке. Выпуклым горбом вздымались подтяжки – у него не оставалось времени их расправить – и эта поглощенность делом усиливала его привлекательность.

Терентьев усмехнулся.

– Если откроешь рот, я позову мужа, – произнесла женщина сквозь зубы.

С одним шофером Терентьев непременно бы справился, но он не сомневался, что Миранда закричит, а по пути сюда он некстати встретил несколько человек прислуги.

Увы, захват транспорта произвести не удалось. Раздался голос медсестры Пфайфер, которая хотела поговорить с шофером: наутро ей предстояла поездка в город на встречу с сержантом Эсперанца. Замку срочно требовались врачи. Разговор происходил в присутствии человек десяти прислуги, так что Терентьев развернулся и отправился обратно. От волнения он ошибся и выбрал неправильное направление, которое привело его на половину фрейлейн Кюхле. Дверь оказалась приоткрытой, и он заглянул внутрь.

Комната поразила его своей заброшенностью: на полу оставались кучи мусора, а со стен свисала паутина. Воздух был затхлым, окна не открывали для проветривания, и в двойных рамах стекла трещал рой мух, воскрешенных солнцем.

Он не сразу заметил хозяйку, которая неподвижно сидела в кресле, совершенно одичавшая от одиночества. В зеркале отражалось её бледное лицо в раме пышных волос. Ее глаза ничего не видели перед собой, этим и объяснялось, что вторжение гостя осталось незамеченным. Зато её руки пребывали в непрестанном движении: пальцы стискивали замок телеграфного аппарата, она передавала какое-то длинное сообщение и даже не посмотрела в сторону, хотя и услышала шаги – она не отвлекалась, чтоб не сбиться. Извинившись, Терентьев поспешил покинуть комнату, но не получил ответа.

Остаток вечера он провел у себя, а когда отправился на поиски Ореховича, ему попалась пьяная особа, слонявшаяся по коридору среди гостей, вечер не оправдал её надежд, и она желала выместить на кому-нибудь досаду.

– А вот и господин, который меня преследует, – воскликнула Миранда громче, чем следует. – Неужели не можете забыть меня с тех пор, как последний раз покинули мою постель?

«Теперь начнем о вечном, – вспомнил шутку Терентьев. – Вечно ты поддатая».

Напрасно он пытался убедить фрау Фишер, что его комплименты – лишь дань уважения, Миранда все более распалялась:

– Как я могла обманывать своего мужа, этого достойного человека. Вы воспользовались моей неопытностью, у меня никогда не было русского мужчины.

Терентьев не сдержал усмешки. Всему Бадену было известно о её романе с доктором Пустовойтом. Или Николай Васильевич считался у неё еврейским мужчиной, мелькнула у него в голове мысль, чрезвычайно его насмешившая. Его ухмылка ещё более разъярила оскорбленную женщину, и она начала размахивать кулаками, целясь в обидчика, но задевала других гостей, причем досталось и Агосто.

Хозяин сурово прикрикнул на Терентьева и увел его в свой кабинет, ожидая исповеди, но, не получив ответа, приказал идти ему к себе. Это была последняя экскурсия капитана по замку, после которой его замкнули в камере. Казалось, к сводчатой коморке узника подойдет обвинение в прелюбодеянии, но вынесенная на пограничье войны Фемида, обратила приговор в «военный шпионаж».

Когда дверь закрылась, прозвучал металлический звук, так защелкивались очень надежные замки. Так, Терентьев во второй раз стал пленником замка.

Когда кто-то постучал по металлической трубе, капитан ответил.

В это время Орехович разворачивал свой автомобиль на выездной круг, намереваясь покинуть замок. Из переданного по телефону сообщения следовало, что его миссия закончена, и попытка представителей Сербии договориться с Австрией и Германией мирным путем закончилась провалом.

3. Грумау: спасение достигается ценой несчастья других

Доктор Пустовойт выехал с запозданием, уладив формальности, связанные со смертью жены. Чиновники не торопились с выдачей свидетельства, словно еще существовала надежда, что Валерия воскреснет из мертвых. Эти несколько дней гроб простоял в рыбном погребе на льду и успел пропахнуть рыбой, так что, когда его переместили в вагон с устрицами, ничего не изменилось.

В Карлсруэ Пустовойт сел на поезд вместе с пассажирами, возвращавшимися с курорта Баден-Баден, но те ехали семьями, а этот господин следовал один с багажом и гробом.

За время отдыха все успели перезнакомиться друг с другом, но в поезде Пустовойт не поддерживал беседу со знакомыми и не распространялся о своем горе. По траурному костюму и черной повязке на рукаве все понимали, что доктор понес утрату, и выражали соболезнования. Он не посещал вагон-ресторан, не ел и не пил, и отвечал отказами, когда проводник австриец предлагал кофе. Тот принял его за итальянца. Тонкий нос придавал Пустовойту сходство с неаполитанцем, но в роду у него были греки, евреи и даже кто-то из поволжских татар.

К проводнику обращались «эй, малый», и он тут же вскакивал с продавленного дивана, где кутался под клетчатым пледом. Он не возражал против того, чтобы им помыкали, хотя этот верзила обладал большой силой. Проникшись симпатией к вдовцу, он представился: его звать Николас, и тут же принес две подушки с потертой бархатной обивкой. Проводник работал тут давно и отличался усердием. У его невесты это был первый рейс. Горничная Стефания проходила обучение и под его руководством обещала добиться успехов.

Николас докучал доктору своей любезностью, и Пустовойт уже не знал, как отделаться от долговязого увальня. То он являлся с кофейником и божился, что кофе из настоящих зерен, хотя и разбавленный. Пустовойт поблагодарил его и предложил чаевые, но тот отказывается и хлопал его по плечу, радуясь, что они тезки.

Пустовойт потирал шею, набухшую от прилива крови – после переживаний у него поднималось давление. Он так и сидел на диванчике, уподобляясь языческому божку, за которым ухаживали: носили кофе, а потом чай, в который ему клали много сахара – этот сахар и помог Пустовойту прийти в себя. Он смотрел в окно, за которым проносились поля, опалённые солнцем, в то время, как рессоры потихонечку поскрипывали и вздыхали, и в этих вздохах содержалось больше скорби, нежели у него на сердце.

Доктор чувствовал себя совершенно беспомощным в центре Европы среди незнакомых людей, из которых формировались дивизии, идущие на фронт. Его окружала толпа беженцев, и сам он только гадал, к каким из них присоединится. В его купе заглядывали рыбообразные обыватели, но, не решаясь нарушить его одиночество, отправлялись искать свободные места. Вероятно, тут постарался проводник, следивший, чтобы господину костюме с траурной повязкой никто не докучал. На перроне оставались семьи в пестрых нарядах, которые с горячностью упрашивали пустить их в поезд, а служащие их ругали и предоставляли осипших женщин с детьми своей участи. Некоторым особо упорным переселенцам удалось прорваться в первый класс, и тогда поезд стоял, ожидая, пока проводники наведут порядок, а после их изгнания приходила женщина и мыла пол.

Горничная, убиравшаяся в коридоре, выглядела привлекательной. Она явилась в столь открытом платье, и проводник Николас поспешил отослать её переодеться, объяснив. что в поезде слишком холодно. Та неохотно подчинилась и вообще вела себя вольно, стреляла глазками в пассажиров и постоянно смеялась. По ее просьбе доктор проверил пульс и сказал, что у нее слегка повышенное давление. Николас предупредил его.

– Вы привыкли иметь успех у женщин, но Стефания – моя невеста.

Пустовойт напомнил. что потерял жену и везет ее тело на родину. Николас извинился. Лицо его приняло печальное выражение, словно он сам был не женихом, а вдовцом.

Когда Николай Васильевич отлучился в багажный вагон, проводник последовал за ним, надеясь предложить свои услуги, но они не понадобились. Доктор объяснил, что идет проведать свою жену, и Николас сочувственно покивал головой. В холодильном отсеке Пустовойт некоторое время сидел у гроба, не ощущая холода, а ведь в вагоне везли бочонки с устрицами на льду. Потом он возвратился.

Состав двигался медленно, останавливаясь на перегонах и пропуская эшелоны, направлявшиеся на фронт.

Доктор Пустовойт не мог пожаловаться на отсутствие внимания со стороны горничной. От которой он не знал куда деваться. Она сновала по коридору, постоянно заглядывая в нему купе. Пустовойт знал, что она подкрашивает половицы паркетного пола в вагоне шафраном, отчего у нее ладони стали желтыми, и Пустовойт взял её руку в свою, чтобы оттереть въевшуюся краску спиртом – ладошка оказалась маленькой, точно детская. Он сунул ей ассигнацию. Рука была неровной и твердой, как ствол дикой сирени, заросли которой они проезжали. Стефания задернула шторку на окнах, но уединиться им не удалось, в дверь постучали. Ей пришлось удалиться, но уходя она шепнула, что ждет его в устричном вагоне.

В дальнейшем она отгоняла от купе пассажиров, искавших места, и только в Мюнхене привела одного почтенного господина.

– Надеюсь, я вас не разбудил? – вежливо осведомился тот.

Доктор только что успел задремать, но не стал предъявлять претензий. Мужчина заскучал, вот он и разбудил соседа. Он прав, это общественное место, а не спальня. Пустовойт заверил его, что ненадолго задумался.

Господин из Мюнхена, красивый мужчина с великолепными усами, представлял прекрасный образец своей расы – с густыми волнистыми волосами, ясными глазами, худощавого телосложения; впрочем, лицо было вытянутым, а щеки впалыми – у него явно не хватало времени следить за питанием. Серые тени под глазами говорили о проблеме со сном. Пустовойт задавал вопросы на правах доктора, и попутчик подтвердил его наблюдение. Да, в последнее время у него накопилось много работы.

Между тем, этому господину страшно хотел поговорить. Интересы у него были специфические, а работа предполагала секретность. Надо думать, незнакомого доктора он не посчитал опасным. К тому же сам он крайне нуждался в медицинской помощи. У него на руке образовался сильный нарыв, причинявший ему боль.

– Если угодно, я вам его вскрою, инструменты при мне, – предложил Пустовойт.

– Будет любопытно испытать ваше мастерство.

Он хотел взять в руки инструменты, но доктор возражал, объяснив, что они простерилизованы. Будучи инженером по профессии, этот человек смог подтвердить, что сталь высокого качества и вполне определенно – шеффилдская.

Увы, доктора постигло разочарование. Из набора инструментов исчез один из зондов. В лавке антиквара их было три, так значилось в приложенной описи, но сейчас одна ячейка пустовала. Люди, которые его не знали, сказали бы, что Николай Васильевич слишком хладнокровен, раз способен горевать о пропаже инструмента в то время, как у него умерла жена. На самом деле доктор грустил – не сколько о зонде, сколько о том, что в мире нет совершенства.

Эту вещицу могла прихватить горничная София в качестве прощального сувенира – подобно сороке, девушка обожала все блестящее. То, что его любовница оказалась воровкой, задело Пустовойта и вязло внутри него мутью, которая лишало света ее прощальный облик. Обращаясь к инструментам, он теперь всякий раз вспоминал о том, что зонда не хватает. Лучше бы она украла что другое.

– У нас одинаковые саки. Но у меня замочек, там государственные бумаги, – заметил попутчик.

– Вы инженер? – спросил его Пустовойт, от которого не укрылась уверенность, с которой тот рассуждал о марке стали.

Сосед ничего не ответил и сделал вид, что любуется, как поезд несется на всей скорости по открытому пространству. А вот горничная боялась, что они едут слишком быстро.

Стук колес скоро перестал его занимать, и попутчик представился. Его звали Генрих Коль. То, что его сосед был молод, но успел многое пережить, вызывало у него уважение.

– Воевали?

– Да, ранен, получил отпуск.

По-немецки Пустовойт говорил с небольшим акцентом, и Коль благоразумно не стал уточнять, на чьей стороне он сражался.

– Я тоже предвкушал замечательный короткий отпуск с такой прекрасной погодой, радовался всю неделю… Приехал в Мюнхен, вечером было всё ещё сухо. Утром встаю – дождь льёт как из ведра. Облака висят низко, никаких просветлений. Да, думаю, давненько у меня такого мокрого отпуска не было.

Обсудив погоду, он переключился на железную дорогу и принялся рассказывать про вагон, оснащёнными газовым и электрическим освещением, паровым отоплением и воздушным тормозом Вестингауза. В ответ он тоже надеялся на интересную историю.

– Я заметил, что вы пользуетесь успехом у прислуги. Наша горничная явно выражает вам знаки расположения.

– Я вдовец.

– Извините.

Г-н Коль переменил тему и принялся рассказывать про своего друга, который считал перелеты на дирижаблях вообще, и цеппелинах в частности, более комфортными, чем поезда.

– У меня есть знакомый граф, он близок императору, так вот он обожает дирижабли, говорит, что ничто не сравнится с ними по удобствам, и в кают-компании для него даже установлено «облегченное» фортепиано, сделанное из авиационного сплава дюралюминия.

Потом он спросил у доктора таблетки или желудочную микстуру, пожаловавшись, что работы было так много, что он едва не лишился печени, прибавив, что тогда много пил. Как долго? На протяжении двух, нет… пяти лет.

– С тех пор меня мучают желудочные колики.

Э, да у тебя цирроз, сказал себе доктор. Отечность лица, желтые глаза, бледность кожи.

Разве могла микстура помочь его разрушенной циррозом печени?

Коль выпил капли, посчитав, что они на спиртовой основе, потом отвернулся к стене и захрапел. Вот и стало веселее, усмехнулся про себя доктор, у которого сна не осталось ни в одном глазу.

Доктор с неловкостью переносил повышенное внимание горничной к себе, но потом заметил, что к его спутнику Стефания столь же предупредительна. Однажды, выйдя из купе, чтобы в очередной раз навестить устричный вагон с гробом Валерии, Николай Васильевич застал горничную у себя в купе. Инженер спал, и она поправляла на нем плед.

Вездесущий Николас заглянул и напомнил, что инженер попросил разбудить его перед станцией. Он схватил его за плечо и принялся тормошить. Чтобы не мешать проводнику, доктор вышел в коридор. Горничная уже поджидала его, от нечего делать она играла с проводками и звоночками.

Замуж выходить ей не хотелось, но она думала о будущем, лучшие парни ушли на фронт, и приходилось брать из того, что осталось.

Продев полотенце сквозь пальцы, она спросила, чем может быть ему полезной.

Доктор поморщился. Еще немного – и она станет трепать его за уши.

На остановке случайно выяснилось, что в лице инженера они имеют дело со значительной персоной. Отправление поезда задержали из-за того, что Генрих Коль долго не мог с кем-то соединиться по телефону. Хотя машинисту это не понравилось, он ничего не мог поделать, и теперь гнал состав на большой скорости.

Инженер признался, что микстура подействовала, по этому случаю они с доктором выпили вишневой наливки, потом шнапса. Спиртное развязало языки.

– Я рад, что вам полегчало. После телефонного звонка у вас испортилось настроение, – заметил Пустовойт.

Генрих Коль признался, что неприятности преследуют его по пятам. Доктор решил, что паранойя – его профессиональное заболевание. Почти на каждой крупной станции инженер бегал к начальнику и давал телеграмму, информируя о своем передвижении и задавая вопросы о состоянии путей.

– Кому какое дело до того, приедете вы в срок или опоздаете? – не мог понять Пустовойт.

– Дело не во мне, а в этих бумагах, они стоят того, чтобы о них позаботиться.

Инженер принялся рассказывать о новом оружии. Его речь звучала бессвязно:

– Оскар Слепович. Опять нужны деньги, которых в казне нет. Вам интересно про ракеты?

– Мне, собственно, это незачем знать, впрочем, не помешает, – ответил доктор.

По словам инженера, ракетные орудия устанавливают на самолет-ракетоносец.

– У французов есть самолет «Ньюпор-16», но мы продвинулись значительно дальше.

Пустовойт пробормотал, что не знал, что в войне применяются ракеты.

– Об этом мало кому из гражданских известно. Военные применяют ракеты против бомбардировщиков. Это зенитные реактивные системы залпового огня имеют многозарядные пусковые установки на авто шасси и на станках. Используются зенитные ракеты с зажигательными боевыми частями. Досягаемость их по высоте составляет свыше 3 км, что позволяет успешно отражать налеты вражеских дирижаблей.

Доктор выразил недоумение, что дирижабли так сложно поразить.

– О, эффективность ствольной зенитной артиллерии крайне низка. Всей английской зенитной артиллерии удалось сбить только один цеппелин, – возразил инженер.

Он продолжал:

– В этом виде оружия мы далеко опередили противника. В России у военных имеется лишь концепция стрельбы зенитными ракетами на ведение прицельного огня. Самих ракет нет и в помине.

Незадолго до Зальцбурга г-н Коль стал проявлять нетерпение и настоятельно требовал у машиниста остановки, здесь не предусмотренной. Тот пытался возражать, но инженер настаивал, ссылаясь на чрезвычайные полномочия. Он перетряхнул свой багаж в поисках документов, их подтверждающих, по предъявлении которых железнодорожник вынужден был уступить.

На станции спутник доктора покинул вагон и отправился на вокзал, чтобы отослать телеграммы. Доктор обнаружил, что его саквояж, на время оставленный без присмотра, был раскрыт.

В купе заглянул проводник, который сделал объявление:

– Поезду предписано остановиться на станции Грумау, нас не пускают в Зальцбург, где готовят торжественную встречу дирижабля. Во время стоянки вы можете зайти в кафе на вокзале, оно открыто до полуночи. Только осторожней, на платформе недостаточно света.

На площади собралась толпа людей, нарядно одетых по случаю прибытия дирижабля, фотограф вел съемку. Доктор помахал ему шляпой, и тот навел на него камеру.

Пробежал по перрону Николас с чемоданчиком и устремился на поиски спекулянтов табаком, с которыми была назначена встреча. К нему присоединился Генрих Коль, выразивший желание купить сигареты. Заодно инженер решил осмотреть новые вагоны, которые размещались на подвижных тележках мюнхенской фабрики. Вслед за ним и доктор вышел на перрон. Проводник Николас оказался прав, половина фонарей не горела. Люди скользили в темноте, как рыбы на глубине.

У здания станции дежурил пышноусый фотограф с камерой на треноге, который представился:

– Фотограф-любитель, г-н Штейнбрехер.

Он направлялся в Зальцбург, но его не пустили, и тогда он решил задержаться на соседней станции, откуда тоже можно сделать фото дирижабля.

Прогулявшись, Пустовойт вернулся в свой вагон. Лучше бы он это не делал. Некстати объявилась Стефания, сластолюбие ее открылось во всей неприглядности, и она потащила доктора в устричный вагон, где бы им никто не смог помешать. Пустовойт попробовал отказаться, но она решительно увлекала его за собой, а он думал только о том, чтобы не потерять саквояж.

Очутившись в холодном вагоне, Стефания начала разоблачаться, она вообще отличалась решительностью. Она нашла пустой бочонок и велела доктору сунуть туда саквояж, чтобы не мешал.

Следовало торопиться, твердила горничная, увлекая доктора за собой. Товарный вагон выглядел не лучшим образом, самым чистым местом был гроб, закрепленный веревками между деревянными ящиками и мешками. Бочки с устрицами стояли отдельно. В проход между бочками и ящиками и нырнула Стефания, не выпуская руку доктора. Окна были забраны решетками, в которых во время движения свет то исчезал, то появлялся в такт колесам. Сейчас светлая полоса застыла – состав не двигался.

Стефания открыла объятия с бешеной горячностью, которая делала её сродни славянским беженцам, оставшимся на перронах. Она мигом скинула платье и осталась в нижнем белье. Доктор отметил, что у неё шелковая рубашка с кружевами – она надела ее недавно, когда уходила к себе. Видно. Стефания уже тогда задумала то, что сейчас намеревалась осуществить.

Пустовойт даже не успел снять шубу, как его партнёрша оказалась в одном корсете и панталонах.

– Да раздевайтесь же, – она теребила доктора за шубу.

– Прямо здесь?

– А где еще?

Она оживленно жестикулировала и уронила бочонок, тот покатился по дощатому полу, Пустовойт поставил её в ряд к остальным. Еще немного, и горничная избавится от панталон.

– Ложитесь же! – она указала любовнику на единственную ровную поверхность.

Это был гроб.

Пустовойт подчинился требованиям, испуганный её пронзительным голосом, казалось, весь поезд сюда сбежится, чтобы смотреть на них. Бочонки поскрипывали от ее бесстыдной похоти. Внезапно Стефания застыла. Они оба вслушивались в звуковые колебания, недоступные человеческому уху – приближался дирижабль. Покойная Валерия сказала бы, что это сызранский старец творил молитву.

Всё перекрыл скрежет, от которого доктору хотелось заткнуть уши, и в тот же миг на него стала опускаться крыша вагона. Первыми сплющились бочки с устрицами. Второй – Стефания. Та же сила выдавила окно, и из него вывалился гроб, на котором лежал доктор, так и не успевший избавиться от шубы. Это и спасло ему жизнь.

Все произошло очень быстро. Никто и опомниться не успел, как над площадью появился дирижабль. Вместо запланированной посадки в Зальцбурге, он вынужден был приземлиться на крохотной станции и делал это слишком быстро в нарушение правил безопасности. Авиаторы выкинули веревки, и толпа внизу разглядывала пассажиров на борту, тогда как герр Штейнбрехер, пытался поймать в объектив отдельные части дирижабля. Он снимал сериями по 2 минуты и успел запечатлеть прибытие дирижабля, а также важный момент – сброс причальных тросов. Вот пассажиры дирижабля и горожане в восторге машут друг другу руками.

Дирижабль кренился все больше, но это видел только проводник, выглянувший из окна. Николас закричал, на его лице появилась страшная гримаса. Услышав его крик, фотограф поднял голову. Прямо на его глазах летательный аппарат резко ускорил снижение и врезался в железнодорожный состав с такой силой, что столкнул поезд с рельсов. Бам! Вагоны сплющились, окна поползли к земле, и из выбитых стекол посыпались бочонки с устрицами вперемежку с глыбами льда. Следом за ними вылетел гроб.

На площади толпа нарядно одетых людей спасалась бегством, и только герр Штейнбрехер не отходил от фотоаппарата, продолжая делать снимки.

Раздался взрыв, и поезд сошел с рельс, вагоны смялись в гармошку. Землю возле станции усеяли тела людей и груды искореженного металла. Из кренившегося вагона продолжали высыпаться бочонки с устрицами и пласты льда. Среди них оказался человек в шубе. Он плакал и пытался найти какую-то вещь, погребенную под бочками.

Спотыкаясь среди тел, доктор искал бочонок, куда Стефания сунула саквояж. В парке он увидел тело Коля, которого в числе других проводники выволокли из-под обломков вагона и сложили в ряд к другим. Доктор заплакал.

– Кто вы? – спросил его фотограф. – Кем вам приходится этот мужчина?

Он не признал в этом несчастном румяного господина, махавшего ему шляпой из окна. Впрочем, доктор Пустовойт все равно не расслышал ни слова. Вследствие контузии он лишился возможности воспринимать звуки, однако не паниковал и ждал, когда все пройдет. Тишина представлялась ему передышкой среди этого хаоса.

К нему навстречу шел человек, и доктор подал ему знак. Он не слышал слов, но все понимал. Фотограф сделал снимок. Окровавленное лицо, из порезов течет, руки – сплошное месиво.

– Возьмите платок, у вас кровь, – предложил Штейнбрехер.

Слух доктора все еще не восстановился, но он ощущал вибрацию, атмосферу пронизывали вопли и плач.

Людей, ехавших в поезде, раздавил пылающий остов дирижабля, многие пассажиры поезда получили ожоги, а люди с дирижабля поломались, когда в панике прыгали на землю. Впору было посылать за гробовщиками. Сначала удалось отыскать 13 погибших, потом их число увеличилось. Очень плохо, хуже некуда. А потом оказалось, что будет еще хуже, и нет этому конца. Доктор не имел времени о чем-либо думать, просто перевязывал раненых.

Первое, что услышал Николай Васильевич, когда к нему вернулся слух, был голос начальника станции, призывавшего всех немедленно покинуть железнодорожное полотно. Когда шок прошел, доктор вместе со спасателями разгребал обломки поезда в поисках людей, оставшихся в живых. Только в отличие от добровольцев он искал мертвую, помня обещание Лере, что доставит её домой целой и невредимой. Служащие кричали ему, что здесь небезопасно находиться и следует немедленно переместиться в укромное место. Всех пугало его окровавленное лицо, но Пустовойт не чувствовал физической боли.

В сопровождении начальника станции он брел по перрону, едва освещенному газовыми фонарями. Железнодорожник жаловался, что в последнюю минуту ему приказали задержать поезд, который следовал по расписанию, и не его вина, что тот оказался на пути дирижабля в момент его прибытия.

Сегодня доктору было назначено утешать страждущих:

– Вашей вины здесь нет, голубчик. С нами ехал инженер Коль, он постоянно высаживался на каждой станции и телефонировал, у него имелись широкие полномочия, и он ими пользовался. Начальник поезда и машинист вынуждены были исполнять его приказы.

Машинист – энергичный малый, утверждал, что он всегда укладывался в расписание, но теперь. знай, что его ждет, он бы не торопился.

По просьбе начальника станции, Пустовойт осматривал тела.

– Доктор, вы найдите нам Оскара Слеповича. Это очень важная персона. Личный друг императора.

Рядом с железнодорожным начальством следовал полицейский чин, он и взял на себя разбирательство:

– …вернее, личный друг наследника престола Австро-Венгрии Франца Фердинанда. После гибели эрцгерцога сановник не доверял железной дороге и автомобилю. Он опасался покушения на свою жизнь, но ему не удалось ускользнуть от смерти.

От усталости доктор валился с ног, но он всё же обошел всех пострадавших. Раненых уносили в теплое здание вокзала, а тех, кто не мог идти сам, везли на тележке.

Трупы оттащили поодаль, и они лежали прямо на земле. Кого-то раздавила пылающая конструкция, кто-то получил несовместимые с жизнью ожоги, а некоторые разбились, когда в панике прыгали с дирижабля на землю. Погибших устраивали с возможными удобствами, словно ожидая, что каждый может вернуться в мир живых, но сколько доктор не обходил ряд мертвых, ни один из них не проявил признаков жизни.

– Николас?!

На правом виске проводника Фридемана кровоточил след от пореза оконным стеклом, но остальной покров кожи был чист, и признаков видимой травмы черепа тоже не наблюдалось. Доктор достал из кармана платок фотографа и стал обрабатывать глубокую рану, через которую прощупывалась кость.

– Ничего страшного, – отмахнулся Николас, сверкая голубыми глазами.

– У вас серьезная травма головы, Фридеман. Идите в теплое место, попросите у врача обезболивающего.

– А как же Стефания?

– Я её поищу. Обещаю вам.

Проводник не находил себе место от беспокойства, горничная куда-то исчезла, и он надеялся, что ее забрали вместе с ранеными. Он всем рассказывал, что она его невеста, и они должны будут скоро пожениться.

Вдруг раздался звериный вопль, это Николас нашел свою девушку. Он не спрашивал, почему из всей одежды на ней остались только белые штаны. Она сжимала кулачок, разогнув который жених увидел ассигнацию крупного номинала. Громко и вульгарно изрекая свои догадки, Николас озирался по сторонам в поисках человека, на которого возложил бы ответственность за её печальную судьбу.

Пустовойт не вслушивался в его дикий речитатив. Он вернулся к инженеру Колю и велел позаботиться об этом досточном человеке. Что там рассказывал его попутчик про своего друга, считавшего дирижабли безопасными?

Даже умирая, г-н Коль остался верен себе и позаботился в первую очередь о бумагах. Пустовойт поискал их поблизости, но не нашел. Оказалось, инженер накрыл их телом. Как тут не уважать профессионалов. Они могут быть тщеславными, даже параноиками, но профессионализма у них не отнимешь.

Фотограф делал снимки, фиксируя положение тела, и следовал за доктором по пятам. Этот бесцеремонный человек лез под руку, чтобы запечатлеть, что-нибудь интересное.

– Что с ним? – спросил он доктора.

– Ничего. Этот человек мертв.

Мастеру хотелось поскорее сделать снимок некоего Слеповича – важного господина в придворном мундире – и уехать.

Улучив миг, пока Штейнбрехер отвлекся, доктор шепнул начальнику станции:

– Уведите фотографа. У нас два тела с огнестрельными ранениями. Первый – инженер Коль. Второй – неизвестный господин, предположительно, Оскар Слепович. Огнестрельные ранения, и это в сотнях верст от передовой.

Фотографа увели. Доктор беседовал с полицейским чином, судя по нашивкам, в звании поручика.

– Вы можете установить, от чего он умер? – спрашивал тот.

Пустовойт попросил полотенце и горячую воду.

– Мне надо осмотреть рану в голове. – Доктор вынул из саквояжа ножницы и состриг прядь волос. Судя по расширенным зрачкам глаз, налицо была передозировка наркотиком. Где искать лабораторию, чтобы это подтвердить? Несложный анализ, он бы сделал сам, были бы химикаты.

Про отравление наркотиком доктор не стал говорить, чтобы вызывать новых расспросов. Он протер лицо, потом исследовал тело.

– Видите два отверстия от пули. Мы имеем дело с преступлением. Вас это интересует, поручик?

– Да.

После осмотра полицейский обыскал тело. Никаких бумаг не нашлось, только карточка с золотым обрезом, которую он выбросил, а доктор подобрал.

Пассажиры, оставшиеся в живых, грелись у железной печурки, побрасывая туда доски из ящиков. Тепло уносилось в воздух, но обогреваться по-другому они не придумали.

Верховодил парень в кителе железнодорожного служащего:

– Говорят, во избежание опасности немцы даже ввели на дирижабле некоторые строгие правила: у всех пассажиров и команды перед посадкой изымались зажигалки, спички и другие источники огня, а курить на судне можно было только в курилке, отделенной от остальных помещений газовыми клапанами.

– Но это не помогло тем господам, – отвечали ему.

Оторвавшись от компании, малый последовал за доктором:

– Узнаете меня, герр Пустовойт? Слава богу, вы живы. Я Эрик, друг Ивана Терентьева. Как хорошо, что я вас нашел. Мне удалось спасти ваш багаж. Прикажете принести?

Это был малый из тех, кого не воспринимаешь всерьез – мелкие черты лица, высокий тембр голоса – и суетливость незначительного человека, который в любых условиях не упустит случая подзаработать.

– О чем вы говорите…Эрик?

– От вещей мало что осталось, но ваш чемодан мне удалось найти. Тот, с парадным мундиром.

Доктор поблагодарил парня. Малый радовался, что хоть что-то удалось спасти.

К ним прибился фотограф с треногой. Он следовал за доктором по пятам, словно между ними возникла какая-то связь.

– Меня можно поздравить, герр доктор, я сделал фотографию века. Пластинки автохром продаются в Вене, но автохром хрупок, поэтому в придачу к ним я и заказал новые рессоры для экипажа. Поедемте со мной. А вашу супругу мы отвезем на подводе.

Он спешил запечатлеть в натуральных красках весь окружающий мира, который завтра станет достоянием истории.

– Остановите кровь, – доктор машинально отметил кровоточащую царапину на лбу фотографа.

На углу ждала коляска, туда и загрузился фотограф Штейнбрехер с камерой. Он уверял доктора, что может подвезти его до города Бург-ан-дер-Глан.

Фридеман и тут удружил: он стал привязывать гроб сзади коляски. Его лицо было мокрым от слез. Он повторял: «У нас горничную убило».

Перед отъездом доктор дал Николасу денег, от которых он стал отказывался – похоже, малый успел к нему привязаться. Пустовойт сунул ему ассигнации в карман. Вряд ли они встретятся в другой раз.

Штейнбрехер держал поводья лошади. Справа от него шел доктор. Третьим к ним прибился Эрик, тащивший багаж доктора.

– Расскажите, как все произошло, – допытвался он у фотографа.

Г-н Штейнбрехер оказался практичным малым. Доктор с ним разговорился. Это был местный житель, охочий до сенсаций.

– Что случилось? Этот чертов дирижабль «Оттобург». Из-за него весь переполох! Сначала он направляется в Зальцбург, но потом из-за угрозы военных действий меняет маршрут, и пассажиров высаживают на станции Грумау. С моего места все было прекрасно видно.

–…Вдруг – бам! Среди устриц летит моя Лера. Гроб погребен под бочками…

У фотографа это был первый опыт ночных съемок, и он считал огромной удачей запечатлеть кинохронику с дирижаблем. Вот поезд высаживает пассажиров на железнодорожной станции, и приятной внешности господин машет шляпой из окна. Девушки с цветами, сидящие в кафе.

Проводник вытаскивает вещи пассажиров, которые выкладывает в ряд, он хорошо помнил кому что принадлежит, это профессиональное. Потом он потерял интерес к багажу и сопровождал доктора, когда он обходил пострадавших, предлагая свою помощь. По лицу Николаса текли слезы. Он нашел тело своей невесты. Конец кинохроники.

Эрик их поторапливал:

– Полиция установила оцепление, вам лучше побыстрее уехать.

На дороге появились темные фигуры, которые направлялись в сторону поезда. Недоставало только мародеров. Герр Штейнбрехер боялся грабителей и радовался, что с ним едет пара крепких мужчин.

Эрик предложил захоронить гроб с телом в лесу. Все равно похорон не избежать, а дальнейшее путешествие покойной супруги ввергнет доктора в дополнительные расходы.

Они остановились на опушке леса, и Пустовойт выбрал подходящее место. Штейнбрехер взял на себя рытье могилы, он был не против подзаработать. От земли исходил запах сырости, который смешался с ароматом устриц, пропитавшим гроб. Пустовойт попросил открыть крышку, чтобы проститься. Штейнбрехер спросил, не сделать ли фото покойницы в гробу, однако доктор отказался. Его покинули последние силы, когда вместе с фотографом они долбили мерзлый грунт, выкапывая могилу. Он оставил жену в лесу без защиты, в которой клялся ей перед алтарем.

Г-н Штейнбрехер заверил, что может все подтвердить в полиции, если вообще понадобятся свидетельские показания. Что до Эрика, то он промолчал. Его поведение показалось доктору подозрительным, а, когда он увидел в числе своих вещей посторонние ящики, он засомневался, так ли случайно этот человек положил в пролетку чужой багаж, ошибочно посчитав, его собственностью доктора.

Задержка из-за похорон оказалась роковой. Выйди они засветло, ничего бы не произошло, однако в сгустившихся сумерках возница не заметил машины с военным грузом, которая выезжала с боковой дороги. Из соображений секретности она следовала с потушенными огнями.

Дорога была сырой, и остановить лошадь им не удалось. Навстречу ехал автомобиль с двумя седоками, он попытался разминуться с пожарной машиной, которая заняла всю дорогу. При внезапной помехе слева Штейнбрехер со страху резко натянул поводья, и кобыла завертелась волчком.

Легковой автомобиль искусно вырулил из-за пожарной машины, но миновать пролетку ему не удалось. Еще бы мгновение и удар пришелся бы по багажнику с сундуками. Но удар машины приняло на себя хрупкое человеческое тело, прижатое со всей силой к возку. В результате столкновения, пролетка перевернулась, возница и пассажиры вылетели на дорогу.

Конь волновался, всхрапывал и пятился: поводья сжимал какой-то человек, от которого шел сильный запах пороха и оружейной смазки. На другой стороне дороги остановилась военная машина, от неё отделилась фигура. Кто-то подошел к вознице и убедился, что он без сознания, потом он заглянул в пролетку и убедился, что доктор лежит с закрытыми глазами. Этот тип обошел пролетку и попинал багаж, не найдя в нем ничего подозрительного, отошел. Он не обменялся ни единым словом с человеком, державший лошадь. Они соблюдали крайнюю осторожность.

Если сначала у доктора и возникло желание попросить о помощи, он не рискнул обнаружить себя: оба мужчины держали маузеры наготове, с пальцем на курке. Они имели крайне серьезные намерения.

Все события жизни промелькнули перед Пустовойтом как один день. Жизнь. У нас их несколько. Просто одна кончилась и началась другая, думал он.

В этот тягостный день он всем приносил несчастье.

Выяснив последствия аварии, наблюдатели вернулись к себе и продолжили путь. Дождавшись, когда они скроются из вида, доктор вернулся к пролетке и обследовал Штейнбрехера. Фотограф находился без сознания, но дыхание было глубоким и отчетливым. Беда заключалась в ноге, вывернутой неестественным образом, что являлось признаком перелома. Третьего, Эрика, нигде не было видно. Вероятно, он отполз в кусты и оттуда наблюдал за происходящим.

Пустовойт имел случай убедиться в поразительных свойствах нашатырного спирта применительно к глубокому обмороку, и сейчас лекарство не подвело. Фотограф пришел в себя. Падение не причинило ему смертельных ран, в чем доктор усмотрел счастливый случай, но с ногой все обстояло отнюдь не благополучно. Доктор стал исследовать перелом, и чем дальше, тем больше он ему не понравился.

Следовало надрать лапника, чтобы зафиксировать сломанную ногу, и он рискнул углубиться в лес. Боковая дорога привела его к поляне, где отыскались следы многочасового пребывания людей, которые здесь, в лесу, чего-то ждали, а потом позаботились о том, чтобы скрыть признаки своего присутствия, затерев их ветками. Пустовойт испугался и не мог решить, что делать. Ни за что на свете он не согласился бы преследовать злоумышленников, к тому же состояние здоровья его товарища не допускало промедления. Решив никому не рассказывать, что с ними произошло, он поправил упряжь на лошади, и пролетка тронулась в путь.

Дорога была пуста, пожарная машина умчалась, автомобиль с двумя седоками тоже куда-то свернул. Раненый стонал, и чтобы Штейнбрехер не пострадал от переохлаждения, доктор снял с себя шубу и накрыл его. Здравый смысл подсказывал ему убраться отсюда да побыстрей.

Придя в себя, Штейнбрехер начал божиться, что видел машину, которая вылетела на него из леса, и грозился привлечь водителя к порядку. Он был на удивление импульсивен, но боль не позволила ему приступить к активным действиям. Скоро возбуждение прошло, и доктор смог приступить к осмотру. Чтобы отвлечь больного, он расспрашивал его о жене, и фотограф пустился в рассказ о своем семействе: у него взрослая дочь и два маленьких сына, школьника. Доктор кивал головой и продолжал задавать вопросы. Он узнал, что фрау Штейнбрехер сорок лет и лицо у нее землистое. С гораздо большей охотой фотограф рассказывал про Наоми, свою старшую.

Наскоро обработав инструменты спиртом, Пустовойт смог проникнуть зондом в рану. Речь несомненно шла об изолированном повреждении большеберцовой кости и малоберцовой кости, в полевых условиях он уже имел дело с диафизарными переломами. Линия излома располагалась поперечно длиннику кости. Открытый перелом требовал экстренного хирургического вмешательства.

К счастью, на дороге появилась повозка, и к ним пришли на помощь. Люди направлялись к месту аварии. Возницей оказался соседом Штейнбрехера, который ухаживал за Наоми, его дочерью. Доктор рассмотрел его: это тщедушный юноша Михель со слабой грудью явно не попал под мобилизацию по нездоровью. К счастью, он оказался полезным. Оставив повозку друзьям, Михель пересел на пролетку и стал править лошадью, стараясь, чтобы больного не сильно трясло на ухабах.

Доктор держал голову фотографа, который не переставал стонать. Все, что им требовалось, это теплое помещение со столом, где бы врач мог оказать ему помощь. Михель сказал, что все трактиры закрыты, но они скоро доберутся до дома.

Чтобы не уснуть, доктор вел беседу с возницей. Парень отличался острым умом и рассуждал здраво. Его интересовало, что вызвало аварию. Версия, что виноват машинист, его не устраивала.

– Приказ, отданный в последнюю минуту, никак не мог задержать поезд.

– Кто отдал приказ начальнику станции? К нему не подступишься. Телеграфиста арестовали. – У Пустовойта имелись самые последние сведения.

– Если бы поезд следовал по расписанию, его можно было перехватить на промежуточной станции, – рассуждал Михель.

– Поезд задержался, поэтому что машинист гнал состав и не смотрел в небо, – с горячностью возражал Пустовойт.

– Почему он задержался?

– Некое значительное лицо вышло на станции, чтобы дать телеграмму, из-за чего нарушилось расписание.

– Почему вы думаете, что этот человек давал телеграмму, а не получал её? – выразил очевидную мысль парень, слишком смышленый для деревенского увальня. – Получив распоряжение задержать поезд, он вынудил машиниста увеличить скорость.

И еще одно не давало покоя доктору. Если существовала опасность аварийной посадки, пилот не должен был направлять дирижабль в место скопления домов. К месту предполагаемой высадки не спешили десятки спасателей, и даже полиция прибыла с опозданием. Единственного, кого он видел на площади, был фотограф-любитель с треногой.

Штейнбрехер застонал от боли, и это вывело доктора Пустовойта из раздумий, он вернулся к осмотру раненого. Ах, как не любил он переломы со смещением, при котором травмирующая сила была особенно велика. Исследовав рану, он определил, что тяга мышц, прикрепленных к участку кости, сохранилась, что давало надежду на выздоровление. И все же он имел дело с множественным перелом на одной конечности.

Г-н Штейнбрехер любезно пригласил Пустовойта к себе домой, уверяя, что для него найдется место в доме. Жена его ждет, приготовила ужин и согрела воды. Здешняя гостиница не годилась, из-за военного времени ее заполнили беженцы, которые спали вповалку в коридорах. «Вот увидите, вам у нас будет удобно», – приговаривал он.

За разговором они и не заметили, как въехали в город, миновали церковь, которую доктор едва рассмотрел. Вознице пришлось остановить пролетку, потому что во тьме он не различал дороги, и приходилось звать на помощь редких прохожих, которым он громогласно возвещал, что везет пострадавшего. Своими криками он поднял переполох в доме на улице Кольмара, выгнав на улицу всех соседей, вплоть до малых детей.

Фотограф Штейнбрехер действительно имел прелестный двухэтажный дом – старинный, с окнами матового цвета, подсвеченными керосиновыми лампами и запотевшими изнутри. Что находится внутри – у доктора не доставало воображенья представить. Он с опаской отнесся к вторжению в незнакомое семейство, но еще большее напряжение у него вызвала переноска больного.

Им навстречу поспешала хозяйка – дородная и большая дама, рядом с которой пышноусый фотограф выглядел ребенком. Миг – и дома воцарился хаос: плачущие женщины и дети выбежали в ночных рубашках и чепчиках, так что доктор взял распоряжения на себя.

На кухне образовалась очередь: всем срочно требовалось горячей воды. Хозяйка заставила детей выпить воды с анисовым сиропом – помогает при простуде, которую тут боялись, как огня. Не меньше, чем за мужа, она переживала за свою старшую дочь Наоми.

Эта девица, вся мокрая, только что вернулась с реки, где стирала. Без возражений она следовала приказу матери и пила анисовую настойку, но её глаза блистали. Мать попросила доктора послушать её лёгкие, опасалась, что дочь простудилась. Наоми задержалась на реке дотемна и жаловалась, что скользко и как трудно было стирать.

В доме спешно накрывали на стол. К кофе подали сосиску в тесте. Пустовойт взял пирожок, но неудачно, выронил сосиску, которую сразу подобрала собачка.

– Обломилось, – захохотала деваха.

Голос у нее был хриплый, все-таки она простудилась на реке.

Хозяйка заверила гостя, что у нее найдется свободная комната, так что доктор не стал возражать и безоговорочно сдался на милость судьбы. За всеми хлопотами он упустил из вида, когда же исчез возница Михель, впрочем, все вещи из багажа остались целы.

Пустовойта пригласили остаться, одного постояльца Штейнбрехеры смогли прокормить. Похоже, на какое-то время он обрел тихую пристань и вошел в семью австрийского горожанина, оставив неизгладимый след в воспоминаниях его дочери и сыновей.

…– Здравствуйте, меня зовут Наоми.

За чаем доктор смог хорошенько разглядеть дочку фотографа, она хвостом следовала за матерью, но внешне отличалась от своих братьев. Она обладала необычными глазами медового цвета. Девушка имела способность стоять неподвижно и не моргать, тогда казалось, что она ничего не видит.

Пустовойт спросил, не боится ли она крови, и Наоми заверила его, что имеет опыт, потому что ухаживала за братьями, а потому сможет ассистировать. Она держалась холодно, но проявляла исключительную внимательность к его указаниям. Не склонная к посторонним разговорам, она с интересом выслушивала комментарии доктора, и он разговаривал с ней, как с ученицей, объясняя ей ход операции и указывая на особо важные моменты.

При переломах кости г-на Штейнбрехера смещения отломков не наблюдалось, что позволяло подвергнуть её коррекции, поскольку вторая кость оставалась целой и удерживала сломанную в относительно правильном положении. Пустовойт опасался, что при перевозке положение кости могло сместиться, но слава богу обошлось. Получив морфия, Иоганн дремал в забытьи. Это вызвало всплеск отчаяния у его супруги, возомнившей его умирающим. Смерть – на это у нее доставало воображения, а о жизни побеспокоилась ее старшая дочь Наоми, которая расстелила чистую простыню на столе и кипятила горячую воду.

Так что вселение доктора в дом Штейнбрехеров произошло весьма необычным образом.

Николай Васильевич проявил настойчивость и добился того, чтобы были созданы все условия для хирургического вмешательства. Это потребовало преобразований в старом доме: из залы мигом удалили лишняя мебель, что позволило Пустовойту со всей обстоятельностью обустроить больничную палату.

В свою очередь г-жа Штейнбрехер обставила апартаменты доктора с неслыханной пышностью: в его распоряжение предоставили столовую – темную, в бархате кресел и с золочеными обоями. В красивой люстре не хватало свечей, и ею не пользовались.

В углу стоял ночной горшок солидных размеров и грелка для постели с горячей галькой внутри. Кровать была застлана атласными простынями. В высоких во всю стены окнах гулял ветер через щели, заткнутые кусками бархатной обивки.

Адальберт Геллер прибыл на станцию Грумау позже доктора Пустовойта и раньше прибытия спасателей. Он не стал ни к кому обращаться, потому что заранее предвидел насмешки и отказ – он выглядел слишком молодо для агента Эвиденцбюро. Вместо этого он попытался самостоятельно составить картину происшедшего. Вот кафе с ресторанным меню, которое на снегу выглядело, как картина импрессионистов. Вот невостребованный багаж – ясно, что владельцам он больше не понадобится. Слишком много жертв, слишком мало полиции.

Какой-то человек лежал на снегу и смотрел в небо. Неподвижный зрачок грозил поставить точку в его расследовании. Геллер помахал рукой, глаз сдвинулся.

– Живой?

Похоже, цел и только на лице неглубокая рана, скорее ссадина. Настоящая рана находилась у него в душе.

– Фамилия?

– Фридеман.

– Очевидец? Видели дирижабль?

– Нет. А должен?

Фридемана словно разъяли на кусочки, как головоломку, и теперь приходилось его собирать, чтобы получился человеческий облик

– Помните свое имя, это хорошо, – ободрил его Геллер.

– Вы рассуждаете, как доктор. Встречал я одного мерзавца.

Геллер насторожился. Неужели он напал на след? Оставалось только выяснить фамилию доктора, но он не стал торопить собеседника. Надо дать ему высказаться.

Фридеман продолжал:

– Вам знакома такая ситуация, – глубокий вздох, – когда человек обнаруживает свою невесту, – выдох, – неземное создание, в объятиях отъявленного негодяя?

Чем дольше его слушал Геллер, тем больше сожалел, что не может выпить кофе. Белые чашки, вдребезги разбитые, уже не способны были вместить ни капли жидкости.

Геллер остановил подъехавший возок.

– Где здесь гостиница?

– В Бург-ан-дер-Глане. Поедете?

– С этим господином. Вы можете ползти? – спросил он Фридемана, не делая попытки ему помочь.

С помощью возницы тот вскарабкался на сиденье. Геллер отметил, что этот человек приходил в себя.

– Р-раньше я не имел такой п-привычки, – пробормотал Фридеман.

– Я – тоже. Пока меня не бросили в мусорную кучу, – ответил Геллер.

– Мою Стефанию он смешал с устрицами, – пожаловался Николас и заплакал.

В Бург-ан-дер-Глане они выпили кофе и съели малиновый мусс, который оказался настолько хорош, что на какое-то время примирил их с действительностью.

На следующий день доктор обговорил с хозяевами условия своего проживания. Пустовойт одобрил дом, комнату, плату за жилье и завтрак, оговорив, что не потребует платы за лечение, хотя он не только пользовал хозяина, но и всю семью, включая младших детей. Тем не менее, хозяйка, желчное создание, осталась недовольна, ей казалось, что она продешевила. Каждый день она жаловалась на дороговизну продуктов на рынке и невозможность содержать такую большую семью. Доктор осведомился об отоплении, воде, услугах и правилах распорядка, выслушал все внимательно и любезно, со всем согласился, сразу же предложил задаток, по меркам города немалый. Взамен он попросил не прописывать его в полиции, потому что терпеть не мог всяких формальностей, хождения по канцеляриям и так далее.

Г-жа Штейнбрехер выразила неудовольствие. Впрочем, вежливость и приветливость Наоми все искупали.

Предоставленная ему комната не запиралась, и доктор спал чутко, просыпаясь от каждого стука. Среди ночи в коридоре прозвучали шаги, словно кто-то скребся в дверь. Это пришла Наоми Штейнбрехер. При близком рассмотрении она поразила доктора россыпью веснушек, кожа у нее была тонкая, как бумага, и сквозь неё просвечивали кровеносные сосуды. Девушка намазалась пудрой, стесняясь своей прозрачности. Она тростинка, подумал доктор, так и расхаживает, покачиваясь на ветру.

– Я – не сосиска, так что на сей раз вам обломилось, – сказала она шутливо. – Ведь, если бы не вы, отца бы не осталось в живых.

Ничего не объясняя, Наоми юркнула в раскрытую постель, еще хранившую тепло его тела. Слабым жестом Пустовойт пытался выразить свое несогласие, но девушка проявила упорство. Широкими объятиями она вызвала потуги мужского начала, и с завидным аппетитом сметала все, что ей предлагали.

– Хочешь нуги? – спросил он.

– Хочу, но не нуги, – и она хрипло рассмеялась.

Обычно сдержанная, она старалась вознаградить себя за молчаливость и болтала не переставая.

– Вы считаете меня неорганизованной? Не то, чтобы прямо говорите, но считаете так, верно? Знаете, почему? Женщины выходят замуж, не представляя, в чём именно заключается брак. Я так не хочу. И вы, герр доктор, мне все объясните. Я хочу знать про себя всё. Хорошо?

Он ответил, что посчитал ее приход знаком особой милости и позаботится, чтобы ее не разочаровать.

Она сморгнула, было очевидно, что она не верит ни одному его слову:

– Вы меня не предадите? Дайте слово офицера.

– У нас говорится так: «Береги репутацию доверившейся тебе женщины, кем бы она ни была».

– Да, так будет хорошо.

Клятва вызвала у Наоми доверие, и она успокоилась.

Их свидания она обставляла с наилучшим комфортом.

– Не желаете ли вина, у меня есть. Абрикосовый ликер, от него внутри жжется. С вами хорошо. Взгляд мягкий, аккуратные черты лица. Мать говорит, что с возрастом вы станете полнеть и потеряете волосы, но кто сейчас думает о старости? Довольно и того, что сейчас вы очень привлекательны. Артистизм и легкая экстравагантность вам к лицу. Съешьте устриц, они приятны на вкус и необыкновенно дешевы. Вот только устричного ножа нет, боюсь, его украли.

Он хотел сказать, что будет безумцем, если согласится, но в этот момент подоспел чай и ликер, запоздавшие афродизиаки, закончившие за Наоми работу обольщения.

Пустовойт читал ей стихи, но поэзия ей не нравились. Девушка любила петь и танцевать и с удовольствием рассказывала про деревенские праздники, где ей доводилось блистать. К сожалению, свободного времени ей выпадало мало, потому что в ее обязанности входило пасти скот. Братья подрастали и скоро смогут управляться со скотиной, так что её ожидало место прислуги в богатом доме, и она претендовала на место горничной в замке.

Доктор с удовольствием слушал её болтовню, они целовались и в этот миг находились не так далеко от рая. В этом рае царила чистота.

Его удивляло, что Наоми мылась дважды, приходя на свидание, а потом – после. Сначала доктор принял это на свой счет и спросил: «Что-то не так. От меня пахнет?». – «От тебя – нет. От меня пахнет тобой. Мать унюхает», – объясняла она.

Когда он забирался в романтические бредни, Наоми обрывала его на полуслове поцелуем. Она боялась, когда он говорил о будущем.

Утром доктор лежал без движения, разглядывая её лицо без кровинки и широко открытые, немигающие детские стеклянные глаза.

– Как жаль, что я не доктор, – вздохнула Наоми.

– Я тебя выучу на медсестру.

Жильцом доктор оказался непривередливым: ел все, кроме устриц.

В будние дни Николай Васильевич мог располагать залом с большими окнами, и сквозняки отделяли его от рая на земле, которым пыталась представить Каринтию хозяйка-австриячка. Ничуть не смущаясь его пижамы, супруга фотографа входила в комнату и, подсаживалась рядом на постели, выпытывала подробности его жизни. Через четверть часа она узнала о его вдовстве, работе и финансовых обстоятельствах – достаточно, чтобы составить свое мнение, о котором вскорости дала знать.

К завтраку обе женщины – фрау Штейнбрехер и ее дочь – вышли в национальных костюмах дирндль. Наоми передала доктору приглашение проследовать к столу, хотя в доме он был единственным жильцом. Его уже ждал стакан воды с розовым сиропом – знак того, что он принят в семью, а вечером подавали свинину на ужин, и белое с розовым жиром мясо в сочетании с мозельским вином закрепили их союз. Доктор был небольшой, но крепкий и жилистый. Такие мужчины хозяйке нравились.

Наоми оказалась неплохой музыкантшей, а то, что Николай Васильевич в молодости выступал на домашних концертах с виолончелью, решило дело. Старший мальчик играл на скрипке, но его исполнение напоминало стиль уличных попрошаек, впрочем, Анталь Игнац был слишком воспитан, чтобы просить подаяние. На праздниках он считался кавалером сестры, которую родители считали совсем девчонкой, но теперь решили выдать замуж за жильца.

На следующий день концерт продолжался, и братья снова играли на скрипке и фортепиано. «Было бы очень хорошо, если бы ты сказал, что они имеют талант, – подсказала Наоми. – Потому что меня упрекают в том, что я их балую».

Анталь Игнац улучил момент, когда взрослые вышли, и они с доктором остались одни.

– Вы будете у нас жить? Позвольте взять вашу тарелку, я ее вымою. У вас нет немного денег? Мы с братом хотели бы купить нуги. Нам хватит самой малости – для меня и моего младшего брата. Бела Габриэль будет вам крайне признателен.

Малыш таращил глазенки – это и был Бела Габриэль.

Клянчили дети совсем по-европейски, тоненькими голосками, словно пели в хоре, трогательно сложив ручки.

У доктора практически не оставалось денег, что и неудивительно, если учесть оплату семейных обедов и расходы на малышей, регулярно выпрашивавших деньги. Папаша не задавал вопроса, кто оплачивает ему лекарства. Иоганн был рад собеседнику, с которым имел возможность обсудить прочитанное в газетах. Г-н Штейнбрехер был приятно поражен основательными познаниями будущего зятя в европейской политике. Расчувствовавшись, он похвастал ему приобретенным трофеем – маской, которую носил командир и водитель английского Mark I для защиты лица от осколков. Кожаная? Нет, это сталь, обмолвился он за рюмочкой рому.

К низу маски прикреплялась подвижная часть, сплетенная из колец на манер кольчуги, она прикрывала подбородок. Иоганн признался, что эту маску носил водитель, который подорвался на мине.

А когда доктор вернулся после ужина в свою комнату, он с нетерпением ожидал прихода Наоми. Она явилась в одном халате, сбросил который, осталась обнаженной. На лицо она напялила железный шлем своего отца.

Дни Пустовойт проводил в поисках работы и возвращался в свою комнату только, чтобы спать. Фрау Штейнбрехер проявляла к нему искренний интерес: она слушала его рассказы и следила за состоянием его одежды. Как же он желал, чтобы она оказалась менее внимательной.

Доктор проводил все свободное время в своей комнате, где к нему присоединялась доктором, наблюдая, как он чистит инструменты – этому занятию он отдавался дни напролет, борясь с унынием. Она нажаловалась матери на сквозняки, и тогда из кладовой были извлечены тяжелые драпировки, от которых пахло табаком от моли.

Во время семейного обеда Пустовойт лишался своего убежища, но это случалось крайне редко. Из-за инфляции цены на продукты выросли, и семья питалась жидким супом, который съедали прямо на кухне.

После вечерней трапезы, он усаживался к столу и открывал книгу из библиотеки г-на Штейнбрехера, которую выбрала для него Наоми.

– Боюсь, я не смогу уснуть.

– Тогда я принесу вам свечу.

Это был «Дон Кихот» Сервантеса.

Утром дочь фотографа триумфально проходило мимо постояльца, которому при всех не дарила ни малейшего знака своего расположения. Этим она старалась уберечь их отношения от бдительного ока матушка Штейнбрехер, и ей это удавалось. В дочери фотографа не было ничего от кокетливости девиц или неприязненной плаксивости замужних дам, сожалеющих о своем грехопадении. Однако после первого случая Наоми нечасто оставалась на ночь.

Так и случилось, что доктор обзавелся семейством, а в нем пара стариков и трое детей, старшей девятнадцать. Дети брали уроки флейты, но они больше думали о хлебе и особенно о колбасе. Они не пробовали её целую вечность.

За небольшую мзду Пустовойт сговорился с Анталем Игнацем и хранил свои вещи на чердаке с детскими игрушками. Ученики зубрили уроки, в игрушки не играли.

Родители Наоми считали Пустовойта завидной партией, и они облизывались на него, словно он был булочкой с изюмом. Его глазки-бусинки и пухлые щеки делали его похожим на сдобу, только живую и подвижную.

Ко всеобщему удивлению, Наоми заявила, что не хочет выходить замуж, а поступает служанкой в замок Кельштайн. Не сказать, чтобы у матери это вызвало радость, но во всяком случае, встретило понимание – половина жителей города была так или иначе связана с замком. Мария Габриэла Антонина уговаривала доктора спросить там работу, но Иоганн Штейнбрехер его не отпускал. Он оказался беспокойным пациентом и постоянно жаловался на боль, на всё обижаясь и упрашивая, чтобы ему дали умереть своей смертью. Доктора Пустовойта поражало малодушие иных пациентов, которые пройдя тяжкое испытание, впадали в уныние, и в силу душевного упадка страдали от телесных болей. Также доктора беспокоила отечность, которая возникла у фотографа после перелома. Причиной тому служило нарушение кровотока в области травмы или повреждение мышечной ткани. Отек мог возникнуть как сразу после получения травмы, так и через продолжительное время после неё. В случае Штейнбрехера отёк образовался сразу.

Все силы доктор бросил на борьбу с патологической подвижностью конечности. Беспокойный больной постоянно ощущал потребность вставать и барахтался в поисках опоры, но она была невозможной, и движения его сильно затруднялись. Пустовойт потребовал кожаные ремни и привязал пациента к кровати, отчего тот напоминал грешника в аду. Наряду со скелетным вытяжением доктор позаботился об иммобилизации тугой повязкой. Про гипсовую повязку в аптеке не знали, но обещали доставить ее из Вены.

Г-н Штейнбрехер, преисполненный благодарностью к врачу и сиделкам (их роль исполняли его жена и дочь), чрезвычайно тяготился суровыми условиями, в которых протекало его лечение, и это служило темой его постоянных жалоб. Приговор доктора был суров: срок ношения повязки зависел от многих факторов и мог составить 4 месяца. Больших трудов стоило заставить фотографа утихомириться, он все искал положение, в котором боль будет более-менее сносной – и так продолжалось до тех пор, пока доктор не делал ему укол морфия.

Всё это время доктору только и оставалось, что совершенствоваться в смирении. Он причислял себя к людям, которым необычайно везет на происшествия. Болезней на их век достается больше, чем остальным – из них и получаются врачи. Так и знакомство с г-ном Штейнбрехером, возникшее вследствие крушения поезда и дирижабля, переросло в крепкую дружбу из-за автодорожной аварии.

Как бы то ни было, у Николая Васильевича появилась крыша над головой, однако оставалась финансовая проблема, которая нуждалась в разрешении. Лекарства для хозяина стоили немало, а без задатка аптекари не стали бы посылать нарочного в Вену. Семейство крайне нуждалось, и ламентации хозяйки, лишившейся кормильца, раздавались по всей округе. Нечего было и думать, чтобы оставить этих людей в таком бедственном состоянии. Доктору пришлось взять на себя заботы о семействе, в лоне которого он очутился по воле случая.

За столом г-жа Штейнбрехер в который раз сетовала на дороговизну, это была ее привычная тема для разговора. Фотограф предложил договориться о поездке в банк, но, когда жилец отказался, немного обиделся. Доктор встал из-за стола голодным и до вечера обивал пороги учреждений в поисках вакансии врача. В его темных глазах тлела такая тоска, что он получал отказ почти сразу и уходил, не пытаясь возражать.

Когда надежда его оставила, ему предложили должность благодаря хлопотам Наоми, которая работала прислугой в замке у герра Кюхле.

В тот вечер г-н Штейнбрехер заявил, что чувствует себя значительно лучше, он был навеселе скорее от хорошего настроения, чем он выпитой рюмки шнапса. Мальчики хотели привлечь к себе внимания доктора, но делать этого не стоило, и они получили нагоняй от отца.

– Теперь уходите-ка вы оба, мне пока ничего не нужно. Я хочу поговорить с герром доктором наедине.

Иоганн позволил отвезти себя на тележке в комнату и в знак особого доверия показал фотографическую пластинку, на которой было запечатлено крушение дирижабля. «Оттобург» вышел из грозового фронта, работники сбросили тросы, потом раздался взрыв.

На глаза Пустовойта навернулись слеза. Очень хорошо вышло, сказал фотограф, словно это могло успокоить его друга.

Долгими вечерами они обсуждали эту аварию. Инженеры уже осознавали опасность водорода и утверждали, что полет на огромной бочке газа – невероятно рискованная затея. Тем не менее немецкие конструкторы не отступались: они предусмотрели множество систем безопасности и разработали очень дотошные протоколы управления дирижаблем. Проблема заключалась в том, что в то злополучное утро всё это намеренно проигнорировали – воздушное судно опаздывало, поэтому важные персоны на борту настаивали на скорой высадке.

Доктора, как и хозяина, занимал вопрос, почему дирижабль остановился на станции Грумау. Не потому ли, что не рассчитали запас водорода до Зальцбурга? Герр Штейнбрехер предполагал, что авария была вызвана, с одной стороны, разгерметизацией одного из баллонов с водородом, смешавшимся с воздухом, а с другой – искрой, проскочившей в этой взрывоопасной атмосфере из-за наэлектризовавшейся во влажном воздухе оболочки.

Памятуя встречу в лесу, доктор считал, что дирижабль расстреляли из зенитной батареи, однако не спешил высказывать свое мнение. Превыше всего в своем новом положении он ценил безопасность.

4. Раскрытие тайн чревато неприятными последствиями

Ранним утром Пустовойт спешил в город, чтобы приобрести лекарства для г-на Штейнбрехера. На прилавке аптеки лежали свежие газеты, и, пользуясь случаем, он пролистал одну из них в поисках новостей с фронта. Благополучно избегнув расспросов провизора, он расплатился и сунул газету в саквояж.

Он высматривал Терентьева, которого видел сидящим за столом с дедами на деревенской площади, где они потягивали домашнюю водку. Тогда Иван Георгиевич не услышал окрика, он даже не поднял глаза от бочки с картами.

В этот раз на площади никого не было. Возможно, в прошлый раз доктор обознался.

На обратном пути Николай Васильевич не преодолел искушения заглянуть в парк, которым славился, замок Кельштайн. Казалось, его миновали тяготы войны, и он переживал второе рождение. Под присмотром садовников солдаты спиливали акации и сажали новые деревья, чтобы восполнить липовую аллею, встречающую гостей на входе и сопровождающую их на всем следовании экипажей.

Если где и следовало искать Терентьева, то в замке.

Этот странный господин каждый раз приводил доктора в недоумение. При их знакомстве в Бадене вышел казус: Терентьев стоял в аллее, преграждая дорогу к источнику, но, когда доктор попросил разрешения пройти, тот и ухом не повел. Лера сочла его грубияном, но она переменила мнение. Когда фрау Фишер представила их друг другу. Он не был грубияном, как и глухим или слепым, просто он имел особенность на время выпадать из реальности.

С флегматичным поведением Терентьева не вязались многочисленные знакомства, которые он заводил на водах. Через него доктор и заполучил несколько пациентов, благодаря чему смог возобновить свою врачебную практику. Дезориентацию в пространстве капитан объяснил осколочным ранением в голову, но здесь, в Кельштайне, доктор заподозрил явный случай притворства и теперь искал случай разоблачить симулянта.

Расчет доктора оказался верным: Терентьев прогуливался по аллее в сопровождении сестры милосердия, изображая больного. Поклонившись обоим, Пустовойт отозвал Терентьева в сторону и напомнил ему о некой даме, полагая, что воспоминание вызовет у него приятные эмоции:

– Вам передает привет фрау Фишер.

Попытка привлечь внимание оказалась тщетной. Ни слова не говоря, Терентьев двинулся прочь – медленный алкоголик, который невесть что замыслил. По пути он неосторожно задел господина с курительной трубкой, тот извинился и пропустил его. Капитан продолжил путь и угодил прямиком в дерево. В следующую минуту над ним хлопотала медсестра, помогая подняться, очевидно, такое случалось с Терентьевым и раньше.

Буль Николай Васильевич посмышленей, он бы понял, что капитан не хотел афишировать их знакомство и ясно дал понять, что находится под присмотром, однако так далеко мысль Пустовойта не заходила.

Он продолжал обход окрестностей. Неподалеку протекала темная река, и мальчишки, рыбачившие на мосту, ловили на удочку черепах. Доктор наблюдал за пойманной ими добычей: пленница не могла отцепиться от крючка и устремилась прочь, волоча за собой удочку с леской, от которой ей удалось освободиться только в воде. Эти неуклюжие создание весьма ловко бегали.

Поблизости нашелся трактир, посетителей привлекала латунная вывеска в виде русалки, чья чешуя блестела на солнце. Доктор зашел узнать новости, а также прочитать газету, купленную в аптеке.

Внутри трактир оказался довольно непригляден: с убогой мебелью и убитым земляным полом. Сюда приходили веселиться, а у доктора возникло ощущение, что отсюда вызывали в преисподнюю – не очень у них весело. Он даже сверился с вывеской, все верно: «У Ганса» – так называлось заведение. Заправлял всем кабатчик Мёллер, во всех отношениях деловой господин. Он восседал за дальним столиком, отгородившись от зала занавеской, и решал таинственные дела. Монетки в чешуе русалки наводили на мысль о финансовых операциях, которыми здесь занимались. Еще аптекарь объяснил доктору, что здесь можно приобрести все, что только продается на черном рынке.

– Угодно поесть? – спросила у доктора официантка.

– Моя любимая еда – мясо. Крупным куском. Много. Способ приготовления значения не имеет.

Ему пообещали пиво и печеную рульку (вместо которой подали ребра с кусками жира), это здесь заказывали все. Один раз к нему подошел сам г-н Мёллер и, пожелав приятного аппетита, тут же изложил поручение, которое вызвался передать. Он представлял некоего господина, желавшего получить сполна за доставленные хлопоты – включая копку могилы для фрау Пустовойт и доставку герра Штейнбрехера домой. Хотя имени своего доверителя кабатчик не назвал, доктор понял, что речь идет об Эрике. Он выразил радость, что тот жив и задал несколько вопросов, но трактирщик выполнял функции посредника, не более. Он ждал денег, и доктор положил на стол пару купюр, а когда Мёллер принялся набивать цену, твердо заявил, что больше денег у него нет и после крушения поезда он сам остался почти без средств к существованию.

От доктора не укрылись быстрые взгляды, которыми при этом обменялись завсегдатаи трактира. Попивая пиво и отказавшись от гороха, доктор стал слушать разговоры, которые в этих краях заменяли чтение газеты. Люди за задним столом тихо беседовали, обделывая свои делишки, но большинство посетителей были рады покричать, дай им только повод.

В зал вошли новые люди и устроились неподалеку от него. Они начали шуметь, но доктору это не помешало – он так и сказал. Тогда они изменили тактику: стащили его со стула, выволокли из-за стола. От них воняло потом – видимо, успели потрудиться, и понятно, что у них за работа, выбивать мозги.

Овладев его саквояжем, они не стали его уносить, а высыпали содержимое на стол. Что они там увидели? Непосвященным людям хирургические инструменты напоминали орудия палача.

– Не трогайте, – прикрикнул на них Пустовойт.

– Бог с вами, доктор, я сберег ваши вещи, – какой-то тип подал ему саквояж, а сам ощупывал себя, словно проверял, не повредил ли что.

Доктор счел, что место для него неподходящее. Газет тут не читали, а разговоры крутились вокруг насущных нужд. Не успел он подняться с места, как человек, пришедший ему на помощь, перешел за его стол и уселся рядом, загораживая ему выход. Он даже не попросил выпить, напротив, сам предложил стаканчик. Сказал, что его зовут Клаус Герба.

– Хочу вас угостить в честь знакомства.

Вот при каких обстоятельствах произошло знакомство с Клаусом Гербой.

Этот тип приклеился к нему намертво и не хотел отпускать от себя. Пустовойт не выдержал:

– Я ничего не покупаю.

В ответ Герба буркнул, что розничной торговлей занимаются в другом месте.

Тем временем в зале опять стало шумно, прибыл оратор из замка, и посетители радовались развлечению.

– Я Безродов, – представился он доктору.

У юноши было округлое милое лицо воспитанника, которых во множестве выпускали из военных училищ: девичьи губ улыбались, а на лбу сохранялся завиток нежных волос. Посещая пивные, он не приобрел дурных привычек и взирал на всех с любопытством. Его ногти были аккуратно подстрижены, но манжет рубашки оказался безжалостно откромсан – то ли порвались петли для запонок, то ли он хотел избавиться от кружев, неуместных в его новой жизни. Доктор согласился с Безродовым: с той жизнью следовало покончить навсегда.

Выяснилось, что оратор из молодого человека никудышный: его речь напоминала передовицы газет.

– Мы думали, мадам, что наше время – век буржуазной сытости, праздности и непоколебимой веры в прогресс. Но вы видите обречённых на гибель солдат, в эту войну вовлечены представители всех классов. Бессмысленность и ужас войны заключается в абсолютном непонимании солдат против кого и за что они воют.

Из женщин в трактире присутствовала лишь официантка, но свою речь Безродов обращал явно не к ней.

Пустовойт заказал у Клауса папиросы для фотографа, сорок штук. Тот предложил хинджи, но доктор отказался, торговец отталкивал своей назойливостью. На прощание он стал навязываться:

– Предлагаю взять фиакр на двоих.

Словно они находились где-нибудь в Париже. Явно хотел узнать, куда Пустовойт направляется. Доктор отказался от «фиакра» и сказал, что доберется пешком.

По дороге в город его задержал полицейский, преградил путь и спросил: «Куда путь держите?» – «К пациенту. Я врач». – «Учтите, я за вами присматриваю. Если вы врач, то обязаны встать на военный учет». – С этими словами полицейский сделал отметку в своем блокноте.

Николас Фридеман оставил работу проводника и не понимал, в чем заключались его новые обязанности. Он сопутствовал Геллеру, а взамен тот заботился о транспорте, кофе и гостинице. Сейчас они сняли комнату в трактире «У Ганса» и сидели в обеденном зале, надвинув капюшоны на головы. Вместо мусса подавали яблочный пирог, и кофе был сварен из желудей.

– Вы что, монахи? – спросил их Мёллер.

Фридеман посмотрел на него через линзу очков и стал разглядывать голубые навыкате глаза, пшеничные усы, а в довершении ко всему грубую красную кожу с прыщиками.

– Ваш друг что, идиот? – спросил трактирщик.

Фридеман не понимал, что этому человеку нужно от него и что сам он тут делает, поэтому спросил об этом Геллера, когда трактирщик ушел.

– Ты здесь для того, чтобы отомстить.

– А как?

– Этот человек нам поможет.

Когда в следующий раз кабатчик к ним подошел, Геллер осведомился, не видели ли здесь человека в черном пальто. Г-н Мёллер пожал плечами. Геллер не сказал ничего лишнего, просто положил на стол скальпель. Хозяин кивнул в знак того, что понимает о ком речь.

– Измученного человека, который чудом спасся? Мне его жаль.

Фридеман ожидал крика, ведь его товарищ терпеть не мог, когда ему противоречили, однако обошлось миром:

– Этот господин убил человека, – сказал Геллер.

– Молодую девушку, – добавил Фридеман, наворачивая яблочный пирог.

– Я так понимаю, у вас личные счеты. Могу оказать содействие, только прежде помогите избавиться от Клауса. Вы – его, а я позабочусь о вашем докторе.

Уходя, они оставили задаток, но для чего он предназначался, не стали уточнять. На прощание Фридеман попросил, чтобы к их приходу испекли яблочный пирог и не забыли туда добавить побольше корицы.

Второй раз за день доктор Пустовойт встретил продавца хинджи сильно избитого, тот лежал на земле и не двигался. Доктор взгромоздил его к себе на спину и направился к замку. Там Клауса знали, но через ворота впускать отказались, посоветовав черный ход. Когда они прибыли на место, больной очухался.

– Не очень-то вы любопытны, – заметил Клаус.

– Пусть это остается вашей тайной.

– А вам не интересно? Нет?

Вид у Клауса был потрепанный, на скуле красовался багровый синяк. В кабачке он рассказывал про друга, которого убили во Франции.

– Мы тут не привыкли хныкать.

«Но он не сражался на фронте, и друзей у него нет и в помине, – потом сказал Агосто. – Поверьте, я его хорошо изучил».

Клаус с удовольствием рассказывал о своей жизни в замке, но Пустовойта интересовали новости с фронта.

– Откуда мне их знать, если я живу в Каринтии. Могу раздобыть папиросы и плитки жевательного табаку. А вам для себя?

– Нет. Один товарищ страдает без курева. А себе я бы взял небольшой револьвер вроде «Бульдога».

– Это не оружие, а ерунда. Я могу кое-что получше, устроить вас на работу в замок.

Клаус взялся выполнить поручение – съездить на станцию Грумау и доставить багаж, который там остался после аварии. Доктор описал, как выглядели вещи. Документы из саквояжа требовались ему в первую очередь, а главное – свидетельство, выданное германским медицинским обществом, которое позволяло практиковать в Европе. Увы, поездка не увенчалось успехом, зато Клаус доставил папиросы.

– Ваше имущество под замком у начальника станции. Я предоставил ему письмо с перечнем багажа, но он все равно не поверил. Зато мне удалось узнать кое-что интересное. Проводник с фамилией Фридеман…если вы не спутали имя…

– Я точно помню, как его звали Николас Фридеман.

– В таком случае, он уехал, так что не стоит на него рассчитывать. Да и мне пора, дела.

Больше он не появлялся, хотя доктор часто заходил в кабачок, но никого, кроме Безродова, не встречал. Сергей Гаврилович прибыл на фронт в числе вольноопределяющихся, но военная служба не сложилась, и через четыре месяца он попал в плен. При каких обстоятельствах это произошло, Безродов умалчивал.

– Все, что наговорил обо мне Клаус – неправда, – предупредил он.

– Откуда вы знаете, о ком мы разговаривали?

– Знаю. Как и то, что у вас с ним приватные дела. Вы ведь для того и пришли сюда, верно?

Его наблюдательность являлась следствием болезненной обидчивости, а та происходила от одиночества, которое его тяготило. В замке имелись еще соотечественники, однако он предпочитал не иметь с ними ничего общего. Так, указав на бедно одетого человека, куда-то спешащего, он сказал, что это серб Орехович, бывший учитель математики. Также попал в плен.

Пустовойт улыбнулся. Орехович, проходящий мимо, улыбнулся ему в ответ.

Серб был единственным приветливым знакомым из его нового окружения, прочие жители городка смотрели на доктора с откровенной враждебностью. Будь доктор опытней, он бы решил, что у него ждут денег. Однажды к нему пристроился оборванец, он весь день дрых в пристройке, а при виде доктора вскочил и потащился за ним по пятам. Не иначе, подглядел, когда доктор расплачивался в трактире. Там все предпочитали брать в долг, и на второй день знакомства кабатчик спросил, записать ли на его счет, видно узнал, что доктор живет у Штейнбрехера. Следовало быть осторожнее, не показывать деньги, но Пустовойта никто об этом не предупредил.

– Здорово, дядя, – сказал оборванец.

– А я раньше вас видел? – спросил Пустовойт.

– Нет.

В тот же миг сильный рывок оторвал доктора от земли, и он оказался в реке среди водоплавающих черепах, которые приплывали сюда кормиться. Пустовойта тогда интересовало, почему их никто не ловит. Теперь он это понял: эти адские создания так и норовили кого-нибудь укусить. Чудо, что у него не оттяпали палец.

Безродов спустился по мосту, как обезьяна, и вытянул его на берег.

– Не люблю холодной воды, – пробурчал он, – но прыгать пришлось.

К счастью, берег оказался пологим, и доктору удалось выбраться из воды.

– Держитесь от этих черепах подальше. Это настоящие людоеды. Тут два парня до нас купались, обоих больше не видели.

Кроме Безродова, никто не вышел на помощь. Казалось, площадь перед трактиром вымерла.

– Вы не заметили, кто столкнул меня в воду?

Безродов почесал в затылке:

– Думаете, из-за того, что мы с вами из России? Полноте, из-за этого не убивают. Тут что-то более серьезное.

На прощание Безродов спросил, нуждается ли доктор в его услугах.

– Нет, спасибо. Можете идти. Я обогреюсь в трактире, надеюсь не выгонят. И вот еще. Попросите у своих медсестер крепких ниток.

Безродов ушел, а доктор вернулся в трактир. Там уже знали о происшествии и судачили вовсю, высказывая самые невероятные догадки. Пустовойта удивляли люди, которые все переиначивали. Сейчас они говорили о вдовце-самоубийце.

Из задней двери выглянул Клаус, новость оторвала его от переговоров с Мёллером.

– Ну, рассказывайте, – потребовал он.

Он уже слышал народную версию, и она его насмешила:

– Все это чушь собачья. Вы не похожи на самоубийцу. Взять хотя бы пальто, с моста в пальто не прыгают. Кроме того, в трактире вы выпили пива и съели фасоль – видно, вас не покормили у фотографа. А за какие провинности вас столкнули, не могу знать.

– У меня здесь нет знакомых. А чужим людям я не причинил вреда.

– Я бы так не утверждал. Вы слишком много видели.

– Кого это волнует?

– Штейнбрехер разослал снимки дирижабля во все газеты. Он хочет выглядеть героем в глазах общественности – как же, ведь он пострадал. К счастью, он не упоминает ваше имя, г-н доктор. Это и объясняет, что вы все еще живы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.