Вдалеке от рая
Наталья Уфимцева

Не ускоряйте смерти заблуждениями вашей жизни

и не привлекайте к себе погибели делами рук ваших.

Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих,

ибо Он создал всё для бытия, и всё в мире спасительно,

и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле.

Праведность бессмертна, а неправда причиняет смерть:

нечестивые привлекли её и руками и словами,

сочли её другом и исчахли, и заключили союз с нею,

ибо они достойны быть её жребием.

Книга Премудрости Соломона.

© Наталья Уфимцева, 2023

ISBN 978-5-0060-9640-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Он шёл несколько часов, не разбирая дороги. Спотыкался, бежал, превозмогая себя, падал и снова шёл. Когда он останавливался и замирал, чтобы перевести дух, дышать становилось трудно, дышать было нечем. Воздух, как раскаленное пламя, врываясь внутрь, обжигал тело и уже отчаявшуюся жить, душу.

Одна единственная мысль, ставшая насущным смыслом, раздавалась набатом в каждой капле его бурлящей крови: «Её больше нет!»

Он смотрел на свои руки и не осознавал. Как такое возможно? Зачем? Откуда в них эта, пульсирующая дрожью, гнетущая и разрушающая сила? Пальцы не слушались, деревенея на январском морозе. Ему казалось, что это не он – другой человек, чужая воля, чужое тело, не его руки.

Покидающий его душу мир и этот смех, её невыносимый смех, повисший в воздухе точно меч, рассекающий всё на две грани бытия. А за ним, точно эхо, смертельный звук её тела, где-то там внизу, на земле, глухой и жестокий. Он снова посмотрел на замерзшие пальцы, содрогнувшись со страшным, животным стоном. Стоя на коленях, заметаемый снежной пеленой метели, он безответно кричал в черное бездонное небо своей невыносимой болью погибающей души.

Упав лицом в снег, он затих на какое-то мгновение, в изнеможении почувствовав облегчение. В тишину ночи издалека вплывал звук приближающегося поезда. «Спасибо» – прошептал небу одними губами. Это то, что ему сейчас необходимо, единственно возможное решение. Рывком, преодолев слабость, он встал сначала на колени, а затем, выпрямившись в полный рост, быстро пошёл на мост. По железнодорожному полотну желто-белой вспышкой приближался состав. Сейчас всё закончится. Сейчас, главное не струсить. В луче яркого света магическим танцем вращались снежные хлопья. Душа, проливаясь последними слезами, молила Всевышнего о помощи. Жизнь, посланная в бесценный дар, становилась невыносимой мукой. Он в последний раз посмотрел в далекий космос и подумал, что ответит за неё там, высоко, перед дарившим,…если только хватит сил, если достанет на это мужества.

Железный поручень, лестница… и он на мосту. Остались секунды. Они пульсом стучали в висках, сливаясь с рёвом приближающегося поезда. Мужчина ещё раз посмотрел на свои пальцы, отчего-то сделавшиеся синими, и перевесился через железную ограду.

Глава 1

«Фараон Мааткара Хенеметамон Нового царства Древнего Египта из XVIII династии в молитвенном жесте поднятых к небу изящных рук, заклинал время, которое точно застыло над раскидистыми макушками пальм и вершинами вечных пирамид. Он, божественный, поднося тонкие ладони к ярко очерченным, прекрасным глазам молил его о снисхождении.

Фараон стоял подобно могучему колоссу, обращая свой царственный взор на восток, где в лучах кроваво-красного египетского, предрассветного солнца решалось благополучие его страны. Больше всего земного он желал увидеть в солнечных лучах голубые всполохи прекрасной звезды «Владычицы Дня года». Если этого не случится, Нил, могучий, полноводный и спасительный не выйдет за свои пределы, не разольется на ставшие в период засухи бесплодными, бывшие плодородными земли.

Свершилось! Отливая голубым перламутровым сиянием в лучах небесного светила, показался Сириус. Свершилось, ещё один год её великолепного правления начинал свой отсчет. Великого правления божественной Хатшепсут, женщины – фараона».

Следователь Степан Кузьмич Кошкин, находясь в своем рабочем кабинете, нахмурившись, читал неопубликованное произведение известного востоковеда, египтолога Эмилии Номвиль. В это хмурое утро история Древнего Египта интересовала сыщика меньше всего. Как обычно следователь по особо важным делам расследовал убийство той самой дамы преклонных лет, Эмилии Францевны Номвиль, выпавшей из окна своего собственно дома при весьма странных обстоятельствах.

Личность погибшей была публичной и выдающейся. Дело обещало стать резонансным, но вот беда, с самого начала оно уже было тупиковым. Длились четвертые сутки. Степан Кузьмич, оторвавшись от женщины фараона, приготовился к худшему. И оно не заставило себя ждать. На пороге кабинета возник импозантный полковник Рындин. Степан Кузьмич одними губами магически произнес: «Свершилось. Отливая голубым перламутровым сиянием в лучах небесного светила, показался Сириус».

Бодрым шагом полковник пересек разделяющее их пространство и уставился на египетское письмо.

– Я не понял. Что?

Ответа не последовало. По голосу своего начальства Кошкин понял, худшее началось.

– Здравие желаю, Дмитрий Сергеевич!

– Как же, будешь тут во здравии. Ты, знаешь, откуда мне сегодня звонили? Молчишь?

Степан Кузьмич, примирительно кивнул и аккуратно пожал плечами.

– Эх, Степан Кузьмич! Ну, давай, дорой мой, активизируйся, как ты умеешь! Что, никакого просвета?

Дмитрий Сергеевич развернул к себе литературное произведение погибшей женщины. С высоты своего роста настороженно прочел первые строки: «Фараон Мааткара Хенеметамон Нового царства Древнего Египта из XVIII династии…»

– Час от часу не легче. Кузьмич, родной, давай думай. Скоро тут такой Ханаомон начнется, мало никому не покажется.

– Никто, ничего и никого не видел. Правда, есть один свидетель…

– Вот, молодец!

– Далеко ещё до молодца, Дмитрий Сергеевич. Свидетель этот, подслеповатый сосед, которому якобы показался в окне, а точнее сказать на балконе погибшей, нависающий над несчастной, силуэт высокого мужчины.

– Так надо всё проверить.

– Работаем.

– Вижу я, как вы тут работаете.

Рындин назидательно ткнул пальцем в египетскую женщину фараона – божественную Хатшепсут.

– Судя по всему этот призрак, совершив своё черное дело, тут же испарился или удачно телепортировался на Сириус.

– Шутите, Степан Кузьмич, это хорошо. А что эта Номвиль фантастику писала?

– Какую фантастику?

– Проегипетскую, какую ж ещё.

– Ничего фантастического в этом нет. Это история.

– Чья?

Степан Кузьмич Кошкин сдерживался с трудом. Ему очень захотелось, скорчив гримасу, пропищать тоненьким голоском прямо в ухо своему любимому начальству: «Проегипетская». Только ни один мускул не дрогнул на доброжелательном лице сыщика. Закрыв литературный опус, Кошкин отправился заваривать кофе.

И вот в облаке кофейного аромата, в результате увлекательного повествования сыщика, раскрасневшийся от жаркого воздуха кабинета полковник Рындин уже представлял некогда реально существующую божественную Хатшепсут – женщину фараона Мааткара Хенеметамон Нового царства Древнего Египта из XVIII династии.

Поглощая маленькими глотками бодрящий напиток, который был разлит в две миниатюрные чашечки, сыщик продолжал: «В летний месяц Тот в грядущий день солнцестояния повелитель Египта, фараон не отрывая взгляда, с тревогой смотрел на небо. Бездонная колыбель вечности с миллиардами звезд – то, куда однажды им всем предстоит вернуться. Фараон ждал восхода Сотис, божественной звезды из созвездия Большого Пса, красавицы Сириус. С восходом которой в лучах солнца, на земле Египта, наступал Новый год. На берегах Нила он так и назывался «Пришествие Сотис».

Летящий на землю снег, застывая в невесомости своей сверкающей белизной, играл невероятными переливами чистоты. Удивительное состояние умиротворения природы так не совпадало с внутренней нестройностью мыслей сыщика. Степан Кузьмич замедлил шаг, потом вовсе остановился. Мимо него торопились люди по своим земным, неотложным делам. Они спешили, обгоняя друг друга, с котомками наперевес и просто налегке, хмурые, уставшие, редко целеустремленные, говорящие по телефону, переводящие дух на автобусной остановке, для дальнейшего пешего броска.

В этом снежном потоке людской обыденности Степан Кузьмич наткнулся на маленькую девочку, отставшую от долговязова родителя по своему неотложному делу. Она ела снег, тот, что застывал крошечными белыми льдинками на её рукавичке. И делала она это с таким удовольствием, как будто ничего более вкусного и приятного не существовало на всем белом свете.

Кошкин поймал на ладонь некоторое количество снежинок, соединил их в маленький комочек и отправил по-мальчишески в рот. Ощущение детства теплой волной захлестнуло сердце. Он закрыл глаза, прислонившись к раскидистому дереву. Далекое, шустрое детство – вот они с пацанами несутся на горку. Как явно ему вспомнились их лица, розовые, смеющиеся и такие родные. Столько лет они все живы в его памяти. И такой же снег, искрящийся и лохматый, летящий через года с вечернего неба.

В эти детские, воспоминая сыщика, вплыла другая картина нынешнего времени: хлопья снега, покрывающие свежую могилу Эмилии Номвиль. Вот и этот предел безмолвно покроет небо своим белым омофором.

Кошкин медленно зашагал в сторону дома. Что рассуждать о вечности из глубины трехмерного сознания? Все равно, что ползущей по земле вдоль горизонта, поникшей гусенице, предлагать перевоплотиться в порхающую бабочку, убеждая её в том, что где то в её теле притаились потенциальные крылья. Ей бедолаге в крошечную голову ни коем образом не может прийти такое перевоплощение.

Вернувшись в будни, он пересматривал в памяти с особой тщательностью моменты похорон погибшей женщины. Многочисленные, скорбящие, эпатажные, сверкающие гранями каратов. Он не мог вспомнить ни одного искренне горюющего человеческого лица. Может быть, ему так просто казалось? Эмилия Францевна была весьма состоятельной, одинокой дамой в преклонных летах. Почему одинокой? Степан Кузьмич прервал свои рассуждения. У неё был родной брат.

Кошкин снова остановился. Стоп, почему собственно говоря, был? Куда он мог подеваться? Скорее всего, он благополучно существует в настоящем времени. Генрих Францевич Номвиль, толи искусствовед, толи коллекционер. А может и то и другое, почему бы и нет? Дочь этого Генриха сыщик помнил отчетливо. Эксцентричная особа, слишком эмоционально реагирующая на происходящее. Что-то в ней настораживало Степана Кузьмича. Его пресловутая милицейская чуечка аккуратненько посылала маячки в светлую голову сыщика. И ещё один родственник, внучатый племянник Эмилии Францевны, сын этой эксцентричной особы, контрастно отличающийся от своей матери. Он даже не опустил бабуле три положенных пригоршни могильной землицы. Отрешившись от богемной публики, молодой мужчина всем своим видом, как-будто давал понять, что ничего общего не имеет ни с ними, ни с той, которую с таким пафосом они отправляют в последний путь.

Нил катил свои великие воды в двенадцать стран Африки. Тихий, кроткий, замерший на время, он вдруг набирал силу, подчиняя себе всё вокруг. Полуобнаженные люди в светлых одеждах с покрытыми, такими же светлыми тканями, темноволосыми головами строили какое-то грандиозное сооружение. Казалось, что замыслы их архитектора и прораба не могут, ни при каких обстоятельствах увенчаться успехом. Но усердные строители, не знавшие этого и безоговорочно доверявшие мысли творца, осуществляли грандиозный замысел. Глыбы блоков для сооружения сплавлялись по воде. Люди в светлых одеждах, точно муравьи, водружали их друг на друга с титаническом упорством, притирая эти глыбы в одно непостижимо- величественное целое. И с высоты птичьего полета, из глубин небесного горизонта угадывался замысел земного мастера. Невообразимое сооружение, возвышаясь в золотистых песках, принимало формы и очертания женской фигуры. Огромной, величественной, увенчанной головным убором и другими отличиями фараона.

Люди в светлых одеждах, изможденные жарким солнцем Египта заканчивали свой труд. Приклонив колени перед тем, что они с такими муками сотворили, повернулись лицом на запад. Солнце, скользя по коленям великанши, клонилось к закату. Красное, кровавое солнце, покидало людей, погружая их во мрак. Люди подошли к берегам Нила и обнажили головы. Что-то должно произойти… Полковник Рындин напрягся до предела. Во сне он почувствовал отсутствие одеяла, которое видимо в результате просмотра египетского сна благополучно съехало на пол. Дмитрия Сергеевича начинал бить озноб. Он хотел позвать на помощь, но язык не слушался его. Люди, как заколдованные марионетки, подходя к краю воды, прямиком отправлялись в пасть к крокодилам.

«Да что ж это такое?!» – кричал мысленно во сне полковник. «Прекратите это безобразие! Вы за всё ответите! Не сметь!» – бушевал он. Но очередь приносимых в жертву людей только увеличивалась. И вот уже всё в его сне было кровавым: и пасти ужасных крокодилов, и воды реки, и окунувшееся целиком в эту реку солнце.

«Какой кошмар! Какая дикость!» – тихо причитал Дмитрий Сергеевич. Совершенно выбившись из сил, он сидел на кровати, не в состоянии больше двигаться. Последнее, что он помнил из этой страшной ночной вакханалии, это его собственный голос. Громко и трубно Рындин закричал: «Кошкин! Кошкин, чего вы медлите? Вперед! Захват!».

Какое счастье, что вторая половина полковника в момент его пробуждения находилась на пробежке и не слышала этого призыва действовать. К её приходу, совершенно счастливый от пробуждения Дмитрий Сергеевич, завтракал. Он намазал абрикосовым джемом хрустящий тостер, поднес его к губам и окончательно проснулся. «Какое прекрасное, чудесное утро!» – подумал полковник. «А вот кому-то сегодня явно не поздоровится. Историк проегипетский. Нет, чтоб делом заниматься. Это ж надо начальству своими байками так мозг уделать, можно сказать, до основания» – продолжал начальственно рассуждать, уплетая аппетитный круассан с сыром, господин полковник.

В отличие от Дмитрия Сергеевича «историк проегипетский», не догадываясь о начальственном гневе, пил утренний кофе вприкуску с домашним печеньем курабье. Сон сыщика был темен и крепок, как этот бодрящий, созревший под ароматной, пенной шапочкой, напиток.

Утро сыщика, начавшееся с сонной улыбки жены Евдокии, было покойным и приятно-обыденным. Аккуратненько, на цыпочках покинув супружескую спальню, размявшись с гантельками, позавтракав, Степан Кузьмич разложил на кухонном столе научные опусы. До выхода на работу Кошкин запланировал на сегодня, бегло ознакомиться с научными изысканиями Эмилии Францевны Номвиль, коих оказалось бесконечное множество.

Одна из монографий имела весьма красноречивое название «Путешествие душ жителей Древнего Египта». Но к своему удивлению Кошкин обнаружил вполне себе внятное повествование о конкретных музейных экспонатах, находящихся в Москве, в Пушкинском музее. Речь шла о прахе, который в музей доставили египтологи. И вероятнее всего, что госпожа Номвиль принимала в этом непосредственное участие.

Научный труд содержал конкретное разъяснение некоторых моментов погребения в Древнем Египте: вскрытия, которое проводили специально-обученные люди по особым канонам и правилам; мумифицирования, раскладывания органов погребенного человека в четыре алебастровых сосуда, по форме напоминающих кувшины, называемые канопами. Именно об одном из таких наборов и шла речь. Да, чтиво оказалось не для утреннего кофе.

Все канопы – кувшины покрывались крышками разной формы. Они напоминали живых существ. В том кувшине, крышка которого напоминала человеческую голову, находилась печень погребенного человека. Самый крупный внутренний человеческий орган, через который проходят все обменные процессы. Именно его – печень, в древнем Египте считали самым человеческим. Далее, во втором сосуде, крышка которого напоминала голову крупной обезьяны, находились легкие. В третьем кувшине с головой сокола, а возможно ястреба, покоился кишечник человека. И наконец, в последнем с крышкой с головой шакала, находился желудок. Вот как-то так. Не все органы для древних египтян были равнозначными по их важности в загробном путешествии.

«А где же сердце?» – подумал Степан Кузьмич и даже взгрустнул. Вероятно, в Древнем Египте этот орган был нужен, чтобы банально толкать кровь? Оказалось, что не только для этого. Сердце вообще не отделялось от тела. Шло, как говориться в комплекте с ним. Именно этот орган в своем загробном путешествии человек отдавал на весы своим египетским богам. Именно оно помогало человеку оправдаться на высшем, страшном суде.

Не смотря на всю, с точки зрения современного жителя, нелогичность написанного известный египтолог и востоковед Эмилия Номвиль грамотно и лаконично подавала материал. И совсем другое дело самиздат о женщине фараоне, обнаруженный у неё дома. Что это? Литературное хобби? Проба художественного пера? Может быть, это перо вовсе не имеет никакого отношения к автору на обложке, и мадам Номвиль присвоила чужой труд? «Ну, да, скажи ещё, Степан, что именно за это её и уканопили».

Когда следователь Кошкин начинал активный диалог с самим собой, это означало следующее – дело сдвинулось с мертвой точки и пора на свежий воздух.

«Нетленный Царю веков, содержащий в деснице Своей все пути жизни человеческой силой спасательного Промысла Твоего! Благодарим Тебя за все ведомые и сокровенные благодеяния Твои, за земную жизнь и за Небесные радости Царства Твоего будущего. Простирай нам и впредь Твои милости, поющим: Слава Тебе, Боже, вовеки». Отвергая жизнь, отказавшись от бытия, в надежде на избавление, душа человеческая застывает между мирами на перепутье.

«Слабым, беспомощным ребенком родился я в мир, но Твой Ангел простер свои светлые крылья, охраняя мою колыбель. С тех пор любовь Твоя сияет на всех путях моих к свету вечности…» Да, он родился слабым и беспомощным, никому на белом свете ненужным и вопреки всему выжил.

«Господи, хорошо гостить у тебя; благоухающий воздух; горы, простертые в небо; воды, как беспредельные зеркала, отражающие золото лучей и легкость облаков. Вся природа таинственно шепчется, вся полна ласки. И птицы и звери носят печать Твоей любви. Благословенна мать земля с ее скоротекущей красотой, пробуждающая тоску по Вечной Отчизне, где в нетленной красоте зовут: Аллилуия!»

Он попытался разомкнуть глаза, получилось больно и не сразу. В полумрак окружающего его пространства остро врезалась тонкая полоска желтоватого, теплого света. Часть её уходила вверх, очерчивая прямоугольник без одной стороны.

«Ты ввел нас в эту жизнь, как в чарующий Рай. Мы увидели небо, как глубокую синею чашу, в лазури которой звенят птицы; мы услыхали умиротворяющий шум леса и сладкозвучную музыку вод; мы ели благоуханные сладкие плоды и душистый мед. Хорошо у Тебя на земле, радостно у Тебя в гостях.

Слава Тебе за праздник жизни.

Слава Тебе за благоухание ландышей и роз.

Слава Тебе за сладостное разнообразие ягод и плодов.

Слава Тебе за светлую улыбку пробуждения.

Слава Тебе за земную жизнь, предвестницу Небесной.

Слава Тебе, Боже, вовеки»

Он вспомнил…

После кричащей вспышки поезда, эта полоска света, расплывающаяся в нижнем пределе пространства, казалась трогательно живой и настоящей.

«Силою Духа Святого объят каждый цветок, тихое веяние аромата, нежность окраски, красота Великого в малом. Хвала и честь Животворящему Богу, простирающему луга, как цветущий ковер, венчающему поля золотом колосьев и лазурью васильков, а души – радостью созерцания. Веселитесь и пойте Ему: Аллилуия!»

Может его уже не существует? И эта тонкая полоска света – прошлая, пролетевшая жизнь. И где – то там осталась земля, его родная планета?

«Как Ты прекрасен в торжестве весны, когда воскресает вся тварь и на тысячи ладов радостно взывает к Тебе! Ты – источник жизни. Ты – победитель смерти. При свете месяца и пении соловья долины и леса в своих белоснежных подвенечных уборах. Вся земля – невеста Твоя, она ждет Тебя, Нетленного Жениха. Если ты траву так одеваешь, то как нас преобразишь в будущий век воскресения, как просветятся наши тела, как засияют души! Слава Тебе, изведшему из темноты земли разнообразие красок, вкуса и аромата!

Слава Тебе за радушие и ласку всей природы Твоей!

Слава Тебе за то, что Ты окружил нас тысячами Твоих созданий.

Слава Тебе за глубину Твоего разума, отпечатленного во всем мире.

Слава Тебе, благоговейно целую следы Твоей незримой стопы.

Слава Тебе, зажегшему впереди яркий свет вечной жизни.

Слава Тебе за надежду бессмертной нетленной красоты.

Слава Тебе, Боже, вовеки».

Что это? Чьи это мысли? Загадочные слова источала, ставшая родной теплая полоска света. Он почувствовал удушье. Зачем? Почему он пошел на этот проклятый мост?

«Как Ты услаждаешь думающих о Тебе, как животворно слово Твое святое! Мягче елея и сладостней сота беседа с Тобой. Окрыляет и живит молитва к Тебе. Каким трепетом тогда наполняется сердце, и как величава и разумна становится природа и вся жизнь! Где нет Тебя – там пустота. Где Ты – там богатство души, там живым потоком изливается песнь: Аллилуия!»

Он вслушивался в каждое слово как в музыку, затаив дыхание. Больше всего страшась того, что сейчас полоска исчезнет, всё стихнет и закончится. И его не станет. А разве не этого он хотел?

«…Слава Тебе в тихий час вечера.

Слава Тебе, излившему миру великий покой.

Слава Тебе за прощальный луч заходящего солнца.

Слава Тебе за отдых благодатного сна.

Слава Тебе за Твою близость во мраке, когда далек весь мир.

Слава Тебе за умиленные молитвы растроганной души.

Слава Тебе за обещанное пробуждение к радости вечного невечернего дня.

Слава Тебе, Боже, вовеки».

Он понял, это Ангел или Архангел произносит молитву. И как только она закончится, его душу заберут на высший суд. Значит всё это, правда. Ему стало страшно.

«…Я вижу небо Твое, сияющее звездами. О, как Ты богат, сколько у Тебя света! Лучами далеких светил смотрит на меня вечность. Я так мал и ничтожен, но со мною Господь. Его любящая десница всюду хранит меня.

Слава Тебе за непрестанные заботы обо мне.

Слава тебе за промыслительные встречи с людьми.

Слава Тебе за любовь родных, за преданность друзей.

Слава Тебе за кротость животных, служащих мне.

Слава Тебе за светлые минуты моей жизни.

Слава Тебе за ясные радости сердца.

Слава Тебе за счастье жить, двигаться, созерцать!

Слава Тебе, Боже, вовеки».

«Прости!» – он кричал внутри себя, всем своим существом что было мочи, зажмурив глаза и стиснув зубы – «Прости, прости меня. Я не знал. Ну, я же ничего не знал».

«Как Ты велик и близок в мощном движении грозы. Как видна Твоя могучая рука в изгибах ослепительных молний. Дивно величие Твое. Глас Господень над полями и в шуме лесов, глас Господень в торжестве громов и дождя, глас Господень над водами многими…» Глас Господень – что это? Нет, ему не будет прощения. Но разве он виноват? Нет, пожалуйста, не надо.

«Как молния, когда осветит чертоги пира, то после нее жалкими кажутся огни светильников, так Ты внезапно блистал в душе моей во время самых сильных радостей жизни…» Он вспомнил маму, ту которая выпросила, вымолила его, её глаза, улыбку. Мамочка, может мы скоро встретимся?

«В дивном сочетании звуков слышится зов Твой. Ты открываешь нам преддверие грядущего Рая…» Мама, мамочка, родная моя мне теперь к тебе нельзя.

«Наитием Святого Духа Ты озаряешь мысли художников, поэтов, гениев науки. Силой Сверхсознания они пророчески постигают законы Твои, раскрывая нам бездну творческой Премудрости Твоей. Их дела невольно говорят о Тебе. О, как Ты велик в Своих созданиях! О, как Ты велик в человеке!

Слава Тебе, явившему непостижимую мудрость в законах вселенной.

Слава Тебе – вся природа полна знаков Твоего бытия.

Слава Тебе за все, открытое нам по благости Твоей.

Слава Тебе за то, что Ты сокрыл по мудрости Твоей.

Слава Тебе за гениальность человеческого ума.

Слава Тебе за животворную силу труда.

Слава Тебе за огненные языки вдохновения.

Слава Тебе, Боже, вовеки».

Он с трудом разомкнул глаза и прошептал полоске говорящего света: «Прости меня, Господи, слышишь, ну, пожалуйста, прости. Я же ничего о Тебе не знал».

«Как близок Ты во дни болезни. Ты Сам посещаешь больных, Ты склоняешься у страдальческого ложа, и сердце беседует с Тобою. Ты миром осеняешь душу во время тяжких скорбей и страданий. Ты посылаешь нежданную помощь. Ты – Утешитель, Ты – Любовь, испытующая и спасающая. Тебе поем песнь: Аллилуия!»

Слезы текли, омывая его лицо с двух сторон, собираясь в углублениях и на кончиках ушных раковин. Он ощущал эти влажные потоки прикосновением таинственного пространства к его безжизненному телу. Глупец, смерть не приносит облегчения, не прекращает муку. Он к ней не был готов.

«Слава Тебе, исполняющему во благо желания мои.

Слава Тебе, бодрствующему надо мной день и ночь.

Слава Тебе, прежде прошения посылающему обилие благ.

Слава Тебе, врачующему скорби и утраты целительным течением времени.

Слава Тебе – с Тобою нет безнадежных потерь, ты даруешь всем вечную жизнь.

Слава Тебе, Ты одарил бессмертием все доброе и высокое, обещал нам желанную встречу с умершими!

Слава Тебе, Боже, вовеки».

А что ждет его? Сознание обособленно прибывало в иступленном болью теле. Он не ощущал его границ, может, они уже не существовали?

«…Слава Тебе, посылающему нам неудачи и скорби, дабы мы были чутки к страданиям другим.

Слава Тебе, положившему великую награду в самоценности добра.

Слава Тебе, приемлющему каждый высокий порыв.

Слава Тебе, возвысившему любовь превыше всего земного и небесного.

Слава Тебе, Боже, вовеки».

Он понял, что ад – это поздно. Не страшно, не жутко, а именно поздно! И от этого осознания сердце стало работать с перебоями, замедляя свой ритм. Любовь превыше всего земного? Может он здесь, потому что жил без неё, без любви?

«Разбитое в прах нельзя восстановить, но Ты восстанавливаешь тех, у кого истлела совесть, но Ты возвращаешь прежнюю красоту душам, безнадежно потерявшим её. С Тобою нет непоправимого. Ты – весь Любовь. Ты – Творец и Воссоздатель. Тебя хвалим песнью: Аллилуия!»

Он плакал как ребенок и больше всего земного и потустороннего хотел жить. Господи, как он хотел жить, видеть этот теплый свет и слышать этот тихий голос.

«…Через ледяную цепь веков я чувствую тепло Твоего Божественного дыхания, слышу струящуюся Кровь. Ты уже близок, цепь времени распалась, я вижу Твой Крест, Он ради меня. Мой дух – прах пред Крестом: здесь торжество любви и спасения, здесь не умолкает вовеки хвала Аллилуия!»

Он жил, в каком – то другом непостижимом качестве. Был в другом мире наполненный до края радостью покаянных слез.

«…Слава Тебе, призвавшего меня к жизни.

Слава Тебе, явившему красоту вселенной.

Слава Тебе, раскрывшему предо мною небо и землю как великую книгу Премудрости.

Слава Твоей вечности среди мира временного.

Слава Тебе за тайные и явные милости Твои.

Слава Тебе за каждый вздох груди моей.

Слава Тебе за каждый шаг жизни, за каждое мгновение радости.

Слава Тебе, Боже, вовеки»

И в этом другом мире он был не одинок. Где-то там, вдалеке существовал тот, кто оставил ему жизнь, после всего… После всего, что он с собой сделал.

«Нетленный Царю веков, содержащий в деснице Своей все пути жизни человеческой силой спасительного Промысла Твоего! Благодарим Тебя за все ведомые и сокровенные благодеяния Твои, за земную жизнь и за Небесные радости Царства Твоего будущего. Простирай нам и впредь Твои милости, поющим: Слава Тебе Боже, вовеки».

Иван подумал, что этот свет и звук и есть Бог. С этой мыслью реальность перестала существовать. Все завертелось, полоска теплого, живого света растворилась в глубине сознания. Внутри что-то сжалось прямо в области сердца. В последний раз он прошептал: «Спаси меня, спаси…» Что-то теплое опустилось ладонью на лоб, и тихий голос позвал его по имени. Он понял, когда ровно запульсировала кровь, успокаивая разум, смерти нет, её для нас не существует.

Глава 2

«Её имя означало – первая среди почтенных дам. В эпоху великих фараонов такой женщине стоило родиться мужчиной. Божественной Хатшепсут, оказалось, ничтожно мало быть первой среди дам. Однако, для того чтобы обладать всем в этом мире, ей предстояло стать мужчиной. И только в этом случае, как отец Тутмос I, как покойный муж Тутмос II, она будет фараоном. А пока она всего лишь остается дочерью, сестрой и женой царей Египта.

Дочь третьего фараона XVIII династии Тутмоса I и царицы Яхмес, внучка основателя Нового царства Египта, фараона Яхмоса I. Чего ей великолепнейшей недоставало? Ведь она уже была фактическим правителем великой империи. Взошедший на престол, будучи ребенком, сын Тутмоса II, Тутмос III полностью был от неё зависим. Хорошо ли она поступала, отстраняя его от власти? Божественная Хатшепсут об этом не думала.

Ей предстояло закончить восстановление Египта после варварского нашествия гиксосов, воздвигнуть грандиозные и величественные памятники по всему Египту, прекрасный храм – усыпальницу в Дейр-эль-Бахри (который она будет строить девять лет и назовет его Джессер Джесеру «Священнейший из священных»), отправить экспедицию в Пунт. Египет в период её правления будет процветать экономически. Из Пунта царица привезет древесину черного дерева, всевозможные благовония (магический ладан), мирровые деревья, черную краску для макияжа глаз, рабов, золото, слоновую кость, шкуры экзотических животных и даже ручных обезьянок. Она лично возглавит один из двух своих военных походов в Нубию. В её честь будет высечена на скале победная реляция в Тангуре, в районе Второго порога Нила. Она возглавит египетские войска в походах против мятежных сирийских и палестинских городов.

Ей ещё предстоит пережить смерть своей единственной дочери Нефруры. После её рождения Хатшепсут не сможет больше иметь детей. И царственный мальчик – Тутмос III, который сменит её на престоле Египта и предаст величественную память о мачехе забвению, уничтожив все наскальные напоминания о её существовании. Он родится от её мужа Тутмоса II и Исет, вторичной жены фараона.

Ей предстоит пережить великую преданность и запретную любовь достойную божественной царицы. Бедный провинциал, простолюдин при египетском дворе, проявив свои незаурядные способности, станет ближайшим другом и фаворитом. Она назначит его гениальным архитектором её усыпальницы Джессер Джесеру, которая тысячелетия будет восхищать, и поражать потомков.

Она покинет земной мир после того, как отметит своё пятидесятилетие. Смерть наступит из-за заражения крови через удаленный коренной зуб, который своим присутствием сдерживал гнойный инфекционный мешочек. Произойдет это около 1458 года до н. эры, на двадцать втором году её легендарного правления».

Евдокия Ивановна Кошкина, с интересом читала страницы, оставленной мужем на кухонном столе, книги, представляя себе легендарную женщину фараона. Спустя четверть века супружеской жизни, она, убирая в письменный секретер мужа его рабочую корреспонденцию, восхищенно подумала, какой же умный и эрудированный её Степан. Один на миллион. А потом ласково улыбнулась и добавила: «Нет, пожалуй, не один, и не на миллион, а единственный!»

Следователь Кошкин закрыл папку с делом погибшей Номвиль, собрался на доклад к высокому начальству. Степана Кузьмича огорчало то обстоятельство, что докладывать полковнику Рындину было ещё не о чем. Вздохнув, он представил масштабы бедствия сегодняшнего утра. Тупик, каким образом случилось так, что вполне здоровая, крепкая женщина, повернувшись спиной практически выпала с балкона. Что она вообще там делала в такую погоду, любовалась зимним вечером? Куда подевался этот мужчина, которого видел свидетель происшедшего? И был ли он вообще, этот посторонний человек в её доме? Как известно, Эмилия Францевна Номвиль проживала одна. Прислугу она отпустила. Никакого даже намека на присутствие другого в её жилище не было обнаружено.

На левом запястье погибшей дамы красовался оригинальный, старинный золотой браслет. Стоимость его Кошкин не мог себе представить, разглядывая фотографию Эмилии Номвиль. Если это подлинный египетский раритет, но о краже на месте событий не могло быть и речи. Хотя как тогда объяснить пропажу других ценностей и украшений? Брат покойной был абсолютно уверен в их отсутствии.

Кошкин встал, подошел к двери. Но не успел он взяться за ручку, как на пороге кабинета возник полковник Рындин, не дождавшись своего подчиненного.

– Что, Кузьмич, утро опять недоброе? Если Магомед не идет на гору, то гора сама настигнет Магомеда.

– Здравие желаю, Дмитрий Сергеевич!

Кошкин пропустил начальство в кабинет, и подумал: «А что не делается, всё к лучшему» и отправился варить кофе.

– Я с твоими египтянами совсем спать перестал.

Степан Кузьмич поставил на стол две ароматно-дымящиеся кофейные чашечки. Выложил на стол домашнюю пахлаву, золотистую, медовую, украшенную орехом макадамия.

– А у вас как дела со сном?

– Не жалуемся.

– А на что жалуетесь? Давайте, Степан Кузьмич, излагайте.

Кошкин хотел было возмутиться, но благоразумно промолчал. Адекватное начальство – это подарок судьбы за собственное благодушие и многолетнее терпение.

– Да, не густо у нас, Дмитрий Сергеевич. Из дома потерпевшей пропали некоторые ценности и украшения.

– Золото, брильянты?

– Золото, брильянты на месте. Ожерелье жемчужное не взяли.

Рындин откусил пахлаву, рассыпчатую, таящую во рту с приятным медовым послевкусием.

– Чудесница твоя Евдокия, так и передай! А что тогда взяли?

– Спасибо, передам. Взяли бусы, пектораль и плетку.

– Какую ещё плетку?

Степан Кузьмич подошел к рабочему столу и заглянул в дело.

– Прошу прощение, плеть царевны Неферуптах.

Дмитрий Сергеевич внимательно посмотрел на Кошкина и вытер рот салфеткой.

– Подожди, это сейчас всё на самом деле происходит? Уму непостижимо, плеть царевны хранилась у местной бабуси?

– Дмитрий Сергеевич, позвольте напомнить, эта бабуся, что называется в данной египетской теме, была по самое глубоко сосредоточена. Но я лично сомневаюсь, что это та самая плеть.

– Ну, понятно. Значит, тот, кто украл, не сомневался? А вы значит, Степан Кузьмич, дорогой мой человек, как обычно, сомневаетесь? Позвольте спросить, что так?

Кошкин, пропустив мимо ушей, иронические нотки в голосе начальства и со знанием обстоятельств повествовал.

– Дело в том, что плеть царевны Неферуптах, и это нам совершенно очевидно, находится в другом месте.

– О, как, и мы знаем, где это?

– Несомненно. Она была найдена в древнеегипетской пирамиде царевны в Хаваре. Датируется этот раритет приблизительно 1800 годом до н. эры. Это правление Аменемхета III. Изготовлена из дерева, позолоты, фаянса и сердолика. И находится она в Каире в Египетском музее.

– Понятно, подделка.

– Скорее всего, а вот браслет, который был на руке погибшей, настоящее произведение искусства. Эксперт дал заключение.

– Это с жучком посередине?

– Жук – скарабей, символ утреннего солнца. Датируется 1328 годом до н. эры. Изготовлен из золота, кварца, кровавого сердолика, лазурита и небесной бирюзы.

– Где ж она его раздобыла? В пирамиде? Вопрос риторический, можете не отвечать. Да, а что ещё пропало кроме царской плетки?

Степан Кузьмич передал полковнику фотографию элегантной дамы в необычном украшении на груди.

– Пектораль.

– Это так называется штуковина вокруг шеи?

Кошкин кивнул и налил два стакана обычной воды. После крепкого, сдобренного имбирем кофе, прохладная вода пользовалась у сыщиков особенным спросом.

– Египтяне уважали симметрию. И как вы обратили внимание, части этой вещицы зеркально отражают друг друга. Она состоит из трехсот семидесяти золотых пластинок. Каждая инкрустирована сердоликом, лазуритом, бирюзой, полевым шпатом. Самые маленькие их них не больше миллиметра. И все да одной являются частицей ребуса, который возможно и разгадывала, а может уже и разгадала Эмилия Францевна. И это ещё не всё. Пропали также бусы.

– Египетские?

– Инопланетные.

– Степан Кузьмич, ну, заканчивайте, не смешно.

– Да какой уж тут смех, Дмитрий Сергеевич. Со слов брата погибшей они были сделаны из металла метеорита. Их возраст, предположительно пять тысяч лет. Якобы госпожа Номвиль имела документальное подтверждение этому. В украшении обнаружилось содержание чистого никеля.

– И что?

– В нашей, то есть в земной действительности такого не бывает.

– Скажите, пожалуйста.

– Только метеориты содержат такое большое содержание этого вещества. Со слов брата погибшей сканирование микроскопом и томографом подтвердило наличие характерного кристаллического рисунка структуры металла. А это может возникнуть только при постепенном остывании астероидного тела.

В кабинете сыщика повисла гнетущая тишина. Кошкин стоял навытяжку по стойке «смирно», не шелохнувшись. Атмосферу разрядила прекрасная Леночка. Она распахнула дверь и кокетливо прочирикала: «Дмитрий Сергеевич! Вот вы где? Там телефон обзвонился. Добрый день, Степан Кузьмич, вы тут опять плюшками балуетесь?» Полковник, ничего не ответив, сумрачно посмотрел на Кошкина, отодвинув материалы дела на край стола.

– Три дня, Степан Кузьмич, ровно три дня, и никаких там метеоритов с астероидами. Конкретно мне, кто, как и почему. Понятно, три дня, три пункта и ничего кроме.

«Три счастливых дня было у меня…» – пропел сыщик, когда за полковником закрылась дверь. Допеть фразу до логического конца, Кошкин не успел, позвонил дежурный.

– Степан Кузьмич, там у вашей выпавшей с балкона Номвиль в доме движуха какая-то?

– Что значит движуха, конкретнее можно, кто и куда двигается?

– Это надо на месте разбираться. Там сейчас кухарка её находится, говорит, что их обокрали.

– Чья кухарка?

– Степан Кузьмич, ну, так бабки этой. Она к ней два раза в неделю приходила, есть готовила. Да, там ещё чей – то труп несвежий обнаружили.

– Где?

– В каком – то сундуке или на чердаке, я не совсем понял. Женщина эта, ну, кухарка сначала тараторила как потерпевшая, а потом бормотать принялась.

– Может, нет там никакого ни чердака, ни сундука?

– Может и так. Ребята поехали. Я вам позвонил, чтобы вы были в курсе.

Степан Кузьмич отключился и стал спешно собираться. «Какие там три дня, Дмитрий Сергеевич?» – хотелось ему мысленно вразумить начальство – «А вот вам несвежий труп в сундуке? Его тоже в эти сроки уложить? Со свежими тут во время бы разобраться».

На месте происшествия было многолюдно. Около дома что-то бойко обсуждали несколько женщин, вероятно из соседних домов. Молодой полицейский отбивался от журналистов, требуя прекратить съемку. На кухне сыщик обнаружил заплаканную помощницу по хозяйству погибшей госпожи Номвиль. Пахло сердечными каплями и специями, которые россыпью и аккуратными горочками громоздились по всей просторной господской кухне. Содержимое небольших керамических ёмкостей было бесцеремонно ссыпано на пол. Здесь явно что-то искали. Женщину – помощницу била мелкая дрожь. Оглядываясь вокруг, она продолжала всхлипывать.

– Я ничего не знаю, поверьте мне, честное слово.

– Успокойтесь, пожалуйста.

– Да, как же тут можно успокоиться, когда там такое…

Она закрыла лицо платком, который сжимала в руке. Степан Кузьмич подал женщине стакан воды.

– Вы давно здесь работаете.

– Десять лет скоро будет. Эмилия Францевна, такая женщина… интеллигентная. Кто бы мог подумать. Какой ужас. Убить человека, закопать и хранить его у себя дома. Ой, а может это её молодой муж? И ни в какую заграницу он не уехал? Такой приличный был мужчина, а красавец какой… Ужас!

– Разберемся.

По всему дому царил невообразимый беспорядок. Приходилось перешагивать через разбросанные предметы: книги, картины, вещи. Вдоль стены просторного холла покоился золоченый ящик на слегка изогнутых металлических ножках. Массивная крышка короба была сдвинута в сторону. Из песчаного чрева египетского сундука проступали человеческие останки. Вероятно, грабитель, в надежде обнаружить древние египетские сокровища, наткнулся на… Такого, видавший всякое за свою долгую сыскную работу, Кошкин ещё не лицезрел ни разу. Кисть, торчавшая из усыпальницы, была увенчана уже знакомым сыщику аметистовым жуком – скарабеем. Мертвец указательным пальцем с сердоликовым перстнем грозил в хозяйский потолок, опустевшего жилища. Картина действительности казалась поистине мистически – устрашающей. Кузьмич замер. В дальнем углу пространства помощница по хозяйству, всхлипывая, перечисляла украденное. Женщина, сначала неловко попятившись от костей, вскрикнув, всплеснула руками и резко приблизилась к сыщику.

– Я знаю… Да, знаю кто её убил.

Оттолкнув сыщика, она рванула к ящику с покойником. Степан Кузьмич, не успев отреагировать должным образом, безуспешно пытался унять её руки и сдвинуть женщину с места. Помощница по хозяйству, схватившись за крышку саркофага, содрогаясь всем телом, кричала покоившемуся там скелету.

– Это она! Теперь мне всё ясно, это она!

– Вы знаете, кто здесь…

Кошкин не успел подобрать подходящее определение пребывающим человеческим останкам в старинном сундуке, как совершенно неожиданно с высоты своего немаленького роста женщина рухнула без чувств прямо на египетский саркофаг, предварительно, захлопнув головой его массивную крышку.

Подводя итоги насыщенного событиями дня, Степан Кузьмич смотрел на фотографию погибшей женщины. А что, собственно говоря, он о ней знал? Родилась Эмилия Францевна в интеллигентной семье потомственного академика Франца Львовича Номвиля. Будучи четыре раза замужем, никогда не меняла свою девичью фамилию.

Последний, или как сейчас говорят, крайний муж был на пятнадцать лет её моложе. Девять лет назад они мирно развелись, и он уехал жить во Францию. Говорят, она помогала ему финансово до самой своей кончины. Возможно, что это только слухи. Если повариха окажется права и гражданка Номвиль собственноручно устроила мужу триумфальную мумификацию… Предыдущий, то есть, третий супруг, любовь всей её жизни, ушел к близкой подруге. Без всяких объяснений, взял тапочки, зубную щетку и, не прощаясь, перебрался на новое место жительства. После этого Эмилия Францевна ликвидировала всех своих подруг, и дружила только с мужчинами, считая женщин ненадежными существами.

С «любовью всей своей жизни» она больше не общалась. Лишь однажды, на похороны его новой жены, её бывшей подруги, она послала поздравительную открытку удрученному горем мужчине, содержащую очень короткое послание: «Не сочувствую!». Говорят, он даже лечился в психиатрической клинике после этих событий. И именно Эмилия Францевна оплатила бывшему мужу эти необходимые процедуры.

Её родной брат рассказывал, что Эмилия сама была близка к помешательству, когда в её жизни произошло это предательство, при котором она одновременно потеряла любимого мужчину и лучшую подругу. Эмилия набрала полную ванну воды, насыпала душистых розовых лепестком, одела красивое голубое платье, взяла в руку фен и отправилась умирать.

Но что делать удрученной печалью женщине с хорошо развитым воображением? Глядя на движущиеся в воде розовые лепестки, Эмилия Францевна вдруг явно представила, как впоследствии обнаружат в ней её разбухшее, обезображенное тело и ужаснулась. Да никогда, она не сделает этого с собой. Со слов брата сестрица Эмили любила жизнь, любила себя во всех предложенных, даже столь трагических, обстоятельствах.

«Любовь всей её жизни» не мог возникнуть в день её гибели и поспособствовать падению с балкона. Её третий муж тяжело болел и практически, без посторонней помощи не передвигался. Да и потом, прошло столько времени, за что мстить? Детей у них не было.

Вероятно, ключом к разгадке станет личность гражданина из сундука. Кто бы мог подумать, с виду милейшая дама. С той лишь разницей от остальных, что содержала скелет в египетском сундуке вместо шкафа.

Кошкин поставил фотографию потерпевшей на рабочий стол, облокотив её на приборы для письма, продолжал рассуждать вслух: «Почему не было детей? Красивая женщина, столько мужчин вокруг?» И сам же себе ответил: «Видимо, невидимо, потому по самому».

Кузьмич прошелся по кабинету, разминая ноги. Заварил себе зеленый чай. Что-то ему это всё напоминало. Нет, он не имел в виду антураж древнего Египта. Четвертый муж Эмилии Францевны был археологом – раз. Был моложе её на пятнадцать лет – два. Совместно с ним активная Номвиль посещала раскопки, издавала научные труды и собирала, возможно, свою египетскую коллекцию. В её спальне на стене Степан Кузьмич обратил внимание на портрет хозяйки дома, написанный её молодым супругом. На фоне золотистых песков в платье кораллового цвета, стройная и красивая женщина улыбалась всем ныне живущим. Аккуратно подстриженные вьющиеся волосы, целеустремленный, царственный взгляд, рука манерно подпирает щеку, на запястье широкий браслет с жуком-скаробеем. Писала научные труды… конечно, как он сразу не догадался, писала – три… Писательница, Агата Кристи, столько совпадений. Муж археолог, раскопки, один из мужей моложе её самой на пятнадцать лет. И предательство… в её жизни тоже было.

Как там говориться, счастливы по-разному, а несчастье пережили эти две женщины одинаково. Когда муж полюбил другую женщину, Агата Кристи отреагировала на случившееся неординарно. Одним зимним утром она просто пропала. Её машину нашли на берегу океана. В салоне лежала шуба пропавшей женщины. И все подумали, что она покончила собой. На тот момент Агата Кристи была популярной писательницей. Её объявили в национальный розыск, все сбились с ног. Поиски не прекращались до тех пор, пока совершенно счастливая Агата не обнаружилась в полном здравии, но под другим именем. Она наслаждалась жизнью, живя в прекрасном отеле, играла на фортепиано, посещала библиотеку, делала омолаживающие, косметические процедуры. А что самое удивительное и форс-мажорное оказалось в той истории – она называла себя именем любовницы своего мужа – Терезой Нил. Степан Кузьмич вспомнил лицо своей жены Евдокии, когда он рассказывал ей этот случай из жизни автора её любимого сыщика – бельгийца Эркюля Пуаро, и улыбнулся.

Вероятно, это такой тип женского характера. Что ему, Кошкину, это даёт? Конечно, ничего. Но он как-будто ярче представил женщину, фотографию которой держал в руках. Как заканчивается автобиография Агаты Кристи, возможно, такие же мысли напоследок посетили и её, женщину, тайны которой предстояло сыщику ещё разгадать.

«Спасибо Тебе Господи, за мою хорошую жизнь и за всю ту любовь, которая была мне дарована». Она произнесла это в возрасте восьмидесяти пяти лет, уходя из этого мира по причине тяжелого осложнения последующего за обычной простудой. Кошкин допил остывший чай, «невозможное питье, уж лучше пить воду» – подумав при этом. Убрал фото в папку следственного дела. Нет, не такими словами закончила свой путь Эмилия Номвиль. Степан Кузьмич это отчетливо понял. Возможно, кто-то узнал её тайну, сокрытую в прошлом ото всех. И она, обескураженная этим разоблачением, пятилась от настигшей за содеянное расплаты.

Воздух казался раскаленным и таким густым, что дышать удавалось с трудом. В горле пересохло. Язык деревенея, упираясь в нёбо, казался чужим и огромным. Сознание постепенно возвращалось, принося физическую боль и страдания во всё тело. Иван мысленно попытался ощутить, прочувствовать его. Пальцы рук двигались. Пошевелиться туловищем он не смог. Тысячи острых молоточков гневно застучали по всей грудине, спускаясь всё ниже и ниже. И уже содрогаясь всем телом, стиснув зубы, чтобы не закричать, он забылся от гнетущей боли.

Человеческое тело, представляющее собой самое совершенное творение Создателя, способно одновременно со своей уникальностью, причинять нестерпимую муку. Смутно, не отдавая отчет, он слышал чей-то голос: «Ничего, сынок, ничего! Господь милостив, ты потерпи. Организм молодой справится. А мы помолимся усердно. Ты крепись, сынок. Давай водичкой губы смочу, так вот полегче будет». Прикосновение спасительной влаги, давало силы и надежду. Из ада немыслимой боли, одними глазами, он молил о помощи.

– Пришел в себя, вот и молодец!

– Мне нельзя…

– Да, ты не волнуйся так.

– Мне нельзя в больницу… никак нельзя…

– Как звать тебя?

– Иван, меня, наверное, ищут.

– Если ищут, найдут. Всё будет хорошо.

– Вы не поняли. Меня ищет полиция. У вас могут быть неприятности. Я сейчас встану…

Он смог подняться только на руках, испытав новый прилив огненной боли. Ноги лежали как колода, чужие и безжизненные. Уставившись на них, он, пытаясь дотянуться, сорвал одеяло и снова повалился обратно, лишившись сил.

– Не спеши, ещё встанешь, успеешь, торопыга. А неприятности, у кого их сейчас нет? Из такой петли тебя Господь вытащил, ты что думаешь, Он тебя оставит?

Иван открыл глаза и увидел седовласого мужчину с добрыми небесно-синими лучистыми глазами. Ему показалось, что они уже где-то встречались, что они давно знакомы. Мужчина аккуратно поправил ему голову, снова смочил губы. Было в его облике что-то необычное. Иван никак не мог понять, что именно. Седой человек заботливо укутал, ставшие чужими ноги, перекрестил. Повернувшись спиной, направился к двери.

И тут стало понятно, что показалось ему таким непривычным в облике заботливого старичка. На нём, точно сарафан, была какая-то длинная, простая, черная одежда, перехваченная тонким поясом. И в этом одеянии седовласый человек в полумраке комнаты, казался нереально тонким и длинным, ускользающим от него в проеме двери существом.

– Кто вы?

Еле слышно Иван вымолвил уходящему мужчине вдогонку, не надеясь услышать что-либо в ответ. А тот обернулся, посмотрел как на родного, слегка приклонив седую голову.

– Архиерей.

Глава 3

«Она воздвигла этот монумент для своего отца Амона, повелителя Фив, правителя Карнака. Получилось достойно фараона, великолепно, грандиозно. Она сделала эти два больших обелиска из гранита на юге. Вершины их были покрыты лучшими на земле материалами из смеси золота и серебра и видны с двух берегов великой вечной реки». Да, именно так будет написано на том, что задумала божественная Хатшепсут. Это был грандиозный замысел, один из многочисленных, воплощенных ею в реальность Египта. В течение семи месяцев царица решила воздвигнуть два обелиска неведомой ранее красоты и высоты. Они воспарят в небо на тридцать метров, пронзая его своей грациозностью и величием. Обелиски будут похожи на неё, женщину-фараона, целеустремленную, сильную и прекрасную. По приказу Хатшепсут их высекут из цельного куска гранита. Пожалуй, на одном из них она напишет: «Моё сердце волнуется о том, что народ скажет про оставленные мной творения через много лет».

Подходящий для её замысла гранит был только на расстоянии двухсот пятидесяти километров от Фив. Значит обелиски, весом сто двадцать тонн каждый, будут переправлять на салазках вдоль берега Нила, затем поместят на баржу один за другим. Для неё не существовало ничего невозможного. Первый обелиск так и останется лежать на долгие тысячи лет, поражая воображение потомков. Но расчеты Хатшепсут были безупречными, не выдержал сам гранит и рассекся бегущей изнутри трещиной. Работа продолжится. Она сделает, то, что задумала. Без всяких креплений с абсолютно гениальной точностью гранитные великаны будут установлены в обычные углубления на свои постаментные основы. Если бы она только знала, что её дорогой пасынок перепишет историю своей решительной рукой, уничтожив всё с нею связанное и даже память о ней.

Он будет подобен ей, своей выдающейся мачехе, совершив за тридцать три года своего правления Египтом много славных дел. В результате проведенных им семнадцати военных кампаний, будут покорены Сирия и Палестина. Он продвинется, далеко на север, к водам Евфрата. Государство, которое останется ему в наследство на добрую память от Хатшепсут, было процветающим и прекрасно организованным. Но участь женщины фараона, отправившейся в загробный мир, так пекущийся при жизни о светлой памяти потомков, будет трагически предрешена.

Её наследник Тутмос III не мог допустить нарушения божественного порядка и попирания традиций. Пока она правила, он не смел, ей возражать, но придя к власти, фараон Тутмос III сотрет её имя с лица земли, как – будто божественной и великой Хатшепсут никогда и не существовало.

«Интересно, поступил бы он так со своей родной матерью? И поступила бы родная мать так со своим сыном, будущим фараоном Египта?» – подумал сыщик, в очередной раз, читая египетскую новеллу.

Степан Кузьмич, вошел в кабинет полковника Рындина. Приближался к своему завершению первый, отведенный ему для поисков день. Задачка из обычной логической превратилась в задание со звездочкой, похоже, что и не с одной.

Сегодня во второй половине дня единственный свидетель по этому делу с диагнозом инфаркт был экстренно помещен в реанимацию. О допросе не могло быть и речи. В таких случаях врачи не дают никаких гарантий даже на жизнь. Кошкин представлял, что ему сейчас задаст Дмитрий Сергеевич. Можно же было этого старика как-то разговорить, допросить более тщательно, не откладывая на потом? Только сыщик ничего и не откладывал. Он собирался с ним встретиться, если бы не труп в сундуке. А теперь что? Ну, видел этот дедуля, как вдалеке дома маячила, с его слов какая-то мужская фигура. Не придумывать же за деда, удобные всем небылицы.

Дмитрий Сергеевич молчал. Пройдясь бодрым шагом по кабинету, вернулся за стол.

– Что там реально человек, не бутафория?

– Почивший в бозе.

– Ну, и кто это?

Степан Кузьмич потихоньку продвигался к выходу.

– Не представился, но видимо не из бедных, в браслете и с перстнями.

– Ну, и шуточки у тебя, Кузьмич.

Кошкин с грустью понял, что полковник намерен продолжать обсуждение розыскного дела.

– Да какие тут шутки, Дмитрий Сергеевич, чем дальше в лес…

– Ага, тем злее волки, знаем. Что думаешь делать?

– Есть некоторые соображения. Надо как следует покумекать.

Тихо, но уверенно произнес Кошкин, оптимистично не собираясь задерживаться в кабинете начальника.

– А знаете, что я думаю, Степан Кузьмич, может ему помогли?

– Не понял, кому, скелету? Тут, Дмитрий Сергеевич, без вариантов, сам он до этого ящика вряд ли бы додумался.

– Тьфу, на вас, деду нашему – свидетелю.

– Что значит, помогли?

– Припугнули, например, угрожали, не молодой чай дедуля, вот сердце и подкачало.

– Может оно так. А может и не так. От увиденного на балконе, тоже могло старику не поздоровиться.

– Не нравится мне ваше настроение, Степан Кузьмич. Может эдак, может так. Следствие, какое событийное вырисовывается. Кто бы мог предположить? Что у нас по пропажам?

– У нас процесс, Дмитрий Сергеевич. Работаем, разрешите идти, дел много.

– Ну, если так, если процесс и дел много, тогда, конечно, не смею больше задерживать.

Кошкин медленно, точно нехотя повернулся к двери. Собрался было что-то сказать, передумал.

– Степан Кузьмич!

Следователь остановился, вернулся к столу своего начальника и внимательно на него посмотрел.

– Не мне вас учить. Но знаете что, мне кажется, здесь всё намного проще, банальнее что ли. Не надо так глубоко копать.

Кошкин прикрыл глаза, мысленно вступил в диалог: «Дмитрий Сергеевич, ну, какой там копать? Взрыхлить не знаешь где. Всё предельно просто и не за что ухватиться. Всё предельно ясно и одновременно ничего не понятно. Какое тут глубоко?» Рындин понял, что его «старый лис» включил и перешел в режим внутреннего с ним, ведомого только сыщику, диалога.

– Ну, кому это выгодно? Номвиль была богатой женщиной.

– Она всё завещала своему молодому мужу, который в данный момент проживает во Франции.

– Вот. Всё же очевидно.

«Может, в чьи-то очи это и видно» – тихо пробормотала чуечка следователя Кошкина и загрустила.

– Что-то? Я не расслышал.

– Как версия, говорю, возможно.

– Дарю, не жалко. Обращайтесь.

– Если мы принимаем тот факт, что в бабусином сундуке прикопан некто другой, а не молодой супружник.

– Как то я об этом…

Зазвонил телефон и Степан Кузьмич, воспользовавшись, случаем, ретировался из кабинета полковника.

Он как-будто плыл, временами ныряя с головой в неведомое бытие. Где был тот мир, в котором осталась его прежняя жизнь, полная ужаса приближающейся смерти? Где был он сам? Расплывчатость сознания пугала и успокаивала одновременно. Бесформенный и нечувственный, он казался себе невесомым и несуществующим, без горечи потери и ужаса произошедшего. Но как только в сознание вторгалась боль, осязая себя частично, он захлебывался таким потоком беды, что снова и снова поднимался на мост и шел навстречу ослепляющему всё поезду.

Откуда взялся этот старик? Зачем, кто его просил, кто ему позволил, вмешиваться? Это было только его право. Его жизнь! Он так решил. Что теперь будет? Иван попробовал сквозь боль пошевелиться. С этой мукой невозможно жить, с этим адом внутри невозможно дышать. Как объяснить, что всё напрасно, всё бессмысленно. Никто его не слышит. Как рассказать, что всё для него закончилось там, когда она… эта женщина не поверила ему, презирала, называя безродным проходимцем. Кого, его? Зачем, она… эта женщина, на встречу с которой он решался несколько месяцев и никак не мог отважиться, оттолкнула, отдернула руку, как от прокаженного? Почему не выслушала? Ну, что ей стоило, он же ничего не хотел, ничего не просил взамен?

Она должна, должна была… Разум снова начинал путаться, перед глазами мгновенной вспышкой возникало и исчезало её лицо. Она должна была его хотя бы выслушать. Злые, черные помыслы, обступающие сознание шептали, убаюкивая гнев: «Всё правильно. Она это заслужила. Так ей и надо. Пусть получит по заслугам». А где-то внутри маленьким мальчиком плакало сердце: «Почему так? Почему? Я не хотел. Я ведь так не хотел! Я хотел по-другому!»

Он лежал один в неизвестной комнате, не понимая, что происходит. Иван тихо позвал на помощь. Черные помыслы одолели его. Никто не откликнулся. Он попробовал встать, ничего не получилось. Сползти с кровати тоже не удалось. Подтянувшись на руках, рывком с криком приподнял непослушное тело, и практически выпал на деревянный пол, сотрясаясь от боли.

Лицом вниз, упираясь лбом в прохладный пол, Иван кричал внутрь Ему одними губами: «За что, Господи?! За что?!» Перевернувшись на спину, распластавшись всем телом, зажмурился от прилива скопившихся слез. Закрыв рот ладонями, тихо застонал, запрокинув голову назад: «Видишь меня? Видишь?! Зачем мне такая жизнь?!» Приподнявшись на локтях, стуча кулаками в пол, закричал, что было мочи: «Ну, ответь! Где ты? Зачем она мне?!»

За окном со снежным хрустом приближались шаги. Затем всё смолкло, и Иван испугался, что никто не придет. Он хотел закричать: «Эй, кто-нибудь!», открыл рот и увидел в углу полумрака комнаты Его. Он смотрел на Ивана так, как смотрит отец на неразумного ребенка. В этом взгляде не было ни капли упрека. В нём было всё, что способна вместить любовь родителя: покой, радость, тепло, сострадание. Лампада, горящая перед ликом Спасителя, озаряла Его живым светом. Иван сложил три пальца правой руки вместе и как смог попытался перекреститься. Ничего не получилось. Шаги за окном снова продолжили своё движение. Они приближалась и стали слышны уже за дверью.

Иван снова лег на пол, на спину. В отблесках лампадки на стене ему привиделись маленькие светлячки с крошечными крыльями. Они беззаботно кружились, взявшись за руки. И было в этом какое-то волшебство и тихое умиление для его измученной души.

В пропажах, после смерти Эмилии Францевны, значилась и её любимая кошка. Не в смысле живая, мяукающая, а древняя черная, покрытая золотом и драгоценными камнями, богиня Баст. Степану Кузьмичу для полноты ощущений только этой самой кошачьей богини и не хватало. Ну, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Совершенно вне графика дел на день, Кошкин отправился к брату погибшей Номвиль, бесцеремонно нарушая планы окружающих. Сыщик не предупредил Генриха Францевича о своем визите. Со Степаном Кузьмичом такое случалось, когда он совершал поступки, руководствуясь глубоким знанием сыскного дела. Интуиция, или «чуечка», как по-свойски называл её Кошкин, и на этот раз не подвела.

Хозяин встретил следователя настороженно и дальше прихожей не приглашал. Надушенный дорогим, хорошим парфюмом, в халате на голое тело, Генрих Францевич, явно чего-то опасался. Усыпив бдительность негостеприимного хозяина, Степан Кузьмич стал доставать исписанные мелким подчерком листки следственного дела. Неуклюже и благополучно их рассыпал по всей прихожей. Искренне извиняясь, собрал, что разбросал и отправился в гостиную.

– Нет ваших подписей в протоколе допроса, Генрих Францевич. Как так могло произойти? Это же не порядок.

– Позвольте!

Номвиль, от возмущения перешел на фальцет. Он отправился в собственную гостиную за настырным следователем, кипя от негодования.

– Да, я что? Позволить, или нет – это не мне решать? Есть же порядок, надо соблюдать.

– Я везде расписался. Я прекрасно помню.

– Вот, видите, не везде.

– Да, что вы тут разложились, давайте скорее, я подпишу.

– Скорее никак нельзя. Следствие, это вам не гонки на скорость. Тут спешка не к чему. Она, знаете что, даже опасна. Один раз уже поспешили. А вы что чем-то заняты? Я вас отвлекаю? Может вы не один?

– Занят, конечно. Почему не один, один. Я проживаю один.

Громко и внятно, точно для слабоумного объяснил Номвиль, подталкивая при этом следователя к столу.

– Давайте свои бумаги.

Степан Кузьмич наклонился вперед и до слез натужно закашлялся. Номвиль уставился на него и попятился назад.

– Вы больны? Зачем вы ходите по улице?

Кошкин покачал головой, продолжая свой эксперимент, и жалостливо попросил: «Воды. Дайте, пожалуйста, воды». Генрих Францевич, не ощущая подвоха, бормоча, отправился на кухню.

Сыщик тем временим, бодро выпрямившись, проник в спальню. То, что он там увидел, порадовало Степана Кузьмича: «Ай, да Генрих! Ай, да молодец!» Как ни в чем не бывало Кошкин, уселся в кресло гостиной. Генрих Номвиль, сопя от недовольства, принес ему стакан вода.

– Что же вы, голубчик, вретё?

От такого вопроса Генрих Францевич, замер как вкопанный и заморгал.

– Ну-с? Ничего не хотите мне рассказать?

– Вы это про что?

– Как про что? Про богиню конечно.

Генрих выпил, принесенную сыщику воду. Сел в кресло напротив Кошкина и с чувством собственного достоинства произнес.

– А что собственно происходит? Имею право!

– Да ничего вы не имеете!

– Не надо завидовать! Могу себе позволить. Да, она молода, юна и прекрасна. Но, она любит меня, понятно!

– Генрих Францевич, вы сейчас о чём? О той молодой особе, которая покоится в вашей кровати?

Номвиль пересек комнату и практически навис над сыщиком.

– А вы о ком?

– А я, любезный, о той богине, на голове которой разместилось бельё вашей юной подруги.

Кошкин стремительно вырос перед стариком. Взяв его за плечи, легонько встряхнул, и тоже понизил голос.

– Не вздумайте отпираться? Что вы ещё позаимствовали из коллекции своей сестрицы?

Номвиль, отмахнувшись от сыщика, опустился опять в кресло.

– Больше ничего, практически ничего, так пустяки.

– Пустяки?! Генрих Францевич, сколько стоит эта кошка? Я имею в виду, не историческую, а её финансовую стоимость.

Номвиль пробормотал что-то невнятное. Поднялся на ноги и нервно заходил по комнате. Вернувшись к Кошкину, посмотрел на него с мольбой.

– Ну, зачем? Зачем ему такие редкие вещи? Он что их оценит по достоинству? Это же XVIII – я династия фараонов, 1400 год до н. эры.

Номвиль отлучился на несколько секунд. Он вернулся в гостиную с другими кошками. Эти древние амулеты были изготовлены из золотисто-фиолетового аметиста и в свете, исходящем из удаленного окна, магически поблескивали.

– Вы только посмотрите, какая красота! Это же эпоха Птолемеев, трехсотый век до н. эры. В то далекое время кошки были храмовыми жителями. Им даже разводили специальную рыбу с отсутствием чешуи. Горящие в темноте глаза этих существ, олицетворяли для египтян застывший дневной свет. Вы посмотрите, какая грация! Какая чистота линий! Тогда по состоянию кошачьих зрачков и по движению и повадкам, жрецы предсказывали погодные условия. Когда любимый питомец уходил в мир иной, хозяин в знак траура обривал голову и сбривал себе брови. А тело умершей кошки мумифицировали и помещали в саркофаг. Кошка для них была символом вечной жизни.

Рассказывая всё это, Генрих Францевич необыкновенно преобразился. Глаза его заблестели. Он как-то воспрянул духом и помолодел.

– Скажите, пожалуйста, а плеточка не у вас?

На лице Номвиля отразилась сложное сочетание чувств, ключевым в этой туче было огорчение.

– Нет, к сожалению, не нашел.

– А для чего, любезнейший, вы всё верх дном перевернули.

– Кто я?

Степан Кузьмич строго кивнул и снова приблизился к Номвилю.

– Нет?

– Зачем мне переворачивать, я что варвар?

– Понятно. Генрих Францевич крайний вопрос.

Номвиль с облегчением вздохнул, выпроваживая следователя в коридор.

– Слушаю.

– Чей труп находился в доме вашей сестры?

– Когда? То есть, я хотел сказать, что я никого не видел… труп, у Эмки, как, как это?

– Как, как… прикопан в сундуке со всеми египетскими почестями.

Неподдельный ужас, перекосивший физиономию старика, вывел его из списка подозреваемых лиц.

Борщ удался на славу. Евдокия Ивановна Кошкина любила хлопотать по хозяйству. Ей нравилось, когда её Степушка был сыт и доволен. Готовила она вдохновенно и очень вкусно. Если бы Степан Кузьмич не уважал физкультуру и не тратит столько сил на работе, он давно бы превратился в круглого толстячка с лоснящимся от жирка лицом. Каждый раз супруги давали себе клятвенное обещание кушать после шести чисто символически. Расстановка и калорийность вечерних блюд не противоречили таким намерениям. Но приготовленная пища была такой вкусной и разнообразной, что со временем Степан Кузьмич, махнул рукой на килограммы и добавил к своему утреннему моциону парочку упражнений на укрепление мышц брюшного пресса и приседания.

К первому блюду прилагался румяный курник. Хотя в принципе, он был вполне самодостаточным и сытным блюдом, объединяющий золотистой пышечкой переложенные внутри жареными грибками и куриной грудкой масленые блины. Если ещё в эту благородную компанию припустить домашнюю сметанку, гурман не устоит. Аромат обеда распространился по всей квартире Кошкиных.

Евдокия Ивановна, подошла к секретеру мужа и достала уже знакомую её, египетскую книжицу. Уж очень было интересно, что там будет дальше с этой женщиной, объявившей себя царем – фараоном. Вот ведь были времена. Как только она на такое решилась, носить накладную бороду, мужскую одежду, оставаясь при этом очень красивой и привлекательной женщиной? А то, что она была такой, не оставалось сомнений. Рядом с нею находился мужчина, который её любил и готов был для неё на всё.

Это Сенмут, простолюдин, дошедший благодаря своим талантам до самых верхов власти и знати. Как такое было возможно? Безродный сын провинциального бедного писца становится жрецом? В своей гробнице Сенмут напишет: «Я был величайшим из великих по всей стране. Я был хранителям тайн царя во всех его дворцах, советником по правую руку владыки. Я был полезен царю, верен богам и беспорочен перед народом».

Он начал своё стремительное восхождение ещё при правлении отца Хатшепсут Тутмосе I. Этот мужчина любил её так, что придумал грандиозный мифический спектакль, во время которого ожившая вдруг статуя бога Амона поклонилась Хатшепсут, признав тем самым её дочерью бога. А это означало, что она должна заботиться о благополучии Египта, о его процветании. Вопрос о том, может ли женщина управлять Египтом, в тот момент был решен положительно. Чем впоследствии она отблагодарит, ответив взаимностью своему фавориту? Годы любви, заботы и нежности перечеркнут подозрительность и недоверие. Своей рукой она отправит его на казнь без права быть погребенным в гробнице, без права на последнее объяснение перед вечной разлукой.

Что стало с её сердцем? Оно сделалось каменным после смерти дочери, которую с такой родительской заботой воспитывал, любящий её Сенмут? Никакие заслуги не отменили её решение покарать его. Близость к божественным чревата для смертных. Всё забывается и превращается в прах за считанные секунды. Ослепление, вспышка ярости, подогреваемая тлеющими угольками страха быть преданным, однажды поглотит самое важное и дорогое, при этом уничтожив себя самого.

Сенмут хотел быть погребенным рядом с нею, в тайной гробнице без часовни сверху, потолок которой представлял собой первую в истории человечества астрономическую карту звездного неба. На ней были запечатлены небесные светила, планеты, звезды. Они делили своим присутствием египетский год на двенадцать секторов – месяцев. Каждый, из которых в свою очередь подразделялся на дни, а последние состояли из двадцати четырех часов. Для современного человека в этой карте не постижимым для понимания было расположение двух созвездий, Сириуса и Ориона. На погребальном потолке эти два созвездия находились в противоположных направлениях. Что наталкивало на мысль, в случае астрономической точности карты, о случившейся земной катастрофе, в результате которой произошли такие невероятные звездные перестановки, юг и север поменялись друг с другом своими небесными местами.

Царственный супруг Хатшепсут не годился ни в какое сравнение с мужчиной, который сделал сам себя достойным и великим. Царь был болезненным, хилым, безвольным. За всю свою жизнь Тутмос II не совершил ничего выдающегося. Если не считать одного, после себя он оставит сына от наложницы, продолжателя царской династии, Тутмоса III. Однако, для того, чтобы править Египтом, быть сыном царя оказывалось не достаточно.

Первое условие выполнено, необходимо соблюсти второе, жениться на девушке царского рода. На престол Египта мог взойти только мужчина, наследник по женской линии. Для этого Тутмосу II – сыну наложницы, потребовалось жениться на Хатшепсут – дочери царя и царицы Египта. Дворец правителя Египта, как тысяча и одна ночь сказочницы. Десятки комнат, много женщин и очень много интриг. Если бы только Хатшепсут родилась мальчиком. Ей не пришлось бы ничего придумывать, она бы стала следующим правителем Египта после своего отца. Он умер, когда ей исполнилось двенадцать лет. Только в ней текла чистая царская кровь, но она вышла замуж за сына наложницы, став обычной женой безвольного правителя.

Чтобы было с нею, без разумного и влюбленного Сенмута? С его гениальной способностью договориться с кем угодно: с армией, которая недолюбливала Хатшепсут, со жрецами, которые так никогда и не простят ей казнь Сенмута, и даже с неприступными номархами, которые обладали при фараоне действительной властью. Этот достойный муж так и не женится и не оставит потомство. Что считалось редкостью для египтянина. Так мог поступить только больной или проклятый богами человек.

Евдокии Ивановне стало жалко этих египтян. Всё как обычно, как во все времена. Безвольный правитель, амбициозная красавица – жена.

Готовясь к путешествию в загробную жизнь, Хатшепсут позаботится о нем, отдавая самое лучшее. Для погребения Сенмута приготовят царский саркофаг. Это непозволительная роскошь с её стороны, но такова была воля женщины фараона.

Его спустя тысячелетия археологи обнаружат пустым. Она лишит Сенмута жизни и этого своего царского дара.

Возможно, была ещё одна причина, благодаря которой решилась участь несчастного Сенмута. Божественная Хатшепсут влюбилась. Имя этого мужчины не сохранилось для потомков, но она назовет его так: «Ближайший и бесценный друг царицы, тот, кому доверяют самое сокровенное. Тот, кто близок очам и сердцу царицы».

– Ты, Ванюша, больше так не делай! Старый я уже стал. В следующий раз и не подниму. Сам должен понимать, пади не маленький, ноги поломанные. А как срастутся не так? Что делать будем? Ломать?

Иван ничего не отвечал. Он снова лежал на кровати с закрытыми глазами. Ему было стыдно.

– Ванюшка, никак спишь? Ты уж пожалей меня старика. Что молчишь? В горле пересохло? Накричался тут один. Может водички?

Иван утвердительно кивнул головой. Вода показалась ему такой вкусной и приятной, как-будто ничего лучше и не существовало на белом свете. Она струилась вовнутрь больного тела прохладой и благодатью. Вот так бы пил и пил бесконечно, но стакан опустел. И Ваня, отдавая его незнакомому мужчине, впервые внимательно рассмотрел его.

– Спасибо. Как вас зовут?

– Иоанн.

– Это значит Иван? Значит мы с вами тёзки?

– Выходит, что так.

Старичок поправил подушку, усадив больного повыше.

– Ты теперь, Ванюша, мой крестник.

– Я не крещеный.

Ивану на мгновение показалось, что теплая приветливая улыбка старца исчезла, а небесно-голубые глаза сделались серьезными.

– Не крестил меня никто.

– Может, ты не помнишь? Многих маленькими родители крестят, после рождения.

– Моим родителям было не до этого.

Он закрыл глаза и снова представил лицо матери светлое и родное, а потом наваждением возникла она… эта женщина.

– Повезло, когда маленький. Не надо выбирать. Родился и уже с Богом.

Старчик Иоанн поставил стакан на стол, и, глядя в окно, что-то тихо запричитал, понятное только ему одному. Потом подошел к иконе Спасителя, перекрестился.

– Не всегда, Ванюша, не всегда. Ведь оно как бывает: родился, крестился, женился, может, на что и сгодился, помер и потом Бога узнал.

Он сказал это так сочувственно и проникновенно, как если бы скорбел об этом человеке.

– Разве он один такой?

– Кто?

– Кто помер и Бога узнал. Разве мы не так?

– Не так, совсем не так.

Старичок перекрестился, и в глазах его снова засветились теплые маячки.

– Вот, Ванюш, послушай, Сама Богородица тебя своим покровом укрыла. Ты в какой день надумал мысли свои черные, знаешь? Вижу, что нет. Собор Пресвятой Богородицы. Царица наша Небесная, углядела тебя, Матушка наша!

Он перекрестил Ивана, поправил одеяло и погладил его по голове.

– Вся нынешняя твоя жизнь – это Её промысел и заступничество. Вот как, скажи мне, ты за этот выступ мог зацепиться? А потом на основание бывшего фонаря, как тебя на несколько метров занесло? Как ты там задержался, если без чувств был? Молчишь? На рельсы кулем свалился уже тогда, когда поезд прошел. Я стою, смотрю, глазам своим не верю. Молюсь Ей, Царице Небесной… молюсь Преблагословенной… молюсь Пресвятой Пречистой… а ты весишь, не шелохнешься. Да, вот такие дела, Ванюшка. А что я мог сделать? Ты прыгать собрался, я тебе кричу, да какой там. Вижу, летишь уже камнем вниз. Я к мосту бегом, как мог. Бухнулся на колени, не успел, думаю, глаза закрыл, и зову Её, заступницу нашу. Так пока поезд ехал, глаз не открывал. А потом смотрю, лежишь ты. Аккуратненько так головой на насыпь. Побежал к тебе, сердечко послушал, Ванюша, а ты живой.

– Откуда вы взялись на мою голову?

– Ты, Ванюшка, знаешь что, не дури! И глазищами меня своими не буравь, без толку затея. Смысла нет, за жизнь цепляться? Это ты, парень, брось! Слышал, что я тебе сказал, брось! Его искать надо?

– Кого искать? Кого?

Иван вспомнил свой черный день другой жизни, как она пятилась назад и смеялась ему в лицо. Он вспомнил, что случилось потом. Как он бежал на этот мост, спотыкался, падал, вставал и снова шёл из последних сил. Его тело, как и тогда, начала сотрясать дрожь.

– Кого искать? Я спрашиваю, кого? Бога?

– Я про смысл, Ванюша, про смысл. Ты верно не там за ним ходил. Не по тем дорожкам.

– Чепуха всё это, слова одни!

– Конечно, слова. А как без слова? С него всё началось. А Бог, сынок, Он сам нас найдёт, ты только сердце приготовь, чтобы оно для милосердия билось.

– Где, оно – это ваше милосердие? Где это ваше хваленое милосердие?!

Он одержимый бедой, бил святыми словами наотмашь, разуверившись во всём. Иван уставился в потолок. На губах застыл третий вопрос, самый острый и страшный.

– Где этот ваш…

Старчик закрыл ему рот маленькой, сухой ладошкой. И тихонько запел:

«Во Царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем.

Блажени нищии духом, яко тех есть Царствие Небесное.

Блажени плачущии, яко тии утешатся.

Блажени кротции, яко тии наследят землю.

Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся.

Блажени милостивии, яко тии помиловани будут.

Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят.

Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся.

Блажени изгнани правды ради, яко тех есть Царствие Небесное.

Блажени есте, егда поносят вам, и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради.

Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех».

И как-будто бы кто-то невидимый взял его злобу, взял Иванову черную беду двумя руками, сжал покрепче и приподнял легонько так, над головой. И она, беда эта Иванова, вдруг стала чем-то инородным, существующим островком вне его самого и этого странного старика. Да, кто он вообще есть, что обладает такой силой? Мысли его постепенно стали путаться, глаза закрылись и он задышал легко и ровно, забывая обо всём.

– Вот и поспи, Ванюша, поспи. Слаб ты ещё, мил человек, со своим злом тягаться. Всему своё время. Довольно каждому дню своей заботы.

Глава 4

Кошкин медленно передвигался по кабинету, давая тем самым возможность посетительнице прийти в себя. Следователь не любил эпатажных людей. На них приходилось тратить в несколько раз больше времени, которое у сыщика было на вес золота.

Дама неопределенного возраста в огненно-красной юбке и такого же цвета, спускающихся ниже пояса бусах, нервно поправляла рыжие волосы. Своим присутствием она, непостижимым образом заполнила весь кабинет. Пальто Эмилия Хлебникова оставила при входе на вешалке, шарф ядовито зеленого цвета там же на стуле. Сумку, напоминающую торбу разместила слева от Кошкина, а сама уселась справа. У Степана Кузьмича от неё уже рябило в глазах. Всё бы ничего, но в звуковом плане происходила такая, же вакханалия. Дама вздыхала, охала, принялась было рыдать, но наткнувшись на холодный взгляд Степана Кузьмича, передумала.

В течение этого часа Кошкин знал про эту Хлебникову практически всё, и ничего из того, что ему бы хотелось, он не услышал. Разговоры о тетке, прекращались на полуслове.

– Эмилия Генриховна, вас назвали в честь вашей тёти?

– Возможно, такое редкое и пронзительное имя. Вы не находите?

Кошкин ничего не находил и тем более что-либо пронзительное. Она размахивала перед его лицом костлявой рукой в подобных по окраске бусам, гремящих браслетах. Степан Кузьмич взял дырокол, и со знанием дела вложил его в руку Хлебниковой. Та замолчала и уставилась на предмет в своей руке.

– Это мне?

– Да, держите его ровно, двумя руками.

– Это же …я правильно понимаю?

– Всё верно. Не отвлекайтесь. Просто держите ровненько, это поможет вам сосредоточиться на поставленных вопросах.

– Это что, специальное приспособление?

– Да, но оно не для всех.

– Да?

Кошкин хотел было ответить, что оно конкретно и исключительно для вас.

– Для очень неординарных женщин.

– О, какое понимание, спасибо! Действительно в моей жизни практически всё неординарное. Причем с самого начала. Когда я родилась…

– Эмилия Генриховна, это очень интересно, но давайте поговорим о вашей тёте. Как часто вы общались? Не припомните, когда это было в последний раз. Какое у неё было настроение? О чем вы говорили?

– Не помню.

– Не помните, о чем говорили, или, когда это было? Что конкретно вы не помните?

– Я с этой вашей штукой совсем не могу сосредоточиться.

– Эмилия Генриховна, вы по каким-то причинам не хотите говорить о вашей тёте? Она вас чем-то обидела?

Хлебникова сверкнула глазами и треснула дыроколом по столу. Провела рукой, гремящей браслетами, вдоль горла.

– Как можно охарактеризовать ваши отношения с Эмилией Францевной?

– Вынос мозга.

– Что простите?

– Это если кратко и точно.

– Чьего мозга?

Дама, отодвинувшись от Кошкина, забарабанила тонкими пальцами по краю стола. Красные браслеты застыли в вертикальной позиции. Только один, самый тонкий, отделившись от остальных, завис над запястьем.

– Моего разумеется.

– Поподробнее, пожалуйста.

Она взяла со стола дырокол и стала пробивать дыры в мифическом документе.

– Это долгая история.

Степан Кузьмич, глядя на её старания, подумал, ну, хоть что-то.

– Я никуда не спешу.

– Да это совсем не интересно.

– И всё же.

Хлебникова оставила в покое дырокол и стала наматывать длинные пряди рыжих волос на тонкие пальцы. Браслеты ожили.

– Понимаете, она просто ненавидела, поедом ела.

– Вас?

– Ну, причем тут я.

Эмилия Генриховна замолчала, ушла в себя, достала из своей сумки – торбы носовой платок, всплакнула. Кошкин с ужасом подумал, что сейчас начнется следующий акт драмы под названием «трагедии неординарной Эмилии Хлебниковой».

– Да, как она могла?

Женщина замахала платком, кивая головой и всхлипывая.

– Я просила её как человека. Нет, я её умоляла оставить его в покое. Какое ей дело, в конце-то концов!

– А тетушка не унималась.

– Какое там… старая ведьма! Она одолжила ему большую сумму денег на длительный срок.

Степан Кузьмич не видел в этом теткином поступке ничего предосудительного.

Чуть было не спросил: «В чем подвох?» Хлебникова опередила его. Она как-то сразу поникла, сложив выразительные кисти на колени.

– Вы понимаете, он вложил их в дело. А она… Непостижимо, чудовищно… через два дня Эмма потребовала их обратно. Бессердечная!

– Ну, подождите, так сразу и бессердечная. Она же пыталась ему помочь, следовательно, ей было его жалко.

– Я вас умоляю, тётя Эмма не знала такого понятия, как жалость. Она ненавидела его. С такой своей надменной улыбочкой. Я говорила ему, я предупреждала. Вы знаете, он прекрасный человек и так пострадал из-за неё. Эмма добилась, чего хотела.

– Но они, же родственники.

– Как бы ни так. Никогда она не породнится с обычными людьми. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Знаете, как она его называла? Безродный Эдя.

Брови следователя взмыли домиком, округляя глаза. Называть своего внучатого племянника Леонида каким-то Эдей.

– Почему Эдя?

– Потому что он – Эдуард. Ну, что вы так удивляетесь, Эдуард Петрович Хлебников, мой бывший муж.

Вот тебе неожиданный поворот, получите товарищ сыщик нового подозреваемого. А кто сказал, что эта рослая, крепкая, энергичная дама не решила отомстить ей сама. И точно в подтверждение его мыслей Эмилия Генриховна твердым голосом произнесла.

– Больше замуж я не вышла. У меня было много предложений, но я однолюб. А потом мне кажется, что Эмма извела бы любого.

– Почему?

– Как бы вам это объяснить. Я сама не сразу поняла такое отношение к чужому счастью. Если кому-то где-то хорошо, надо всё разрушить, восстанавливая справедливость.

– Какую справедливость.

– Чтобы у всех всего было поровну.

– Разве это возможно?

– Для отдельно взятых злодеев и злодеек видимо да.

– Вы до сих пор не можете её простить?

Хлебникова прикрыла глаза, сдерживая слезы. А потом посмотрела на Степана Кузьмича почти с сочувствием.

– Вы хотите знать, что я делала, когда это произошло? Я была на даче. Меня многие видели, соседи в том числе. Я простила её, не сразу, конечно. Ещё несколько лет назад, я была бы рада её смерти.

– А сейчас?

– Нет. Тётя имела всё и её ничего не радовало. Такое количество мужчин и нет искренней привязанности и любви, нет детей. Да, мой Лёнечка не безупречный сын. Но я родила его от любимого мужчины. В то время мы были так счастливы. С годами прошлое становится всё ближе. Ты вспоминаешь, детали, своё состояние, переживаешь по-новому.

Кошкин посмотрел на сидящую перед ним собеседницу с интересом, все-таки удалось, разговорил он её. Женщина с островком тихого счастья внутри. Сыщик подумал, что права она на все сто процентов. Мы носим в своей памяти дорогие воспоминания, своих любимых и близких людей, как бы далеки они не были и где бы ни находились. По сути, мы из этого и состоим, из любви, верности и преданности. Если этого нет, пустота, ненужность, неприкаянность, неприкосновенность.

– Эмилия Генриховна, где я могу увидеть вашего бывшего мужа.

Она молчала, закрыв глаза, по щекам сначала робко, а потом стремительно побежали слезы. Женщина покачала отрицательно головой.

– Вы не знаете?

– Мы встречаемся на Савеловском кладбище.

– Простите, я не знал.

– Ничего.

Она собрала свои вещи и направилась к выходу. Потом повернулась и тихо сказала: «Он покончил собой, выпрыгнул из окна восьмого этажа. Простите, я больше не могу вам ничем помочь».

Её действительно назвали в честь тетки, Эмилии Францевны Номвиль, но ей это имя свершено не подходило. И все домашние, потеряв при общении в быту первые два слога имени, называли девочку просто и ласково, Лия. И ей это очень нравилось.

Когда тетя Эмма сломала себе шейные позвонки, упав с высоты балкона собственного дома, Эмилия Хлебникова испугалась. Сколько раз она желала ей смерти страшной, ужасной, мучительной. Сколько раз она клялась на могиле мужа, что отомстит, что покончит с этой старой ведьмой. Но не то, чтобы отомстить, даже возразить не могла своей тетке, когда та после похорон Эдуарда продолжала говорить о покойнике плохо. Единственное, на что она тогда осмелилась, деликатно напомнить тетке о том, что об умерших не принято говорить в таком тоне. На что Эмилия Францевна, передразнив её, рассмеялась и обозвала племянницу странным словом – тетёха. Это непонятное слово Лию тогда совсем не обидело. Ей оно показалось каким-то тоже пострадавшим от её тетки. Лия собрала все свои силы, сжала кулаки и выпалила Эмилии Францевне в лицо страшные слова о том, что та никого не любит, что это она убила её мужа. Сказав это, Лия сама удивилась своей смелости. Потом стало легче.

– Не радуйтесь! Вам не сойдет это с рук. За всё воздастся. Вам отомстят!

Тетя Эмма была невозмутима. Казалось, что эта ситуация её даже забавляла.

– Кто?

– Кто надо.

– Уж не ты ли, тетёха?

Лия приблизилась к тетке и прошептала, пристально глядя той в глаза.

– Да пусть лучше тетёха, чем убийца.

– Замолчи, что ты несешь?!

– И не подумаю.

– Прекрати, говорю тебе, глупая, ты меня еще благодарить будешь, когда одумаешься. На что бы ты с ним жила, на его фантазии?

– Не ваше дело. Мы любили друг друга. Многие люди живут, не думая о богатстве. Понимаете? Им хорошо и без этого. Людям бывает всего достаточно, когда они любят.

– Ты больная. И такого же ненормального себе подыскала.

Тетя Эмма потеряла интерес к собеседнице и явно давала понять, что ей этот диалог надоел.

– Он нормальный, перестаньте говорить о нем гадости! Я не хочу это слушать.

– Да, пожалуйста, только нормальные люди в окна не прыгают.

– Вы что не знаете, почему он это сделал? Вы – ведьма, самая настоящая мерзкая ведьма! Это вы своими деньгами уничтожили его!

– Что ж он так легко купился?

– Он не купился. У вас не вышло его купить.

Тетка, как ни в чем не бывало, налила бокал вина и осушила его.

– Да? А что вышло?

– Вы не сломили его. Такие люди как вы, точно чума, зараза, от которой нет спасения.

– Ну, спасибо, не знала таких подробностей. Всё, достаточно на сегодня.

– Ты умрешь также ужасно и мучительно.

Лия произнесла это как заклинание четко и уверенно, почти по слогам. Тетка икнула.

– Я, проклинаю тебя всеми силами, существующими на свете, я заклинаю твою смерть в муках страшных! Ты будешь корчиться, распластавшись по земле и захлебываться собственной кровью. И никто, слышишь, никто не спасет тебя. Даже твой жук-скарабей не поможет. Это последнее, что ты увидишь, прежде чем сдохнешь, потому, что ты проклята, проклята, проклята.

Теткино лицо исказила гримаса. На какое-то мгновение, рефреном звучащие зловещие проклятия, озадачили её. Потом она оттолкнула Лию и стала пятиться назад. Молодая женщина продолжала наступать, беспрестанно повторяя одно слово. Тетка замахнулась и ударила племянницу со всей силы по лицу. Один, второй, третий раз, хлесткие удары наотмашь звучали, настигая друг друга. Лия потом вспоминала, что ничего тогда не могла сделать. Она стояла, как под гипнозом, совершенно не чувствуя боли, раскачиваясь из стороны в сторону, повторяя: «Проклята! Будь проклята!» Ей казалось, что это никогда не кончится. Что тетка сейчас убьет и её. Из разбитого носа потекла кровь, и только это остановило проклятую женщину. Она брезгливо вытерла руку о блузку племянницы. Цепкими пальцами схватила её за подбородок.

– Поняла? Поняла, я спрашиваю? Или мне продолжить?

– Не-на-вижу.

– А мне плевать!

– Ненавижу, ненавижу!

– Кто ты есть, чтобы меня ненавидеть? Иди, плачь по своему нищеброду, а ко мне не суйся.

Тут на Лию нахлынула такой силы злоба, что дальнейшее она помнила смутно. Схватив двумя руками тетку за волосы, она толкнула женщину на пол. Навалившись всем своим весом, Лия стала душить её. Прижав теткины руки крепко к полу, а коленями упираясь той в пах, она давила изо всей силы лбом ей прямо в горло, приговаривая: «Проклята. Будь проклята». Слезы вперемежку с кровью текли на белоснежный воротник теткиного платья. Она плакала и шептала: «Это тебе за Эдечку. Это тебе за моего Эдечку».

Женщина, лежащая под ней начала хрипеть и судорожно дергаться. И в это мгновенье Лия увидела его лицо, так четко и ясно словно наяву. Она увидела своего мужа здорового и молодого. Всё смешалось в голове, размывая границы реальности. Он улыбался ей и что-то тихо говорил, кажется, звал. Лия отпустила теткины руки и прикрыла глаза, в надежде, что муж не исчезнет. Не отнимая рук от лица, она встала на колени и потеряла сознание.

Эмилия Францевна в дальнейшем уговорит брата поместить племянницу в психиатрическую лечебницу. Но страшный кошмар здорового человека в сумасшедшем доме поможет со временем ей научиться жить без любви, жить без него, вернее выживать.

Чужая душа – потемки. Степан Кузьмич рисовал загогулинки на листочке бумаги, которые выстраивались в замысловатую цепочку. Вот так Эмилия Францевна, добрая душа. Правильно говорят: «Добрыми делами выстлана дорога в одно нехорошее место». И что теперь с этим делать? В какие тут три дня можно разобраться? Если практически каждый человек, судьба которого переплеталась с погибшей, желал ей недолгих лет жизни. Страшно подумать, прожил человек жизнь, долгую, сытую, ни в чем, не испытывая недостатка. А что потом? Что осталось после этой долгой и сытой жизни? Кто придет проститься и простить, кто искренне поплачет?

Он вспомнил похороны Эмилии Номвиль. Теперь ему стало многое понятно. Лия Хлебникова, названная в честь своей тетки. Простила ли она ей свою разрушенную психику и жизнь? Мать Лии умерла, когда та поступила в университет, не успев даже нарадоваться на взрослую дочь. Тетка, родная, ближайшая по крови для девочки, могла стать ей матерью, защитить, поддержать, полюбить. А что сделала она?

На столе сыщика мелодией Рыбникова из «Барона Мюнхгаузена» ожил телефон. Степан Кузьмич не шевелился. Прекрасная музыка наполняла воздушное пространство. Он не спешил отвечать. После таких мыслей ему не хотелось ни с кем разговаривать.

Странным и каким-то мистическим было совпадение способа гибели этих двух людей: Эмилии Францевны и её зятя, Эдуарда Хлебникова. Чуечка помалкивала. Может, существует некто третий, кто восстановил таким страшным образом справедливость? Возможно, это сын Леонид? Хотя Степану Кузьмичу он показался щупленьким и неказистым. Но для такого страшного дела много силы не надо. Подтолкнул бабушку в нужный момент, тем более, что та перед этим позвонила себе несколько бокалов яблочного бренди. Бутылка этого напитка останется стоять на столе, как безмолвный свидетель случившегося. Бабуля пила кальвадос в одиночестве. Значит гость, который сопроводил её в последний путь, был непрошенным.

Не всякая бабушка перед сном отдыхает со стаканчиком кальвадоса. Родился этот древний напиток в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году. Технология производства сходна с коньяком, но, то из чего делается кальвадос, то есть сырье совершенно другое. В данном случае, это специальные сорта яблок, а если быть абсолютно точным, яблочный сидр. После перегонки напиток отдыхает и благородно старится в нормандских дубовых бочках, приобретая древесные глубокие чарующие ароматы. Но и это ещё не всё. Самое интересное начинается после, когда отдохнув и достаточно состарившись, смешиваются напитки разных возрастных категорий, для получения одного совершенного образца кальвадоса крепостью сорока градусов.

Comte Louis de lauriiston Hors d’Age. Надпись на бутылке, можно было понять как «слишком стар, чтобы определить возраст». Бабушка пила кальвадос с долгим и пряным послевкусием, который только за последние годы получил три золотых медали и одну серебряную. Кто, и по какой причине прервал это чудесное времяпрепровождение? Следы борьбы отсутствовали. Старушка по доброй воле шагнула, повернувшись спиной в небытие. Если бы не силуэт мужчины, который видел свидетель произошедшего, можно было бы всё списать на Comte Louis de lauriiston Hors d’Age. Но разве после таких напитков могут посещать голову беспокойные, черные мысли? Недаром его так уважают жизнерадостные французы.

Если, допустим, предположить, что бабушку навестил её внучатый племянник в такое позднее время. Она как гостеприимная хозяйка должна была предложить гостю выпить. И на столе появился бы ещё один бокал. Но это в том случае, если её не собирались убивать. Нет, ничего не получается. Леонида Хлебникова соседи знали в лицо. И со слов так «вовремя» захворавшего свидетеля в проеме балконной двери стоял крупный мужчина. Хотя, что значит крупный, насколько крупный, великан что ли?

Телефон оттрудившись, затих. Кошкин сидел неподвижно за столом и мысленно воспроизводил картину происшествия: зимний вечер, Эмилия Францевна достает плитку горького шоколада, разламывает её, нарезает тонкими ломтиками пармезан. Садится в кресло с высокой спинкой. Наливает себе кальвадос, наслаждается жизнью. Стоп, зачем она открыла балкон? Допустим, ей стало жарко. Не выходит, она одета в легкое, почти невесомое длинное шифоновое платье. В доме тепло. Приглушенный свет старомодного торшера. Она наливает второй бокал. Вытягивает ноги на маленький пуфик. Что-то засвербело и забрезжило в размышлениях сыщика. Он почувствовал, как в этой идиллии появляется некто, который и откроет этот злосчастный балкон. Зачем? Хороший вопрос. Может потому, что разговор состоялся слишком жарким и бабушка себя плохо почувствовала? А может именно для этого и открывается эта балконная дверь, чтобы бабушку того…

Одно Кошкину стало совершенно очевидным, это было не предумышленное убийство. Поздний гость его не планировал заранее. Случились обстоятельства, которые спровоцировали дальнейший ход событий. И, возможно, безмятежно отдыхающая Эмилия Францевна и предположить не могла, что крепкий мужчина, которого она приняла и не предложила выпить, решиться на такое. Что могло их связывать? Постороннего человека так поздно вряд ли она впустила бы. Курьера? Что он принес? Нет, не выходит, его бы бабуля встретила у входа. Даже, если предположим, что человек проник в дом сам. Каким образом? И о чем они беседовали? А именно это видел свидетель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.