# Пропавшие в Эдеме

Эшколь Нево

«Пропавшие в Эдеме» – последний роман популярного современного израильского писателя Эшколя Нево – состоит из трех частей, на первый взгляд не связанных между собой. В новелле «Дорога Смерти» переживший тяжелый развод мужчина, путешествуя по Боливии, встречает молодую семейную пару и оказывается вовлеченным в их странные отношения, которые стремительно продвигаются к неизбежной смертельной развязке. В новелле «Семейная история» пожилой врач, не так давно потерявший любимую жену, испытывает противоречивое влечение к молодой девушке-интерну. В третьей новелле, давшей название всему роману, муж главной героини, гуляя с ней по фруктовой плантации, сворачивает на узкую тропинку и исчезает навсегда. Его супруге не только предстоит разгадать это загадочное исчезновение, но и постараться сохранить то, что осталось от ее семьи…
«Пропавшие в Эдеме» Эшколя Нево – это роман о загадках и хитросплетениях любви: между мужчиной и женщиной, между родителем и ребенком, между человеком и тем, что он потерял навеки.
<emphasis>Впервые на русском!</emphasis>

© А. Л. Полян, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

## Дорога Смерти

Мой адвокат говорит, что, даже если мы решим врать под присягой, нужно помнить, в чем именно заключается правда. И что лучше всего записать для себя, как именно все было на самом деле. А дело было так.

* * *

Никогда раньше мне не приходилось видеть в газетах сообщение о смерти и фотографию человека, с которым я был лично знаком. Да, знаю, что в этой стране такого не бывает. Ведь со всеми нашими войнами и операциями рано или поздно на первой полосе газеты ты увидишь фотографию человека, с которым вместе учился в школе. Или служил в армии.

Но нет. Как-то мне удалось дотянуть до середины жизни и не испытать ничего подобного. Может быть, именно из-за этого меня так сильно бросило в дрожь. Обычно говорят «дрожь», когда не получается подобрать более подходящего слова, на самом деле у меня похолодели лопатки. И копчик. Я весь похолодел, глядя на маленькую фотографию, которая была даже не на первой полосе, а на одной из последних, рядом с некрологами. Смотреть второй раз не было нужды. Это он. Тогда, в Ла-Пасе, мы провели вместе всего несколько часов, но его лицо врезалось мне в память. Точеный нос. Глаза – даже на черно-белом снимке в газете было видно, насколько они светлые. Бородка – на вид как будто монашеская.

В краткой заметке под фотографией сообщалось, что Ронен Амиров, двадцативосьмилетний израильский турист, погиб в аварии на Дороге Смерти в Боливии, во время медового месяца. Его велосипед, как там было написано, не удержался на дороге и упал в пропасть. Его жена, Мор Амиров, находилась рядом и вызвала помощь, но, когда спасатели приехали, им ничего не оставалось, кроме как констатировать смерть. Тело отправлено в Израиль. Похороны состоятся в ближайшие дни.

Плакать над этим объявлением я не собирался. В тот момент у меня в жизни были гораздо более существенные поводы горевать, чем смерть этого парня, – тем более что я едва его знал. И вообще, я редко плачу. Я плакал, когда родилась Лиори – точнее, когда ее впервые положили на меня. Плакал в первую ночь без Лиори, в новой квартире, когда мы говорили с ней по телефону и она попросила меня прийти к ней во сне. Вот, кажется, и все.

Может быть, каждый раз, когда мы плачем, явным становится все, что раньше было скрыто. Как налоговая квитанция, которую тебе присылают раз в год.

Так или иначе, спустя несколько дней якобы-колебаний – таких, когда в душе ты уже все решил, – я поехал на шиву[1]. Но, только выбравшись из тель-авивских пробок и выехав на автостраду, я заметил, как волновался, перед тем как снова увидеть Мор из Ла-Паса.

Дурацкое слово – «волновался». Всякий раз, когда я провожу семинары, в конце люди говорят мне: ах, было так волнительно. И чем чаще я такое слышу, тем меньше это меня волнует. Скорее я был… взбудоражен. Вот это слово я ищу. Чем ближе к цели, тем более взбудораженным я был. Живот у меня свело, как после тренировки. Мысли будто утягивались в открытое окно. Музыка, которая лилась из радио, влетала в одно ухо и тут же вылетала из другого. И все ярче мне вспоминалось, как две недели назад Мор неожиданно ночью пришла ко мне в комнату.

* * *

Она заговорила со мной на улице. Спросила по-английски с израильским акцентом, не знаю ли я, как пройти в кафе-мороженое Хуана. На секунду я задумался, не поддержать ли игру, ответив по-английски, но что-то в ее взгляде, видимо, подействовало на меня сразу же. Я ответил ей на иврите, что как раз иду туда и они с ее другом могут составить мне компанию.

У нее загорелись глаза, она дотронулась до моего плеча – украдкой, двумя пальцами, быстро, как электрический разряд, и сказала:

– Израильтянин? Ничего себе. Никогда бы не подумала, с твоим-то ростом.

– Да, – сказал я. – Знаю. Многие так говорят. И я не совсем… в подходящем возрасте. В смысле, для путешествия после армии[2].

– А что? Сколько тебе лет?

– Тридцать девять, – признался я.

– Тебе столько не дашь, – отрезала она. В ее словах не было флирта. Просто факт.

Ее друг, который до этого момента молчал, протянул мне руку.

– Ронен, – сказал он официальным тоном, который как-то не подходил для бэкпэкеров[3].

– Омри, – сказал я и протянул руку в ответ. – Приятно познакомиться.

– А я Мор. Привет! – сказала она. Ее рука осталась прижатой к телу.

– У нас тут свадебное путешествие, – сообщил Ронен и приобнял ее.

Не только приобнял, но и прижал к себе, как будто говоря: она моя.

– Поздравляю, – сказал я и улыбнулся, стараясь, как семейный психолог, смотреть сразу на обоих, не задерживаясь взглядом на одном из них.

– А ты? – поинтересовалась Мор, когда мы отправились в путь. – Что ты тут делаешь «в неподходящем возрасте»?

– У меня путешествие после развода, – ответил я.

– Вау, – покосилась она на меня. – Оригинально!

Ронен ничего не ответил. У него была острая бородка, хорошо подстриженная, он недовольно ее поглаживал. Как будто мы нарушили какое-то неписаное правило вроде «не разговаривать на ходу».

Потом в кафе он заказал ванильное мороженое. А она сначала попросила попробовать несколько видов и в конце концов выбрала карамель. Потом я тоже сделал заказ и расплатился, говоря по-испански. Уже неделю я изучал язык, и мне нравилось перекатывать во рту непривычные слова.

– Как красиво ты говоришь! – Мор повернулась ко мне с ложечкой мороженого в руке.

– Это не бином Ньютона, я здесь учусь на курсах, – ответил я.

– И тем не менее, – сказала она и улыбнулась.

В ее улыбке не было ничего особенного. Больше всего она напоминала мне улыбку старшеклассницы женской религиозной школы. Скромная. Стыдливая. Вообще, если бы в тот момент меня спросили, я бы с уверенностью ответил, что она религиозна. Или была такой в прошлом. Большие сережки. Преувеличенная жизнерадостность. Кудри собраны под платок. Толстовка и шаровары. Как-то я проводил мастер-класс в религиозной школе в Кармиэле, и девушки там выглядели именно так. А с другой стороны, было что-то такое во взглядах, которыми она меня одаривала, когда Ронен не видел. Что-то смелое, почти отчаянное, но в рамках. Голод, что ли. Вот это слово я искал. Ее взгляд был голодным. Чего именно ему не хватало? Об этом я пока не знал.

Мы принялись за мороженое. Сколько времени нужно, чтобы съесть мороженое? Пять минут? Десять? Даже мороженое она облизывала, как царская дочь, которая величава в покоях своих[4]. Аккуратно, с чувством меры, кончиком языка, не обходя вниманием ни одной стороны конуса.

Мы вели праздный разговор путешественников. Точнее, мы с ней разговаривали, а Ронен сосредоточенно, как исследователь, смотрел на свое мороженое, будто пытался рассчитать алгоритм, управляющий темпом его таяния.

Мор сказала: мы начали в Боливии, а теперь в раздумьях, куда бы поехать дальше. Я сказал, что слышал много рекомендаций о Перу. Она сказала: да. Но в ее голосе сквозило сомнение, как будто она не была уверена, что рекомендации других имеют для нее практическую значимость.

– Сколько у вас времени? – спросил я.

– Полтора месяца.

– Очень завидую.

– Почему? А сколько времени у тебя?

– Максимум две недели, – ответил я, – больше не смогу. Из-за дочки. Меня и так раздирает от тоски по ней. А еще есть работа. На самом деле даже две недели – это слишком.

– Вау, – сказала она, бросила на меня еще один голодный взгляд и положила голову на плечо Ронену, как будто закапываясь туда, – было видно, что это движение она делала уже тысячи раз.

А он все смотрел на тающее мороженое. И молчал.

* * *

Потом они вдвоем проводили меня до хостела. Точнее, они хотели добраться до Рынка Ведьм, а это было по дороге.

Я остановился на тротуаре, рядом с открытой входной дверью.

Мор сказала: тут очень красиво. И встала на цыпочки, чтобы увидеть, что там за моим плечом, будто заглядывая за стену запретного города.

Я тоже кое-что подглядел – посмотрел на полоску кожи, которая открылась, когда ее толстовка немного задралась наверх, – и сказал:

– Внутренний двор красивый, комнаты так себе.

А Ронен сказал – это был первый раз, когда он обратился ко мне:

– Ладно, так… мы точно еще встретимся в центре.

Я сказал: да.

И все. Ни объятий, ни поцелуев в щечку, ни любопытных взглядов, ни внезапного поворота кудрявой головы после прощания. Ничто не намекало на то, что случится дальше.

* * *

На перекрестке Кабри[5] я повернул направо.

Судя по указателю, до их поселка оставалось пятнадцать километров.

Я подумал, что картонных табличек с нарисованными стрелочками и подписью «на шиву» не бывает. Только «на свадьбу».

И притормозил. Я ехал по автостраде со скоростью всего семьдесят километров в час, как будто пытаясь отсрочить прибытие. Или выиграть время для воспоминаний.

* * *

В дверь моего номера в хостеле постучали вскоре после полуночи. Я как раз поговорил по видеосвязи с Лиори – она рассказывала, что вчера на перемене снова была одна, и спросила, не делаю ли я в путешествии чего-нибудь опасного, а я успокоил ее: нет, вовсе нет, – и предложил сыграть в битбокс[6] по телефону; поднес, как всегда, кулак ко рту, чтобы дать основную тему, и мы стали придумывать рифмы к ее имени: Лиор-Лиор, вот какой в тебе задор, в жизни есть всегда простор, ты всем бедам дай отпор, – но не успели мы войти в ритм, трубку взяла Орна и сказала, что они опаздывают в школу, а девочке еще надо причесаться; и тогда мы с Лиори приблизили губы к экрану и громко чмокнулись. Потом я лег в постель, утомленный от усилий изображать ради нее, что мне весело, и подумал: ну а чего ты ожидал, идиот, что в тридцать девять лет ты сможешь путешествовать без забот, как после армии? Взял книжку Сэлинджера – я настоял, чтобы после развода она осталась у меня, – «Выше стропила, плотники» – и стал читать с того места, где остановился прошлой ночью.

Я люблю ритм повествования Сэлинджера, и поначалу стук в дверь органично соединялся с этим ритмом. Но потом было несколько секунд тишины – и стук возобновился, на этот раз сильнее, чем раньше. С синкопой. Я открыл, на пороге стояла она. Девушка из кафе-мороженого. В лосинах и обтягивающей клетчатой рубашке – совершенно светский вид. Можно войти, спросила она и прошла мимо, не дожидаясь ответа. До меня донесся запах волос, недавно вымытых. Запах женщины. Я спросил ее, не хочет ли она чего-нибудь выпить, и тут же извинился: у меня в комнате толком ничего нет. Просто я привык предлагать гостям выпить, сказал я и вдруг вспомнил: а, секунду, у меня есть вода.

С удовольствием, ответила она. Я протянул ей бутылку. Она стала жадно пить – так прикладываются к бутылке пива, чтобы набраться смелости, а потом присела на краешек моей кровати и сказала: можно у тебя кое-что спросить?

Да, конечно, ответил я. И тоже сел на кровать, но подальше от нее. Что-то в ней говорило: ближе не надо. Я прислонился спиной к стене и вытянул прямые ноги, но не слишком сильно. Следил, чтобы мои стопы не коснулись ее бедер.

Она заправила волосы за уши, так что стали видны ее сережки, и только потом повернула голову ко мне и спросила:

– Ты знал заранее?

Мне показалось, что я понял, о чем она. И все же, чтобы выиграть время, я притворился дурачком:

– Знал заранее о чем?

– Что у вас не получится, у тебя и… твоей жены. То есть… до того как вы поженились или хотя бы в первый год после этого – было заметно, что?..

– Слушай, ну… – прошептал я. И осекся. Я понятия не имел, что сказать.

Тогда она встала и начала ходить по комнате. Комната была маленькая, так что свободного места оставалось немного. Раскрытый чемодан, письменный стол, корзина для бумаг, свободный простенок, две пары ботинок на полу, одна из них покрыта засохшей грязью. Она ходила между всем этим, ее щеки покраснели, сережки прыгали, она двигалась завораживающе – это было похоже на танцевальное шоу. Танец растерянности. Она собирала волосы и снова распускала, взяла с моего стола ручку и стала нажимать на кнопку, кружилась на каблуках и чуть не налетела на чемодан, но в последнюю секунду обошла его, подтягивала рубашку наверх и ритмично похлопывала себя по лосинам, как будто отбивала ритм для своего танца, и между делом говорила, обращаясь то ко мне, то к себе самой: я очень извиняюсь, мне не стоило приходить сюда, что это вдруг я свалилась тебе на голову посреди ночи, ты ведь вообще со мной незнаком, забей, забудь, я сейчас уже уйду, ох, как стремно…

– Не уходи, – попросил я.

Она прекратила ходить по комнате. Села. Скрестила руки. Не глядя на меня. У нее были красивые пальцы. Фиолетовый лак подходил по цвету к рубашке.

– Это долгая история, – сказал я.

– Да. – Ее губы сложились в нерадостную улыбку. Она уставилась на мои кеды.

– И… я не хочу вываливать перед тобой все. Поэтому я не ответил прямо.

– О’кей. Я уж думала, что напугала тебя.

– И… Все еще слишком свежо. Я до сих пор не могу взглянуть на это со стороны.

– Когда вы вообще расстались? Это… ничего, что я спрашиваю?

– Три месяца назад.

– Действительно свежо, – сказала она и снова отхлебнула воды. Глоток поменьше.

Я взял у нее бутылку и тоже сделал глоток.

– Думаю, что… нет, знаешь что, нет, я не знал заранее, – сказал я.

Мор медленно кивала, и мне показалось, что так она выражает свое разочарование.

– Но это не значит… что нет вещей, которые понимаешь только постфактум.

– Например что? – Она повернулась ко мне всем телом.

– На-при-мер, – я растягивал слова, чтобы выиграть время для размышления, – ну, вот поскольку сейчас я путешествую, я вспомнил кое-что, что произошло с нами во время путешествия после армии.

– А куда вы поехали?

– Мы долго колебались: то ли поехать в Австралию, то ли на Восток, и в конце концов выбрали Восток – денег было маловато. И вот как-то утром я просыпаюсь в гестхаусе в Дхарамсале[7], вижу, что ее в кровати уже нет, иду на завтрак и обнаруживаю ее там: сидит в одиночестве, со скорбным лицом. И не успеваю я заказать у стойки кофе – она выпаливает: надо было поехать в Австралию. Почему? Выясняется, что за завтраком она сидела с каким-то Крокодилом Данди[8], который заливался соловьем про австралийские пустыни, и теперь она не может отойти от впечатления. Но, любимая, говорю я ей, над тобой Гималаи, у твоих ног – самая красивая в мире долина…

– Там правда красиво. Я видела фотографии.

– Вот именно! Так я сказал ей: ну сейчас-то уже какая Австралия? А она уперлась: надо было поехать в Австралию, Омри.

– И это был тревожный звоночек?

– Тогда я этого не понял. Но постфактум… Она всегда была недовольна. Работой – неважно, что это была за работа. Домом, в котором мы жили, – неважно, какой это был дом. Воспитательницей Лиори. Учительницей. Ей всегда казалось, что лучше там, где нас нет. У нас была дежурная шутка, что я – единственное, что она не меняет.

– А в конце случилось именно это.

– Не совсем.

В этот момент, насколько я помню, Мор уже лежала поперек моей двуспальной кровати. Ее поза выигрышно подчеркивала красоту фигуры, но казалось, что она этого не осознает. Что она не нарочно.

– В каком смысле «не совсем»? – спросила она. И оперлась подбородком на согнутую ладонь. Посмотрела на меня так, как будто каждое слово, которое я сейчас произнесу, будет наделено для нее невероятно важным смыслом.

– Отношения – это вроде как… джунгли, – ответил я. – Все переплетается, и трудно понять, где причина, а где следствие. Проще всего обвинить другого. Но это вранье. Я виноват… я был виноват в этом не меньше. Нужно научиться жить вместе с человеком, который почти все время недоволен. И я отдалился от нее, как будто недовольство заразно. Было и другое, о чем нельзя было знать заранее. Наша дочь… ну, скажем так, она… очень чувствительна. Входит в один процент самых чувствительных. И… мы оба менялись, каждый шел в свою сторону, и… не знаю, может быть, прожить пятнадцать лет вместе и не убить друг друга – это уже достижение, а не провал? Сорри, ты наверняка ищешь четких ответов… а их у меня пока нет.

– Ничего страшного, ты мне очень помог, – сказала она и посмотрела мне прямо в глаза.

– Правда?

Я немного распрямил ноги, и теперь мои шерстяные носки едва не касались ее тонкой талии.

– Правда-правда.

Мы помолчали, глядя каждый на свою точку на стене. И я подумал: как странно и красиво, что мы едва знакомы – а у нашего разговора уже есть свой ритм. В том числе и у этого молчания. Оно наступило как раз вовремя.

И еще я подумал, что после развода встречался с таким большим количеством людей – учеников, друзей, коллег, два раза даже ходил к психологу – и ни с кем из них не испытывал этого редкого чувства: сейчас на свете есть только я и этот человек.

И я подумал, что у Мор пухлые щеки и что, может быть, я единственный мужчина на свете, кому такие щеки кажутся сексуальными.

– Не знаю, что еще тебе сказать, – произнес я спустя четыре такта. – На самом деле мне еще почти ни с кем не приходилось обсуждать развод. Так – точно нет.

Мор снова подняла на меня глаза. Ее взгляд был теплым, но не до конца понятным. Она не придвинулась ко мне ни на миллиметр и продолжала почесывать ногтями свои лосины – такое впечатление, что скорее это был тик, а не настоящий зуд. Да, и еще: хотя она и лежала поперек кровати, но так и не сняла обувь. Она болтала ногами, свесив их с кровати сантиметров на двадцать.

Я подумал, что, если она разуется, это будет знак. Но я не был уверен, что хочу, чтобы она разулась. Существуют фантомные боли – их чувствуют солдаты там, где у них ампутировали часть тела, – так вот, мне казалось, что после развода у меня фантомная моногамия: я знал, что должен наслаждаться своей новообретенной свободой, но ни разу еще этой свободой не воспользовался. Проведя пятнадцать лет с одной женщиной, я не мог даже вообразить себя в интимных отношениях с другой. Это меня даже напрягало. Я не был уверен, что физиологически у меня все получится.

Наконец – весь ее визит продлился не более часа – Мор встала с кровати и сказала:

– Мне пора возвращаться, Ронен может случайно проснуться.

– Погоди-ка. – Я вскочил за ней. – Ты не расскажешь мне, откуда вдруг взялись все эти вопросы?

– Не могу, – сказала она.

– Так нечестно.

Я надул губы, как обиженный ребенок, а она сказала:

– Сорри, – и улыбнулась, но тон ее был серьезным. – Это для меня равносильно измене.

– О’кей. – Я сложил перед собой руки и поклонился по-японски. – Тогда… был рад тебе помочь. – А когда ее рука коснулась ручки двери, я все же осмелился: – Можно сказать тебе еще кое-что?

– Да, – ответила она.

– Пальцем в небо – ну, если что, ты просто подумаешь, что я говорю глупости, но путешествие – это… исключительное обстоятельство. Некоторые люди раскрываются с хорошей стороны, а некоторые…

– Я знаю, – сказала она. И ее глаза увлажнились. В мгновение ока. Обычно глаза наполняются слезами постепенно, но у нее это произошло очень быстро. Она отвернулась к двери, чтобы скрыть от меня слезы, а потом вдруг развернулась, сделала два быстрых шага по направлению ко мне, встала на цыпочки и поцеловала меня.

* * *

На шиве я не сразу ее увидел.

Дом был полон желающих утешить, которые скучковались в две группы: одна собралась в гостиной – шесть-семь седовласых гостей вокруг стоявшей женщины, очевидно мамы Ронена, а вторая – около кухни: четверо-пятеро молодых людей, один из них поддерживал девушку с прямыми волосами, которая выглядела так, будто вот-вот заплачет.

Между гостиной и кухней стоял рояль, крыло его было поднято, как будто кто-нибудь прямо сейчас сядет за него и сыграет или играл на нем раньше, до моего прихода, а рядом с роялем – камин, в котором потрескивал огонь. И все пространство было наполнено таким гулом, какой бывает только на траурных церемониях. Грустные приглушенные голоса, среди которых то и дело прорывался голос погромче, как будто один скрипач начинал играть соло.

Мне подумалось, что гостям надо было раздать такие записки, как на свадьбах, чтобы ты мог найти дорогу к столу, где сидят твои близкие, а если ты ни с кем не знаком, то к столу для одиночек…

И тут навстречу мне вышел Ронен Амиров.

Точнее, молодой человек, который вышел мне навстречу, был так похож на Ронена Амирова – рост, небольшая сутулость, даже монашеская бородка, – что мое сердце на два такта перестало биться.

Он протянул мне руку:

– Галь, брат Ронена. Мы очень похожи, я знаю. Нам об этом все время говорят… говорили.

– Соболезную, – ответил я.

– Мы до сих пор не можем поверить, – сказал Галь. – Все в шоке. Откуда… вы знаете моего брата?

– Из Боливии. Я там познакомился с ним и с Мор.

– В Ла-Пасе?

– Если честно, да.

– Вау, – сказал он. Я заметил, что его голос стал вдруг ниже на пол-октавы. – Спасибо, что приехали.

Я кивнул.

Он открыл рот – видимо, хотел спросить что-то еще, но потом передумал и процедил: «Мор там», – как будто в этом было что-то предосудительное, и мотнул головой в сторону угловой комнаты.

* * *

Это был вытянутый узкий кабинет, явно принадлежавший пожилому человеку. Письменный стол. Большая лампа. Вокруг – полки с книгами. Поверх стоявших книг лежали стопки других. Вплотную к полкам было приставлено несколько черных пластиковых стульев, а под окном, в дальнем углу комнаты, стояло офисное кресло: на нем сидела Мор.

По-турецки. На ногах у нее были черные шерстяные носки[9].

Она была полнее, чем мне запомнилось. И красивее. В темных джинсах и светлой толстовке с изображением Фриды Кало.

Ее кудри были собраны под заколку, сережки из ушей она вынула, но на шее, на медовой коже, поблескивала тоненькая золотая цепочка[10].

Мне было негде сесть, так что я остался стоять. Мор была погружена в разговор с одной из подруг, которые сидели рядом с ней, и не заметила, что я вошел. Она сказала: сняла с багажной ленты и мой рюкзак, и его. А подружка ответила: ой, наверняка это было страшно. А Мор сказала: там вся его одежда, книжки – я еще ничего не разобрала, просто не в состоянии. А подруга ответила: всему свое время. И они помолчали несколько мгновений. Такое молчание возникает, после того как кто-нибудь сказал банальность. А потом Мор подняла на меня глаза. В них читалось изумление.

Я подошел, нагнулся и обнял ее. Легко, не прижимая к себе.

– Омри, – сказал я, когда отпустил ее, – из Ла-Паса.

– Знаю, – еле слышно ответила она.

И все. Она не сказала мне больше ни слова. И не взглянула на меня. Когда в углу комнаты освободился стул, я сел. Попытался поймать ее взгляд, но это оказалось невозможно: она все время смотрела на кого-то другого. Попытался прислушаться к тому, что она рассказывала подругам, но она говорила очень тихо, до меня долетали отдельные слова, и я не смог связать их в предложения. Я заметил, что почти всех подруг, которые пытались разговорить ее, она очень скоро заставляла говорить о них самих. И это все тоже было едва слышно. Тогда я взял фотоальбом – их там лежало несколько – и сделал вид, что листаю его, время от времени поднимая взгляд, чтобы посмотреть на нее. Я заметил, что шрамик между бровями теперь глубже, и это состарило ее сразу на несколько лет. Но для меня Мор стала еще привлекательнее. Черты ее лица теперь были немного мягче. Выражение – нежнее. Вместо выпускницы религиозной школы из Ла-Паса с ее напускной наивностью и чрезмерным оптимизмом передо мной сидела женщина. Скорбящая, конечно, женщина. Даже у Фриды Кало на ее толстовке был грустный взгляд. Но в этой женщине все еще горела искра. На ее лице отражалось глубокое горе, но тело было слишком подвижным. Беспокойным. Каждые несколько секунд она меняла позу: то садилась по-турецки, то нога на ногу, то снова по-турецки, и через каждые несколько фраз, произнесенных ее собеседницами, она прикусывала золотую цепочку на шее и все время почесывала ноги – этот тик мне запомнился еще с нашей встречи в моем номере в хостеле.

Постепенно боковая комната, где мы сидели, почти совсем опустела. Остались только Мор, одна ее подруга и я. И все равно Мор не проявляла ни малейшего желания поговорить со мной. Напротив. Она еле слышно разговаривала с подругой, явно не давая мне присоединиться к беседе.

Я чувствовал себя идиотом: доехал аж до Галилеи, чтобы сказать слова утешения той, которая не видит меня в упор. И тогда я пообещал себе: последний альбом – и все.

В последнем-и-все альбоме была серия фотографий с их свадьбы, на каждой – кто-то из родственников, и все, видимо, из его семьи. Все – с прямыми волосами. Как ей идет платье, подумал я. Подчеркивает талию. Хотя по ее позе чувствуется, что носить платья она не привыкла. По крайней мере, уж точно не такие. Ронен – рядом с ней, сияет от счастья. Оказывается, у этого напряженного, угрюмого человека, которого я видел в Ла-Пасе, была открытая улыбка: от нее щурились глаза, нос становился не таким острым, а сам он выглядел симпатичным парнем. Из-за таких улыбок человек начинает тебе нравиться. И тебе становится даже немного грустно, что он умер.

Потом такая фотография: они сидят вдвоем и смотрят на сцену – наверное, их поздравляют, – и хотя они не касаются друг друга, их лица светятся чувством близости. На следующей странице – фотография, на которой они целуются. И еще одна такая. И еще раз, с другого ракурса…

Да сколько можно?!

Я встал и направился к выходу.

Она сделала вид, будто не заметила, что я встал, но у входной двери я вдруг почувствовал, как меня трогают за плечо. Легко-легко касаются.

Я обернулся.

– Спасибо, что приехал, – сказала она и протянула мне руку.

Рукопожатие длилось дольше обычного. Наверняка у нее в руке была записка.

Я кивнул. И зажал записку в кулаке.

* * *

Прочитать ее я решился только в машине.

Поезжай до конца улицы, поверни налево на круговом перекрестке и езжай прямо, до памятника.

Встретимся на парковке. Придется подождать, но я придумаю какую-нибудь отмазку и приду.

* * *

Первым делом я позвонил Орне. Попросил забрать Лиори с продленки. Она сказала: это в твоем духе – спорить со мной, кто и когда проводит время с дочерью, потом вдруг уехать в Боливию на две недели, а потом заявить, что не будешь забирать ребенка. Я ответил: не преувеличивай, это в первый раз. И она знает, как Лиори для меня важна. Она сказала, что нельзя так кидать их обеих – предупреждать в последний момент. На такие фокусы ребенок плохо реагирует. Лиори и так сейчас очень чувствительная. Я сказал, что у меня нет выбора: я на севере страны и просто не успею добраться. Она спросила, что я делаю на севере. Я ей наврал. Она сказала: ты стал таким трудолюбивым после развода. Я ответил: я всегда таким был. А теперь еще надо платить алименты. Она сказала: ладно, о’кей, я заберу Лиори, хотя, вообще-то, ты этого не заслужил. Мерзавка, процедил я, отодвинув телефон от губ, а в трубку сказал: спасибо, Орна.

После чего вышел из машины. Встал рядом с памятником и стал читать имена павших за родину справа налево и слева направо. А потом по войнам. Мне пришло в голову, что после развода Лиори все время задает вопросы о смерти. Когда ты умрешь, папа? А мама когда? Куда люди попадают, когда умирают? Можно ли оттуда вернуться? Ты уверен, что нельзя?

Я посмотрел на часы и решил, что, если через пять минут Мор не появится, я уеду. Чтобы успеть сегодня обнять мою девочку.

Но и десять минут спустя я оставался там.

* * *

Наконец Мор приехала. На велосипеде. Я увидел, как она появилась из-за поворота, и у меня сердце сжалось от сострадания.

Может быть, потому, что обычно люди на велосипеде выглядят радостными. Полными сил. А она ехала как-то грустно. Чувствовалось, что ей больно.

Может быть, потому, что дорога была совершенно пуста. И широка. И от этого Мор выглядела одинокой, совсем одинокой всадницей. Или маленькой девочкой. Которая убегает от толпы детей, гонящихся за ней.

Она изо всех сил нажимала на педали. Ветер и скорость растрепали ее волосы, она заправила их за уши. Следующий порыв ветра снова растрепал их, и я вспомнил, как она ехала на велосипеде вслед за мужем по Дороге Смерти. Торопилась. И снова во мне пробудилось то же желание: сделать так, чтобы ей никто никогда не причинил зла.

Она остановилась у памятника, перебросила ногу – о, какие у нее длинные ноги – через раму, прислонила велосипед к стене павших и подошла ко мне. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, как будто она задыхается. То ли из-за того, что она ехала на большой скорости, то ли из-за меня. Ситуация была настолько двусмысленной, что я даже не знал, можно ли обнять ее. Она ведь вдова, черт возьми.

Мор встала на цыпочки и поцеловала меня – быстро, в щеку – и сказала: я и забыла, что ты такой высокий. И еще: извини, что я так противно себя вела. Тут я как под лупой. Мне кажется, они что-то подозревают. Не знаю. Может быть, это все мне только кажется. Его мама ведет себя со мной нормально. Но братья… хм… ну, то есть, может быть, что… Как хорошо, что ты приехал! – Она вдруг замолчала и выдавила из себя улыбку: – Ты даже не знаешь, о чем я, да?

Я кивнул.

Она оглянулась по сторонам, как будто боясь, что кто-то может следить за нами, и сказала: пошли.

За памятником начиналась потайная тропинка, которую я не заметил поначалу, и она пошла по этой тропинке, рассчитывая, что я пойду следом.

* * *

Была середина февраля. Семнадцатое февраля, если точнее. Я помню точную дату, потому что двумя днями раньше был день рождения Лиори.

Весна толком не началась, но зима уже ушла. Цикламены между камней уже почти отцвели. Анемоны только распускались. Из-за облаков над нами пробивалось солнце, а дальше, на горизонте, висели тяжелые черные тучи. Мы проходили мимо миндальных деревьев – только несколько из них стояли в цвету. Тропинка была грязной от субботнего дождя, из-за которого гостям Лиори пришлось перейти из садика в гостиную. Когда-то эта гостиная была и моей (Лиори увидела, что я стою на пороге и не решаюсь зайти, все поняла и, не говоря ни слова, взяла меня за руку – как взрослый, который берет за руку ребенка, перед тем как перейти улицу).

Походка Мор была тяжелее, чем мне помнилось. Там, в Ла-Пасе, когда мы вышли из кафе, она со своими кудрями буквально парила над землей. А теперь в ее походке чувствовалась какая-то сдержанность.

Я молча ступал за ней, пока мы не дошли до огромного плоского камня величиной с двуспальную кровать. Вокруг всюду росли кусты желтого дрока, только с одной стороны открывался роскошный вид: зеленые холмы, пологие склоны которых спускались к западу, до самого моря.

Мор села.

Во впадинах на камне все еще не высохла вода. Я нашел, где посуше – чтобы и недалеко от нее, и не очень близко.

Она обхватила свои колени, повернулась ко мне лицом и посмотрела на меня таким странным двухчастным взглядом: сначала прямо, а потом опустив глаза – спросила:

– Как дела?

– Каку менядела?

– Да, как у тебя дела, Омри?

В последнее время у меня частенько спрашивают, как дела, подумал я, но никто не задавал этот вопрос так, как она. С истинным любопытством. Таким, что хочется ответить искренне. Невероятно: всего двумя словами она отделила нас двоих от всего мира.

– Ну, по-моему… это тебе сейчас очень трудно… тебе точно тяжелее, чем мне, – сказал я.

– Ты целовался еще с кем-нибудь, после того как мы поцеловались в Ла-Пасе?

– Нет.

– Ты монах, что ли?

– Я разборчивый.

– А чем ты вообще занимаешься? Я ничего не знаю о тебе.

– Я физик-ядерщик.

– Вау.

– Я музыкант.

– Да ладно. Ты тоже скрипач?

– А что? Кто-то скрипач?

– Ронен… играл.

– У меня – барабаны и другие ударные. Слушай… Может, расскажешь, что… что происходит?

– Расскажу, но мне нужно… в общем, в свое время.

– Тебе холодно?

– А что?

– Ты дрожишь. Хочешь мою куртку?

– Не поможет. Это с тех пор, как… мы были на Дороге Смерти. Мне все время холодно. Неважно, сколько всего на мне надето. Этот холод внутри.

Я снял куртку, накинул ей на плечи и сказал:

– Извини, мне больно на тебя смотреть.

– Спасибо, – ответила она. Рукава остались болтаться, продевать в них руки она не стала. – Так… музыка тебя правда кормит?

– Что это мы все обо мне?

Она кивнула. Дважды. И шрамик между ее бровями стал немного глубже.

Я сказал:

– Я разработал мастер-классы, которые называются «Ритм сердца», и провожу их в разных школах.

– И что вы делаете на этих мастер-классах?

– Тебе правда интересно?

– Правда-правда, – сказала она. И оперлась подбородком на согнутую ладонь, как тогда, в Ла-Пасе.

– Я учу детей внимательно слушать. Все это поколение – ходячий дефицит внимания. Большинство не в состоянии вести диалог. На самом деле у них дефицит понимания, а не внимания. Так вот, когда мы все вместе играем на ударных…

– Это была не авария.

– Что?

– Когда Ронен упал – это не совсем авария была.

* * *

Она продела руки в рукава моей куртки. Сначала левую руку. Потом правую. Выправила волосы, которые зацепились за воротник, застегнула молнию до конца, потом снова расстегнула. До половины. Прикоснулась пальцем к щеке, как будто желая смахнуть слезу. Хотя слез не было. И снова опустила руку вдоль туловища.

Мне хотелось погладить ее руку, но я удержался.

Она сказала:

– Мы много здесь гуляли, по вади[11], Ронен и я.

– Ты тоже из… этого Мицпе?[12]

– Я из Маалот[13]. Приезжала сюда к нему автостопом, и мы уходили гулять. Его колбасило, когда умер его папа…

– Да, я заметил по альбомам, что с какого-то момента папы больше нет на фотографиях.

– Остановка сердца. Ронен был дома, когда это случилось. Пытался откачать его.

– Черт.

– Я вытаскивала его на прогулки, чтобы он не сошел с ума окончательно. Он не знал, куда тут можно ходить гулять, потому что не вылезал из своих нот для скрипки, пока не познакомился со мной. Даже Нахаль-Кезив[14] не видел. Иногда мы уходили на час, иногда на целый день.

– Ничего себе.

– У нас было такое правило: мы ходим, пока он не улыбнется. Улыбнется один раз, но от всего сердца – уже хорошо. Сколько бы ни пришлось этого ждать.

Теперь и правда появилась слеза. Одна-единственная, ползла по щеке. Когда Лиори была маленькая, я собирал ее слезы языком, это смешило ее и заставляло забыть, что она собиралась плакать. Но после нашего развода, кажется, она держит свои слезы внутри.

Мор смахнула слезу сама, быстрым движением пальца, и поплотнее закуталась в мою куртку.

– Мне нужно было его опознать, – сказала она сдавленным голосом. – Какой-то полицейский повел меня в больницу. Или в морг. В Ла-Пасе. Или в Коройко. Уже не помню. Эти первые дни у меня все смешались. Полицейский все время говорил со мной по-испански, а я кивала. Что он говорил, я вообще не понимала.

– К тебе не приехал никто из посольства?

– Посольство закрыли после «Литого свинца»[15].

– Блин.

– Там в городе живут супруги-израильтяне, которые помогают путешественникам, если что, но они как раз уехали в отпуск в Израиль.

– Так что, и потом тоже никто… при всех разговорах со следователями… и процедурах?

– Совсем одна. Четыре дня они меня там держали.

Я положил ладонь на ее руку. Инстинктивным движением. Вот так же автоматически я начал барабанить, если бы мне под руку попали бонги[16]. Особо я не раздумывал. Руку она не убрала, но на мое прикосновение никак не ответила.

Несколько минут мы просидели молча. Каждый со своей картинкой в голове.

Черные тучи, которые поначалу только обозначились на горизонте, приблизились. По воде, что скопилась во впадинах на камне, пошла зыбь от ветра. Мне стало холодно, но попросить вернуть куртку даже в голову не пришло.

Я думал о том, что ее велосипед остался непристегнутым около памятника: надо же, тут так можно; в Рамат-Гане[17] его бы угнали в момент.

Вспоминал, как мы с Лиори ездили на велосипеде в детский сад, когда она была маленькая, как один раз мы упали: я потерял равновесие, и она ударилась головой о мостовую – как долго тянулись секунды, пока она не заплакала!

Думал об искаженном взгляде Лиори, когда сказал ей – первым, чтобы доказать Орне, что я справлюсь, что я не сломался, – что «папа с мамой не… ладят последнее время и поэтому папа переезжает в другой дом». Поначалу она не поняла. Вообще не поняла, о чем это мы. Она даже странновато заулыбалась было, как будто ей рассказали анекдот.

Я подумал: это все же странно, что Мор вот так запросто уходит из дома во время шивы по ее мужу. И что ее отправили в боковую комнату. И что там нет никого из ее семьи. Ни мамы, ни папы, ни сестры. Моя мама не оставила бы меня одного, если бы со мной произошла такая трагедия.

Я спросил:

– Может, расскажешь мне, что случилось?

Она немного помолчала, а потом сказала:

– Я бы хотела, но боюсь.

– Это останется между нами, – сказал я и приложил руку к груди, как будто клянусь.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Пока не расскажешь о чем-то – этого как будто еще не случилось. И можно сказать самой себе, что я все придумала.

– Как хочешь, в любом случае я к твоим услугам.

– Какой ты милый.

– Вовсе нет.

– Правда? Тогда расскажи что-нибудь противное о себе.

– Прямо сейчас?

– Да, мне это поможет. Потому что я собираюсь рассказать тебе очень противную историю.

Я колебался. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она и дальше смотрела на меня так же, как смотрела до сих пор, – этим чистым взглядом, еще не замутненным всякими претензиями, обидами и тем, что знаешь о человеке плохого, – так что, наверное, не стоило рассказывать ей, например, почему меня уволили из центральной музыкальной школы…

С другой стороны, было ясно, что, если я хочу понять, как именно ее муж упал с обрыва на Дороге Смерти и что она делает тут со мной, вместо того чтобы сидеть по нему шиву, нужно сделать первый ход.

– Ладно, – сказал я. – Короче, когда я… вернулся из… Боливии?

– Да.

– Орна, моя бывшая жена, она… вдруг решила забыть о наших договоренностях и потребовала, чтобы Лиори проводила меньше времени у меня. Она сказала, что я не смогу создать для Лиори должные условия, потому что… я потерял работу в музыкалке, другой постоянной работы у меня нет, да к тому же я взял и уехал за границу на две недели. И вообще, я ненадежный, как и мой отец. Тогда я позвонил ей и сказал, что хочу встретиться с глазу на глаз. Она ответила, что хотела бы, чтобы на встречу пришли и адвокаты, а я сказал, что ей же самой будет лучше, если адвокаты не придут. По крайней мере, на эту встречу. Тем же вечером мы встретились, дело было в кафе в районе, который когда-то был нашим районом. Я сказал ей, что не позволю отнять у себя ни минуты времени с Лиори, девочке нужен папа, и если она немедленно не вернется к нашей изначальной договоренности о том, с кем и когда будет Лиори, я донесу в налоговую, что у нее на фирме ведется двойная бухгалтерия. Она сказала, что не может поверить, что я способен на такую низость, а я ответил, что если она не хочет, чтобы следующие отношения у нее начались в тюрьме, то пусть еще раз обдумает свой план. И тогда она сказала: Омри, это же я, почему ты так себя ведешь? И тут я просто встал и ушел из кафе. Не заплатив.

# Примечания

1

Шива (от ивр. «семь») – традиционный вид траура, распространенный и в современном Израиле: семь дней после смерти человека его родственники проводят дома, а друзья и знакомые приходят утешать их. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В Израиле почти всеобщая воинская повинность, в армии служат мужчины и женщины. После службы принято отправляться в путешествие – на срок до года. Многие израильтяне стараются поехать в отдаленные страны (в Индию, страны Латинской Америки и т. д.).

3

Бэкпэкеры – туристы, путешествующие с большими рюкзаками (часто они ездят автостопом, ночуют в палатках и т. д.).

4

Аллюзия на стих из Псалмов (45: 14, в синодальном переводе – 44: 14). Традиционно этот стих понимается как предписание женщине оставаться дома и заботиться о семье.

5

Перекресток на севере Израиля, в 5 километрах к востоку от Нагарии.

6

Битбокс – жанр музыки, исполнители которого имитируют голосом, языком, губами и т. д. звуки разных инструментов.

7

Столица штата Химачал-Прадеш на севере Индии.

8

Герой фильма П. Файмана «Крокодил Данди», австралийский охотник, который покоряет сердце нью-йоркской журналистки, приехавшей написать о нем репортаж.

9

Обычаи шивы предписывают скорбящим не носить обуви.

10

Обычаи шивы запрещают носить золотые украшения.

11

Вади – русло ручья, которое заполняется водой только в сезон дождей.

12

Имеется в виду поселок Мицпе-Гила в 14 километрах к востоку от перекрестка Кабри. Выражение «этот Мицпе» объясняется тем, что слово «мицпе» – нарицательное существительное, обозначающее смотровую площадку или наблюдательный пункт. В гористом Израиле существует довольно много маленьких населенных пунктов, названия которых начинаются с «Мицпе».

13

Небольшой город в 5 километрах от Мицпе-Гила.

14

Река и парк-заповедник. Пеший путь от Мицпе-Гила до входа в заповедник занимает примерно полтора часа.

15

«Литой свинец»– военная операция в секторе Газа зимой 2008–2009 годов. По итогам операции Венесуэла и Боливия разорвали дипломатические отношения с Израилем (Боливия возобновила их 10 лет спустя).

16

Бонги – парные барабаны, на которых играют сидя, зажав их между коленей, ударяя по ним рукой.

17

Город неподалеку от Тель-Авива.