Мария Тиамат
Величие. Книга 3

Часть 4. Их борьба

Глава 1. Месть

После зимнего бала высший свет, так или иначе, разделился на две части: тех, кто счёл иностранку довольно милой, и тех, кто цедил сквозь зубы проклятия. Среди знати, которая воздала должное стараниям Шиа, начала распространяться мода на всё эльфийское. Если только становилось известно, что такой-то салон посетит фаворитка императора, там обязательно находилось место и определённой музыке, и фуршету из морепродуктов, или гости, сговорившись, завивали волосы на манер южных причёсок – и всё это с назойливостью преподносилось Шиа, которая вынуждена была каждый раз изображать признательность. Не всегда попытки аристократов польстить ей приводили эльфийку в восторг: наигранность или, наоборот, нелепость какого-нибудь ритуала вызывала только раздражение. Однако приходилось терпеть, чтобы невзначай не обидеть хозяев.

Будучи представленной свету и уже обзаведясь кругом знакомств, Шиа начала теперь выезжать в сопровождении Арэйсу. Следуя советам Пьерше, они посещали те общества, которые относились к эльфийке наиболее лояльно, и постепенно популярность её росла. Всех неизменно подкупали приветливость и живая любознательность Шиа, подтверждающая её искренний интерес к обычаям Белой империи.

Барон Тайра, например, увлекаясь живописью, вызвался как-то раз сопроводить девушек на художественную выставку. Именно туда Рогеаль и успела отправить несколько городских пейзажей. Парадное крыльцо театра, залитое глухой стеной дождя, тихий розовый закат в рабочем квартале, прозрачный, сохраняющий последние золотые искры парк – на каждой из картин практически никого не было, и тем не менее город на них казался живым и тёплым.

Узнав, что Рогеаль приходится Шиа сестрой, а одно из полотен художницы даже приобрёл император, барон Тайра скупил все холсты, да к тому же по очень хорошей цене. Никогда ещё Шиа не ощущала себя настолько всемогущей в глазах собственной сестры. И теперь уже Рогеаль смотрела на неё со странной, несвойственной ей ранее долей уважения, точно младшая сестра вдруг выросла на голову.

Однако те, кто счёл эльфийку своим врагом, не спускали ей теперь ни малейшей оплошности. Ошибки речи, смуглый цвет кожи, детали наряда – всё подвергалось тайному, а порой и не очень, осмеянию. Аристократки, мечтающие и сами примерить диадему владычицы Белой империи, уповали на то, что рано или поздно молодой император пресытится южной экзотикой. И как только это произойдёт – а это произойдёт обязательно! – надо будет лишь деликатно намекнуть, на кого он тратит своё высочайшее внимание, и Его Величество больше никогда не взглянет в сторону этой страхолюдины, возомнившей себя равной им, дамам с вековыми родословными.

Не раз и не два Шиа сталкивалась с ситуациями, когда дворянки демонстративно покидали магазин при её появлении или же, напротив, начинали изводить её провокационными вопросами, мешая совершать покупки. Спасало лишь присутствие Арэйсу: убийственного взгляда княгини обычно хватало, чтобы осадить соотечественниц. Однако находились и те, кто осмеливался вступать в конфронтацию даже с наследницей Брунгервильссов. Своеобразные взаимоотношения Арэйсу и Шиа, напоминающих дуэнью и подопечную, не оставались незамеченными, и представители старых аристократических семей начинали ожесточённо выговаривать, что родители Арэйсу никогда бы не оказали благоволения иностранке. Обвинения в предательстве ценностей рода, попытки пристыдить и уязвить молодую княгиню сыпались как из рога изобилия, но быстро иссякали, стоило Арэйсу равнодушно показать им свою спину. И, раздувшись от негодования, знакомые начинали перемывать ей кости уже в своём тесном кругу.

Всё это принимало уже настолько вызывающие черты, что Шиа решила действовать, осуществляя давно задуманный план. Однако её опередили: Пьерше, не пропускающий ни единого слуха, поднял эту тему первым, когда их компания в очередной раз собралась в морской гостиной.

– Аурелий, ты знаешь, что против Шиа уже формируется настоящая коалиция?

– Нет, в первый раз слышу, – нахмурился Аурелий, перестав мешать ложкой чай.

– Полным ходом, – подтвердила Сепиру. – Я буквально вчера заезжала в кондитерскую и слышала, как две дамы – совершенно не стесняясь, на весь салон! – рассуждали о том, как неприятно должно быть прикасаться к эльфийское коже, поскольку она напоминает по цвету грязь. Шиа, вы сами это замечаете? – резко отчитала она эльфийку. – Почему молчите? Ситуация может зайти слишком далеко, если вы решаете пропускать оскорбления мимо ушей!

– Чем дольше они чувствуют себя безнаказанными, тем смелее становятся, – объяснил Кэрел. – Всё начинается с малого, но затем…

– Как же… Почему же Арэйсу мне ни о чём не докладывала? – всё больше и больше тревожимый услышанным, прервал его Аурелий.

– Это я ей запретила, – молниеносно загородила княгиню Шиа.

– Но почему?

– Я надеялась справиться своими силами. – Наивное признание эльфийки вызвало у друзей снисходительный вздох. Однако прежде чем кто-либо успел разжевать ей менторским тоном прописные истины, она продолжила: – Но, честно говоря, в последнее время выпады в мой адрес действительно перешли все границы. Я не хотела быть голословной и поэтому собрала некоторые факты с указанием свидетелей. На это тоже потребовалось время.

Под изумлёнными взглядами аристократов Арэйсу извлекла из неприметной тканевой сумочки, которую принесла сегодня с собой, прошитую шёлковой лентой тетрадь и подала её императору. Каждый из друзей, с любопытством пролистывая содержимое, преисполнялся загадочного молчания и передавал её дальше. Взяв доклад в руки последним, Аурелий понял причину такой реакции: на разлинованных листах содержались чётко задокументированные даты, имена, события и реплики, адресованные в сторону Шиа, с самых первых дней её пребывания в Белой империи. Прекрасный материал для судопроизводства. И самым первым местом в нём числился Храм Всеобщей Радости…

– Как?! – Аурелий воскликнул так громко, что Кэрел, вздрогнув, уронил обратно на блюдечко дольку лимона, которую только-только подцепил вилкой. – Она назвала тебя шлюхой?! Прямо так и сказала? – Губы императора дрожали от негодования.

– Что я забралась к тебе в постель, – скромно уточнила Шиа.

Да, тут она слегка приукрасила, но зато какой эффект!

– Это… это немыслимо!

– Ладно, ты больше меня-то не расстраивайся.

– Но я ведь ничего не знал. У меня просто сердце кровью обливается!

– Зато у тебя есть все возможности, чтобы остановить это. Ты ведь не какой-то простой горожанин, жену которого оскорбил аристократ.

Аурелий открыл рот, потом закрыл. Пьерше рассмеялся:

– Мне нравится, как Шиа подводит нас к важным решениям. И… дай-ка сюда. – Он забрал тетрадь у друга, раскрывая её в самом конце, где был список всех обвиняемых лиц. – Сколько же их тут! С десяток фамилий наберётся. А ещё, – он вновь пробежался глазами по событиям, – судя по всему, вдохновителем этой шайки является младшая графиня Вельц-Шарр. Невелика сошка, разве что кичится своим дальним родством с князем Мешерие.

– То есть, вы не из тех, кто действует сломя голову, – медленно протянул Кэрел, проницательно взглянув в зелёные глаза эльфийки.

Сейчас в них не было ни тревоги, ни азарта, ни обиды – лишь холодная рассудительность. Шиа сладко улыбнулась.

– А что ты предлагаешь? – заинтересованно спросил её Аурелий.

Та тут же откликнулась:

– Я слышала, что у вас преступников ссылают на север.

– Это политических, – возразила Сепиру. – Вы ещё не императрица.

– Но вы же можете найти повод?

– Шиа, ты меня пугаешь. – Аурелий ошарашенно посмотрел на неё.

– Ладно-ладно, шучу. – Шиа успокаивающе улыбнулась императору, погладив его колено. – Я просто хотела лучше прочувствовать ваши законы.

Тот укоризненно покачал головой.

– Ну и провокации у тебя, знаешь ли.

– Так каково ваше реальное предложение? – взял слово Пьерше. – Полагаю, у вас уже всё продумано.

– Да. Я хочу, чтобы их всех выслали из столицы без права возвращения на семь лет.

– На семь лет? – поразился Аурелий. – Так долго? Мне кажется, лучше сперва понизить их в должностях. – Он осёкся под её недоумённым взглядом. – Отказать от двора. Это же всё-таки целые семьи. Дети, слуги. Лишить привычной жизни и их – не жестоко ли?

– Хорошо, они продолжат жить в столице – и что? – нахмурилась Шиа. – Ничто не будет мешать им и дальше смеяться надо мной. Да они только больше обозлятся!

– Она права, – поддержал Кэрел.

– Мне знаете что не нравится? – Аурелий вздохнул, покачав головой. – А если эти ссылки возмутят остальную знать? Пойдут волнения, протесты… Не могу же я пересажать половину из них вот так, просто?..

Он вопросительно взглянул на друзей, и вслед за тем повисло тяжёлое молчание, в котором никто не хотел брать на себя ответственность за радикальные слова. Косвенно в своих беседах о реформах они подбирались к этой проблеме уже не раз – ибо противодействие определённых дворянских кругов было слишком очевидным, – но ещё никогда она не всплывала на поверхность столь явственно.

– Ах, ну зачем ты всё усложняешь? Сразу выдумываешь катастрофы, – воскликнула Шиа. А после паузы вдруг разозлилась. – А даже если они и правда будут протестовать? На что ты тогда рассчитывал, когда просил меня остаться?! Я… я делаю всё, чтобы сердцем полюбить Белую империю, но если ты не собираешься отстаивать наши отношения – зачем тогда вообще мы всё это начали? Оставайся тут, пусть твоя знать решает, как тебе жить, – а я вернусь в Островную империю. Что, не веришь? – гремела она по мере того, как Аурелий бледнел. – Прямо сейчас вот и пойду собирать вещи.

И эльфийка вскочила, решительно направляясь прочь из гостиной.

– Шиа, стой! – Аурелий ринулся следом, чуть не перевернув стол и перехватывая её на середине пути, рядом с застеклённым шкафом. – Я не то имел в виду, зачем ты так издеваешься надо мной?! – срывающимся голосом проговорил он, но Шиа зло огрызнулась:

– Издеваюсь?! Меня травят, а ты, узнав об этом, разрешаешь запевалам и дальше резвиться в столице – лишь бы просто они на глаза тебе не попадались! А вне стен дворца будь что будет! Это, по-твоему, не издевательство? Это хуже, чем бездействие! Проще сразу расстаться.

– Ты ничего не поняла, – прошептал Аурелий, пойдя красными пятнами. – Ты взрываешься и не хочешь дослушать мысль до конца! Ты!..

– Ну что?

– Я не говорил, что буду терпеть твоё унижение. Я всё прекрасно понимаю. И именно поэтому… – Он задыхался от волнения, но взгляд его голубых глаз не леденел, нет, он становился твёрже, пронзительнее. – Мне нужно убедиться, что больше нет никаких других решений. Потому что даже если оно правильное – всё равно, принимая его, я чувствую, что становлюсь таким же, как отец! Таким же жестоким! Я боюсь перейти грань, понимаешь?! – Аурелий уже кричал, тогда как перепуганные друзья, повскакав со своих мест, не знали, что предпринять.

Но они не успели ничего придумать: Аурелий, размахнувшись, ударил кулаком в дверцы шкафа. Стекло со звоном брызнуло на пол. Однако Шиа даже не вздрогнула. Спокойно посмотрев на разбитые створки, она усмехнулась:

– Не впечатляет, я могу так же. Показать?

Аурелий слабо вернул усмешку. Но затем, по мере того, как напряжение отпускало, его затрясло. Смех – странный, неуёмный – вырвался наружу у обоих, и оба ощутили невероятный прилив нежности друг к другу, убедившись, что ничего не разрушено и одна шутка по-прежнему способна восстановить целый мир. И тогда они засмеялись – очень весело и звонко, пока Кэрел, Сепиру и Пьерше, совсем уже ничего не понимая, в растерянности переглядывались. Таким они своего императора ещё не видели.

– Да-а-а, но ты права… – протянул Аурелий, успокоившись. – Ты права, что здесь не может быть компромиссов.

Быть может, оттого, что страх был назван, другим показалось и всё вокруг. Внезапно Аурелий чётче увидел расстояние между собой и нынешней ситуацией. Между убийством целой семьи и высылкой из столицы. Между порабощением и защитой. «Да, как и с родителями, я вновь попытался остаться в стороне… – подумал он про себя. – Казалось бы, я уже всё про себя знаю, но сказать “теперь я буду жить по-другому” – не то же самое, что действительно изменить своё поведение».

– Ладно. – Он со вздохом вернулся на своё место. – Я отправлю их в ссылку.

Указ сочинили в считанные минуты. Пока Аурелий записывал финальный вариант, ставя подпись с широким росчерком и прикладывая печать, Шиа метнула многозначительный взгляд на сидящих напротив друзей. В нём было одновременно всё и ничего: и предупреждение, и самодовольство, и игривость, складывающиеся в один смелый и недвусмысленный вопрос: «Видели, как я умею?» Пьерше чуть улыбнулся, наклоном головы возвращая дань уважения ловкости эльфийки. Действительно, ещё никому из них, при всей близости с Аурелием, не удавалось так быстро склонить его к нужному им решению. А ещё не оставалось сомнений, что Шиа тщательно продумала предстоящий разговор. Где была игра, а где искренние чувства – сможет ли кто определить? И теперь фаворитам императора становилось понятно, что всё это эффектно разыгранное представление предназначалось на самом деле им.

* * *

Результаты мести не заставили себя ждать. Буквально на следующий день зажиточные кварталы столицы огласились стенаниями – к ничего не подозревающим главам семей явились стражники с указом, предписывающим покинуть главный город страны за неделю. Ослушавшихся ожидал арест, последствия которого умалчивались, – однако всем было известно, что в распоряжении Табриесса находится сила Дара. Уж лучше выехать по своей воле, чем быть связанным по рукам и ногам магией императора. Для каждого, кого затронула суровая опала, новость ознаменовала трагедию.

Одна из таких драм разыгралась и в доме Вельц-Шарров. Молодая графиня в тот день сидела на пышном ковре, надёжно укрывающем пол от сквозняков, и бинтовала лапу любимому коту. Тот никак не ладил с забавным щенком, которого аристократке подарили совсем недавно. Застав очередную драку между животными, графиня прогнала собаку и принялась успокаивать испуганного любимца. Уже скоро должны были приехать на чай её подружки, а потом они собирались на каток – однако тех всё не было, и графиня Вельц-Шарр наслаждалась мягкостью войлока и игрой с питомцем, который вновь почувствовал себя хозяином положения и принялся ловить быстрыми лапками край её платья. Мать сидела в кресле неподалёку от дочери, читая роман.

Неожиданно внизу закричал мужской бас, и, прежде чем кто-либо успел сообразить, что происходит, в комнату ворвался граф Вельц-Шарр собственной персоной.

– Что, что ты наделала?! – кричал он на дочь, выпучив глаза.

На его лице застыла гримаса отчаяния.

– Не ори на меня, – возмутилась молодая графиня, поднимаясь.

– Вот, вот, читай! – Вместо извинений глава семейства сунул ей в руки бумагу с императорским гербом. – Через семь дней покинуть столицу! На семь лет! С лишением всех полномочий!

Тут же вырвав из рук ничего не понимающей дочери указ, он сунул его жене.

– И ты тоже! Это ты её подзуживала! Допрыгались! О Бездна, что же мне делать?.. – простонал граф, заламывая руки.

– Какие глупости! – нетерпеливо дёрнула плечом молодая графиня. – Князь Мешерие не допустит, чтобы тёмное пятно упало даже на дальнюю ветвь его рода.

– Дура! – рявкнул, вновь разъяряясь, граф. – Ты хоть знаешь, каков на самом деле князь? Только не надо рассказывать мне про праздники, когда он дарил тебе пару милых вещиц и целовал ручку. Это такая акула, которая скорее проглотит собственный выводок, чем спасёт его. Князь Мешерие не будет портить из-за нас отношения с императором. Он согласится с его решением, а потом, когда на кону будут уже его интересы, поставит себе это в заслугу.

– Мы пропали… – Старшая графиня, дочитав бумагу, ударилась в слёзы. – Это всё проделки эльфийской ведьмы! Чтоб она сдохла, подлая! А как же мой сыночек? Ведь ему только-только в военное училище поступать! А как же наша младшенькая? Кто из столичных гувернанток согласится поехать с нами? Нет-нет-нет, этого не может быть… Оставить здесь всё?! За неделю?! Наш император… такие благородные семьи?! – Придавленная горем, дворянка в ужасе зарыдала.

Книга соскользнула с её колен и упала на пол, к ней тут же подскочил кот, принявшийся теребить страницы. Ошеломлённая отцовским гневом и внезапным упадком духа матери, дочь тоже сдалась. Её сердце, привыкшее к скоротечным горестям и лёгким победам, только-только начало смутно подозревать, что случилось нечто непоправимое. Розовые губы задрожали, она моргнула, будто смахивая слёзы, и взгляд её остановился на грызущем обложку питомце. Точно зачарованная, молодая графиня зачем-то подошла и подняла книгу.

– Значит, на следующей неделе я не смогу практиковаться в акварелях? – произнесла она растерянно, оглядываясь на родителей.

– Ты теперь никуда не поедешь в ближайшие семь лет! Будешь сидеть в глуши, рисовать акварелями воняющий плесенью пруд! И кавалерами твоими будут какие-нибудь задрипанные сыновья местных чиновников, которые только и знают, как козу в задницу целовать! – По мере того, как граф орал, выплёскивая злобу, дочь краснела – сперва до ушей, до шеи, а затем и до плеч. – Я сам был свидетелем того, как ты зубоскалила во всеуслышание над этой белобрысой ведьмой! Вот теперь получай!

– Я делала это с твоей подачи! – заверещала в ответ дочь. – Ты сам разглагольствовал, какой позор – её присутствие во дворце! Только ты это обсуждал дома, напиваясь, а я осмелилась высказаться публично, вот и вся разница. Нечего вешать на меня всех собак! Если на то пошло, почему ты ни разу меня не остановил?!

– Вот сейчас поедем прямо к этой твари и будем умолять о прощении, – прошипел вместо ответа граф, хватая дочь за плечо. – Мне неважно, как мы это сделаем, нам сейчас главное не покинуть столицу.

– Что? Да никогда! – Сразу воспрянув духом, та попыталась вырваться, однако отец не собирался миндальничать.

– Либо едешь, либо прямо сейчас выметаешься из дома, и я не буду тебя ни перед кем выгораживать! – рявкнул он с таким выражением на лице, что девушка и вправду заплакала от страха.

Старшая графиня не вмешивалась в их разговор, по-прежнему перечитывая указ и снова сотрясаясь в рыданиях.

* * *

На их несчастье, Шиа находилась у себя. Полулёжа в кровати, она громко читала вслух упражнение на грамматику, расставляя предлоги, а Арэйсу, копаясь неподалёку в присланных ей деловых бумагах, изредка поправляла эльфийку. С недавних пор, пообещав Шиа в случае чего финансовую поддержку, княгиня всерьёз занялась состоянием своих поместий и прилегающих к ним земель, разбираясь в хитросплетениях арендных договоров. Поскольку жили они теперь вместе – иначе постоянно охранять эльфийку было бы затруднительно, – весь скарб она также перевезла на снятую императором квартиру. Официально Арэйсу выступала в качестве личного ассистента, помогая Шиа – от выбора гардероба до планирования маршрута поездок, – а за домом ежедневно присматривали нанятые кухарка и горничная.

Узнав, что в прихожей ожидают граф и молодая графиня Вельц-Шарр, Шиа улыбнулась.

– Ох, а я и не готова к приёму гостей. – Она развела руками, указывая на домашний халат. – Нет-нет, скажи, пусть подождут. И как только пойдёшь от них, задержись за поворотом на несколько секунд. А затем принеси в гостиную чай, – остановила она расторопную служанку, которой порой доплачивала сверх оклада и тем заслужила её расположение. Почтительно кивнув, та удалилась. – Давай сделаем ещё одно упражнение? – предложила Шиа Арэйсу. – А потом начнём одеваться.

Когда спустя минут двадцать служанка доложила одевающейся эльфийке, что в гостиной всё готово, Шиа подозвала её ближе.

– Ну, та аристократка что-нибудь говорила?

– После того, как я передала ваше предложение обождать, она воскликнула, что это наглость, – вновь почтительно поклонилась горничная. – Но граф её оборвал.

– Спасибо большое. Держи. – Шиа вручила ей несколько уже заготовленных монет. – Теперь иди отдыхай. А лучше прогуляйся.

– Не совершай ничего опрометчивого, – предупредила Арэйсу.

– Да не переживай ты так, – усмехнулась Шиа, оглядывая себя в зеркало.

Она взяла духи и провела стеклянной палочкой по шее, оставляя лёгкий абрикосовый аромат. Проверила, насколько хорошо сидит медовое платье, приятно гармонирующее со светлыми волосами. После некоторых размышлений прикрепила на грудь драгоценную брошь. Перед этими дворянами ей хотелось выглядеть вызывающе дорого.

Едва они с Арэйсу показались в гостиной, граф Вельц-Шарр рассыпался в жалких комплиментах:

– Ваша Светлость! Вы словно солнце! Так жаль, что до сих пор не удавалось встретиться с вами лично. А ведь мы собирались засвидетельствовать своё почтение, вы знаете? Вот буквально на днях. И подарок заранее купили.

Граф подобострастно протянул Шиа средних размеров футляр. К его недоумению эльфийка оказалась безучастна, кивнув на подарок Арэйсу. Распечатав коробку, княгиня извлекла жемчужный гарнитур и скептически осмотрела его.

– Присутствия чар не ощущаю, – заключила она. – Колье и серьги безопасны.

– Это очень красивая вещь. – Шиа наконец улыбнулась. – Не уверена, правда, что я её заслужила.

Но граф не рассчитывал тратить время на праздные расшаркивания.

– Прошу, простите нас. Эта непутёвая дурёха… она не понимала, что говорит. – Он горестно подтолкнул в спину угрюмо молчащую дочь. – Поверьте, впредь я буду уделять больше времени её воспитанию. Разумеется, гнев императора справедлив, но, возможно, в вашем сердце найдётся капля милосердия? Хотя бы к моим младшим детям!

– Подождите. – Делая вид, что не до конца понимает, о чём речь, Шиа нахмурилась. – Неужели вы в числе семей, которым велено покинуть столицу? Такая почтенная фамилия!

– Это какое-то недоразумение, – запричитал вельможа. – Мы ведь никогда не имели в виду ничего подобного… Вопиющая невоспитанность, я признаю, но никакого зла по отношению к вам!

– Да, это действительно сурово со стороны Его Величества. Я и сама не ожидала, что он так разозлится. Я ведь скрывала, как могла, полагая, что вам просто нужно время, чтобы привыкнуть ко мне. Но, видимо, кто-то доложил ему. А император так меня любит… он не смог перенести оскорбления. – Эльфийка сокрушённо вздохнула. Граф увещевающие всплеснул руками, но Шиа перебила его: – Конечно, я могла бы попробовать переубедить Его Величество. Ведь вы лично приехали ко мне с извинениями. Это дорогого стоит. И дети ваши не должны страдать из-за оплошностей старшей сестрицы.

Граф радостно закивал.

– О, если вы будете столь снисходительны…

– Однако император наверняка пожелает принять извинения графини лично. Сможет ли она это сделать? Пока что я не слышала от неё ни слова, – вкрадчиво добавила Шиа, испытующе взглянув на нордианку.

Улыбка сразу соскользнула с лица аристократа, понявшего намёк. Засуетившись, он предупреждающе сжал дочь за локоть – здесь он не мог кричать, чтобы привести её к повиновению, надеясь лишь, что предшествующей взбучки было достаточно.

– Да, разумеется, она тоже сожалеет. Ну?

Молодая графиня, чувствуя, что всё внимание теперь сосредоточено на ней, нервно оглянулась, точно загнанный зверь. Её гордость не покорялась даже в столь угрожающей ситуации, и Шиа быстро воспользовалась этой заминкой.

– Ничего страшного. – В её голосе вдруг зазвучали сочувствующие нотки. – Полагаю, графиня пережила сильный шок и нам будет лучше поговорить наедине, чтобы она не ощущала давления. Вы ведь не будете против?

– Что вы! Вы так добры, – воскликнул, расплываясь в улыбке, граф.

Шиа знаком предложила молодой графине проследовать в соседний кабинет.

– Нет-нет, – остановила она Арэйсу, которая двинулась вслед за ними. – Ты, пожалуйста, составь компанию гостю.

– Это неправильно, я обязана быть рядом с вами.

– Арэйсу. – Эльфийка притворно закатила глаза. – Это же всего лишь соседняя комната. Маленькая дружеская беседа. А графа оставлять одного неприлично. Хорошо?

И, не обращая внимания на недовольную гримасу княгини, Шиа захлопнула тяжёлые дубовые двери перед её носом. Позвякивание чайного сервиза сразу стихло, лишь уличный шум доносился из приоткрытой форточки. Эльфийка постояла некоторое время в тишине, сосредотачиваясь. Графиня находилась за её спиной, но не издавала ни единого шороха. Развернувшись, Шиа быстро пересекла помещение, захлопывая окно. Теперь комната точно погрузилась в мягкую вату, не пропускающую ни единого звука.

– Я полагала, ты будешь в более жалком состоянии, – насмешливо бросила она, разворачиваясь лицом к дворянке, которая наблюдала за ней с нескрываемым презрением. – Ну ничего, скоро жизнь тебя образумит.

– А я уже и правда решила, что ты блаженная, – снисходительно вздохнула графиня Вельц-Шарр. – Хорошо, что ты сбросила с себя эту паршивую маску. Я расскажу, какая ты на самом деле змея.

– Смотри не поплатись головой за беспочвенные обвинения.

– Ты мне угрожаешь? Ты? – зашипела аристократка, и Шиа впервые увидела, как угрожающе удлиняются клыки нордов, придавая им схожесть с дикими зверями. Обе старались говорить тихо: молодая графиня – чтобы потом не попало от отца, эльфийка – чтобы избежать лишних свидетелей. – Я вижу, ты совсем не понимаешь своего положения. У тебя нет ни имени, ни родословной, ты… Да кто ты вообще? – пренебрежительно выплюнула дворянка. – Ты противоестественна для Белой империи. Ты уродлива! Рано или поздно император бросит тебя, и, поверь, это произойдёт раньше, чем закончится моё изгнание! И тогда ты станешь той, кто есть на самом деле, – мимолётным развлечением, нищей, кем угодно, но не той, кем себя мнишь! Думаешь, эти красивые тряпки кого-то обманывают?

– А знаешь, зачем каждая императрица пьёт на свадебном обряде кровь Табриесса? – По потемневшим глазам Шиа было видно, что услышанное её разозлило, однако тон её голоса оставался невозмутимым. – Разумеется, знаешь: чтобы стать равной своему супругу. Чтобы оказаться вне действия Дара. Так вот мне этого делать не надо. Я всегда, даже сейчас, свободна от воли Аурелия. Поэтому я уже равна ему. Поэтому я уже лучше тебя. Заруби это себе на носу, графиня Вельц-Шарр.

– Твои фантазии превышают всякие пределы, – зарычала та. – Это оскорбление всего дворянства!

– Если встанешь на колени и будешь умолять о прощении, возможно, я попрошу дать твоему отцу в провинции должность получше, чтобы вам не пришлось сводить концы с концами, – зловеще ухмыльнулась в ответ эльфийка.

Она стояла у окна в расслабленной позе, сложив руки на груди, точно хозяйка положения. Однако больше всего графиню Вельц-Шарр выводил из себя её облик: модное платье, дорогой материал, тонкие духи, марку которых нордианка любила покупать и сама. По всем общим признакам Шиа действительно походила на дворянку – но в обёртке привычных опознавательных знаков по-прежнему скрывалось смуглое тело, чуждые черты лица, неприятное имя. Аберрация реальности, которая неуклонно царапала сознание. Было бы легче, если бы эта иностранка не устраивала весь этот маскарад. Это ведь просто смешно. Вот если бы кто-то сорвал с неё фальшивую обёртку, показав истинную сущность… В самом буквальном смысле! Кровь графини вскипела, как от пощёчины. Поддаваясь импульсу, она направила весь свой гнев в последнюю проскользнувшую мысль.

– Я напомню тебе, кто ты на самом деле!

Шиа отшатнулась, заметив, как глаза аристократки полыхнули красным. Ещё мгновение – и комната наполнилась неприятным запахом оттого, что медовое платье начало разлагаться прямо на эльфийке, падая на пол ошмётками. Графиня Вельц-Шарр захохотала. Но ненадолго – яркая вспышка нестерпимого света ударила ей в глаза.

Такого она не ожидала, но разбираться, как эльфийке удалось провернуть столь молниеносный трюк, было некогда. Сперва графиню Вельц-Шарр оглушили боль и страх. А затем, вспомнив, что враг близко, она выпустила иглы, размахивая ими вслепую. Где-то вблизи переступили ноги… Ругаясь, что не учла боевых навыков эльфийки, дворянка в панике швырнула наобум очередное заклятье.

Как только вспышка ослепила графиню Вельц-Шарр, Шиа ринулась к двери. Расстояние до неё было небольшое, но и аристократка, лишившись зрения, превратилась в неуправляемого безумца. Над головой что-то затрещало и грохнулось оземь – и одновременно с этим звуком Шиа вырвалась на волю.

– Арэйсу!!

В призыве не было необходимости: уже вскочившей со своего места княгине, рядом с которой замер перепуганный граф, хватило доли секунды, чтобы оценить ситуацию. В следующее мгновение на её месте расплылась угольная дымка, и уже за спиной Шиа раздалось:

– Беги!

В два прыжка очутившись в противоположном углу гостиной, эльфийка обернулась – как раз чтобы увидеть, как рассыпается в ржавую пыль выхваченный Арэйсу стилет. Сама графиня Вельц-Шарр, восстановив зрение, быстро становилась полупрозрачной, сливаясь с обстановкой комнаты. Лицо её было безумно и искажено гримасой отчаяния.

И тогда Шиа впервые увидела, как по-настоящему сражается Арэйсу. От ударной волны, прокатившейся по кабинету, с оглушительным треском вылетели окна, рассыпалась дождём хрусталя люстра, перевернулась с грохотом мебель, встала столбом пыль. Приложившись затылком о стену, графиня Вельц-Шарр на доли секунды потеряла сознание и лишилась маскировки.

В мгновение ока оказавшись рядом, Арэйсу вонзила выросшие из пальцев узкие белёсые иглы в её живот и плечо. Дворянка пришла в себя и завизжала, захлёбываясь криком; всё вокруг залила брызнувшая ярко-красная кровь. Княгиня продолжала давить, разрывая сухожилия. Казалось, жуткий вопль длился целую вечность, а затем так же резко оборвался. Арэйсу отстранилась, отбрасывая оторванную конечность, пока её противница сползала на пол, стеная и оставляя за собой кровавую полосу на обоях.

– Она будет задержана за нападение. В ваших интересах не делать больше никаких глупостей, – бесстрастно предупредила Арэйсу остолбеневшего графа.

– Доченька… – только и выдавил тот непослушными губами, не в силах оторвать взгляда от жуткой сцены. Молодую графиню с ног до головы била крупная дрожь.

Шиа была шокирована не меньше. Чудовищное обилие крови, разруха и растерзанное тело начинали напоминать место жестокого убийства.

– С-с ней всё будет в порядке?

– Конечность отрастёт часа за полтора. – Арэйсу пренебрежительно махнула в сторону графини. – А колотые раны и вовсе скоро затянутся. Смотри, ей уже лучше. Зато она пока что присмиреет.

Графиня Вельц-Шарр и правда вела себя тише, хоть и всхлипывала, схватившись за плечо, которое уже перестало кровоточить. А по распрямлённой спине было непохоже, чтобы у неё болели недавно проткнутые внутренности, хоть тёмные пятна и расползлись по одежде.

– Хозяйка! – Этот звонкий крик вывел всех из оцепенения. Прибежавшая на шум кухарка бросилась к Шиа. – Близнецы-Создатели! Вы же ранены!

Помимо того, что эльфийка лишилась верхней одежды, вся её левая рука была залита кровью: плечо рассекал глубокий порез. Из-за шока Шиа даже не почувствовала боли, но теперь, охнув, схватилась за руку, безрезультатно зажимая рану. Служанка было кинулась на помощь, но Арэйсу остановила её:

– Нет, ты вызовешь жандармов. Остальным займусь я.

Оставшаяся половина дня прошла смутно. Сначала у всех утомительно долго брали первичные показания, потом жандармы осмотрели место преступления, а затем конвой увёл графиню Вельц-Шарр в сопровождении отца. Придя в себя, аристократка теперь плакала по-настоящему. Cтрах перед неизвестностью угнетал её. Граф утешал дочь, как мог, с жалобной улыбкой раскланивался с блюстителями порядка. Вся эта суета, да ещё и разруха в кабинете, из-за которой в дом теперь беспрепятственно заползал холодный зимний воздух, сильно выматывали. Когда была возможность, Шиа уходила полежать в спальню: кровопотеря давала о себе знать. Достав все самые тёплые пледы, Арэйсу закутывала в них эльфийку, чтобы та не мёрзла.

Они ни разу не обмолвились о произошедшем, пока в доме были посторонние. И лишь когда и кухарка, и горничная ушли отдохнуть, Арэйсу поджала губы.

– Шиа, только не отпирайся: ты ведь задумала это с самого начала? Ты хоть представляешь, насколько это было опасно?

– Извини, – тихо произнесла эльфийка. – Теперь представляю. Но не тогда…

Рука графини действительно отросла очень быстро, и было нечто жуткое в том, что через какой-то час от ранения не осталось и следа. Эльфийка впервые примерно представила, что ощутили человеческие маги, сотворившие нордов: самовосстанавливающиеся чудовища, не знающие отдыха и поражения. Покалечить, но не убить такого противника означало заведомо ухудшить своё положение: через несколько часов монстр вернётся целым и невредимым, тогда как твои раны останутся прежними.

На тренировках Арэйсу всегда учила Шиа, что, сражаясь с нордом, нужно целиться ему только в грудную клетку или голову. Лишь так удастся остановить его. Теперь, прочувствовав эти напутствия на себе, Шиа осознала, насколько всемогущим и опасным противником была на самом деле княгиня с её-то регенерацией и способностями. Неудивительно, что Келсий привязал её к себе заклятьем. Возможно, и резкость Арэйсу – как в суждениях, так и в действиях – проистекала из той же уверенности, что мало кто способен ей навредить.

Однако когда Шиа поделилась с княгиней этими мыслями, та недовольно изрекла:

– Да, вот только вся моя живучесть бесполезна, если вы будете далеко убегать! С вами-то я не могу ею поделиться!

Она всё ещё злилась на подопечную за глупую выходку, однако Шиа не успела начать извиняться: совсем неподалёку разлилось сильное магическое эхо.

– Это император… – напряжённо произнесла Арэйсу.

Шиа тоже встрепенулась: ещё никогда Аурелий не навещал её таким образом, и что-то подсказывало: если он телепортировался, столь неприкрыто заявив о своём визите, презрев любые условности, повод явно должен был быть исключительным. И обе девушки даже догадывались какой.

Когда император ворвался в комнату, распахнув настежь двери, лицо его было диким, оскалившимся. Но ещё больше оно перекосилось, когда Аурелий увидел Арэйсу: та держала бинт, чтобы сменить Шиа повязку. Вне себя он прорычал:

– Ты! Я же велел тебе защищать её!!

Казалось, Аурелий был готов задушить её от ярости. А дальше всё произошло очень быстро. Попятившаяся от него княгиня только успела умоляюще вскрикнуть: «Нет, не надо, пожалуйста!» – и в следующий момент её опрокинуло на пол. Тело напряглось и выгнулось дугой, точно на дыбе. Арэйсу раскрыла рот, царапая ногтями пол. Безмолвный крик застрял где-то в горле.

– Нет! Нет, я не хотел… – Осознав роковую ошибку, Аурелий бросился к ней.

Как по команде тело княгини обмякло. Рвано хватая воздух, Арэйсу свернулась на полу калачиком, её мелко трясло от рыданий.

– Простите меня… простите меня… – Этот хриплый голос совсем не походил на тот, каким она обычно разговаривала. Княгиня плакала беззвучно, не поднимая головы и не шевелясь.

– Арэйсу… – упавшим голосом произнёс император, не зная, что сделать.

Та, заметив движение, отшатнулась. Шиа, потерянная, молча соскользнула с кровати, обнимая Арэйсу и помогая ей подняться.

– Это я виновата, – ответила она, понуро смотря на Аурелия. – Я вынудила её оставить меня наедине с графиней.

– Идиотка! Как ты могла?! – в бешенстве всплеснул тот руками. – Ты слишком легкомысленно к этому относишься! С этого дня я запрещу Арэйсу вообще когда-либо выпускать тебя из поля зрения.

– Издеваешься? – немедленно возмутилась эльфийка. – Я что, даже помыться теперь одна не смогу?!

– Да, даже так!

– Ты не можешь этого сделать без моего разрешения!

– Нет, это ты не понимаешь, насколько всё серьёзно! Быть со мной – это не только красиво жить, не только обладать властью! Это ещё и необходимость подчиняться многим правилам, в том числе касающимся безопасности. Я ей прикажу, и ты не сможешь ничего сделать! – В своём неистовстве Аурелий казался Шиа чужим. По крайней мере, ещё никогда он не разговаривал с ней таким образом. Однако его злоба, как и прежде, очень быстро сошла на нет. – Шиа, у тебя никто не умирал. А я чуть с ума не сошёл, когда узнал, что на тебя напали, – произнёс он дрогнувшим голосом. – Мне до сих пор иногда снится, как у меня на руках умирает матушка, понимаешь?! Я не хочу, чтобы снилась ещё и ты!

В глазах Аурелия отразилась мука – все те минуты ужаса и боли, которые он пережил, узнав вечером о нападении и не имея понятия, в каком состоянии находится возлюбленная. Вдруг от него что-то скрывают? Вдруг не сообщили самого страшного? От одного предположения об этом сердце сжимал мертвенный ужас.

Осознав его отчаяние, пристыженная, перестала спорить и Шиа. Опустив голову, она тихо тронула Аурелия за рукав.

– Прости. Простите меня. Я думала только о себе. Я не хотела вас так ранить! – Она крепче обняла княгиню, которую прижимала к себе другой рукой. – Я уже пообещала Арэйсу, что больше не буду её прогонять. Я нарушила её первое условие.

Император тяжело вздохнул.

– Ладно. Арэйсу, иди пока к себе, отдохни.

Ни произнеся ни слова, княгиня тут же оставила их наедине. Аурелий сперва крепко прижал к себе Шиа, вдыхая её запах, затем обратил внимание на повязку.

– Сильно ранило?

– Ничего, заживёт. Возможно, будет шрам.

– Как это произошло?

– Похоже, когда я выбегала, графиня Вельц-Шарр зацепила меня иглами.

Аурелий вновь нервно выдохнул.

– Я ей этого не прощу, – тихо прошептал он. – Я не дам им издеваться над тобой, как над матушкой. Будет суд.

* * *

Суд, несмотря на то, что стал сенсацией – даже не столько из-за того, что судили аристократку, сколько из-за конкретных действующих лиц, – собрал не так много публики, как можно было бы ожидать. Отчасти это объяснялось тем, что князь Мешерие заранее дал понять, что не появится на заседании, – решительно отрекаясь тем самым от рода Вельц-Шарров. Поэтому, когда молодую графиню вывели в зал, где должны были вынести приговор, она увидела в основном завсегдатаев иных салонов, заведомо сочувствующих эльфийке, а ещё представителей торгового класса – желающих узреть честный суд над заносчивой элитой. Лишь небольшая толика аристократов из числа её знакомых пряталась по углам, намереваясь стать безмолвными свидетелями её падения.

Кэрел постарался на славу, разворачивая конфликт в пользу Шиа. С присущей ему методичностью он сумел раздуть дело до национального масштаба, где на карту ставились честь и гордость Белой империи. Отношение к иностранцам, международная дружба, престиж государства – всё это стало главной повесткой процесса вместо пикантных намёков на склоку двух соперниц из-за милостей императора.

Кроме всего прочего, накануне произошло ещё одно событие, существенно отвлёкшее внимание публики: особняк одного из ссыльных аристократов разграбили средь бела дня.

Вельможа служил судебным прокурором и, по слухам, выгораживал представителей своего сословия всеми правдами и неправдами. В час, когда его семья должна была покинуть свой дом, у ворот собралась приличная толпа разного сорта: от простых работяг до средней руки ремесленников. Горожане восприняли императорский гнев как закономерную кару за злодеяния преступника, и в выражениях никто не стеснялся. Как только показалась карета со скарбом, в неё полетели тухлые объедки и оскорбления. Однако траурный обоз выезжал под конвоем в десяток гвардейцев, крепость и силу которых никто испытывать на себе не спешил, а шторки кареты были плотно опущены, скрывая пассажиров. Поэтому гнев толпы оказался неудовлетворённым. Зато дом из красного кирпича, с парадной колоннадой и обширным палисадником, чётко ассоциирующийся с преступной роскошью, остался беззащитным. Не прошло и десяти минут, как высокие окна рассыпались на осколки под градом камней. Толпа не дала сторожу захлопнуть ворота, круша всё, что попадалось на пути: фонари, декоративные статуи, беседки…

Жандармы прибыли быстро, повязав дебоширов и разогнав толпу. Но несмотря на то, что буря стихла столь же стремительно, как и началась, само это происшествие потрясло общество до основания. Никогда ещё низшие сословия не поднимали руку на дворян; никогда ещё не выражали своё презрение так ярко. И, быть может, ситуация продолжила бы накаляться, если бы не появление молодого императора.

Узнав о беспорядках от приехавшего к нему с докладом министра, Аурелий тут же направился к месту событий. Именно поэтому мародёрство удалось остановить практически мирным путём: узрев воочию материализовавшегося из ниоткуда Табриесса, толпа затрепетала. Золотое сияние завораживало, достигая самого сердца.

– Мне жаль, что мои решения привели к таким последствиям, – объявил Аурелий. – К дикости и мнимой вседозволенности. К беспокойству других добропорядочных граждан, здесь проживающих. В Белой империи, где всегда почиталась справедливость, самосуд недопустим. Я сужу высокородных преступников, воздавая им должное, но то же касается и нетитулованных граждан! Немедленно прекратите сопротивление – и тогда я обещаю проявить снисхождение. Но никак иначе.

– Знаем мы ваше правосудие! – сплюнул один из мужчин, тем не менее отбросив взятые откуда-то грабли. – По крайней мере, правосудие этого вельможи. Пять лет назад он судил меня, от чего я разорился, выплачивая неустойку князю Н-скому, а ведь моей вины в порче товара не было! Но всё списали на меня! И теперь я батрачу за гроши у своего же конкурента, только знатного, который на балах у вас отплясывает! А мой сын не может продолжить образование. Ваше Величество, вы считаете это справедливым?

– А у меня дочь обесчещенную без сочувствия оставил! – с яростью закричала какая-то женщина. – Так до сих пор и смотрят на неё с ребёнком косо, как на распутницу какую… когда он сам преступник, вор! Не лучше тех, кого покрывает!

– Негодяй! – подхватил хор голосов, напирая. – Так ему и надо было, пусть хоть теперь расплатится за награбленное! Чтоб он в пасть Бездне провалился!

Злые требовательные глаза, в которых тем не менее сверкала искренность, окружили императора плотным кольцом. Никогда он ещё не разговаривал со своим народом так близко; и он впервые прочувствовал его особый дух, его напористую и грубую пытливость, не терпящую светских экивоков. И Аурелий ответил то, что было у него на сердце:

– Хорошо, мы снова рассмотрим ваши прошения. Составьте список и передайте во дворец.

Более девяти десятков дел было собрано в тот день недовольными, и все по высочайшему указу надлежало подвергнуть детальному изучению. Но самое главное, этот поступок императора прокатился громким эхом по всей Белой империи. Ранее молодого Табриесса почитали отвлечённо: за красоту, за молодость, как священный символ страны, не приписывая ему ни заслуг, ни недостатков. Теперь же негромко, шёпотом, пошли разговоры об императоре-защитнике.

На следующий же день Аурелия укорил князь Мешерие:

– И зря вы, Ваше Величество, так ответили им. Молодой пыл, желание немедленно что-то предпринять, я понимаю. И всё же для правителя Белой империи такой поступок недопустим. Вы, наверное, и сами уже догадались почему?

Пронзив растерявшегося императора жёстким взглядом, князь пояснил сам:

– Это компрометирует все устои общества! И судебную систему в целом. Ведь кто там сидит? Всё те же дворяне! И что, теперь каждый несогласный с их приговором будет бежать к вам? Таким манером вы подорвёте структуру, а без структуры настанет хаос! Вы – вы несёте на своих плечах очень большую ответственность, не забывайте этого, – устало вздохнул он, точно повторяя урок, который нерадивый школьник никак не мог заучить. – Строгость, строгость и ещё раз строгость – вот основа благоденствия в государстве! Как только вы даёте слабину, ею пользуются.

– Но они лишь просили справедливости. К кому, как не ко мне, они ещё могут обратиться? – удивлённо возразил Аурелий.

Старый министр закатил глаза.

– Ваше Величество, как же легко вас обмануть. Эти работяги прекрасно умеют корчить из себя что угодно. У них нет ни чести, ни нравственности. Уверен, стоит вам лично заглянуть в их дела, как вы убедитесь, что решения были вынесены предельно справедливо. И как вы будете выбираться из создавшегося положения? Вы уже нанесли опасный удар по вашим преданным слугам. Достаточно и этих ссылок, против которых я, между прочим, ничего не высказал. Но если начнётся ещё большая смута… – Князь Мешерие покачал головой, не договаривая. – Мы сейчас стоим на пороге очень сложных государственных процессов. Нужно хотя бы советоваться перед тем, как совершать такие опрометчивые шаги, если вы их даже не осознаёте. Ваш отец никогда бы не позволил черни командовать им.

Оставшись наконец один, Аурелий ощутил, как дрожит от напряжения. Казалось, оно пронизывает каждый нерв, и грохот, с которым слуга затворил за министром дверь, оставил душу в опустошении. Резко вскочив, император зашагал по кабинету. Вернувшись за стол, он взялся за бумагу, которую перед этим писал, но вскоре отложил и велел подать чай. Сладкий напиток тоже не принёс облегчения, и было видно, что каждую секунду Аурелий по-новому переживает полученный от князя выговор.

– Как он может знать, что сказал бы мой отец в данной ситуации?! – возмущался он вечером перед примеряющей новые наряды Шиа. – Что плохого в том, что я выслушал их прошение? Для чего я тогда здесь нужен? Келсий был суров ко всем, не только к бедным.

– Я вообще не понимаю, как ты терпишь такое отношение к себе, – не отрываясь от отражения, проговорила эльфийка, прикладывая к тканям украшения. – Тебе себя не жалко?

– Я не успеваю собраться, чтобы ответить, – раздражённо дёрнул плечом Аурелий. – Я же не могу считать своё мнение единственно верным. Поэтому, когда слышу критику, сперва пытаюсь разобраться в ней. Вдруг я действительно где-то допустил ошибку?

– Тебе нужно больше верить в себя, – улыбнулась ему в зеркале Шиа.

– Это получается, только когда ты рядом. – Аурелий приблизился, обнимая эльфийку и целуя её в волосы.

Таким образом – возвращаясь к изначальной теме – молодая графиня Вельц-Шарр, дожидаясь суда в заключении, пережила немало горя. Одно только то, что ей ограничили свободу и привычные удобства, заставляло её чувствовать себя униженно. А прочтя пару газетных заметок, она и вовсе пришла в смятение. Ловко выстроенные в единую смысловую цепочку интервью и факты расставляли в этой истории акценты вовсе не там, где ей хотелось бы. Ещё больнее ударил отказ князя Мешерие, который всё-таки приходился ей пусть очень дальним, но родственником, морально поддержать её. Поэтому в день суда в зал вошла осунувшаяся, подавленная аристократка, нервно озирающаяся в поисках родных: Вельц-Шаррам разрешили остаться в столице до вынесения приговора только под домашним арестом.

Её усадили напротив потерпевшей; можно было подумать, что уж эта-то эльфийка, втайне празднующая победу, абсолютно спокойна – однако Шиа тоже было, о чём переживать. На следующий после происшествия день Пьерше прислал ей записку, пригласив к себе в кабинет, и там, захлопнув все двери и окна, без предисловий отчитал:

– Суд! Да вы не представляете, в какой опасности находитесь! Немедленно рассказывайте, что произошло на самом деле. У нас, если возникает сомнение в правдивости слов свидетельствующего, судья может обратиться к императору, чтобы тот допросил норда лично, используя Дар. Поэтому, если вдруг возникнет сильное расхождение в ваших с графиней версиях, Аурелий заставит её процитировать диалог слово в слово – и тогда весь ваш разговорчик выйдет наружу. Как бы вы сами не упали в яму, которую рыли! Я понимаю, хотелось произвести впечатление, самостоятельно отправив несколько дворян в ссылку, но уж дальше-то можно было советоваться…

Однако после того, как Шиа пересказала беседу, граф Круазе вздохнул более-менее с облегчением.

– Ну, из этого ещё можно выкрутиться. Учтите, одна роковая ошибка – и вы навсегда похороните свою репутацию.

Поэтому, когда судья попросил Шиа огласить её версию событий, эльфийка отнюдь не пребывала в эйфории, хоть они с Пьерше и выработали единую линию поведения. И ответила так, как продиктовал ей он:

– Неделю назад, около полудня, ко мне приехали граф Вельц-Шарр и его дочь. Граф приехал лично извиниться за оскорбления, нанесённые мне ранее его семьёй, и просить о помиловании. Во всяком случае, он надеялся, что император примет акт его доброй воли во внимание. Однако молодая графиня Вельц-Шарр не демонстрировала никакого раскаяния. Полагая, что ей неловко в присутствии отца и княгини Брунгервильсс, я предложила поговорить наедине. В кабинете графиня продолжала молчать, на что я снова заметила, что она не выглядит раскаявшейся и мне крайне неприятно её ко мне отношение. В ответ на это графиня начала угрожать мне расправой от имени всей аристократии, посыпались оскорбления. Когда я заметила, что ничем не хуже её, графиня на меня напала.

– Каким образом?

– Она использовала магию, заставив мою одежду гнить. – При этих словах по залу пронёсся возмущённый гул. – Не зная пределов её магии, я контратаковала и поспешила покинуть комнату, зовя на помощь. Однако графиня выпустила иглы и ранила меня в плечо. Врач говорит, на этом месте останется шрам. На помощь мне пришла княгиня Брунгервильсс, и благодаря ей графиню Вельц-Шарр удалось обезвредить. Я также хочу обратить ваше внимание, что граф Круазе по доброй воле согласился выступать в суде от моего имени, и далее прошу предоставить слово ему.

– Принято, – кивнул судья. – Подсудимая, клянётесь ли вы перед лицом нашего владыки отвечать правду и только правду?

– Да… да, разумеется. Но всё было не так! – Графиня чуть заикалась от волнения. – Это она оскорбила меня при встрече, специально зазвав в кабинет, чтобы отец не мог заступиться за меня. И стала угрожать, что если я расскажу всем об этом, то лишусь головы за клевету. В ответ я всего лишь напомнила, с кем она разговаривает. Но ей было всё равно – эта эльфийка заявила, что она лучше любого норда! Хотите знать почему? Потому что ей не надо пить кровь императора, чтобы быть независимой от его воли. Поэтому она уже лучше любого из нас и единственная достойна быть императрицей. – Это заявление тоже не осталось без внимания публики, вызвав громкие перешёптывания. – Признаю, здесь я не смогла сохранить спокойствие духа, но я… я не собиралась нападать на неё! – воскликнула нордианка, пристально вглядываясь в окружающие её лица: судьи, императора, прокурора, графа Круазе, родных. – Я не собиралась причинять вред! Я лишь хотела показать её место, потому что по-другому не получалось, – уже не так уверенно закончила она.

– Спасибо, – буднично поблагодарил судья. – Есть ли сейчас какие-либо вопросы к потерпевшей?

– Да, разумеется, ваша честь, – поднялся со своего места адвокат графини. – Шиа, скажите, в вашей версии произошедшего всё звучит складно – но почему вы умолчали о том, что граф Вельц-Шарр преподнёс вам в тот день подарок? Насколько мне известно, вы не приняли его сразу, передали на обследование княгине Брунгервильсс. Значит ли это, что вы уже находились в конфликте с графиней и заведомо были расположены к ней неприязненно?

– Моё поведение было продиктовано соображениями безопасности, – спокойно промолвила эльфийка. – Графиня уже не раз демонстрировала свою враждебность – и не только на словах. Я боялась, что ожерелье зачаровано и способно навредить мне.

– Вы признаёте, что повлияли на решение императора отправить семью Вельц-Шарр в ссылку? – безапелляционным тоном продолжил допрашивать адвокат.

– Полагаю, об этом судить не мне, – холодно вскинула подбородок Шиа. – О решениях императора спрашивайте у него самого.

– Но ведь вы сами ранее заметили, что Вельц-Шарры приехали к вам в надежде, что вы замолвите за них слово. Значит, вы состоите с императором в довольно близких отношениях?

– Личная жизнь не имеет к этому ни малейшего отношения, – прежде, чем Шиа успела ответить, инициативу перехватил Пьерше. – Возмутительное поведение графини Вельц-Шарр подвергалось осуждению многими из нас на зимнем балу. Предложить иностранке бокал с кровью – одно это достойно сурового наказания. И если Вельц-Шарры нанесли визит потерпевшей с корыстными намерениями, это не значит, что она имела возможность их удовлетворить, Ваша честь!

– Вопрос отклонён, – подтвердил судья. – У вас ещё есть вопросы к потерпевшей?

– Нет, Ваша честь.

– Благодарю. Граф Круазе, ваши вопросы к обвиняемой?

– Да, разумеется. – Пьерше ответил лёгким полупоклоном, выступая вперёд с обворожительной улыбкой. – Графиня Вельц-Шарр, скажите, пожалуйста, для чего вы выпустили иглы, если не собирались нападать?

– Потому что меня ослепили и я опасалась за свою жизнь, – раздражённо отозвалась графиня. Вопрос казался ей нелепым.

– Но вы же предполагали, что ваша магия напугает хозяйку квартиры? Возможно, именно этого эффекта вы и добивались? Атаковав первой, вы должны были понимать, что ответные действия – не более чем защита и способ бегства?

– Но вы же видели её поединок во дворце! Она вполне могла и напасть на меня! – Забыв, что перед ней стоит не просто такой же аристократ, как и она, сорвалась подсудимая. Благочинная игра эльфийки, которая в тот день усмехалась ей в лицо, и мучительное ожидание в камере исчерпали её терпение. – И она лжёт, лжёт, строя из себя невинность во плоти! Она наслаждается моим унижением!

– Тишина в суде. – Судья тяжело ударил молотком, и этот чересчур громкий, грубый звук заставил графиню Вельц-Шарр вздрогнуть.

– То есть, зная, что противница способна ударить в ответ, вы всё равно атаковали? – изумился Пьерше. – Значит, потенциально вы были готовы к драке?

Графиня Вельц-Шарр смешалась. На самом деле, она и сама с трудом могла ответить, как далеко заходила её злость. Было ли там место подлинной кровожадности? Или всего лишь вышла из-под контроля мелкая пакость?

– Я… я не знаю. Я не думала о последствиях, – выдавила она наконец. – Но точно не собиралась каким-либо образом угрожать её жизни.

– А вот это ваше обвинение, что Шиа якобы мнит себя лучше всех нас и только она достойна быть императрицей, – она формулировала это именно такими словами?

– Она рассуждала про обряд испития крови, – фыркнула графиня. – Это можно отнести к любому из нас!

– Возможно. Но в материалах дела написано, что она лишь сравнивала себя с вами.

– Она это подразумевала.

– Подсудимая, отвечайте по существу вопроса, – строго напомнил судья.

Графиня Вельц-Шарр вздрогнула, в её глазах сверкнуло бессильное возмущение.

– Так говорила или нет? – сладко улыбнулся граф Круазе.

– Нет, она ничего не говорила о том, что достойна быть императрицей, – сквозь зубы процедила дворянка. – Это лишь мои предположения.

– Ваша честь, уважаемая публика, я хочу обратить внимание на то, что в рассуждениях Шиа об обряде венчания скрывается доля правды, – воззвал Пьерше. – Император Белой империи действительно обладает безграничной властью над каждым нордом, кроме императрицы. И все иностранцы, приезжающие в нашу страну, находятся вне этой иерархии. Безусловно, то, что Шиа назвала себя лучшей, было ошибкой, однако смысл её послания остаётся неизменным: она не считает возможным, чтобы с ней обходились, как с существом второго сорта. Учитывая, что буквально перед этим Шиа выслушала поток оскорблений, подлинный посыл её высказывания, пусть и эмоционально окрашенного, прочитывается вполне отчётливо. Вы же не отрицаете, что называли её уродливой, нищей? – точно опомнившись, прервал свой монолог граф Круазе.

– Не отрицаю, но…

– А как вообще начался ваш разговор? Вот вы пришли в кабинет, и что она вам сказала? – Ловко выудив из графини единственную нужную фразу, Пьерше тут же перебил её, ставя перед новым вопросом.

– Что она ожидала увидеть меня в более жалком состоянии! – зло выпалила подсудимая. – Это, по-вашему, нормально?!

– Хорошо, а вы ей что ответили на это?

– Что все узнают, какая она на самом деле.

– И всё? – вкрадчиво уточнил Пьерше. – Нет, не утруждайтесь, я могу процитировать, – махнул он рукой, перелистывая бумаги. – «А я уж думала, ты и вправду блаженная. Теперь все узнают, какая ты змея». Заметьте, – обратился он к судье. – Сразу два оскорбления, тогда как потерпевшая высказала лишь личную оценку. Учитывая, что графиня Вельц-Шарр и прежде оскорбляла потерпевшую, представьте – как бы вы отреагировали на месте Шиа, когда эта дворянка приехала бы к вам в гости? Вы встретили бы её с распростёртыми объятиями? Или желали бы увидеть хоть каплю раскаяния?

– Я понял вас, – кивнул судья. – Ваше Сиятельство, у вас остались ещё вопросы к подсудимой?

– Да, последний. Я бы хотел, чтобы она описала, каким, по её мнению, должно быть достойное поведение дворянки. Считает ли она, что при любом разногласии нужно распускать руки? Бросаться на представителей других рас, указывая им «их место» в Белой империи? Считает ли она, что остальные должны брать с неё пример?

Завершив этим немым вопросом выступление, Пьерше умолк. Не помогли графине Вельц-Шарр и допросы свидетелей – более того, они ощутимо ухудшили её положение, ибо никто из её круга не был тесно знаком с эльфийкой. Напротив, те, чьё расположение Шиа успела завоевать, рьяно защищали её, расписывая всевозможные достоинства – в том числе уступчивость и мягкий нрав. Несчастный граф Вельц-Шарр также был вынужден признать, что Шиа встретила его крайне радушно, проявив всякую обходительность.

Чувствуя, как петля осуждения сжимается, молодая графиня Вельц-Шарр в ужасе оглядывалась со своей скамьи на гудящих, как улей, зрителей. От оков, прежде казавшихся всего лишь уродливым унижением, по рукам теперь поднимался мертвенный холод. Одно за другим перед ней проносились видения: позорного, пугающего заключения, её семьи в ссылке, дальнейшего пренебрежения и забвения всеми, кого она прежде считала подобающими себе по статусу, отсутствие знатных кавалеров и блистательной светской жизни – неотъемлемой части её существования. Это было чересчур жестоко и невообразимо – хуже смерти! Графиня чувствовала, как её начинает трясти, как тошнота подкатывает к горлу, как сердце разрывается на куски при одной только мысли о том, что её приговорят. Догадываясь, что родные сидят неподалёку, едва сдерживая рыдания, она ни разу не повернулась в их сторону: принять свершающуюся судьбу было слишком тяжело.

Когда судья вернулся в зал, графиня Вельц-Шарр была бледна и, поднимаясь перед оглашением приговора, ощутимо покачнулась на ногах. Взгляд её стал стеклянным, устремлённым в никуда. Сжавшись, она ждала. Молилась и не верила, хотела кричать от ужаса и не могла пошевелить ни единым пальцем.

– После тщательного рассмотрения предоставленных доказательств, а также приняв во внимание мнение обеих сторон, суд пришёл к следующему: признать графиню Вельц-Шарр виновной в необоснованном применении магии, а также умышленном причинении вреда здоровью потерпевшей. Учитывая имеющиеся отягчающие обстоятельства, она приговаривается к двум годам заключения и дальнейшей ссылке за пределы столицы.

Помещение огласилось неистовыми аплодисментами. Сойдя со своего места, Шиа направилась к выходу в сопровождении графа Круазе и княгини Брунгервильсс. Эльфийка шествовала, окружённая чествующей её толпой, но внимала только Пьерше, который продолжал ей что-то тихо объяснять. Их серьёзные лица, обращённые друг к другу, напоминали будничный диалог деловых партнёров. То, как она проходила в придерживаемые для неё двери, как поворачивала голову к собеседнику, как возражала или соглашалась, – каждый из жестов Шиа был пронизан уверенностью, и становилось понятно: пусть и без короны, она уже обрела влияние и поддержку, и если раньше кто-то об этом не догадывался, то теперь-то всё стало кристально ясно.

Торжественное шествие омрачилось лишь одним – издав слабый крик, графиня Вельц-Шарр без чувств упала на пол, вызывая некоторое замешательство. Шиа тоже остановилась, и в её взгляде через плечо не отразилось ни торжества, ни злорадства – лишь сознание достигнутой цели. Но даже это выражение быстро сменилось скукой, как если бы её заставили вспоминать о прошлом, которое не заслуживало внимания.

* * *

– Что ж, теперь ваши противники будут гораздо прозорливей, – подводил итоги Пьерше, пока они направлялись к выходу. – Все поняли, чего вы стоите. Отныне вам следует быть начеку вдвойне.

– Ничего страшного, рано или поздно всё равно к этому бы пришло, – пожала плечами эльфийка. – Я и не питаю иллюзий, что другие аристократы будут настолько глупы, как эта графиня. А кроме того, я теперь знаю, что не одна: у меня есть вы. – Глубокие, как два омута, зелёные глаза Шиа весело сощурились.

– Уже настолько мне доверяете? – В голосе графа зазвучали снисходительные нотки.

– Я хорошо вас изучила.

Пьерше резко повернулся к эльфийке, которая вернула ему самодовольную усмешку. Снова появилось дежавю, будто они играют в какую-то игру. Намётанный глаз графа прошёлся по смуглым плечам, которые скрывало парадное платье, по округлым скулам и карамельным губам – да, эльфийка была симпатична. Она… Но в чём её цель? Пьерше сбивала с толку эта резкая смена настроения. Вроде бы Шиа должна быть полностью поглощена Аурелием – но иногда начинало казаться, будто понятие любви для неё незнакомо. А Пьерше… Пьерше не мог оставить свои привычки сердцееда. Это было всё равно что перестать дышать.

– Когда это вы успели? Я бы тоже хотел узнать вас ближе.

– Настолько близко вы изучить меня всё равно не сможете.

– Почему?

– Потому что это доступно лишь Аурелию.

И снова перемена. Вытащила имя друга, точно козырь, мгновенно смешивая палитру диалога. Впрочем, они уже вышли на крыльцо. Пьерше зорко вгляделся в ожидающие на бульваре кареты, за утро размесившие снег в грязную кашу. Нарядная белая крупа сохранилась только на фасадах зданий, щедро облепленных сверкающими на солнце сосульками; из ртов фыркающих лошадей поднимался полупрозрачный парок. Зима развернулась в полную силу и морозы трещали нещадно – зато прибавилось, как сейчас, и солнечных дней. Яркий свет играл на лицах закутанных до самого носа прохожих, заставляя их щуриться, искрился на утоптанных, поскрипывающих тротуарах. Где-то поблизости раздавалось привычное шарканье дворника.

– Почему кажется, что так тепло, а на самом деле холодно? – жалобно вздохнула Шиа.

Климат Белой империи по-прежнему доставлял ей неудобства, хоть ежедневные дрессировки белого волка и вынуждали волей-неволей проводить по многу часов на улице.

– Видите вон ту карету, с красным верхом? – указал Пьерше на стоящую в отдалении пару лошадей. – Садитесь в неё. Княгиня Брунгервильсс, а для вас, насколько мне известно, приготовлена отдельная лошадь.

С тех пор, как Аурелий по неосторожности дал волю своему гневу, его отношения с Арэйсу окончательно испортились. Княгиня в его присутствии каменела, и из неё невозможно было выдавить ни слова, а Аурелий стремился услать её куда-нибудь подальше, ограничиваясь для этого короткими обезличенными приказаниями. Страх и неловкость застыли между ними уродливой массой молча проглатываемых эмоций. Шиа всегда ощущала в этом свою вину. В тот день, когда случилась трагедия, она обнаружила Арэйсу после ухода Аурелия обессиленно лежащей в кресле. Вечерние тени сгущались, размывая очертания. Призрачно белели только лицо и кисти рук княгини, придавая ей сходство с брошенной кукловодом марионеткой.

– Прости, я тебя подставила… – робко произнесла эльфийка, встретив её немигающий взгляд.

– Это не имеет никакого значения. – Голос Арэйсу задеревенел, став скрипучим, как несмазанные петли. – Рано или поздно это произошло бы, вы – лишь одна из миллиона случайностей.

– Мы же договаривались на «ты».

– Это слишком тяжело. Думать о тебе, как о друге, испытывать к чему-то привязанность, во что-то верить. – Княгиня устало вздохнула. – Я больше так не могу.

– Но разве ты так сможешь? – У эльфийки дрогнул голос. – Быть в абсолютном одиночестве?

– Я просто хочу умереть! Я просто хочу умереть! Я просто хочу умереть! – вдруг исступлённо закричала Арэйсу, сползая на колени и сотрясаясь в рыданиях.

Её вопль ещё долго звенел в ушах Шиа. Потом, конечно, их отношения постепенно вошли в прежнее русло и Арэйсу вела себя так, будто вообще ничего не произошло. Она любила повторять, что отсутствие розовых иллюзий – вот путь к хладнокровию. Так и теперь, услышав слова графа Круазе, княгиня кивнула и взяла под уздцы привязанного к упряжке коня. После схватки с графиней Вельц-Шарр она полностью перешла на брючные костюмы, в которых было удобно двигаться во время боя, а потому верховая езда не представляла для неё сложности.

Шиа же скользнула в отворённую лакеем карету, и тут же навстречу ей потянулись ладони Аурелия, помогающего усесться поудобнее.

– Как всё прошло? – спросил с волнением император.

– Вельц-Шарр приговорили к двум годам заключения. – Шиа стянула меховую шапку, бросая её на противоположное сиденье. Карета тронулась. – Как же устала! Там было ужасно душно. А на улице, наоборот, холод… как это вы говорите?

– Волчий.

– Вот, волчий холод, бр-р-р! А вообще я удивилась, когда ты прислал записку, что тайно заедешь за мной. Ты же обычно по вечерам или в выходные свободен, – удивлённо заметила Шиа.

– Я решил, что нам нужно отметить окончание судебного процесса. Сейчас приедем, расслабимся, я помогу тебе согреться. – Аурелий шутливо подмигнул ей, но эльфийка запротестовала.

– Нет-нет-нет, я завтра еду в гости, и мне надо выбрать подарок.

– Ну Шиа, – расстроенно протянул Аурелий. – Как же так!

– Предупреждать надо. Я же не сижу в башне, ожидая тебя целыми днями! Вот как я завтра появлюсь с пустыми руками?

– Пусть Арэйсу купит, – предложил Аурелий, но, видя, что возлюбленная не особо рада такому варианту – гонять почём зря княгиню, вдруг улыбнулся. – Ладно, давай на спор? Если мне не удастся поменять твоё мнение до приезда домой, то так тому и быть – настаивать перестану.

Эти слова подействовали магически: зелёные глаза Шиа сощурились, в них вспыхнул огонёк.

– Идёт.

– Я знаю, что ты никогда не откажешься от вызова, – ухмыльнулся Аурелий.

– Вот ты и нашёл моё слабое место, – не удержалась от смеха эльфийка, тогда как император придвинулся, нахально зарываясь в складки её юбки.

Зажимая эльфийку в углу кареты, Аурелий с упоением целовал её ухо, шею, ключицы – миллиметр за миллиметром, – затем рванул меховой кафтан и вместе с ним платье, обнажая плечи. Времени, чтобы выиграть спор, было в обрез, но они уже успели прекрасно выучить все чувствительные места друг друга. Шиа не сопротивлялась, только предупреждающе упёрлась в Аурелия руками, точно сдерживая лавину его страсти, и прикрыла глаза. Само вожделение, с которым тот сжал её, не могло не заронить искры пламени и в её душу. Оно и льстило, и напоминало о её собственном желании обладать этим чудесным мужчиной, в котором робость каким-то образом уживалась с пылким сердцем.

Очень скоро дыхание эльфийки стало неровным. Ладонь императора, наконец-таки разобравшись в лабиринтах ткани, скользнула вверх по обнажённому колену. Полностью отдавшись во власть нежных ласк, Шиа незримо следила, как любимые руки оглаживают её тело. Прикосновения распаляли даже сквозь ткань. Затем – она даже не успела собраться – пальцы, поглаживающие под юбкой кожу бедра, скользнули ниже, оттянув исподнее бельё. Шиа рвано выдохнула, вздрагивая он пронзившей её неги:

– Хитрый, это против правил!

– С тобой все средства хороши, – последовал наглый ответ.

«И от кого только успел набраться? От меня, что ли?» – весело усмехнулась про себя эльфийка, но особо размышлять об этом не хотелось: удовольствие стремительно нарастало. Упёршись одной рукой в край сиденья, она чуть приподнялась, чтобы обеспечить возлюбленному больше доступа к своему телу.

– Ладно, за подарком пусть сходит Арэйсу, – сдалась она через некоторое время.

Карета вздрогнула, останавливаясь, и Шиа чуть не упала из-за неудобной позы. Аурелий вовремя подхватил её, прижимая, растрёпанную, к себе.

– Приехали, идём. – Он быстро оправил наряд эльфийки, скрывая следы их вольности, и помог спуститься. – Оставь нас! – бросил он на ходу Арэйсу, которая только-только спрыгнула с лошади.

Та, поняв, кивнула. Прикрывая косами раскрасневшуюся от поцелуев шею, Шиа с заливистым хохотом забежала по крыльцу в дом, Аурелий – за ней. Ещё в прихожей, едва сбросив верхнюю одежду, они накинулись друг на друга. Заведя за спину Шиа ладони, Аурелий нащупал застёжки платья, и оно с шелестом соскользнуло к её щиколоткам. Была ли в доме кухарка, могла ли случайно заглянуть в прихожую горничная – здравый смысл выветрился из их разума за эти краткие минуты.

Много позже, когда первые минуты нежной близости прошли и каждый погрузился в собственные переживания, Шиа снова задумалась о своём поведении с Пьерше. Отчего в его присутствии она загоралась ещё одним чувством, ещё одним желанием? Оно не было дополняющим. Аурелий обладал поразительным сочетанием нежности и темперамента, каждый раз поражая Шиа, и эльфийка про себя искренне полагала, что равных ему нет. Но что же тогда? Точно разные личности жили в ней и одна не исключала другую.

«Возможно, – решила Шиа, вспоминая остроумное замечание Аурелия в карете, – дело в том, что я не могу оставить без ответа брошенный мне вызов». А Пьерше был этим самым вызовом. Демонической, опасной игрой, требующей самообладания. От одной мысли об этом кровь Шиа возбуждённо закипала. Возможно, если бы она разок узнала графа Круазе чуть ближе, это погасило бы её интерес. Если бы она была одна… Шиа обернулась, посмотрев на Аурелия, который дремал рядом на кровати, подложив под голову локоть, – такой кроткий, такой преданный, доверивший ей самые потаённые уголки своего сердца. Нет, она не могла ранить своё сокровище. Единственный, чьи чувства она не могла бы растоптать в этом мире, – это он, ведь Шиа знала, что более нежной и отзывчивой души просто не существует. «Мой, только мой», – с удовольствием подумала она, потягиваясь и обнимая ладонями его лицо, точно желая запомнить эти черты ещё лучше.

Веки Аурелия дрогнули, и он проснулся, улыбаясь.

– Я никогда не сделаю тебе больно, – серьёзно прошептала эльфийка.

– Что? – Император недоумённо приподнялся на локте. – О чём это ты?

– О том, что ты мне дороже всех на свете. – Шиа придвинулась, переплетая свои пальцы с его. – Поэтому верь мне.

Глава 2. Вожделение

Министерство просвещения было одной из тех государственных структур, которая претерпевала за последние десятилетия множество изменений. Ещё по велению императора Келсия был открыт новый отдел по международному сотрудничеству для «…образования подданных Наших, а также распространения культуры нордов за пределами Белой империи», и даже кронпринц принимал участие во встрече студенческих делегаций с эльфийских островов. Однако если новые отделы занимались тем, что им было поручено, с надлежащим рвением, то центральная структура несколько отставала в передовых идеях.

Расположившись в одном из старинных зданий, где некогда находился гостиный двор, позже перестроенный и усовершенствованный под нужды государства, главное управление Министерства долгие годы выполняло формальную работу, довольствуясь тем, что было установлено предыдущим поколением чиновников. Опрятные белые коридоры, скромно украшенные бледными гипсовыми бюстами исторических деятелей, могли бы стать олицетворением чистоты стремлений и помыслов, но ассоциировались скорее с нудностью и бездействием городской больницы.

Назначение баронессы Сепиру Шертхесс на пост руководителя встряхнуло это сонное царство, где поправки опечаток в старых учебниках были пиком ежегодных прений. Не каждый мог выдержать суровые требования дворянки, чья молодость нисколько не умаляла крутого нрава. Баронесса Шертхесс отличалась предприимчивостью, резкостью манер и высокими темпами работы, вынуждая подчинённых поспевать за собой.

Кабинет, который достался ей в личное пользование, служил образцом моды прошлого века: монументальная мебель, отделка из тёмного дерева, тяжёлые багровые портьеры и двухъярусная гроздь люстры из янтаря под высоким потолком. Апогеем был чёрный блестящий стол в два метра длиной, с хрустальным пресс-папье. Всё в этом кабинете казалось чересчур огромным, довлеющим над посетителем бюрократической мощью. Только ширококостный, плотный чиновник, которого всегда много, который гудит густым басом, который лениво вертит в своих толстых, украшенных перстнями пальцах автоматическое перо, прежде чем поставить размашистую подпись на прошении, мог бы органично смотреться в этой обстановке.

И тем не менее в свой первый же день Сепиру Шертхесс – эта среднего роста нордианка, которая могла поместиться в оставленном её предшественником кожаном кресле целых три раза – безо всякой робости разложила личные принадлежности по кабинету, и с тех пор Министерство погрузилось в атмосферу страха. Заурядность внешних данных баронесса Шертхесс с лихвой добирала воинственностью духа. Её сухой, чеканящий слова голос, если она кричала, доносился даже из-за плотно закрытых дверей, её колкость совпадала с угловатостью мебели, а стальной взгляд давил на подчинённого заодно с помпезной обстановкой кабинета.

Не каждый был способен выдержать такой темперамент, что повлекло существенную перестановку кадров. Новые коллеги неукоснительно относились к начальнице с пиететом – в основном из инстинкта самосохранения. И входили, предварительно поплевав через левое плечо и помолившись Близнецам-Создателям.

Сегодня же секретари и вовсе передвигались на цыпочках, остерегаясь повысить голос даже в половину тона – а всё потому, что в кабинете баронессы тоже царила непривычная тишина. «Да уж, когда у тебя репутация трудоголика, создавать иллюзию крайней занятости проще простого», – хмыкнула про себя Сепиру, в очередной раз окидывая взглядом письменный стол, на котором царил строжайший порядок. Никто бы не поверил, что по-военному прямая, читающая черновик новой образовательной программы, чтобы затем беспощадно исполосовать его замечаниями, баронесса Шертхесс на самом деле витает мыслями совсем в иных сферах.

Вчера вечером, возвращаясь поздно с работы, Сепиру обнаружила в своём почтовом ящике конверт с поздравительными открытками. Такого рода письма не удивляли: пользуясь положением и властью, баронесса и прежде то и дело помогала попавшим в затруднительное положение гражданкам, а теперь тем более, и благодарственные посылки стали обычным делом. Усталая Сепиру засунула конверт во внутренний карман пальто и вспомнила о нём только на следующий день в карете.

Письмо пришло от пострадавшей в пожаре швеи, которой Сепиру некогда помогла найти временное жильё. В качестве сувенира прилагалась открытка с чёрно-белыми иллюстрациями, нарисованными тушью. Одна из них привлекла внимание Сепиру больше всего: мужчина и женщина, застывшие в порыве стремительного танца. Причудливые, перетекающие одна в другую линии чувственно обрисовывали тела партнёров, и дело, может быть, было даже не в самом танце, а в каком-то особом интимном переживании, которое смогла передать рука неизвестной художницы.

Эта открытка теперь лежала перед Сепиру, неумолимо увлекая в мир иных размышлений, вовсе не относящихся к образовательным проблемам империи. Уловка «убрать с глаз долой» не работала: спрятанная в ящик стола, картинка жгла воображение ещё сильнее, разрастаясь новыми страстными образами, и в конце концов баронесса не выдержала, вернув её на место. В результате стрелки показывали уже три часа дня, а Сепиру так ничего и не сделала, в который раз уже перечитывая черновик проекта – однако дальше первого абзаца разум ничего не воспринимал.

– Ваше Благородие.

– Ну что ещё? – Сепиру вздрогнула и, с трудом вырываясь из объятий раздирающей её изнутри истомы, подняла взгляд навстречу секретарю с запечатанным конвертом на блюде.

Опомнившись, она незаметным движением отправила открытку под лоток с чистой бумагой. Однако вытянувшийся перед ней секретарь был слишком напуган, услышав недовольный тон начальства, чтобы заметить хоть что-либо необычное.

– Прошение от содружества университетов, в отделе сказали перенаправить вам. И… и вы просили подать обед. Вносить? – неуверенно закончил он.

– Ах да, конечно, спасибо. – Опомнившись, Сепиру забрала письмо, шлёпая поверх целой стопки. – Пусть несут. И если кто ещё придёт сегодня – скажите, что я занята до конца дня. – Она кивнула на лежащий перед собой черновик.

– Будет исполнено, Ваше Благородие.

«Несите скорее обед, и больше туда никому ни ногой! Она работает», – услышала баронесса уже за закрывающейся дверью полуобморочный шёпот подчинённого и вздохнула. Да что они все такие нервные?

Прислуга, аккуратно поставившая дымящиеся тарелки с едой, тоже вышла, растворяясь за пределами её мира. «Бездна, как хочется жарких объятий, раствориться в их головокружительном мареве, – подумала Сепиру, с тоской окидывая взглядом черновик, который по-прежнему оставался перед ней. – Как тяжело! И почему сегодня не выходной?»

Открытка вновь возникла перед её мысленным взором, ещё более реальная, чем прежде, так что на неё даже не понадобилось смотреть. Это были не просто тела – за ними скрывалась какая-то жизнь, предыстория, индивидуальность, замаскированная художником в скоплении однотонных линий. Сепиру нестерпимо хотелось проникнуть в их тайну, и, откинувшись на спинку кресла, она гадала, что связывало этих персонажей. Быть может, этот танец был своеобразной безнадёжной гонкой, где ни один не позволял себе остановиться, опасаясь оказаться проигравшим. И тем не менее без остановки не могло произойти сближения. Вечная пляска. Как ненасытные поцелуи, в которых скользит равнодушие, как осенний листопад, который вспыхивает, но тут же вянет в руках…

– Проклятье!

В черновике осталось дочитать лишь несколько заключительных листов. Две недели она корпела над этим документом, надеясь, что уж сегодня-то поставит жирную точку. И вот – на финишной прямой мозг упорно отказывал в последнем усилии.

Было уже четыре с половиной часа, черновик всё так же лежал перед Сепиру нетронутым, а вникать в пункты и параграфы не находилось никаких душевных сил. Сухие канцелярские рассуждения о комплексном развитии учащихся казались бессмысленными закорючками на бумаге. Чудовищная сила наваждения, которое не признавало ничего, кроме собственного удовольствия, уничтожала любые рациональные доводы. Дома, наедине с собой, Сепиру могла бы справиться со вставшей проблемой, но на работе – без шансов…

Чарующие образы, один откровеннее другого, туманили воображение, сковывая, усыпляя, обессиливая в сладостной неге. Наслаждение это было слишком велико, чтобы не подчиниться ему безраздельно и полностью. Удивительно, как всё то значительное, на чём строилась жизнь Сепиру, бледнело, безропотно уступало дорогу всего лишь одной эмоции. Она была наполнена неистовым вихрем вожделения, сметающим всё на своём пути, и оно же дарило жажду жизни необыкновенной силы, для которой не было ничего невозможного.

«Некромант прокляни этот черновик! Всё, мой рабочий день окончен. В конце концов, я целую неделю возвращалась домой к одиннадцати, и разве я не имею права устроить себе в пятницу небольшой праздник?» – сдалась баронесса и заперла документы в ящике стола.

На улице её настроение сразу улучшилось. Заходящее солнце, несмотря на середину зимы, было очень яркое, словно весеннее. Пушистый рассыпчатый снег белоснежными горами высился на обочинах улиц, сверкал ледяной алмазной пылью на вывесках и фасадах домов, серебрил ветки деревьев. Кое-где во дворах полыхали налившиеся грозди рябины, и бурые стаи воробьёв наперебой чирикали, дерясь из-за сладкой добычи. Лёгкие сжались, вдыхая обжигающе-холодный воздух. Защипало губы, щёки, нос. Пришлось ускорить шаг, сунув руки в карманы, и вот уже внутри разливается тепло – а кругом белизна, и чистое голубое небо, и простор бульвара, и отражающееся в витринах золото солнца, и мелодичный скрип искрящегося наста, перемешанного с песком. Нога ступает на него мягко, не скользит.

Сепиру была счастлива, и радость переполняла её. Ей хотелось смеяться. Ей хотелось заполнить своим смехом весь мир. Невыразимая острота чувств ослепляла, доводя каждый нерв до предельного напряжения. Случись сейчас ураган, баронесса и тут бы нашла повод для ликования. «Я женщина, – с гордостью подумала она, ощущая, как желание пульсирует в глубине, окрашивая город в яркие, соблазнительные тона. – Я женщина. И как хорошо, что я – это я!» Не испытывая никакой охоты томиться в экипаже, она шествовала по заледеневшим улицам столицы. Впереди вдруг мелькнули знакомые рыжие волосы, припорошенные лёгким инеем: Кэрел не спеша шёл, отчего-то поглядывая по сторонам.

– Кэрел!

Князь обернулся, и уголки его глаз приветливо сощурились. Сепиру прибавила шагу, нагоняя друга.

– Что разглядываешь?

– Да вот. – Кэрел махнул, указывая на обрамляющий тротуар кустарник. На антрацитово-чёрных прутиках застыли, сверкая, точно драгоценные, прозрачные бусины льдинок. – Красота, скажи? Нарочно такое не изобретёшь. И вообще сегодня день такой… нарядный.

– Чудесный! – с чувством подхватила Сепиру. Они пошли рядом, каждый выдыхая густые облачка пара. – У нас в детстве с сестрой забава была, – вспомнила с улыбкой баронесса, – мы собирали по всей округе сосульки, а летом доставали их из холодильного погреба и клали дома в горшки с цветами.

– А я дожидался самых больших, чтобы изображать, что это меч или кинжал. Иногда специально для этого пытался подтапливать их своей магией, но меня сильно ругали, – рассмеялся Кэрел.

– Чтобы дом не спалил?

– Верно. У нас ведь очень разрушительные чары. Как твоя сестра?

– Пишет, что уже лучше. Два года прошло… Надеюсь как-нибудь с ней пересечься. Так ты прочёл ту книгу, что я тебе давала?

– Да, мне понравилась мысль, что предрассудки портят жизнь в равной степени всем: как женщинам, так и мужчинам. Нет одной выигравшей стороны – по крайней мере, духовно. Социально – может быть, но при всём материальном благополучии каждый из мужчин этой истории всё равно несчастлив. А если вдуматься в значение этого слова – «несчастлив», – то как много оно на самом деле значит! Ведь без чувства счастья мы не можем понять, зачем живём. Нет, серьёзно. Просто попробуй вообразить: однажды ты просыпаешься и понимаешь, что ничего, ничего из твоей комфортной жизни не приносит тебе удовольствия. Ты как будто зависаешь над зияющей пропастью. И сорваться в неё можешь в любой момент… – Кэрел умолк, о чём-то задумавшись.

– Помнишь все эти поверья, что доброе существо, умерев, упокоится без страданий, а злое будет долго мучиться в Бездне, прежде чем дух его исчезнет? – спросила Сепиру. Князь кивнул. – Когда я читала повесть, то думала, зачем нам, собственно, эта страшилка. Мы и так совершаем много ошибок, о которых потом жалеем… разве мы не расплачиваемся за них уже при жизни, на протяжении многих лет? Это смешно – грозить загробными карами, когда лучше всего мы наказываем себя сами. И понимаем это слишком поздно, когда остаётся пожинать плоды.

– Да, да. А ещё…

И они продолжали болтать о всяком, коротая дорогу до дворца. Брови у обоих покрылись коркой белых снежинок, а губы онемели, но ничто не могло помешать воодушевлённой беседе двух друзей весёлым пятничным вечером. Полчаса пути пролетели как пять минут. Они и сами не заметили, как миновали ограду придворцового парка, пока их не окликнули, заставив очнуться:

– Эй! Вы чего мёрзнете? – Пьерше, высунувшись из обогнавшего их экипажа, приветственно приоткрыл дверцу. – Залезайте ко мне.

Однако Сепиру задорно закричала в ответ:

– Сам иди к нам. Нас больше, давай вылезай!

Очевидно, графу не очень-то хотелось гулять по морозу. Тем не менее он с недовольной гримасой спрыгнул на аллею, велев кучеру продолжать путь без него, и присоединился к радостно улыбающимся друзьям.

– Ты чего это весь день в кабинете сидишь, а потом ещё и в карете прохлаждаешься? Надо в седле, поддерживать спортивную форму! Ишь, какой ленивый стал, – шутливо отругала его Сепиру.

– И вот неймётся вам целых десять минут по аллее топать, – проворчал в ответ Пьерше. – Такой мороз!

– А Кэрел говорит, что сегодня очаровательный день! – назидательно произнесла баронесса. – И я с ним полностью согласна. А ты что такой недовольный? На работе что-то произошло?

– Кэрел? Кэрел у нас лирик, ему можно. На работе всё прекрасно, сегодня с послом Кариэлинем хорошо поговорил, наконец-то дело двигается с места. Только пока тсс!

– Они нас поддержат против дроу?! – сразу же набросились на Пьерше оба друга.

– Да, – процедил тот сквозь зубы, так что даже Сепиру и Кэрел едва расслышали.

– Какой же ты у нас умница! – И баронесса от всей души потрепала друга по загривку.

Тот аж споткнулся.

– Ой, прости!

– А ты-то что такая радостная? – подозрительно сощурился Пьерше. – У тебя что случилось?

– Просто настроение хорошее.

– Влюбилась, что ли?

Сепиру заливисто расхохоталась.

– Пьерше, я знаю, что ты иногда говоришь дурацкие вещи, но чтобы такую глупость!..

– И ничего не глупость, тебе точно свидание назначили, – как будто бы оскорбился граф Круазе. – Обычно ты не настолько безумно-жизнерадостная.

– Ага, ты мне назначаешь. Почти каждую неделю к тебе на кофе заезжаю.

– Да я серьёзно!

– Ну и я тоже.

– Что, правда ничего не случилось? – не унимался Пьерше, с недоумением заглядывая Сепиру в лицо.

– Совсем ничего. Я просто собираюсь отлично отдохнуть сегодня вечером. – И баронесса весело подхватила друзей под локти.

«Налопаюсь дома круассанов, отмокну в горячей ванне, а потом почитаю на ночь какой-нибудь приключенческий роман – вот будет красота! Лучше некуда», – подумала она уже про себя.

Граф, в отличие от дружелюбно улыбнувшегося Кэрела, только вздохнул. В последнее время он и правда находился не в духе, и состояние это было тем хуже, что походило скорее на глухое раздражение, нежели на вспышку гнева. Пьерше догадывался, что причиной служила последняя встреча с матерью – предельно краткая, но от этого не менее болезненная. Разговор по душам с Аурелием снял напряжение лишь отчасти. Никогда, никогда прежде Пьерше не предполагал, что реакция матери – с которой, казалось бы, у него давно не осталось никаких отношений – настолько уязвит его. Эхо равнодушия, как отзвук фальшивой ноты, по-прежнему пронизывало будни, незаметно внося диссонанс. Что-то в них потускнело и отмерло, однако Пьерше никак не мог определить, что именно. Ведь он давным-давно смирился с положением дел в своей семье – или, вернее, с тем, что у него её нет.

Несомненным оставалось одно: Пьерше начал часто вспоминать родителей. Эти навязчивые, раздражающие обрывки прошлого всплывали перед глазами в любое время, в любой ситуации, вне зависимости от его желания. Оживали позабытые эмоции, возвращалась детская впечатлительность, будто ему снова девять лет, и вот уже его всего трясло, основательно выбивая из колеи.

Пьерше вздохнул, разматывая шерстяной шарф и расстёгивая пуговицы пальто: они уже направлялись по коридорам в императорские покои. Не успели друзья доложить о себе, как навстречу им вышла Шиа. Её распущенные волосы небрежно придерживала лента, а фигуру скрывало свободное платье, приталенное лишь у самой груди. Ажурный платок из тончайшего пуха по-домашнему обнимал плечи. Вольготный и разнеженный вид эльфийки заставил Пьерше неожиданно занервничать. Страхом и оскорблённой гордостью отозвались её недавние загадочные шутки. Да, похоже, не стоило ему ехать сегодня в гости. Отговорился бы кучей работы…

– Здрасьте-здрасьте, – зачем-то отвесив шутовской поклон, ляпнул он вместо этого. – Вас уже и от императрицы не отличишь.

Однако эльфийка лишь насмешливо фыркнула, давая понять, что считает развязную фамильярность неуместной.

– Что ещё за «здрасьте-здрасьте»? – Она отворила соседнюю дверь, недвусмысленно намекая, что император на самом деле близко и всё слышит. – Аурелий, они пришли!

В ответ на её крик издалека донеслось приглушённое «угу».

– Так и кажется, что она сейчас вместо «Аурелий» крикнет «дорогой», – шепнул Кэрел на ухо Сепиру.

– Ага, точно, – усмехнулась баронесса этой домашней сцене. И, обернувшись, шикнула второму другу: – Пьерше, ты чего?

– Что? – раздражённо переспросил граф.

– Сам на себя не похож! Хмурый, говоришь невпопад… Вон даже Кэрел за тебя шутить начинает.

Пьерше собрался было огрызнуться вновь, но тут в дверной проём просунулся светящийся добродушием Аурелий.

– Опять ссоритесь?

– А, вот, наконец-то! – с облегчением воскликнула баронесса. – Аурелий, сделай с ним что-нибудь. У него плохое настроение.

– Не надо с ним ничего делать, он и так хороший, – полушутливо возразил император, ободряюще помахав насупленному другу рукой. – Тем более каждый из нас может иногда выпадать из привычного ему состояния. Я вот сегодня тоже попал впросак.

И он кивнул на Шиа, которая на этих словах с негодованием погрозила ему. Аурелий смущённо отвёл взгляд.

– А что, что произошло? – хором заговорили все, жаждая подробностей.

– Да я её холодной водой облил. В бане.

– Ага, я чуть не умерла! – мигом оскалилась эльфийка. Видимо, эмоции были всё ещё свежи. – Как только ума хватило!

– Но ты же любишь всякое… я думал, тебе понравится, – очевидно, в сотый раз принялся оправдываться император.

– Ещё одна подобная шутка, и я тебя выгоню в твои любимые сугробы и обратно не пущу! Будешь закаляться хоть до вечера!

– Ну прости-прости-прости…

Друзья только покачали головами: они знали, может быть, не столь очевидную для посторонних любовь Аурелия к ледяным процедурам и знали, что он очень гордится своим умением выйти без одежды в тридцатиградусный мороз. Но устроить подобное развлечение эльфийке, которая и зиму-то видела первый раз в жизни? Зато теперь стало понятно, почему возлюбленные смотрелись настолько по-семейному: оба были одеты предельно просто, без изысков и лишних кружев, чтобы одежда не стесняла распаренного тела. И каждый из друзей вдруг ощутил – по тону, по движениям, – что незаметно на их глазах уже действительно сформировывается некая отдельная и независимая единица, со своими внутренними закономерностями. Здесь было меньше эпатажного и больше скрытого, интимного. И что в каком-то роде Аурелий сдвинулся от них на шаг в сторону, обретя новую личность, родившуюся именно в этих отношениях. Он изменился. Это было новое, странное чувство, и каждый из друзей переживал его по-своему.

– Так что у каждого из нас бывают неудачные дни, – подвёл примирительный итог император. – Предлагаю сегодня на вечер всем поменяться ролями: Пьерше может отмалчиваться, как Кэрел, а Кэрел шутить вместо него. Договорились? – И он поманил всех за собой.

– А где княгиня Брунгервильсс? – опомнилась Сепиру.

– В музыкальной комнате. Мы сегодня совершенно случайно выяснили, что Аурелий помнит слова колыбельной, которую напевала Юйсинь, а Арэйсу – мотив, – отозвалась Шиа. – И она теперь загорелась, сидит, подбирает аранжировку. Если хотите, можем тихонько подойти и послушать в коридоре. Только не беспокойте её.

* * *

Друзья выразили горячие согласие. Им повезло: из комнаты как раз доносился тихий напев. Затем, под мягкий аккомпанемент рояля, зазвучала и сама песня. Очевидно, Арэйсу уже завершила основную мелодию и теперь работала над деталями, оценивая результат. Нежный, печальный голос совсем не походил на её повседневную манеру речи:

Позволь прижать тебя к груди,

Пока у ног моих играешь;

Дай поцелую твои ручки —

Ох, как ты резво убегаешь!

Что принесёт грядущий день,

То ведать не дано.

Но верь, однажды снова мы

Увидим вместе неба синь,

Сирени цвет и зимний иней —

Уж так нам суждено.

Пение прервалось, и зашуршала бумага: судя по всему, княгиня делала пометки. Затем, немного переменив аранжировку, Арэйсу продолжила с большей экспрессией. Напряжение нарастало, печаль перерастала в надрыв. Это была не колыбельная – клятва, пронизанная невысказанным страданием:

Теперь пора исчезнуть мне —

Хоть сердце стонет, мой любимый;

Я не пролью прощальных слёз,

Ко мне судьба неумолима.

Я буду петь для нас двоих

И в счастье, и в тоске,

Молиться за тебя, пока

Хоть капля крови есть во мне.

И так же резко, как произошёл всплеск, накал эмоций утих, вновь завершаясь успокаивающим напевом:

Моя душа всегда с тобой,

Иного места я не знаю —

Так не печалься, милый мой,

Тебя от бед я ограждаю.

– Аурелий… – Шиа осторожно тронула императора за рукав.

В его лучистых глазах стояли слёзы.

– Нет, я не об этом плачу, – быстро покачал тот головой. – Всё в порядке. – И он с улыбкой обнял эльфийку за плечо, показывая, что теперь, рядом с ней, у него есть надёжная опора.

С тех пор, как Аурелий по неосторожности воспользовался властью, которую имел над Арэйсу, в его душе выросла ледяная стена. Обращая внимание на присутствие княгини не более, чем на предмет обихода, он делал вид, что её как будто не существует. Свести общение до формального, как некогда поступил отец, – не лучший ли выход для них обоих? Однако эта живая песня, в которой было столько прошлого, столько искреннего сочувствия к умершей, с новой ясностью напомнила ему, кем на самом деле приходится ему Арэйсу. Единственная выжившая родственница, единственная душа, которая тоже знала матушку и, похоже, горевала о ней, единственная, с кем он мог бы разделить тёмное прошлое их семей… Почему так случилось, что именно с ней у него не получается найти контакт? Это какое-то родовое проклятие – не иметь взаимопонимания с близкими?

Материнская молитва тронула за душу всех, но только у Пьерше она вызвала приступ дурноты. Все годы молодой дружбы он видел в кронпринце товарища по несчастью – это немного облегчало тяжёлое бремя, помогало верить, что он, Пьерше, сам по себе не урод. Однако эта колыбельная, прежде сокрытая мраком неизвестности, обрушилась на него коварным ударом, переворачивая привычную картину мира: какими бы ни были обстоятельства, вынудившие императрицу Юйсинь оставить своего сына, она всегда любила его! Аурелий обладал сполна тем, что для Пьерше стало кровоточащей раной.

«Одиночество. Одиночество. Одиночество.

Бездонный омут, в уставшей душе червоточина», – всплыли в памяти чьи-то стихи.

Значит, Аурелий точно такой же, как и прочие жители Белой империи. Это он, Пьерше, одинок в своей ущербности. Никто не мог представить, что значит страстно мечтать о тепле родного дома и оставаться сиротой при живых родителях. Никто не мог разделить с ним это отчаяние, в котором раз за разом спрашиваешь себя: «Почему?» – и не находишь ответа. Быть может, где-то и были норды, подобные ему, но он их не знал.

Заметив бережный жест императора по отношению к возлюбленной, Пьерше впервые испытал нечто сродни зависти. Как непривычно и чудно́ было наблюдать такие нежные, пронизанные доверием отношения в мире, где царили эгоизм и двуличие! Воистину, если бы он не был свидетелем, ни за что бы не поверил, что подобное существует. Как в книгах. Как в сказках… Неужели они и правда будут жить «долго и счастливо»?

Впрочем, для этого не хватало пока что официальной коронации эльфийки. И всё-таки можно утверждать, Аурелию несказанно повезло. Да, кронпринц, безусловно, много страдал – но сколько же приобрёл взамен! Его не жжёт клеймо брошенного ребёнка, он не стыдится своего отца, у него есть эта колыбельная, как знак высшей материнской заботы, у него есть девушка, которая оставила ради него родную страну… И всё это задаром. Аурелию никогда не надо было становиться кем-то особенным, чтобы получить чью-то любовь. А он, Пьерше? Всю жизнь лезет вон из кожи.

«Почему я не встретил Шиа, пока был послом в Островной империи? Быть может, всё сложилось бы по-другому». Эта мысль зудела на краю сознания, заставляя испытывать чувство упущенной возможности. «И Кэрелу тоже гораздо лучше, чем мне. – Пьерше украдкой бросил взгляд на задумчиво слушающего музыку князя. – Занимается любимым делом – и ничего ему больше не надо! Ничто его не тревожит. Ничто не способно вывести из себя. Всегда собранный, уравновешенный. Такими только рождаются».

– Никогда подобного не слышала. Неужели Юйсинь сама придумала эту колыбельную? – подала голос Сепиру, и Пьерше, очнувшись, вернулся в реальность.

– Я обыскал все детские книги, но не нашёл её там. Видимо, сама, – обернулся на ходу Аурелий: они уже направлялись в морскую гостиную. – Матушка мне пела её всего один или два раза. Чудо, что я запомнил слова.

«Да даже Сепиру лучше, чем мне! Живёт, как хочет, несмотря на протесты родни, и совершенно не переживает по этому поводу. Почему, почему я не один из них, а именно Я?» – пронеслась осколочная мысль, но, услышав рассуждения о почившей императрице, Пьерше невольно включился в разговор:

– По правде говоря, Аурелий, в тех письмах принца Терпция, которые ты мне дал прочитать, у меня не сходится один момент.

– Какой же? – встрепенулся император.

– Я заметил, что все пять лет до семнадцатилетия твой дядя только и жалуется на несправедливость судьбы. Как старик и говорил, второго близнеца сильно задевало то, что все магические способности достались лишь его брату. Но в семнадцать лет он резко меняет мнение.

– Да, помню.

– Вот это-то меня и озадачило. Как он смог, столько лет сокрушавшись по поводу своей «увечности», вдруг махнуть на всё рукой? Ведь, в конце концов, Его Высочество Терпций отличался не только от своего брата, но и от остальных нордов. Я бы на его месте не смог вдруг взять и перестать чувствовать себя неполноценным. Это ощущение снедало бы меня вечно, – мрачно объяснил Пьерше.

– Но ведь мы способны переживать сильнейшие душевные потрясения, после которых наше мироощущение полностью меняется. Исподволь наше сознание ищет пути освобождения. Тому свидетельствует множество примеров: преступник, начавший новую жизнь, или горожанин, бросивший привычный быт и ушедший в религию… Мне это показалось вполне правдоподобным, – возразил Аурелий.

– Не знаю, быть может, это моё личное ощущение, – равнодушно пожал плечами граф. – Просто если бы Терпций выражал в дальнейших письмах хоть какую-то досаду по поводу своего магического уродства – для меня это выглядело бы более естественно.

– Ты знаешь, я всем вам давал читать эти письма, но Кэрел единственный выразил такую же точку зрения, как и ты, – улыбнулся Аурелий.

– В самом деле? – неприятно удивлённый, переспросил Пьерше.

Опять этот князь Мелирт! Почему именно их мнение должно было совпасть? К Кэрелу Пьерше относился двойственно. Этого норда в их компанию пригласил Аурелий, и если бы не кронпринц – они, наверное, никогда бы и не нашли общий язык. Замкнутый, отстранённый, порой неуклюжий, хоть вроде бы и не обделённый благородной внешностью, Кэрел зачастую казался Пьерше смехотворным. Смехотворным при всём том интеллекте, которым обладал. То, что Кэрел был чрезвычайно умным, не составляло никаких сомнений, и одновременно как будто бы природа наградила его только этим талантом, беспомощным без остальных. Без быстрой реакции или мастерства красиво и складно говорить, например. В неумении князя презентовать себя порой чудилась настоящая убогость. И этот гигант на соломенных ножках не внушал Пьерше ни зависти, ни ревности.

Но порой нервировал. Своей целеустремлённостью, своей обстоятельностью, уравновешенностью жизни – да, странно признавать подобное противоречие после столь неприглядных эпитетов, но Пьерше не покидало неизъяснимое ощущение, что вот этот чудаковатый аристократ неизмеримо выше его. Он даже не мог толком подобрать слова, чтобы объяснить, в чём заключалась эта сила. Однако Пьерше чувствовал, что вся его эрудированность, артистичность, популярность у девушек и прочие великолепия ничего не стоят против одного-единственного свойства чужого характера. И это уязвляло.

– Семейное счастье – это такое лицемерие, не правда ли? – произнёс он зачем-то вслух.

– Абсолютно точно, – кивнула Сепиру.

Аурелий дёрнулся было возразить, однако Пьерше невесело опередил его:

– Ты нас с Сепиру не слушай. У тебя абсолютно точно всё получится, потому что ты находишься вне законов нашего мироздания!

– Счастье – слишком абстрактное понятие, чтобы вообще как-либо о нём судить, – возразил Кэрел.

– Ты прекрасно помнишь, что половину пар по философии я прогуливал, поэтому изъясняйся, пожалуйста, на понятном для меня языке.

Князь нахмурился, поудобнее устраиваясь в кресле.

– Не знаю, мне кажется, счастья не существует. – Он отхлебнул чаю. Упёрся в язвительного собеседника своим изучающе-спокойным взглядом, в котором не отражалось ничего, кроме окружающей обстановки. И затем вдруг, точно под влиянием внутреннего озарения, лицо его прояснилось. – Это то, чего не существует у нас самих, и то, чем, нам кажется, обладают другие.

Пьерше фыркнул, закатив глаза.

– Я тебя как друг спрашиваю, а ты мне лекцию решил прочитать. А вы, Шиа, что бы ответили? – Он с любопытством посмотрел на эльфийку.

Та улыбнулась.

– Честно говоря, я мало думаю о подобных вещах. Просто если я чего-то хочу, то стремлюсь это получить, вот и всё.

– О Близнецы-Создатели! Вечер, пятница – это уже само по себе счастье, – воскликнула Сепиру. – А мы разводим тут сплошной мрак. Давайте поговорим о чём-нибудь весёлом. Аурелий, я права?

– Права-права, – мягко поддержал её тот. – Ну так начинай.

– Хорошо, раз так… – Сепиру мечтательно потянулась, собираясь с мыслями. – Помню, как-то раз я попыталась сбежать из дома! Как вам история?

– Да ладно?

– Да, сейчас, вспоминая об этом, я нахожу это очень забавным, – рассмеялась баронесса. – Мне было тринадцать, и мама ещё пыталась сделать из меня даму высшего света. Как раз вскоре должен был состояться домашний приём, для меня впервые пригласили парикмахера и модистку. Стояло лето, мы жили в нашей усадьбе в пригороде столицы. Деревня, по сути. Мне очень нравилось это время, потому что обычно съезжалась вся наша большая семья, и я с двоюродными братьями убегала на рыбалку и ездила на лошадях. Мама всячески противилась этому, то и дело загружая меня домашними поручениями… но я ускользала! В том и прелесть деревни, что можно легко скрыться из поля зрения. Однако на этот раз она заставила меня съездить с ней в город и выбрать ткани для нарядов. Так совпало, что по пути я увидела переправляющийся через реку полк кавалерии. И меня так восхитили их песни и бравый вид, что я в тот же день захотела присоединиться к ним. Собрала ночью вещмешок: сменную одежду, флягу с водой, сухари, расчёску с лентами – представляете? – снова залилась смехом она. – О деньгах не подумала, а ленты для кос взяла. Ещё косы тогда были…

– А что же ты бы им сказала? – удивился Кэрел.

– Собиралась что-нибудь по ходу наплести. У меня всё-таки дядя в военно-морском флоте служил, отец – капитаном жандармерии. Поэтому мне казалось, что я всё знаю. А кроме того мне хотелось пожить с полком недельку-другую, пока меня не найдут, и доказать маме, что я не такая уж беспомощная, какой она меня себе рисует. Мы с ней тогда уже начинали серьёзно спорить по поводу склонностей моего характера… Это очень раздражало.

– Ну и что в итоге? – нетерпеливо поторопила Шиа.

– Что, вылезла ночью в окно и попыталась оседлать одну из наших кобыл. Так удачно, что даже выехала из конюшни, но во дворе, конечно, меня уже схватили. Крику было!.. Наказали крепко: месяц без сладостей под домашним арестом. И то за меня заступился дядя.

– И что, помогло наказание в будущем? – иронично хмыкнул Пьерше.

– Ну как тебе сказать. – Сепиру вернула ухмылку. – Как видишь, в армию я в итоге не стала поступать. Почему-то когда вырастаешь, детские мечты имеют свойство терять свою прелесть. Но право на то, чтобы жить по-своему, я отвоевала.

Постепенно под влиянием общей атмосферы Пьерше немного оживлялся. Лёгкий на подъём, он откликался на любой импульс, и это всегда помогало ему сбрасывать пелену уныния. Однако на этот раз сил оптимизма не хватило: когда весь чай был выпит, варенье съедено и анекдоты пересказаны, Пьерше понял, что не хочет оставаться наедине с самим собой. О том, чтобы отправиться домой, не могло быть и речи. Однообразие, неподвижность пустой квартиры в его нынешнем состоянии неизбежно напомнили бы те тяжёлые вечера, когда отец в припадке очередной хандры заливал реальность вином, впадая в сумрачное бездействие. По жизни весельчак и шутник, от горячительных напитков он менялся до неузнаваемости. Как только Пьерше достиг необходимого возраста, его отправили учиться в закрытый лицей, но до этого мальчик наблюдал всё своими глазами. И до сих пор прекрасно помнил эти долгие жуткие ночи, когда он закрывался в комнатах с няней, мать – на своей половине, а внизу, в сумерках гостиной, бродил с недопитой бутылкой граф Круазе, выкрикивая непристойности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.