Ирена Гарда
Первая женщина на русском троне. Царевна Софья против Петра-«антихриста»

Глава 1. Смерть царя Федора Алексеевича

В спальне царя Федора висела тоскливая тишина, какая бывает у одра зажившегося на этом свете человека. Невесть как залетевшая туда первая весенняя муха с низким гудением пронеслась над царской постелью. Явившийся с докладом дьяк Посольского приказа Емельян Игнатьевич Украинцев, закрутил головой, ища кого-нибудь из слуг, кто мог бы справиться с надоедливым насекомым, но, как назло, в комнате никого не было, кроме дежуривших у дверей смазливых стольников. Не ловить же самому мерзкую тварь? Не по чину такое легкомыслие в движениях.

Лежавший на постели под пуховыми перинами, поверх которых было кинуто парчовое, подбитое соболями покрывало, изможденный царь Всея Руси двадцатилетний Федор Алексеевич внимательно наблюдал за муками боярина. Хоть какое-то развлечение среди застоявшейся тишины. С утра ему нездоровилось, и Федор остался в постели, как часто делал в последнее время. Проклятая болезнь все больше давала о себе знать, разъедая внутренности. Особенно тяжело было в эту зиму, а весной он не почувствовал той радости обновления, что накатывала на него каждый год с таянием снега. Правда, последнее время хворь будто отступила, и обитателям Кремля показалось, что свершилось чудо – и вот опять болезнь напомнила о себе ломотой во всем теле.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Федор с утра занялся чтением рукописи «Рифмологиона» дорогого его сердцу учителя Симеона Полоцкого, но только повеяло на него духом короткого счастливого детства, как явился дядя Иван Михайлович и завел бесконечную песню о притеснениях, чинимых ему мачехиной родней. Всю душу вынул своими жалобами и намеками, что не грех, мол, назначить царю себе преемника, пока жив. А ему смерть как не хотелось делать никаких распоряжений. Федору казалось, что как только он произнесет имя наследника, так и останется брошенным за ненадобностью. Ванечка мальчик хороший, но болезненный и ума недалекого – как доверить такому судьбу страны? Дядин интерес понятен – хочет попробовать повторить то, что чуть не удалось с ним самим, когда малолеткой вступил на трон после смерти отца, – захватить реальную власть и править от имени племянника. Федор вспомнил, сколько потратил сил, чтобы обуздать властолюбивого родственника и чуть не застонал от досады и бессилия. Ему бы еще царствовать и царствовать – двадцать лет всего от роду, а жизнь уже едва теплится в его теле.

Хорошо хоть явился дьяк, и дяде пришлось ретироваться не солоно хлебавши, но и Украинцев тоже не сказки пришел рассказывать. Вот уже битый час твердит о необходимости заключения мира с Речью Посполитой. Мол, сейчас лучшее время, чтобы выторговать у поляков Киев со Смоленском. Можно подумать, что поляки просто так отдадут такой лакомый кусок!

Федор внимательно слушал, делая усилие, чтобы не зевнуть в лицо верному слуге, и тоскливо поглядывал на дверь в ожидании своей спасительницы. Наконец, когда он уже почти потерял надежду, раздался знакомый перестук каблучков, и в комнату решительно, совсем не по-девичьи, вошла царевна, одетая по моде в польское платье, красиво облегавшее ее стройную, с приятными округлостями, фигуру. Стрельнув темными глазами на согнувшегося в поклоне Украинцева, она быстро подошла к постели и, склонившись, поцеловала брата в выбритую щеку.

– Сонечка, – обрадованный до неприличия Федор ласково посмотрел в лицо любимой сестры, – помоги мне разобраться с доводами Емельяна Игнатьевича. Он у нас столь многомудр, что я потратил последние силы, пытаясь его понять.

– Чаю, о поляках речь? – Поинтересовалась Софья, искоса взглянув на дьяка, взмокшего под парадной собольей шубой в протопленной царской опочивальне.

– О них, Софья Алексеевна, – еще раз с достоинством поклонился Украинцев. Он уже давно привык к встреванию девушки в государевы дела, и, обладая философическим складом ума, быстро смирился с существовавшим положением дел. – Их король Ян Собесский просит нашей помощи в борьбе с турками. В Думе этот вопрос обсуждался уже не раз.

– И что порешили?

– Если государь даст свое высочайшее согласие, то подписываем договор. Страна устала от постоянных усобиц. Ваш батюшка, покойный Алексей Михайлович, не раз говаривал, что мир сейчас нужен больше хлеба.

– Так уж и больше? – С сомнением пробормотал скорее для себя Федор, вспомнив «Тишайшего», на годы правления которого пришлись и войны и бунты.

Достав тонкий платочек, Софья промокнула испарину, выступившую на побледневшем лице старшего брата.

– Емельян Игнатьевич хочет сказать, что ежели будет война, то самый богатый урожай пропадет, а будет мир – твое государство быстро на ноги встанет. Я верно говорю?

– Разумнее не бывает, – сорокалетний мужчина уважительно посмотрел на сообразительную девушку, в который раз поражаясь ее не по-бабьи сильному уму и характеру. Эх, была бы она парнем – какой бы получился царь! Украинцев пожевал губами и, через паузу, поинтересовался:

– Так что с поляками делать будем?

– Подписывайте что хотите, – тяжело дышащий Федор махнул рукой, – только чтоб разорения и бесчестия государству не было.

– Да о чем вы говорите, батюшка вы мой! – Неожиданно для самого себя выпалил обиженно Украинцев, – Да как на духу…

Федор поморщился, глядя, как истово закрестился на иконы дьяк, и вдруг лукаво улыбнулся, глядя на взопревшего в собольей шубе Украинцева:

– А чего ж ты, Емельян Игнатьич, в шубе-то по весне ходишь? Солнце уж, чаю, вовсю припекает. Да и приказ мой нарушаешь. Негоже, дьяк, так поступать. Я еще когда велел, чтобы все служилые люди в польском платье ходили! А ты вон как вырядился!

– Да я что, – распахнул пошире шубу хитрый начальник Посольского приказа, показывая, что под ней на него надет роскошный польский кунтуш, – разве ж я могу ваш приказ нарушить! Но ведь вот какое дело: эта голь иноземная все мне в нос тычет, что мы, мол, живем на окраине Европы и больше походим на азиатов, чем на их распрекрасный Версаль. Крыть нечем, хотя дворец вашего батюшки в Коломенском их Версаля не хуже. А зимний сад нашего патриарха такой, какого и у аглицкой королевы нет. Странные они, однако! Я им толкую о том, что наша армия не уступает свейской, а они не верят, я им говорю, что наши пушки не хуже аглицких, а они смеются. Ну, думаю, я вас чем-нибудь да уязвлю! Они все в бриллиантах – и я тоже принарядился. А то ведь негоже мне басурманам в чем-то уступать! Они в свои кургузые плащи кутаются, а тут я в собольей шубе до пят! Меня уже посланник короля польского пытал, где такую же справить… А бороду я, между прочим, первый по вашей рекомендации сбрил!

Глядя на разобиженную физиономию своего дьяка, Федор не выдержал и расхохотался, но тут же закашлялся. Софья потянулась ему помочь, но больной сердито отмахнулся от ее помощи и, отдышавшись, улыбнулся царедворцу:

– Ладно, иди Емельян Игнатьич, совсем меня уморить хочешь!..

Обрадованный Украинцев спиной вперед так и выскочил из царской опочивальни.

В комнате повисла тишина, только громко тикали комнатные часы, да раздавалось хриплое дыхание больного.

– Знаешь, Сонька, я подумал и решил, что скоро не умру, – как о само собой разумеющемся проговорил вдруг Федор. – Назло дяде не умру. У меня еще столько дел! Славяно-греко-латинская академия – раз, окончание реформы армии – два, проблемы с турками и поляками – три и четыре… Василий Васильевич мне намедни свои прожекты читал, так я чуть не плакал от восторга! Одна беда: мою Думу карачун хватит, если я им хотя бы половину из того, что хочет сделать князь, предложу. А о патриархе и говорить нечего – он на меня до сих пор зол за то, что я долго не давал казнить Аввакума. Уж вроде сожгли старика – кир-Иоаким радоваться должен, ан нет, все морду воротит. Не может мне простить, что я латинян читаю да иезуитов выгнать не позволил. Ну, выгоню я их, а учить детей кто у нас будет? Слышала, что Украинцев говорил? Нам надо в Европу стремиться, а без образования как? Так что пусть никто не надеется, я еще помирать не собираюсь!

Софья внимательно посмотрела в запавшие глаза брата, на почти черные приоткрытые губы, перевела взгляд на тонкие руки с синими ногтями. О, она хорошо знала признаки скорбута! Их учитель Симеон Полоцкий не раз указывал ей с братьями на изможденных людей с такими же телами и лицами, говоря о тяжелой доле бедняков. Ан, вот какое горе вышло – скорбут и царя одолел, где же высшая справедливость? Уж чего только они не делали – и сырым мясом Федора кормили, и отварами разными поили, и святой водой поливали столько, что он от нее весь вымок, и службы в церкви стояли часами, а толку – чуть. Надо было бы, конечно, сказать, что дядя прав, что брату нужно сделать распоряжение, но она промолчала, только тихо, как бы мимоходом, заметила:

– Нарышкины последнее время с боярами и Иоакимом целые дни шушукаются, а мимо пройдешь – сразу замолкают и смотрят так, будто сожрать хотят. Долгорукие, Стрешнев, Борька с Петькой Голицыны… И не подумаешь, что у такого государственного человека, как Василий Васильевич, могут быть такие братья…

Федор с трудом приподнял руку и, опустив ее на ладонь сестры, тихо сжал.

– Не бойся, сестричка, пока я жив, ничего они сделать ни с тобой, ни с сестрами не посмеют… А как там на улице? – Вдруг сменил он тему. – Снег уже растаял? Я только сейчас понял, что занятый своими делами даже не заметил, остался ли он на улице.

– Уже неделю как последний сошел. Солнышко светит. Давеча под окном коты орали так, что спать было невмочь. Пришлось отправить стрельцов гонять кошек. С утра Наталья Кирилловна ходила губы поджавши – видать уже доложили.

В комнату тихо шурша одеждой и опустив очи долу, вошла новоиспеченная царица (всего два месяца, как из-под венца!) пятнадцатилетняя Марфа Апраксина, красоте которой предстояло увять после смерти хворого мужа. Софье по-человечески стало жалко девушку, чья судьба оказалась столь трагичной. Чужая во дворце, она робко бродила по царским покоям, стараясь не попадаться на глаза Нарышкиным и их ближним боярам.

Вот и сейчас, войдя в мужнину опочивальню, она тихо села в уголке на резной стул и замерла, превратившись в статую скорби.

– Ну, ладно, я пойду, – поднялась Софья, поправляя волосы. Ей казалось неприличным предаваться родственным чувствам на глазах чужих людей. Недостойно это дочери Алексея Михайловича.

Поцеловав брата в лоб (точно покойника – мелькнуло у нее в голове), царевна вышла в коридор и, постояв в нерешительности, приказала проходившему мимо жильцу немедленно найти ближнего боярина Василия Голицына. Ей срочно нужен был совет, а кроме верно служившего ее брату князя она никому не доверяла в Кремле. Мачеха давно постаралась окружить ее своими людьми. При мысли о Голицыне у девушки чуть быстрее застучало сердце, а на щеках появился легкий румянец, сделав заурядное лицо почти красивым. Нет, она даже в мыслях не могла представить себя рядом с женатым, любящим свою жену и маленького сына, красавцем-князем. Но сердце не слушалось хозяйку, сжимаясь от счастливого предчувствия.

Царевне показалось, будто кто-то читает ее потаенные мысли. Резко оглянувшись, она заметила мелькнувший за поворотом коридора черный клобук и рясу одного из прислужников патриарха, которого последние дни часто встречала вблизи царских покоев. Нет, если, о чем и говорить с князем, то только вне кремлевских стен, у которых очень длинные и чутки уши!

Час спустя к роскошному дому Голицына, стоявшем на пересечении Охотного ряда и Тверской, подошли три женщины, закутанные невзирая на теплый день так, что трудно было разглядеть их фигуры и лица, но хозяин дома, глядя в окно, шестым чувством понял, кто его таинственные посетительницы. На ходу смахивая с одежды невидимые пылинки, он устремился к дверям со всей допустимой для его возраста, чина и звания скоростью.

Многоопытный царедворец не ошибся. Действительно, его гостьями оказались две царевны – Софья и Марфа, быстро взбежавшие по каменным ступеням голицынского дворца в сопровождении неизменной Верки, преданной Софье как собака.

Князь торопливо махнул рукой выскочившим на шум открываемой двери холопам, приказывая им исчезнуть: не дай Бог, кто прознает, что царевны вышли за стены Кремля! Убедившись, что вокруг нет лишних глаз, он ласково посмотрел на порозовевшую от быстрого шага Софью, дерзнувшую вопреки традициям переступить порог его дома. Ему нравилось ее общество, нравилось свободолюбие, столь редкостное во времена «Домостроя», нравился сильный «мужской» ум, широкий кругозор и железная воля, угадывавшаяся в девушке.

Царевна глубоко вздохнула, оглядываясь по сторонам и стараясь не показать восхищения увиденной роскошью, не уступавшей обстановке Теремного дворца. Бывавшие в гостях князя иностранцы сравнивали убранство его дома с жилищем венецианского дожа: покрытая медью крыша, расписные потолки со знаками зодиака, клавикорды, выписанная на холсте карта Европы, витражи, скульптуры, модная мебель, картины и даже барометр производили на его современников незабываемое впечатление.

– Князь Василий, мне хотелось бы с тобой поговорить, если есть такая возможность.

– Всегда к вашим услугам, царевна! Прошу, пани! – Пригласил он царевен в свой кабинет, используя польский язык, столь модный в то время при дворе. Да и одет был следящий за собой Голицын по последней польской моде в расшитый турецкими узорами жупан. Его полное лицо расплылось в искренней улыбке под вислыми усами, и он сам распахнул перед высокими гостьями дверь. – Какие заботы привели вас в мой дом?

– Да вот, Василий Васильевич, дума горькая мучает (то ли ей показалось, то ли в самом деле на верху лестницы, ведущей на второй этаж, мелькнуло платье княгини?), посоветоваться хочу, – она выразительно подняла брови.

– Располагайтесь, пожалуйста, поудобнее. Не откажите мне в чести выпить чаю?

Пропустив девушек в кабинет, Голицын тщательно закрыл дверь.

– Так что за думы мучают моих гостий? – Легко двигаясь по комнате, невзирая на некоторую полноту, опытный царедворец помог девушкам расположиться со всеми удобствами, и лишь затем выжидательно посмотрел на младшую царевну, задумчиво покусывавшую нижнюю губу.

– Василий Васильевич, – собралась, наконец, с духом Софья, хотя до последнего не знала, будет ли говорить с ним о тайном, наболевшем, – царь недужит. Не знаю, сколько Господь отмерил ему лет, но, боюсь, осталось немного. Нарышкины аки волки голодные рыщут, приготовились уже в трон вцепиться. Яшка Долгоруков вчера мне едва головой кивнул, словно я холопка посадская, а не царская дочь. Патриарх, точно девка кабацкая, и нашим, и вашим угодить норовит. Знаю, его человек у дверей царской опочивальни неотлучно дежурит, чтобы в случае чего мчаться к нему со всех ног. Царь умрет – и мне не жизнь. Дядя Иван Михайлович Федю уже замучил напоминаниями о завещании. Брат меня сегодня спросил, что делать, а я в ответ, вместо того, чтобы дядю поддержать, струсила и начала глупости говорить.

Голицын хрустнул сплетенными пальцами и заходил по кабинету.

– Страшные вещи говоришь ты, Софья Алексеевна. И что посоветовать, ума не приложу. Знаю, что Нарышкины рвутся к власти. Наталья Кирилловна – женщина недалекого ума. Сама по себе она не представляет угрозы, но вокруг нее сплотилось много голодной и властолюбивой родни, которая еще не успела обеспечить себя деньгами, деревеньками да теплыми местами в приказах. Они будут стоять горой за Петра. Иоаким тоже жаждет власти. Он не глуп, и прекрасно понимает, что если царем станет Иван, то за него будут править ты или твой дядя, который не позволит духовной власти подмять под себя власть светскую. С Петром у него такой шанс есть. Иоаким очень сильная фигура. Даже твой брат ничего не смог поделать с патриархом и, при всей его мягкости, приказал, сжечь протопопа Аввакума в Пустозерске, хотя и не желал этого. Что касается бояр…

Софья сидела и слушала, стараясь не проронить ни звука, но слова Голицына, произносимые размеренным менторским голосом, пролетали мимо, не задерживаясь в голове, невзирая на все ее усилия. А перед глазами стояло осунувшееся лицо Федора. Что же ей делать? Что ее ждет?

Сестра Марфа чуть ворохнулась, оторвав Софью от печальных мыслей.

– Так ты, князь, тоже думаешь, что нас ждет монастырь и ничего поделать нельзя? – Вырвалось у нее невпопад из глубины души.

Перебитый в тот момент, когда взвешивал шансы Нарышкиных на царство, Голицын остановился и, заморгав ресницами, попытался собраться с мыслями.

– Царевна, мне трудно так категорично ответить на твой вопрос. Все упирается в приятие или неприятие отдельными боярами той политики реформ, которую пытался проводить твой брат. Если…

– Да или нет?

– Тут возможно несколько вариантов развития событий.

– Да или нет?

– Софья Алексеевна, что ты от меня хочешь? Если Нарышкины возьмут верх, то меня тоже, скорее всего, ждет опала! – В его голосе прозвучало отчаяние, и Софья поняла, что Голицын, возможно, впервые в жизни не знает, что делать.

– Но ведь Ванечка старше нарышкинского отродья, и он должен по закону наследовать Федору! Неужели бояре посмеют обойти старшего в роду?

Вконец растерявшийся князь, которому стукнуло уже тридцать девять лет, остановился перед двадцатичетырехлетней девушкой, задумчиво пощипывая ус.

– Видишь ли, царевна, иногда целесообразность бывает превыше закона.

– А если я буду протестовать?

– Голос царевны слишком слаб, чтобы его услышали.

– А если поднимутся все Милославские?

– Милославских мало, царевна. Нарышкиных поддержат многие бояре и церковь. За ними сила.

В тот момент ему хотелось только одного – чтобы Софья покинула его дом и не заставляла отвечать на вопросы, на которые у него не было ответов. Но девушка, похоже, не собиралась уходить. В ее глазах вдруг полыхнуло пламя.

– Как ты думаешь, князь, что будет, если стрельцы ударят в набат? Это тоже будет сила?

У Голицына округлились глаза, а промолчавшая весь разговор Марфа Алексеевна даже руками всплеснула от ужаса.

– Надеюсь, что Господь помилует нас от такой чаши. Если стрельцы пойдут на Кремль, то прольется столько крови, что город в ней захлебнется. Даже не думай, царевна!

– Ну почему же? – В ее голосе послышались мстительные нотки. – Почему безграмотный мальчишка должен сесть на отцовский трон, только потому, что так хочет нарышкинская саранча?

– Софья Алексеевна, – взмолился хозяин дома, бросая опасливые взгляды на дверь, – наш разговор тянет на дыбу. Пожалуйста, давай поговорим о чем-нибудь другом!

Возбужденная Софья окинула взглядом перепуганного князя, задумчиво насупившуюся сестру и тут же обмякла, превращаясь из стального клинка в гибкий тростник.

– Конечно, Василий Васильевич, прости меня, пожалуйста. Это я от разговора с братом отойти не могу. Что-то мне подсказывает, что скоро все изменится, и я боюсь этих перемен.

Расстроенный князь почувствовал угрызения совести. Не мог же он вот так, оттолкнуть от себя девушку, которая, не побоявшись страшного скандала, пришла к нему, как к самому близкому человеку. Он почувствовал сострадание и легкий укол тщеславия. А что, если Иван (читай – Софья) действительно сможет стать царем? У царевны характер – иной мужчина позавидует. Но нет, глупость все это. Но девушку так жаль, словно у него вырывают сердце.

В кабинете глухо пробили часы, отмеряя неумолимо бегущее время. «В конце концов, что я теряю? – Промелькнуло вдруг в голове князя. – Все мы когда-нибудь умрем. Латиняне потому и остались в истории, что умели рисковать». На мгновение Голицын почувствовал себя смелым и сильным, точно его любимый Цезарь, стоящий перед Рубиконом. Подойдя к гостье, казавшейся в огромном кресле маленькой и беззащитной, он опустился перед ней на колени.

– Царевна, я всегда буду вашим преданным рабом. Если понадобится – с удовольствием умру за вас. – Audentes fortuna uvat – «Счастье помогает смелым», Софья Алексеевна.

Произнес – и ужаснулся сказанному под влиянием минуты. Зачем ему соваться в драку, которая, по большому счету, его не касается? У него и с Милославскими, и с Нарышкиными и с церковью хорошие отношения. Зачем лезть в дела, от которых можно лишиться головы?

– Встань, князь!

Голос царевны прозвучал так ласково, что у него сжалось сердце.

– Я ничего от тебя не прошу, и никогда не допущу, чтобы с твоей головы упал хотя бы волос. А теперь нам пора идти. Брат может послать за мной в любую минуту.

Кивнув Марфе, она легко поднялась из обтянутого тисненой кожей кресла, и направилась к двери, увлекая за собой сестру. В сенях, расписанных придворными художниками от пола до потолка, их терпеливо ждала Верка, которая помогла закутаться своим высокородным хозяйкам так, что они превратились в затрапезных посадниц, чьи лица почти закрывали с хорошо продуманной небрежностью повязанные убрусы.

А в это время раскланивавшийся с царевнами боярин, сосредоточенно перебирал слово за словом весь прошедший разговор, пытаясь вспомнить, не сказал ли он чего такого, за что действительно можно угодить на дыбу.

К вечеру царю вдруг сделалось совсем худо. В несчетный раз послали за лекарями, которые тут же явились с кучей разных снадобий. Венценосному больному пустили кровь, но она почти не текла из его безвольных рук, на которых не было заметно вен, зато виднелись синяки, появлявшиеся последнее время даже от простого нажатия.

Внезапно в дверном проеме, забитом народом, показался патриарх в сопровождении черной свиты. Бояре и окольничие, давя друг друга, расступились, пропуская монахов к царскому ложу. Даже беглого взгляда на больного было достаточно, чтобы понять, что царь всея Руси Федор Алексеевич доживает последние часы, если не минуты.

Спокойно, точно давно ожидая этого момента, патриарх приступил к соборованию умирающего.

Бояре тихо перешептывались, недоуменно вопрошая друг у друга, что случилось с царем, отчего болезнь обострилась так сильно и внезапно. Кто-то предположил, что Федора отравил немчина-лекарь фон Гаден (иначе с чего произошла такая перемена?), и эта версия так понравилась присутствующим, что о других возможностях просто забыли.

Сидевшая недалеко от царского изголовья Софья затравленным зверьком следила за всем происходившим в комнате, прислушиваясь к недоброму шелесту голосов. Вот Иоаким закончил читать разрешительную молитву. Тихо, на одной ноте, завыла царица Марфа, так и не изведавшая радостей супружеской жизни, живой труп в пятнадцать лет, чужая во дворце, обреченная на безрадостную жизнь в его душных стенах. На нее шикнули, и она испуганно замолчала, зажав руками рот и беззвучно глотая текущие по щекам слезы.

В царскую опочивальню набилось столько народу, что негде было яблоку упасть. С равнодушием обреченного Софья заметила, как бояре подобострастнее, чем всегда, крутятся вокруг заглянувшей в комнату царицы Натальи Кирилловны, едва сдерживавшей торжествующую улыбку. «Точно воронье», – отметила про себя покинутая всеми царевна, стараясь запомнить, как каждый из бояр вел себя в эти минуты.

Вскоре появился взволнованный дядя Иван Михайлович, попытавшийся прорваться к венценосному племяннику, но его бесцеремонно оттеснили, и он стоял под висевшими в углу комнаты образами, злобно зыркая по сторонам из-под нависших бровей.

Внезапно казавшийся спящим Федор открыл глаза.

– Соня… – Проговорил он внятно. – Сонечка…

– Я здесь! – Потянулась к нему обрадованная царевна под недовольными взглядами бояр. (Интересно, куда делся патриарх? Только что здесь был).

– Сонечка, – голос Федора был еле слышен, и ей приходилось напряженно прислушиваться, чтобы разобрать слова, – в кабинете лежат мои записи… мои планы по переустройству… Руси… Ты их возьми…

– Все сделаю, братец, как ты говоришь.

На его щеку упала соленая капля и, не задерживаясь, стекла к уху.

– Не плачь, сестричка… Prista juvent alois, ego me nunc denique natum Gratulor («Предоставляю другим восторгаться добрым старым временем, лично же я поздравляю себя с тем, что родился именно теперь…») …

Ворохнулись бояре, в изумлении глядя друг на друга: виданное ли дело – вместо того, чтобы, готовясь к встрече с Богом, читать молитвы, царь твердит что-то на басурманском языке! Вот она, прелесть иезуитских монахов во главе с покойным Сенькой Полоцким! Гнать надо из города его последователей, пока иноземная зараза не утвердилась в умах москвичей!

Одна из старух приживалок, которыми кишел дворец, забывшись от любопытства, сунулась поближе к царскому одру. Услышав латынь, она мелко закрестилась, бормоча молитву. В ответ боярин Григорий Ромодановский так пихнул ее в бок, что старушка то ли ойкнула, то ли хрюкнула, и быстро шмыгнула прочь из комнаты.

Снова воцарилось молчание, прерываемое бредом умирающего.

Глубокой ночью 7 мая 1682 года Божиею милостию Царь и Великий Князь, всея Великия и Малыя и Белыя Росии Самодержец, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятцкий, Болгарский и иных, Государь и Великий князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Резанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и всея Северныя страны Повелитель, и Государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей, и иных многих государств и земель, восточных, и западных, и северных отчич, и дедич, и наследник, и Государь и Обладатель Федор Алексеевич скончался в своей постели на двадцатом году жизни, так и не оставив никаких распоряжений о наследовании трона.

В рассветной тиши трижды прогудел большой колокол, возвещая напуганным москвичам о постигшей их утрате.

Глава 2. Царь умер! Да здравствует – кто?

Не успел Федор Алексеевич отойти в мир иной, как с разрешения патриарха было созвано расширенное заседание Думы для определения дальнейшей судьбы государства. Почивший царь не огласил своей воли, и Нарышкины настаивали на срочном решении вопроса о престолонаследовании. Все, кто имел хоть какое-то право находиться в палате, – бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки, – расселись по лавкам или прижались к стенам. Никто не мог сказать, чем кончится это сборище.

В Грановитой палате было душно и смрадно. Бояре и окольничие лаялись друг с другом, а думские дьяки и дворяне вполголоса строили предположения, чья партия возьмет верх. Самые умные из них помалкивали, примечая, кто стоит за кого, и, ожидая, когда словесная баталия окончится победой одной из сторон, чтобы примкнуть к победителю. Слишком много судеб было поставлено на кон, чтобы равнодушно наблюдать за исходом заседания.

Бояре из клана царицы Натальи Кирилловны явились во дворец, надев, на всякий случай, под одежду кольчуги. Иногда, забывшись, они били себя кулаком в грудь, и она отзывалась глухим лязгом. Толстые и Хованский, возглавляемые неугомонным Иваном Милославским, пытались биться за права Ивана, но Долгорукие, Одоевские, Урусов, Иван да Борис Голицыны и другие бояре стояли за Петра.

Как обычно, все решали шкурные мотивы. Основная масса бояр рассуждала примерно так: Иван, конечно, старший в роду, но он слаб здоровьем, и за его спиной маячит тень Ивана Михайловича Милославского, руки которого после воцарения Федора едва удалось оторвать от трона. Не дай Бог второй раз такой напасти!

Окруженный сонмом нянек и мамок, маленький Петр – здоров и крепок. И, главное, при его восхождении на престол, можно забыть об амбициях Милославского. Да и о европейских замашках предыдущих фаворитов можно будет забыть тоже! Какая уж там латынь, если юный претендент никак алфавит осилить не может. Матушка Наталья Кирилловна крепко держится за отцовскую веру, дай ей, Господи, многие лета!

«За» и «против» были у обеих сторон, но вскоре стало ясно, что сторонников Ивана меньшинство.

Последней каплей, перевесившей чашу в пользу Нарышкиных, стал голос патриарха Иоакима, высказавшегося за Петра. С церковью спорить было опасно, и бояре, кряхтя, проголосовали за младшего сына покойного Алексея Михайловича. Дело оставалось за Земским собором, но Иоаким с Нарышкиными не желали дожидаться созыва представителей всех сословий.

К этому времени на площади перед дворцом собралась толпа перепуганных, озлобленных и веселящихся в глубине души людей – выборных и явившихся по собственной воле, служилых, торговых и других москвичей и провинциалов из тех, кто случайно оказался в городе. Уговорить их высказаться за Петра не составило никакого труда – достаточно было послать в толпу несколько переодетых стрельцов, преданных Нарышкиным, чтобы они возбудили собравшихся требовать Петра на царство. Толпа, подначиваемая горлопанами, закричала «Да будет единый царь и самодержец Всея Руси Петр Алексеевич!». И хотя среди этого хора раздавались выкрики за Ивана, всем было понятно, что судьба российского трона решена в пользу сына царицы Натальи Кирилловны.

Едва сдерживавшие счастливые улыбки Нарышкины принимали поздравления. Время решало все, и народ без промедления начали приводить к присяге новому царю. Россия клялась в верности маленькому мальчику, который никак не мог понять, с чего это взрослые дядьки с таким умилением крутятся вокруг него и его матери, и хмуро посматривал по сторонам, мечтая убежать от них за тридевять земель.

Отношение к Софье и ее сестре Марфе мгновенно изменилось. Теперь они были не любимыми сестрами царя, а главными врагинями регентши Натальи Кирилловны, то есть без пяти минут монахинями в каком-нибудь отдаленном и захудалом монастыре.

Это были самые страшные дни в жизни Софьи. Даже спустя много лет, глядя из окон Новодевичьего монастыря на обледенелые, с выклеванными глазами трупы стрельцов, раскачивавшихся на ветру под вороний грай, она не чувствовала себя такой покинутой и не боялась так своего будущего. Когда, успокоившись после первого приступа отчаяния, она пришла в себя, то первое, что она услышала, был рассказ кипевшего праведным гневом дяди о прошедших выборах. Получается, князь Василий прав: сила, действительно, важнее закона. Что ждало ее дальше? Монастырь? Быть похороненной за его высокими стенами? Так и не узнать радостей жизни? А как же князь Голицын – ее первая робкая любовь? Нет, она так просто не сдастся. Раз надо быть сильной, она станет сильной и будет драться тигрицей за место под солнцем, а если для этого надо стать царицей – она будет ею!

Первое столкновение с торжествующей «медведицей» Натальей Кирилловной произошло на похоронах почившего владыки Всея Руси, после которых должна была решиться участь царевен из рода Милославских.

Традиция требовала, чтобы за гробом усопшего царя, сразу за санями вдовой царицы, шел его преемник. Значит, если процессию возглавит Петр, а Иван останется в стороне, то это громче всяких слов скажет о том, что Милославские смирились со своей участью. Не бывать этому! И Софья, в сопровождении Марфы, отправилась уговаривать робкого Ванечку постоять за честь семьи, но тот только смотрел на сестер благостным взором и твердил, что полностью доволен своей судьбой. Мол, все происходит по воле Божьей, и противиться ей – страшный грех. Пришлось уйти не солоно хлебавши.

Хорошо бы, конечно, посоветоваться с князем Василием (вспомнила – и на душе легче стало), но он сказался больным и уже несколько дней не появлялся на глаза. Дядя чуть не напрямую обвинил его в трусости, но это он от бессилия на всех лается. Придется действовать самой.

И вот на следующий день, при огромном стечении народа, стольники вынесли гроб с телом царя и бережно положили его на покрытые черным сукном сани, чтобы ехать в храм. Заплаканная государыня Марфа Матвеевна устроилась на следующих санях, а остальные царедворцы заняли место в процессии, согласно своему чину и роду. Все ждали десятилетнего царя. Петр Алексеевич появился в сопровождении матери Натальи Кирилловны и занял свое место во главе кортежа, дав знак начать движение. Но, не успела процессия шелохнуться, как с крыльца спустилась девичья фигура в траурных одеждах и, рыдая в голос, заняла место рядом с Петром под изумленные взгляды участников похорон. По площади пронесся взволнованный гул голосов. Зрители тянули шеи, чтобы разглядеть, что же происходит за санями царицы. Это было неслыханно! Никогда еще до этого царевны не выходили на люди! Если все же им приходилось присутствовать, как сейчас, на похоронах, то их со всех сторон закрывали черными платами так, чтобы ни их никто ни видел, ни они кого. А тут – царевна собственной персоной! Даже плотной вуали на лице нет!!!

Царица Наталья Кирилловна, позеленев от злости, вскинула на Софью полные бешенства глаза:

– Как ты смеешь вставать рядом с царем? Не по чину тебе сие место, девка бесстыжая!

Выросшей под строгим оком отца, державшего дочерей в теремах, подальше от мужских глаз, Софье было страшно так, что накатывала тошнота, кружилась голова, сводило живот и хотелось убежать на край света, но она сделала нечеловеческое усилие, чтобы не потерять царского достоинства.

– Я иду там, где должна быть вместо брата Ванечки, у которого вы украли трон! А место это мое по праву рождения, а не замужества, как у тебя, царица! В отличие от тебя, я выросла во дворце, а не в слободе вместе со свиньями!

Услышав такое оскорбление, сказанное тихим шепотом, Наталья Кирилловна едва устояла на ногах. Ей до дрожи в руках хотелось вцепиться в лицо стоявшей рядом «подколодной змеи», но кругом толпился глазевший на царские похороны народ, и она не могла уронить свое царское величие перепалкой у гроба. Смиряясь с неизбежным, она благостно сложила руки на груди и, склонив голову, побрела за гробом с видом убитой горем женщины. При этом царица, почти не разжимая губ, тихо, но внятно, костерила всю дорогу наглую самозванку, но та, не обращая внимания на сквернословие царицы, продолжала рыдать, простирая руки к собравшейся толпе, то причитая, что Федора отравили, то называя себя и сестер сиротами и прося отпустить их в другие земли к христианским королям.

К середине недалекого пути Софья так разошлась, что перекрывала своим плачем рыдания профессиональных плакальщиц. Народ сочувственно внимал несчастной царевне. Жадных Нарышкиных в Москве любили еще меньше, чем Милославских.

С каждым шагом Наталье Кирилловне стоило все больше усилий сохранять присущую моменту печаль и благостность. Шествуя за гробом нелюбимого пасынка, она все больше багровела от гнева, придумывая самые страшные кары мерзкой девке, орущей над ухом на всю Ивановскую. В храме она до неприличия быстро простилась с усопшим царем и, удалилась вместе с сыном, не достояв обедни. На прощание царица все-таки не сдержалась и, повернув к Софье перекошенное лицо, прошипела, прижимая к себе Петра:

– Да замолчишь ты, змея подколодная, в конце концов? Что ты тут плетешь про отравление царя? Ты на что намекаешь? Придержи свой поганый язык, а не то плохо будет!

– Слышите, добрые люди! Царица мне угрожает! Спасите нас от смерти неминучей! Позвольте уехать мне с сестрами из Москвы, в которой правил мой добрый отец! Феденька, батюшка ты наш, на кого ты нас оставил!..

– Ах так, змея проклятая, ну и оставайся со своим братом, а я ухожу! Петруша, пошли отсюда! Дитятко давно не ело, ему трапезничать пора!

– Не посмеешь, царица, – ухмыльнулась сквозь плач Софья.

Но она недооценила свою мачеху. Схватив Петра Алексеевича за руку, Наталья Кирилловна решительно направилась к выходу. Стольники быстро расчистили ей проход среди набившейся в храм московской знати, и она вышла на улицу с гордо поднятой головой. За Нарышкиной выскочили ее брат Лев Кириллович и князь Урусов. Остальные бояре, даже сторонники победившей партии, остались в храме, с осуждением поглядывая вслед недалекой царице. Но что требовать с бабы! Волос долог, да ум короток!

Избавившись от врагов, Софья сразу затихла и молча стояла у гроба, только слезы непрестанно катились из ее глаз, прочерчивая блестящие дорожки на побледневших щеках.

Внезапно она почувствовала спиной тяжелый взгляд и, быстро обернувшись, заметила в толпе молодого темноволосого мужчину, пожиравшего ее глазами. Встретившись с ней взглядом, он быстро опустил ресницы и скрылся за спинами соседей, но Софье показалось, что она уже где-то видела его лицо. Он явно был из кремлевских служилых дворян, но не из ближнего окружения, даже не дьяк… Или дьяк?.. Неужто Нарышкины душегуба к ней подослали?.. Задумавшись над этим, она немного успокоилась, и уже бесстрастно достояла до конца обряда, невзирая на осуждающий шепоток бояр, возмущенных невиданной дерзостью царевны.

После похорон во дворце повисла предгрозовая тишина. Даже старухи-приживалки понимали, что между Нарышкиными и Милославскими началась битва не на жизнь, а на смерть. Софья знала, что каждый день, проведенный во дворце, может стать для нее последним. Тихо скользя по бесконечным кремлевским коридорам, молясь в прохладном полумраке Крестовой палаты, она внимательно наблюдала за тем, как дорвавшиеся до власти Нарышкины тащат все, что плохо лежит, и готовилась принять постриг или, если на то будет воля Божья, использовать любую возможность, чтобы спасти себя и сестер от уготованной им судьбы.

Преданная ей Верка целыми днями шныряла по Москве, слушала народ на Ивановской площади, заходила попить чайку в стрелецкие слободы, а потом торопилась к хозяйке с очередным ворохом новостей. А рассказать было что: многие дьяки и военачальники, верно служившие Федору, полетели со своих мест, чтобы освободить их креатурам Нарышкиных. Про более высокие чины и говорить нечего. Победившая партия прибирала к рукам все, что можно было утащить. Словно вернулось Смутное время, и началось второе нашествие польской саранчи, разграбивший Кремль подчистую. В приказах появилось множество худородных людишек, ничего не понимавших в управлении огромным государством, но чем-то угодивших новым хозяевам.

Софья попыталась протестовать, но в ответ получила грубую отповедь. Оставалось только забиться к себе в светелку и, стиснув зубы, наблюдать, как рушиться все, начатое еще отцом и продолженное братом. И царевна молчала, но ничего не забывала, да и не хотела забыть.

Глава 3. Стрелецкий бунт

Захват Кремля Нарышкиными не принес желанного успокоения ни боярам, ни народу. Напротив, в воздухе все больше ощущались недовольство и страх. Враждующие кланы и их окружение готовились к новым битвам. Это чувствовалось по тому, как не только ближние бояре, но и дворяне и даже дворовая чернь либо были с Софьей предельно почтительны (таких оказалось мало), либо смотрели на нее с едва скрытым презреньем.

Вездесущая Верка доносила, что народ не доволен правлением малолетнего царя. Особенно сердиты стрельцы, чьи надежды обрести управу на своих полковников снова пошли прахом. Обещанные еще Федором деньги так и не были им выплачены. И глухой ропот, доходивший до ее светелки, внушал царевне смутные надежды на лучшую долю, чем прозябание в монастыре.

Москва еще жила сиюминутными нуждами. Горланили на площади подьячие, зазывая клиентов, торговцы хвалили свои товары, перекликались колокола церквей и монастырей, но все это двигалось как-то по инерции, словно разогнавшаяся под гору тройка. Софья и ждала и боялась того, что могло произойти. Несколько раз к ней заходил Голицын вместе с дядей, и они долго разговаривали о том, что происходит в городе, но эти беседы только тревожили без толку душу, потому что князь был предельно осторожен и ни в какую не желал влезать в семейные дрязги дома Романовых, а Иван Михайлович не столько говорил о делах насущных, сколько ругался на Нарышкиных и сетовал на нерасторопность стрельцов, которые не успели вовремя крикнуть Ивана на площади, когда решалась судьба престола. Правда, иногда он отвлекался от терзающих его сердце обид, и начинал рассказывать о том, как его доверенные люди мутят воду в стрелецких слободах. При этих словах у Голицына тут же вытягивалось лицо, и старый интриган снова начинал вспоминать свою молодость и толковать о попавшей ему в руки книжки «Государь» какого-то Николая Макиавелли, который считал, что для построения сильной власти все средства хороши. Иногда заходил любимец стрельцов князь Иван Хованский, но он больше молчал, как-то странно поглядывая на Софью, словно товар оценивал. Единственное, что поняла царевна из этих разговоров, так это что Москва все больше напоминает пороховую бочку, готовую взорваться в любой момент, и что дядя вовсе не собирается уступать мачехе и ее родне, и в споре Милославских и Нарышкиных еще не поставлена точка.

После ухода своих гостей молодая девушка начинала метаться по маленькой комнатке, ставшей почти темницей, мучаясь от бессилия и проклиная нарышкинский род. Ей, деятельной по натуре, хотелось быть в гуще событий, и бессилие было горше самой страшной пытки. Она мечтала о мести Наталье Кирилловне, но это была не жажда трона, а, скорее, желание сироты отомстить нерадивой мачехе, бывшей почти ее ровесницей.

Тем не менее, мысли о троне все чаще появлялись в ее голове, тем более что Верка раз от разу приносила все более приятные сердцу царевны слухи. Взбудораженные дядиными людишками стрельцы уже не просто каялись, что посадили себе на шею прожорливое нарышкинское племя, но и поговаривали о том, чтобы крикнуть Ивана на царство, и сделать при нем регентшей Софью. От таких слов у девушки ёкало сердце, и она начинала креститься, то ли призывая Бога, то ли отгоняя Сатану.

При всей своей проницательности и незаурядном уме, царевна пропустила-таки момент, когда терпение слободских людей лопнуло, и Москва содрогнулась от набата.

День пятнадцатого мая выдался на редкость теплым и приятным, и Софья, проснувшись, подумала, что было бы неплохо съездить в Коломенское и побродить по дворцу, где прошло ее беспечное детство. Помолившись и слегка перекусив, они села играть в шахматы с неожиданно явившемся к ней Милославским. Последнее время ходили слухи, что главный враг Нарышкиных занемог, и тем удивительнее было то, что, возникнув на пороге Софьиной светелки, он оказался румян, доволен жизнью и вел себя как малое дитя, при каждом проигрыше хватаясь за бороду, словно стремясь ее выдрать. Но только царевна нацелилась в третий раз объявить дядюшке шах и мат, как все пространство Кремля наполнил тягучий звон колоколов, вызывавший чувство страха даже у самых толстокожих людей. Тому, кто никогда не слыхал набата, трудно понять весь ужас и азарт, мгновенно охватившие Москву, помнившую недавние Соляной и Медный бунты и бесчинства Стеньки Разина по волжским городам. Матери, выбегая на улицу, хватали детей и быстро тащили их в дом. Одна за другой захлопывались двери на могучие засовы. Мало ли по чью душу звонят колокола – лучше схорониться от греха подальше! Даже бродячие собаки попрятались по своим укрытиям, так что на улицах не осталось никого, кроме нахальных воробьев, самозабвенно купавшихся в пыли.

В Софьину светелку быстро вошла побледневшая сестра Марфа, пытаясь на ходу пригладить волосы.

– Слышишь набат, сестрица?

– Не глухая, чай.

Она распахнула окно, и густой колокольный гул наполнил комнату. Марфа с дядей тоже подбежали к окну и осторожно выглянули наружу. В первый момент Софья подумала, что произошла ошибка, и набат – это не призыв к бунту, а предупреждение о пожаре. Недаром так забеспокоилась высыпавшая на улицу кремлевская чернь. Но пламени нигде не было видно, и только воронье, спугнутое с колоколен с шумом и граем носилось в воздухе.

– Дядя, что это? – Прижав стиснутые руки к груди, выдохнула Софья, но многое повидавший на своем веку князь что-то невнятно буркнул и, отойдя от окна, задумался, беззвучно шевеля губами.

Чтобы не принимать присягу Петру, он уже которую неделю сказывался больным, и вовсе не желал, чтобы его раньше времени увидел кто-нибудь из Нарышкинских людей. Однако сегодня он был вынужден явиться во дворец, чтобы в случае необходимости руководить бунтом на месте или, узнав о провале, быстро исчезнуть из города. Его карета, запряженная шестеркой лошадей, на всякий случай ждала хозяина в укромном месте.

Царевны понимающе переглянулись и дружно кликнули Верку. Девка точно стояла за дверью, потому что не успел затихнуть зов, как она уже вбежала в комнату и рухнула Софье в ноги.

– Царевна, красавица моя неописуемая, – завопила она истошно, – стрельцы на Кремль идут! Слышишь – колокола! Говорят, царевича Ивана Нарышкины задушили! А еще говорят, что сподвигнул их на это дьяк Разрядного приказа Федор Леонтьевич Шакловитый. А еще сказывают, что с ним в компании ваш дядя. Только переодетый в стрелецкое платье… Ох, князь, прости неразумную, сразу не признала!.. А Наталья Кирилловна с Петром Алексеевичем и Иваном Алексеевичем плакать изволят. А боярин, князь Артамон Матвеев грозится, что со всех шкуру сдерет.

– Помолчал бы лучше, аспид Нарышкинский, – процедила сквозь зубы Софья, глядя горящими глазами в окно. – Вот уж кто смутьян, так смутьян. И недели не прошло, как вернулся из ссылки, а уж вон какую волю забрал!.. Пожалуй, самое правильное будет к «медведице» пройти. Авось ее пришибет какой-нибудь стрелец, прости меня, господи. Ты идешь, Марфуша?

Та только отрицательно замотала головой, с опаской поглядывая то на дядю, то на сестру. Что ж, опять придется действовать в одиночку. Посмотревшись в зеркало и оправив платье, она перекрестилась и направилась в тронный зал, откуда доносился женский плач и гул мужских голосов. Навстречу ей выскочили два новоиспеченных стольника – братья Натальи Кирилловны Иван и Афанасий – с перекошенными от страха лицами. Куда только подевалась спесь, с которой они разгуливали еще вчера по дворцу! Опасливо покосившись на юную царевну, они прибавили шагу и растворились в дворцовых закоулках.

Глубоко вздохнув, Софья переступила порог, стараясь держаться с царским достоинством. В Грановитой палате собрались почти все бояре и окольничие, которых судьба или долг привели в Кремль этим днем. Здесь же царевна заметила почти всю царскую семью вместе с Артамоном Матвеевым. При виде падчерицы у царицы вытянулось заплаканное лицо, она хотела что-то сказать, но только беззвучно открывала рот, прижимая к себе маленького Петра.

Чуть в стороне от партии царицы, вокруг князя Голицына собралась маленькая кучка царедворцев, не связанных никакими узами с кланом Нарышкиных. Их было совсем немного, но все-таки чуть больше, чем вчера. Самому же потомку Гедиминовичей роль вождя оппозиции явно не нравилась, и он делал вид, что случайно попал в неподобающее окружение. При виде входящей царевны он потупил взор, делая вид, что разглядывает роспись на ближайшей стене. Эх, князь Василий, вроде бы и смелый человек, на войне отличился, а как до дворцовых интриг дело доходит, становишься робок, точно девица на первом причастии…

Не обращая внимания на враждебные взгляды, Софья подошла к взволнованному патриарху и, склонившись, поцеловала его перстень.

– Идут, идут! – Вбежал почти следом за ней стольник Федор Салтыков. – Строем, с развернутыми знаменами, точно не бунт, а смотр какой-то! А морды такие, что убьют и не заметят. Чисто тати с большой дороги! Это ты, князь Василий, все с ними учениями занимался! Вот и получили теперь черт знает что, прости меня, Господи!

– Надо срочно запереть двери! – Вскинулся старый князь Черкасский, стуча по полу посохом. – И вооружить челядь!

– Да ты что, князь? – Криво улыбнулся Артамон Матвеев. – Поляки – и те осады не выдержали. Ты же хочешь, чтобы наши лентяи сражались со стрельцами. Дражайший Василий Васильевич с покойным Федором Алексеевичем (да будет земля ему пухом!) так выдрессировали этих мерзавцев, что им твои запертые двери как тряпка для быка – только раззадорят… А чего хотят эти сучьи дети?

Федор Салтыков, к которому был обращен вопрос, недоуменно пожал плечами:

– Толком не знаю. Слышал только, что они кричат, будто Нарышкины царевича Ивана задушили.

Услышав об этом, царица еще сильнее прижала к себе маленького Петра, смотревшего на всех испуганными глазами, и злобно ткнула в сторону Софьи указательным пальцем:

– Твои происки, бесстыжая девка? Знаю, знаю, твои да еще этого старого лиходея Ивана Михайловича. Гореть вам в аду за это!

У Софьи сердце подскочило к горлу, но она справилась с накатившим страхом и надменно подняла соболиные брови:

– О чем это ты, Наталья Кирилловна? Это твои люди кинулись хватать все, что ни попадя, аки львы рыкающие. А я из своей светелки почти не выхожу. Чем меня обвинять, лучше помогла бы людей утишить. Я-то что? Царевна-затворница, а ты царица, мать царя, – она чуть презрительно кивнула на мальчика, который сосредоточенно грыз ноготь, сердито поглядывая по сторонам. – Слышите? Они уже в Кремле!

И, действительно, даже сквозь закрытые окна был слышен нарастающий гул голосов, перекрываемый барабанной дробью. Сквозь ее треск раздавались то истошные, то гневные крики людей и испуганное ржание лошадей.

– Артамон Матвеевич, – затряслась царица, – пошлите кого-нибудь на Красное крыльцо. Пусть узнают, чего хотят лиходеи.

Тот молча кивнул головой и быстро вышел вон из палаты. Софья проводила его тяжелым взором из-под насупленных бровей. В ее мире было не так много людей, которых она ненавидела всем сердцем, и воспитатель ее мачехи был одним из тех, кому она от всей души, совсем не по-христиански, желала всяческих бед. Если бы не его старания, Алексей Михайлович так бы и умер вдовцом, и всей Руси не пришлось бы мучиться из-за проблем с престолонаследием.

В голову лезли разные мысли, одна страшнее другой. Она страстно желала и боялась того, что происходило за стенами дворца. Это был ее шанс на победу над мачехой, но кто может предсказать, чем закончится бунт? Чернь, почувствовав силу, может выйти из повиновения, и тогда может случиться то, о чем с трепетом рассказывал ее учитель Симеон Полоцкий: как озверевшие англичане казнили своего короля Карла I, и палач показывал толпе его отрубленную голову. Кто знает, нет ли среди стрельцов русского Кромвеля? От этой мысли царевна побледнела, но, устыдившись мгновенной слабости, только выше вскинула голову. Возможно, это ее последние минуты, но неужели коротание монашеского века в холодной келье дальнего монастыря будет намного лучше удара саблей или копьем?

Уйдя в свои мысли, девушка не замечала косых взглядов, бросаемых на нее обступившими Наталью Кирилловну царедворцами, и только появление Матвеева вернуло ее к сиюминутным проблемам.

Чувствовалось, что старик был сильно взволнован, хотя и пытался не показывать виду, но его поникшие плечи и избороздившие лоб морщины громче глашатая кричали о постигшей Кремль беде. При его появлении в палате воцарилась тишина, и все взоры обратились на человека, который принес им известие об ожидающей их участи. Поискав глазами царицу, Матвеев подошел к своей бывшей воспитаннице и взял ее за руки, забыв о том, что перед ним не Наташа Нарышкина, дочь его обнищавшего друга, а царица Всея Руси.

– Вся площадь забита стрельцами, – глухо проговорил он, глядя ей в глаза. – Кроме того, к ним частично примкнули рейтары и солдаты Бутырского полка. Стоят со знаменами, полковыми оркестрами, сукины дети, прости меня Господи! Перестреляли наших холопов, попытавшихся оказать сопротивление… Требуют показать царевича Ивана, которого якобы задушили твои братья.

– Всего-то? – Слабо улыбнулась Наталья Кирилловна, перекрестив лоб.

– Нет, царица. Они еще принесли список на сорок человек, которых требуют выдать им незамедлительно. Там, помимо их полковников, несколько бояр и окольничьих, а также все Нарышкины.

При его последних словах, царица ахнула и едва устояла на ногах.

– Не отдам я отца и братьев им на смерть и поругание, – крикнула она, стиснув в отчаянии перед грудью руки так, что массивные кольца впились в кожу. – Умру, а не дам!

– Погоди, матушка, – стараясь придать голосу твердость, ответил старик. – Бог даст, сумеем угомонить разбойников. Пусть кир-Иоаким выйдет на крыльцо. Авось, усовестятся они слова божьего. И царевич Иван пусть идет с ним.

Головы присутствующих с надеждой повернулись к патриарху, который явно не стремился к общению со своей вышедшей из повиновения паствой, но делать было нечего, и, истово перекрестившись, он кивнул, соглашаясь с предложением могущественного царедворца. Царевич Иван всхлипнул и покрепче ухватился за лавку, на которой сидел, забившись в уголок. В тот же момент рядом с ним оказалась Софья, ласково погладившая брата по плечу:

– Не трусь, Ванечка. Они тебя не тронут. Ты только покажешься, что жив-здоров, и сразу же уйдешь во дворец. А что б ни страшно было, я буду рядом с тобой. Хорошо?

Болезненный юноша робко посмотрел на сестру и неуверенно кивнул головой. Ему было неуютно чувствовать на себе взгляды присутствовавших, и он все бы отдал, чтобы оказаться в своей тихой полутемной опочивальне, но отказать мачехе, а тем более старому боярину, грозно зыркнувшему на него из-за спины Натальи Кирилловны, он просто физически не мог.

– Ты только не отходи от меня, сестрица, – шепотом попросил царевич, подымаясь с лавки.

– Я пойду позади тебя, Ванечка, – твердо пообещала она.

Вслед за братом, она встала в первый ряд выстроившихся для выхода придворных, которые с плохо скрываемой радостью уступали ей место. Рядом нахохлилась прижимающая к себе сына Наталья Кирилловна, которую била крупная дрожь. За ее спиной тихо сопел только что вернувшийся из луховской ссылки Артамон Матвеев. Место во главе маленькой процессии занял патриарх Иоаким. Несколько шагов – распахнувшиеся створки двери – и их оглушил рев сотен глоток, вырвавшийся при виде царской семьи.

В этот момент на Софью накатило ледяно спокойствие, словно она была не участницей происходившего кошмара, а зрительницей дворцового спектакля. Без страха смотрела она в разгоряченные лица стрельцов, подошедших уже к самому крыльцу, слушала голос патриарха, увещевавшего бунтовщиков разойтись по домам, слышала крики, требовавшие предъявить царевичей, но ничто не могло поколебать ее ледяного спокойствия. Когда Иоаким выдохся, а стрельцы продолжали сомневаться в подлинности Ивана, ее словно что-то толкнуло в спину, и, подняв руку, побледневшая девушка выступила вперед.

Если бы кто-нибудь еще утром сказал Софье, что она, теремная царевна, посмеет открыть рот перед толпой возбужденных мужчин, она бы ни за что в это не поверила. Но что-то произошло в ее душе, и она срывающимся голосом попыталась убедить толпу, что перед ними истинный царевич Иоанн Алексеевич, ее единокровный брат.

То ли стрельцы поверили юной царевне, то ли жизнь и смерть Ивана в действительности не очень интересовали взбунтовавшиеся полки, только крики показать им живого царевича быстро сменились требованиями выдать изменников, согласно предъявленного списка.

Может быть, царевне удалось бы совершить невероятное и уговорить стрельцов разойтись по домам, но тут на середину лестницы, ведущей на крыльцо, выскочил глава Стрелецкого приказа князь Михаил Юрьевич Долгорукий, начавший поносить своих подопечных последними словами и грозить пересажать всех на кол.

Затихшая толпа глухо заурчала, словно пробудившийся голодный зверь.

Все с тем же пугающим спокойствием, Софья наблюдала, как сорвавшиеся с места стрельцы, взбежав на крыльцо, швырнули Долгорукого на подставленные копья. Следом за князем, хватаясь за пустоту руками, рухнул вниз Артамон Матвеев, за которого до последнего цеплялась царица в тщетной надежде спасти своего воспитателя от уготованной ему участи. Старый князь Черкасский попытался заслонить боярина своим телом, но старика бесцеремонно отшвырнули, точно большую куклу. Дурным голосом завопил маленький Петр, забившись в истерике. Его плач слился с истошным криком царицы, который только подстегнул бунтовщиков, и они бросились во дворец, расталкивая бояр.

Вопль мачехи словно пробудил Софью ото сна, и, схватив Ивана за руку, она потянула его за собой в полумрак сеней. Брат шел как сомнамбула, слабо дрожа всем телом, размазывая по щекам слезы тыльной стороной руки. Кругом раздавались крики, лязг оружия, грохот падающей мебели. Быстро оглянувшись по сторонам, Софья увлекла юношу к ближайшей лестнице, и они забились под нее в надежде остаться незамеченными. Над головой гулким шумом отдавался топот бесчисленных сапог, и они сидели, прижавшись друг к другу, ожидая, что в любой момент станут жертвами какого-нибудь озверевшего вояки. Царевич все больше падал духом, и в сердце Софьи стало уже закрадываться опасение за его жизнь. Время шло, и надежда на благополучный исход начала стремительно таять, но тут им повезло.

Неожиданно в их тайник заглянул встревоженный князь Василий, лицо которого засияло от радости при виде Софьи.

– Царевна! Слава Богу, что я вас нашел!

Сердце девушки сжалось от счастья, при виде живого и невредимого Голицына, но радоваться было некогда.

– Василий Васильевич, что происходит во дворце? Что там за шум?

Некоторое время князь колебался, не зная, говорить ли молодой девушке обо всех происходивших во дворце ужасах. Не стоит пугать царевну рассказами об убийствах хорошо знакомых ей людей. Он хотел сказать, что ничего страшного не произошло, но, посмотрев в ее серьезные потемневшие глаза, вдруг изменил решение.

– Ничем не могу вас порадовать, царевна. Стрельцы ищут всех, поименованных в их росписи, особенно Нарышкиных. По ошибке сбросили с колокольни спальника Федора Салтыкова. Говорят, что с братом царицы, Афанасием, перепутали. Часть стрельцов пошла бесчинствовать по боярским домам, остальные здесь творят беззаконие. Обыскивают комнату за комнатой. Уже терема царевен осмотрели. Даже в трон царский копьем тыкали на случай, если кто там прячется.

Скисшее лицо Ивана совсем посерело, и он начал икать от ужаса. Софья с состраданием посмотрела на брата.

– Василий Васильевич, а в покоях Ванечки они тоже успели побывать?

– Кажется, да. Не могу точно утверждать, поскольку без особой нужды стараюсь им на глаза не попадаться. Сейчас стрельцы ко мне вроде бы хорошо относятся, но, не приведи Господи, вдруг кто-нибудь из них меня с Иваном Нарышкиным перепутает?

Невзирая на ужас происходящего, девушка едва сдержала улыбку. Спутать обладавшего великолепными манерами далеко не юного боярина Голицына с дурно воспитанным молодым наглецом Иваном мог только слепец.

– Князь, у меня к тебе просьба. Сопроводи брата в его покои. Боюсь, что из меня получится для него плохой защитник. За себя я не боюсь, но как бы кто Ванечку не обидел.

Умудренный жизнью мужчина с уважением посмотрел на хрупкую девушку, напоминавшую сейчас взъерошенного воробья.

– Разумеется, царевна, я сделаю все возможное, чтобы защитить Иоанна Алексеевича. Не соблаговолит ли царевич прошествовать за мной?

Юноша робко посмотрел на улыбнувшуюся ему сестру, и, почувствовав некоторое облегчение при мысли, что сейчас забьется в свою любимую опочивальню, слегка расправил плечи.

– Ну, с Богом! – Поцеловала его в щеку сестра и, перекрестив, слегка подтолкнув в спину.

– Но что же будет с тобой? – Спохватился князь. – Умоляю тебя, царевна, подождать здесь, в безопасности, пока я не провожу царевича и не вернусь за тобой. Hannibal antre portas («Ганнибал у ворот»). Хождение без сопровождающих по дворцу сейчас чревато очень большой опасностью. Будь благоразумна, нижайше прошу.

– Твои слова не лишены смысла, князь. А пока поспеши, пожалуйста, сделать то, что должен.

Так и не поняв, является ли ответ царевны обещанием последовать его совету, Голицын с поклоном сделал приглашающий жест рукой, предлагая юноше пойти за ним. С тяжелым вздохом царевич выбрался из безопасного убежища и, вздрагивая от любого шороха, быстро засеменил за князем. Два или три раза они сталкивались с рыщущими по дворцу стрельцами, но те не проявляли никакой враждебности, и их путешествие закончилось благополучно.

Выждав немного после ухода мужчин, Софья почувствовала, что не может больше оставаться в неведении. В конце концов, она царская дочь, и негоже ей сидеть под лестницей, точно спрятавшейся от кота мыши.

На лестнице, ведущей на второй этаж, было пусто: все обитатели дворца от царской семьи до последнего жильца попрятались по своим покоям и каморкам, и только стрельцы стучали сапожищами по его многочисленным коридорам и закоулкам в поисках заклятых врагов. На истоптанном полу валялся рукав от кунтуша, богато расшитый золотом и жемчугом. На его обшлаге была видна кровь, и девушку передернуло от ее вида.

Придав своему лицу гордое и неприступное выражение, с замирающей от каждого шороха душой, Софья направилась в свои покои, поминутно готовясь встретить смерть, однако беда обходила ее стороной, и девушка уже решила, что все закончится хорошо, как из-за угла навстречу ей выскочили двое стрельцов, сопровождаемых нечесаным холопом, одетым в живописное рванье.

При виде одинокой девушки они на мгновение остановились, а затем окружили Софью, разглядывая ее горящими от возбуждения глазами. Царевны испокон веков жили затворницами, и бунтовщиками не пришло в голову, что перед ними стоит одна из них.

– Хороша девка! – Хохотнул один из них, бородатый стрелец в голубом кафтане.

– Тебе только бабы нужны, – ухмыльнулся холоп, протягивая руку к девичьему уху. – Серьги-то, гляди, как горят! На них всю жизнь безбедно прожить можно!

– Не смей ко мне прикасаться, пся крев! – С холодным бешенством глядя ему в глаза, прошипела Софья, враз забыв о своих страхах. – Я царская дочь, а ты пес смердящий!

– Гляди-ка, – захохотала троица, – царевна нашлась! Сейчас вот юбку задерем и проверим, какая ты девка!

На Софью накатила волна ужаса, следствием которой была не паника, а обжигающая ярость.

– Клянусь, – прошептала она сипло от бешенства, – если останусь жива, найти вас хоть из-под земли и четвертовать на Ивановской площади. Клянусь, что вы до этого кровавыми слезами будете плакать в Разбойном приказе. Клянусь….

Не ожидавшие такого отпора от хрупкой девушки, мужчины прекратили хохотать, и воззрились на нее с немым изумлением.

– Может, ну нее, – несмело предложил третий, более молодой стрелец, – давайте…

Но договорить он не успел, поскольку в узком коридоре появилось новое лицо. Послышались быстрые шаги, и, отшвырнув холопа, Софью загородил широкоплечий хорошо одетый мужчина, сжимавший в руке саблю.

– Царевна, где ты разгуливаешь? Я весь дворец обегал в твоих поисках. Если бы не карлица царевны Марфы, я б тебя ни за что не нашел! – Проговорил он, чуть задыхаясь и стараясь не терять врагов из виду. – Что тут происходит? Это смерды тебя обидели? Только скажи, и я…

– Бейте его, ребята! – Рявкнул стрелец в голубом кафтане, взмахивая саблей.

– Э, нет! Я еще с ума не сошел! Это же Федька Шакловитый! – Огрызнулся его молодой попутчик и, попятившись, бросился бежать. Холоп дернулся за ним, но, понадеявшись на бородатого приятеля, задержался, готовясь помочь ему или кинуться прочь, в зависимости от исхода поединка.

Сабли лязгнули, высекая искры. Противники были примерно равными по силе, и поединок обещал быть упорным.

Почувствовав себя в относительной безопасности (между ней и оборванцем бились дуэлянты, мимо которых тот не смог бы проскочить при всем желании), Софья перевела дух, но вместо того, чтобы бежать, воспользовавшись подходящим моментом, она прижалась к стене, пытаясь сообразить, как помочь своему нежданному избавителю. Однако тот не нуждался в подмоге. Медленно тесня противника, он уже собирался нанести решительный удар, как в коридор ввалилась целая толпа стрельцов в голубых и красных кафтанах с саблями наголо.

– А ну, прекратить! – Рявкнул один из них, судя по всему, предводитель, одетый в багряную, шитую золотом ферязь. – Опустите оружие!

Прибывших было слишком много, чтобы не подчиниться приказу их вожака, и противники опустили сабли.

– Что здесь происходит? – Сурово спросил командир стрельцов, по очереди оглядев всех участников и свидетелей дуэли. При виде Софьи его брови дрогнули, а на лице отразилось изумление.

– Вот этот разбойник, – тяжело дыша отозвался защитник девушки, – попытался надругаться над присутствующей здесь царевной Софьей Алексеевной.

При этих словах он, наконец, повернулся к девушке, и Софья с изумлением опознала в своем защитнике того самого «душегуба», что так пристально и дерзко разглядывал ее на похоронах брата. Его скуластое лицо раскраснелось, глаза горели боевым азартом, а смеющиеся губы открывали крепкие белые зубы.

Услышав о том, что перед ними стоит царевна, стрельцы опустились на колени, посрывав шапки с голов. Даже несостоявшийся Софьин насильник вместе с не успевшим убежать холопом пали перед ней ниц.

– Прости нас, неразумных, царевна, что напугали ненароком, – взглянул ей в лицо предводитель стрельцов, – в наших слободах каждый знает, что царевна Софья – единственная наша матушка-заступница. Прикажи, что делать – животы за тебя положим.

– Проводите царевну до ее покоев! – Не дал девушке открыть рта ее спаситель. Софью покоробило, что какой-то чужак распоряжается там, где имеет право командовать только она. В ней проснулась родовая гордость. Набрав в грудь побольше воздуха, Софья еще больше распрямила плечи и… промолчала.

Видимо примерно такие же мысли пришли в голову предводителю стрельцов, поскольку он еще больше нахмурил брови и подозрительно поинтересовался:

– А ты сам-то кто таков будешь?

– Дьяк Разрядного приказа Федор Шакловитый. А ты?

– Сотник Стремянного полка Иван Рыков… Что-то морда у тебя слишком наглая…

– А ты так чисто ангел, – дерзко ухмыльнулся Шакловитый.

– Поговори мне! – Разозлился сотник, хватаясь за висевшую на боку саблю. – Ребята, нет ли его в нашей росписи? Может ему, того, рост на голову уменьшить?

– Да знаю я этого парня, – отозвался один из стрельцов крепкий седой старик. – Он мне дальняя родня по жене. Хороший человек, только на язык зело не сдержан… А ты, Федька, перестань дерзить, пока действительно головы не лишился. Шел бы ты отсюда по своим делам, а царевну мы и без тебя проводим… А с этими что делать будем? – Спросил он вдруг у сотника, показывая рукой на напавшего на Софью стрельца и его приятеля.

– А чего с ними делать? – Пожал тот плечами. – Было же на кругу говорено: никакого баловства и мародерства. Кто руку на чужое подымет будет казнен в назидание другим. Сенька, возьми кого-нибудь с собой, и отведите эту парочку в каталажку Разбойного приказа. Потом с ними разберемся.

Один из стрельцов выступил вперед и поманил пальцем еще двоих.

– Да вы чего, братцы? – Опешил провинившийся стрелец. – Да я ее и пальцем не тронул! Кто же знал, что она царевна?.. Софья Алексеевна, – бухнулся он вдруг в ноги девушке, – не бери греха на душу, заступись за меня! Ведь у меня жена больная, детишек шестеро…

Презрительно скривив губы, Софья переступила через распростертое на полу тело, и прошествовала в свои покои в сопровождении стольника с пятью стрельцами. Но перед тем, как скрыться в паутине дворцовых переходов, царевна успела переглянуться со своим спасителем, в зеленых глазах которого пряталась плохо скрываемая насмешка и что-то, похожее на нежность. Почувствовав взгляд девушки, он поклонился ей с показным подобострастием, картинно прижав руку к сердцу.

Возмущенно фыркнув, она отвернулась, не желая даже кивком головы поблагодарить мужчину за свое избавление от насильников. Тем не менее, вместо того, чтобы думать о своем будущем, Софья, пока шла до своих покоев, слышала чуть насмешливый баритон своего нежданного спасителя и видела его дерзкую ухмылку. Она забыла о том, что может стать жертвой разгулявшейся черни, что где-то лежит, забившись под одеяло, ее брат Ванечка – единственная надежда на ее спасение от монастыря, что в кремлевских палатах проклятая мачеха бьется за жизнь своих братьев и отца. Гораздо больше ее расстраивал тот факт, что ее недавний защитник всего лишь какой-то дьяк. Ну, почему он не боярин или, хотя бы, окольничий?..

Когда Софья появилась в своей светлице, то застала там плачущую сестру Марфу, дядю, тетку Татьяну Михайловну, чьи советы так ценил покойный братец Федор, и даже вдову брата Марфу Матвеевну Апраксину. Иван Михайлович метался по маленькой комнатке, как лев по клетке в Измайловском зверинце. Тетка, с полнейшим хладнокровием расшивала церковные воздуха узорами на пяльцах, а юная Марфа Матвеевна робко следила за Милославским глазами, смахивая с ресниц набегавшие слезы.

При виде пропавшей родственницы все кинулись к ней с объятиями и поцелуями, словно к человеку, вернувшемуся с того света.

– Сонюшка, где ты пропадала так долго? – Зарыдала еще сильнее сестра. – Мы уж и не чаяли тебя в живых увидеть! Дядюшка так набегался, что у Марфы Матвеевны голова закружилась, на него глядючи.

– Голова, видите ли, закружилась! – Взвился от возмущения Иван Михайлович, хлопнув себя руками по ляжкам. – Тут такие страсти рассказывают о том, что в городе делается, а ты где-то бродишь! Князь Голицын заходил сказать, что видел тебя внизу, что проводил Ивана в безопасное место и отправился за тобой. А тебя на месте нет! Теперь Василий Васильевич как мальчик бегает по дворцу тебя разыскивает. Не ровен час с ним что-нибудь случится!

Услышав о том, что ее любимый Голицын рискует жизнью, Софья враз забыла о зеленых очах Шакловитого и с упреком воззрилась на Милославского.

– А ты что же, дядя, отпустил его одного? Почему вместе с ним не пошел?

– Софья, – напустил на себя строгости Иван Михайлович, – ты умная девушка, но иногда говоришь как какая-нибудь слободская молочница. Я единственный среди вас человек, который серьезно занимается нашим будущим. Я, да еще князь Хованский. Ты где-то пропадаешь, Василий Васильевич мастак думать, а не действовать. Если и я попаду в какую-нибудь историю, то кто будет руководить всем этим? – И он ткнул пальцем в окно.

– А ты им руководишь? – Разозлилась Софья, впервые повышая голос на дядю, к которому до этого относилась с почтительностью. – Меня чуть не изнасиловали в собственном дворце, а ты говоришь, что можешь справиться с этими людьми? Если бы не дьяк Шакловитый, то я бы сейчас лежала опозоренная и убитая, а не стояла перед тобой. Спасибо ему, да еще тем стрельцам, что проводили меня до этой двери. Кстати, было бы неплохо, дядя, если бы ты отблагодарил их за это.

Налетев на сопротивление, Иван Михайлович несколько умерил властные нотки, скользившие в его голосе:

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о том, что на меня набросились два стрельца с каким-то оборванцем, и, если бы не этот дьяк, меня бы сейчас здесь не было.

Иван Михайлович смущенно крякнул и почесал затылок. Вечно с бабами одни проблемы.

– Да, нехорошая история получилась… Ладно, как зовут твоего Персея? Шакловитый? Когда мы придем к власти, то отблагодарим его со всей возможной щедростью. А теперь надо сообразить, как управиться с этой сарынью. Ты права, дорогая, я, кажется, упустил бразды правления набежавшей голытьбой. Сегодня должен зайти князь Хованский, и мы вместе попытаемся выработать какой-то план. Кстати, пока тебя не было, мы отправили в город твою Верку – весьма, кстати, разумную девку – чтобы она выяснила, что там делается. Говорят, что стрельцы грабят и убивают бояр. Ходят слухи, что они сожгли заживо фон Гадена (ну, того лекаря, что пользовал Федора, царствие ему небесное!) и его помощника… Про то, что было на крыльце я уже наслышан. Не хорошо так говорить, но я рад, что стрельцы подняли на копья Матвеева. Во-первых, он был опасный человек, имевший большое влияние на царицу Наталью; а во-вторых, он начал с меня требовать возврата своего имущества, которое передал мне твой брат после ссылки старого ворона в Пустозерск. Никогда ему не прощу, что после смерти Алексея он попытался в обход Федора посадить на престол Петра, этого сопливого мальчишку!

– Ты хоть при нас такие страсти не говори! – Замахала на него руками Татьяна Михайловна, отрываясь от работы. – Можешь думать, что хочешь, а девочек сбивать с пути праведного я тебе не позволю!

– Танька, не будь дурой, – огрызнулся Милославский. – Эти вороны уже успели захватить столько подмосковных имений, что и полякам не снилось. Соня, ты мне обещаешь, в случае нашей победы не отдать Нарышкиным власть? Обещаешь пойти до конца?

В комнате воцарилась такая тишина, что были слышны крики на улице. Царевны почти с ужасом смотрели на чуть побледневшую девушку, которая, гордо подняв голову, произнесла, четко выговаривая каждое слово:

– Клянусь, что я положу все силы, свою жизнь на то, чтобы не отдать Нарышкиным шапку Мономаха. Никогда Милославские, чей предок прибыл на Русь пятьсот лет назад в свите Софьи Витольдовны, не склонят головы перед худородными Нарышкиными.

– Софьюшка, – пробормотала Марфа, благоговейно глядя на свою сестру.

– Ай да племянница! – Щелкнул на радостях пальцами Иван Михайлович, но даже он почувствовал всю серьезность происходящего, и когда заговорил, то его тон был уже иным. – Ну, дорогие мои царевны и вы, Марфа Матвеевна, я, пожалуй, сделаю небольшую вылазку и попытаюсь узнать, что делается во дворце, а вы постарайтесь немного отдохнуть. Кто знает, сколько времени будет продолжаться эта свистопляска, и что нас ждет впереди. Если придет Верка, никуда ее не отпускайте. Я хочу из первых рук узнать, что происходит в городе. Софья, где твои стрельцы?

– Насколько я понимаю, все еще ждут нашей благодарности, дядя.

– Прекрасно, пусть еще подождут и, за компанию, покараулят твои покои, чтобы чего не стряслось. А я вернусь и награжу их по-царски.

Софья как-то странно исподлобья взглянула на Ивана Михайловича, но ничего не сказала. Она по-своему любила старого Милославского, но, помня рассказы Федора о том, как дядя пытался выдернуть из-под него трон, не очень доверяла его словам.

Не успела за Милославским закрыться дверь, как к сестре подскочила Марфа.

– Ну, рассказывай!

– Что рассказывать? – Переспросила Софья, недоуменно поглядев на хитрые глазки своей сестры и подруги.

– Что это за Шакловитый? Страсть как люблю всякие сердечные истории.

– Какие еще сердечные истории? – Не на шутку рассердилась Софья, жалея о своей откровенности. – Да как ты могла только подумать, что какой-то дьяк… Это же дичь какая-то! И, главное, не смей ничего о нем рассказывать Василию Васильевичу! Не хватало еще, чтобы он узнал обо всех этих глупостях! Кстати, эта просьба касается всех!

– Ах, Василию Васильевичу, – хитро сощурилась Марфа, не обращая никакого внимания на гнев сестры, – разумеется, ему мы ничего не скажем. А то вдруг он кое-кого ревновать начнет!

– Марфа! – В голосе Софьи прозвучало столько металла, что шалунья, смешавшись, с деланным покаянием опустила голову.

– Не вели казнить, государыня-матушка, я еще пригожусь.

Прожитые годы не оставили в ее душе горечи утрат, и она продолжала оставаться такой же беспечной, как в шестнадцать лет, так что Софье иногда казалось, что это она старше сестры, а не наоборот. Поняв, что была неправа, она обняла девушку:

– Ну, не надо обижаться. Я просто очень устала и испугалась.

– Конечно, конечно! – Закивала Марфа, снова начиная улыбаться.

Ссора, не успев разгореться, закончилась примирением, но никогда с той поры, даже в минуты душевной близости, царевны не позволяли себе забыть, что говорят с правительницей Московского царства, а не сестрой, племянницей или подругой. У государыней не бывает подруг.

На город уже начал опускаться вечер, когда, наконец, появилась Верка, переполненная всяческими новостями. К этому времени царевны были уже чуть живы от нервного напряжения и голода, потому что при появлении стрельцов вся дворцовая обслуга забилась по углам, и никому в голову не приходило затопить печи и приготовить не только обед, но и ужин. Каждый перебивался, кто как мог. Царская семья и оказавшиеся во дворце вельможи посылали на кухню слуг, чтобы те поискали что-нибудь для своего господина или госпожи, а те, кто не мог себе этого позволить, предпочитали посидеть голодными, нежели высунуться из собственных покоев. Однако Софье было не до еды.

– Ну, рассказывай, – крикнула она своей служанке, не успела та переступить порог. Похоже, что этот день не прошел бесследно даже для не знавшей усталости Верки: щеки молодой женщины запали, под глазами пролегли черные круги, платок съехал на затылок, и из-под него выбились пепельно-русые пряди волос, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам.

– Ой, что кругом творится, Софья Алексеевна, – начала та, с трудом переводя дух, – вся Москва точно на осадном положении: на улицах никого нет, по городу бродят стрельцы и солдаты с оружием. Сейчас-то уже подзатихло, а днем был сущий ад, прости меня Господи! – Она истово перекрестилась на иконостас в красном углу. – Царского лекаря и его помощника сожгли заживо – мол, отравил вашего братца Федора Алексеевича. Во многих боярских домах погромы и увечья, а кое-кого убили до смерти.

– Кого? – Глухо спросила Софья, исподлобья глядя на свою девку, и страшась услышать любимое имя.

– Говорят, что князя Григория Ромодановского и Ивана Языкова. Последнего, говорят, уморили за то, что был мздоимец, и за взятки не давал стрельцам судиться со своими полковниками. Но это я не видела, а вот то, что творилось в доме Юрия Алексеевича Долгорукого, знаю доподлинно, потому что видела своими глазами. Когда молодого князя Долгорукого скинули на копья (у Софьи перед глазами снова взметнулись ввысь руки падающего на холодную сталь князя Михаила), то апосля, когда людишки поуспокоились, стрельцы снесли его тело батюшке, который, как вы знаете, уже давно не встает с постели. Принесли – и попросили прощения за убийство сына. Старик вроде как простил и даже велел вынести им по чарке вина. Стрельцы выпили за здоровье старого князя и пошли со двора. Они уж, почитай, за ворота вышли, как их догнал княжеский холоп и сказал, что старик, мол, говорит «щуку убили – а зубы остались». Стрельцы-то вернулись и, взяв его с постели, порешили, а дом разграбили.

– Вот глупый старик, – стукнула по подлокотнику кулаком Софья, которая хоть и не любила Долгоруких за то, что те взяли сторону Нарышкиных, но не могла простить стрельцам пролитие княжеской крови, да и бессмысленная смерть Юрия Алексеевича не вызвала у нее ничего, кроме досады. – Ладно, когда все утихнет, я позабочусь о его вдове… Что еще?

– Стрельцы говорят, что на сегодня они дела закончили. Слышите – набат затих? А завтра снова придут ко дворцу и будут требовать Ивана Алексеевича на царство.

Обе Марфы, сидевшие рядом на лавке, застеленной ковром, как по команде ахнули и схватились за руки, сияя от восторга. Даже Татьяна Михайловна скупо улыбнулась своей племяннице. У Софьи же от счастья сжалось сердце, и она закрыла глаза ресницами, чтобы никто не увидел засиявшей в них неистовой радости. Спасена! Теперь спасена! Нынче Нарышкиным будет уже не так легко сослать ее куда-нибудь туда, куда Макар телят не гонял. Как любит говаривать Василий Васильевич: «À la guerre comme à la guerre» («На войне, как на войне»). Пусть теперь локотки себе покусает!

– Верка, ты сущий клад! – Радостно пискнула царевна Марфа, покосившись с опаской на свою сестру.

– Не порти мне слуг, – притворно нахмурилась Софья. – Была бы клад, если бы поесть чего-нибудь принесла, а то хороши царевны, не говоря уже о Марфе Михайловне, – в собственном дворце голодные сидят.

Верка слегка замялась, но потом, собравшись с духом, протянула царевнам узел, который во время разговора прятала за спиной:

– Я тут пирожков немного принесла. Меня одна знакомая стрельчиха угостила. Не изволите ли откушать, а то на кухне, говорят, даже все соленые огурцы растащили. Угощайтесь, если не побрезгуете!

Она робко протянула Софье довольно большой сверток, в котором оказались еще теплые пирожки с рыбой, капустой и грибами.

Софья хотела осадить холопку, посмевшую угощать царевен плебейской пищей, но от узла так вкусно пахло, что она сглотнула голодную слюну и милостиво кивнула, с трудом борясь с желанием схватить ближайший пирожок.

– Накрой на стол. Будем чай пить.

– Не изволите беспокоиться, Софья Алексеевна! Сейчас все сделаю в лучшем виде, – и Верка опрометью кинулась за кипятком, чуть не сбив Милославского, шедшего ей навстречу вместе с князем Хованским и старым, но еще крепким князем Никитой Ивановичем Одоевским.

– Вот неугомонная девка! – Сердито бросил Иван Михайлович, входя в покои племянницы вместе со своими спутниками. – Софьюшка, нам надо серьезно поговорить. Вот только подойдет князь Василий – и начнем… Марфушка, Татьяна, Марфа Матвеевна, думаю, что наши разговоры будут вам не интересны… А это что? Пирожки? Отлично, а то у нас с утра маковой росинки не было!

И он, не спрося хозяйки, схватил верхний пирожок и отправил в рот, откусив сразу больше половины. Может быть потому, что Софье самой хотелось есть, а может из-за вытянувшихся лиц своих гостий, или от того, что дядя пренебрежительно с ней обошелся, но Софья вдруг выпрямила спину и взглянула дяде в лицо с таким выражением глаз, что тот поперхнулся куском и натужно закашлялся, колотя себя кулаком по груди.

– Хочу заметить, Иван Михайлович, что я не предлагала тебе разделить со мной хлеб-соль. Думаю, что будет разумно, если в следующий раз ты станешь стучать в эту дверь, дабы хотя бы в этом отличаться от стрельцов. Эта же скудная пища – все, что удалось добыть моей Верке, и будет по чести, если мы разделим ее среди слабых девушек, ни имеющих возможности выйти из своих покоев.

Пришедшие с Милославским князья переглянулись между собой, и в их взглядах читалось изумление и уважение. Царевна, которую они считали просто вздорной девицей, оказалась не лишена царского достоинства и силы духа, раз сумела поставить на место самого Милославского, с которым не смог справиться даже клан Нарышкиных. Сам же виновник конфуза как-то сразу притих и теперь стоял посреди комнаты, вертя в руках остатки пирожка, который он не мог ни доесть, ни положить обратно.

– Присаживайтесь, бояре, – кивнула князьям Софья, указывая на покрытую бархатом лавку, с которой уже успели подняться ее гостьи. – Как я понимаю, разговор будет такого толка, который не интересен девичьим ушам. Марфа Матвеевна, Татьяна Михайловна, Марфунька, пришлите мне своих служанок, и Верка передаст им мои гостинцы.

С этими словами девушки потянулись из комнаты, и через минуту в светлице остались только Софья, Милославский и пришедшие с ним бояре, к которым вскоре примкнул подошедший Голицын. О чем шла беседа – так и осталось тайной, которую унесли с собой с могилу присутствовавшие на тайном совещании, но только царевна проворочалась потом всю ночь на постели, и на ее губах время от времени появлялась мстительная улыбка.

Относившаяся к Софье с собачьей преданностью, Верка, раздав пирожки служанкам царевен и вдовствующей царицы, невзирая на усталость встала у дверей хозяйской светлицы, так чтобы никто при всем желании не смог бы подслушать, о чем шла речь на тайном совещании.

Впрочем, подслушивать было некому, потому что все были заняты спасением собственной шкуры и страхом перед завтрашним днем. Царица Наталья Кирилловна то оплакивала смерть Матвеева и брата Афанасия, то тосковала, опасаясь за судьбу оставшегося в живых младшего братца Ванечки и своего отца Кирилла Полуэктовича, прятавшихся от бунтовщиков по кремлевским кладовым.

Над городом повисла луна, озаряющая черную громаду Теремного дворца, окруженного пламенем костров, у которых грелись стоящая на карауле стража. Начинался второй день стрелецкого бунта.

На рассвете следующего дня над Москвой вновь поплыли звуки набата, но они уже не застали никого врасплох. Вся царская семья и ближние бояре собрались в Грановитой палате, чтобы выработать хоть какую-то стратегию борьбы с бунтовщиками. Софья пришла туда одной из первых и с интересом наблюдала, как поредела толпа царедворцев, окружавших еще вчера Наталью Кирилловну. К ней же, напротив, подходили те, кто еще накануне едва кивал царской дочери, проходя мимо по своим делам.

Впрочем, ранняя встреча так ничем и не закончилась, потому что до смерти напуганные вельможи ни в какую не желали брать на себя бразды правления, выпущенные погибшим накануне Матвеевым. Мальчик-царь был не в счет, на Ивана тоже никто не обращал внимания. Из мужчин ближе всего к трону стоял Милославский, но бояре скорее дали бы себе отрубить руки, чем снова подпустили его к управлению государством.

В Грановитой палате стоял шум. Бояре ругались друг с другом и, позабыв об указе Тишайшего, уже начали местнические дрязги, как пришло сообщение, что стрельцы снова собрались перед Красным крыльцом и требуют, чтобы их приняли оба царевича, патриарх, Наталья Кирилловна и другие члены царской семьи. Бояре, окольничие и дворяне, только что поминавшие друг другу дедовские заслуги, вдруг присмирели, словно к стае дворовых собак подошел меделянский пес.

И когда в Грановитую палату явились выборные от стрельцов и, не ломая шапок, спросили, с кем вести переговоры, никто не шелохнулся. Все присутствующие посматривали друг на друга в надежде, что найдется смельчак, который не побоится взять на себя ответственность за переговоры. В палате повисла тишина, среди которой вдруг раздался звонкий девичий голос:

– Что привело вас во дворец, стрельцы?

От неожиданности многие вздрогнули, а выборные, повернувшись на голос, с удивлением увидели невысокую симпатичную черноволосую девушку, стоящую перед ними с царским достоинством.

– Царевна Софья! Это Софья Алексеевна! – Прошелестело среди стрельцов.

Царевна молча глядела на них в упор, и вот уже рука одного из выборных потянулась снять шапку, за ним, сняв головные уборы, опустились на колени остальные. Только после этого Софья смягчила свой взор и мягко проговорила, словно коря малых детей:

– Я чаю, вы пришли сюда с какой-то просьбой. Говорите, не бойтесь. Бор милостив, а нам, царям, не гоже быть строже его. Уверена, мы сможем найти решение, которое будет приемлемо для всех.

Глава делегации, ее вчерашний знакомец в багряной ферязи, с низким поклоном подал ей челобитную.