Ната Сова
Время ловить бабочек

Глава 1. 21 сентября, 1993г.

Стрелки будильника, стоявшего неподалеку на письменном столе, тихо отсчитывали каждую секунду. Кроме их шагов, в кабинете стоял шелест бумаги, по которой Мэтью Бопре активно водил рукой, вычерчивая корявые буковки в своем журнале. Изредка он поглядывал на будильник и намного чаще потирал потные ладони о свой вязаный свитер, из-за чего тот выглядел местами затертым. Бопре имел заурядную внешность, которую едва ли вспомнишь уже через день: редкие щетинистые усики на верхней губе, полноватое телосложение с широкой, но короткой шеей, плохо уложенные сальные волосы (не потому, что он их редко мыл, а по той причине, что сами по себе они становились такими уже через несколько часов после принятия душа) со свисающими на лоб прядями. Еще у Мэтью была привычка громко вздыхать, когда рука его уставала выводить пометки в старом журнале с потрескавшейся по краям от каждодневного использования лакированной обложкой. Иногда Бопре отвлекался от записей для того, чтобы посмотреть на очередного клиента его небольшого кабинета, и тут же задавал очередной вопрос.

– Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь эту поездку?

Айзек Салливан тяжело вздохнул.

– Это… Это вызывает у меня смешанные чувства… Теплоту. Грусть. И злость. По большей части на самого себя.

– Давай так, Айзек, ты мне поподробнее опишешь поездку, и мы составим дальнейший план наших действий.

– Хорошо, ладно. Это было летом, я хорошо запомнил, 1984 года. Я вел автомобиль. Ехали мы не очень быстро, в горах все-таки не разгонишься на серпантинах. Да и машинка была не новой, двигатель ревел вовсю. Рядом со мной сидела Мэриан. Она была как всегда прекрасна. Ее челка слегка колыхалась от порывов свежего горного сквозняка, задувавшего в открытое окно. Она напевала что-то. Она любила петь. А я любил слушать. Мэриан пела не так, как все. У нее это выходило как-то нежно, с любовью, без особых усилий, но от души. Да, тогда она пела. Это были последние разы, когда она пела для меня. На заднем сиденье играла во всякие игрушки, которые набрала с собой, наша дочка – Агги. Маленькая такая, общительная. Всегда было страшно ее даже лишний раз тронуть – настолько хрупкой она мне казалась. Она без конца спрашивала у меня: «Папа, а скоро мы приедем?», а я отвечал ей каждый раз «Да, зайка, уже скоро море будет ловить твои пяточки, бегущие по песочку!» Боже! Сколько любви тогда витало в воздухе! Все было пропитано ею! Мы приехали вечером. Уже солнце начинало заходить за видимый край моря. Бриз был прохладным. Я натянул на дочь ее розовую маленькую ветровочку поверх развевающегося платьица, и Агата помчалась босыми ножками своими навстречу дотоле незнакомой ей морской волне. Мы с Мэриан засмеялись. И побежали за ней. Агги остановилась у самого края, где был стык песка мокрого с сухим, куда волна не дотягивалась. Она обернулась на нас. По-детски пухлая ее мордочка всем своим видом показывала счастье. Она улыбалась так, что можно было увидеть все ее молочные зубы. Тут до ее маленьких ножек дотянулась волна, Агги заверещала и побежала к нам, смеясь при этом так звонко и задорно, что нам с Мэриан нельзя было тоже не засмеяться. Так счастлив я, наверное, никогда не был.

– Айзек, когда в последний раз ты общался со своей женой?

– Сложно сказать, – Салливан провел рукой по лицу, оттянув бровь в сторону. – Я посещал свою дочь, пока она была маленькой, тогда, может быть, и обменивался парой фраз с Мэриан. Но когда Агата подросла, Мэриан запретила мне появляться в их жизни.

– Что стало на то причиной?

– Друг семьи. Ее новый муж. Такой крупный толстяк с плохим зрением, вечно ходящий в квадратных очках. Мэриан всегда отличалась своим странным вкусом. Этот остолоп вроде еще работает в каком-то турагентстве. От одного взгляда на него рвотные позывы идут, а он, мало того, что не раздражает Мэриан, так и в постель к ней залез…

– Айзек, не отвлекайся на ненужное, мы с тобой договаривались.

– Да-да, помню. Просто мне обидно, что замена мне настолько… Не соответствует моему уровню. Я, думая об этом, начинаю впадать в отчаяние. Неужели я настолько плох?

– Вероятно, у возлюбленного твоей бывшей жены есть какие-то преимущества, которые кроют собою некоторую неприятность внешности, как тебе угодно это называть.

Бопре перелистнул журнал, протер ладони и принялся дальше делать записи на клетчатых листах.

– От того не легче, мистер Бопре.

– Вернемся к разговору.

– Да, пожалуй… Мэриан считает, что девочке лучше расти в полноценной семье и думать, что этот толстяк из турагентства ее истинный отец, а не я. К тому же, как она сказала, Александро считает Агги чуть ли не родной и не хочет, чтоб дочка разрывалась, кого именно называть папой, ведь двух отцов у ребенка быть не может. Да и самой Мэриан будет легче. Одним словом, она хочет полностью вычеркнуть меня из своей жизни, забыть меня. Хочет, чтоб Агги тоже забыла.

Прозвенел будильник, задребезжав на письменном столе.

– Извини, Айзек. У нас осталось мало времени. Мы продолжим занятия через неделю, – Мужчина в затертом свитере, на котором был связан симпатичный котенок, оторвал из конца журнала часть листа и начал что-то быстрым корявым почерком записывать. – В четверг я жду тебя тут. Это будет пятое октября. Давай… К 6 вечера тебе удобно? Так вот. Вот, держи. На следующей неделе не выйдет, сам понимаешь, у меня тоже есть личная жизнь, но занятия прекращать нельзя. Я подготовил небольшой тест, ты его сделай на досуге, потом мне отдашь. Побольше гуляй на свежем воздухе. Сейчас слегка дождливо, но как раз пыли нет, можешь дышать полной грудью!

Айзек поднялся со старого скрипучего кресла, накинул на себя пальто и собрался уже покинуть кабинет, который посещал практически каждую неделю. Это была крохотная комнатка. Офис, получившийся после переделки одной из квартирок. Здесь были пожелтевшие голубоватые обои, скучный лакированный шкаф в углу, еще пара непримечательных тумбочек и стол с двумя креслами посередине. То кресло, что было получше, Бопре поставил для себя, а гостям приходилось скованно сидеть на оставшемся им месте, издающем вечный скрип даже от поднятия руки. По стенам висели пару грамот на имя Бопре и еще несколько листов бумаги. Один из них явно был пустой и, скорее всего, прикрывал дыру в стене. А еще на стене был крючок. Двойной облезлый крючок около двери для курток и пальто.

– Ах да, Айзек! Попробуй попить небольшими медленными глотками травяного чая из мелисы перед сном, да и спать ложись вовремя, не засиживайся. Если опять будет мучать бессонница, советую уже сходить к врачу и посоветоваться с ним. Всего наилучшего!

– До свиданья, – Салливан захлопнул тугую дверь и, покачав головой, двинулся развалистым шагом к выходу.

На улице срывался дождь. Такая пасмурная погода стояла с начала сентября. Айзек двинулся прямиком домой, смотря куда-то вперед: не куда-то в особенности или на что-то, а словно между всем и через все. Вокруг стояли городской гул и шлепанье сотни ног по лужам. В голове у Айзека без перерыва всплывали моменты той поездки на море. Он вспомнил, как в тот же вечер, после приезда в домик, они – Агата, Мэриан и сам Айзек – сидели за небольшим столиком и ели сэндвичи, приготовленные с любовью женою. Агги быстро с интересом лепетала что-то о своих игрушках и рассказывала, как здорово было играть в догонялки с волной. А Мэриан все пыталась ее успокоить – спать ведь скоро, а в ней столько энергии. Айзек вспомнил, как впервые помог зайти Агате в воду, держа ее на руках. Агги сначала умоляла его вернуться на берег, но как только страх воды был утерян, единственное, о чем она стала просить – это не покидать воду. Течение мыслей уже нельзя было остановить: ему вспоминалось все больше и больше моментов, и чем больше ему вспоминалось, тем быстрее становился его шаг. Он вспомнил волнительное знакомство с Мэриан, которое произошло в цветочном магазине, где он когда-то подрабатывал в молодости; вспомнил их первые прогулки по скверам города, вспомнил, как делал ей предложение ночью, недалеко от неработающего фонтана, стоя на колене; вспомнил свадьбу, рождение Агги, ее первые шажки и слова; вспомнил… А потом вспомнил то, что разрушило все его счастье. Человек, чуть ли не поселившийся в их небольшой квартирке. Ссора, казавшаяся пустяковой, но переросшая в то, что уже нельзя было контролировать, и ее последние слова «не души меня!» поставили точку в отношениях.

– Салливан!

Айзек все глубже погружался в себя, он уже не смотрел вперед, он даже не смотрел себе под ноги, но смотрел в самого себя. В самую глубь себя, пытаясь понять, что побудило его сделать самого себя таким, какой он есть. «Я ведь другим был; не тем, кто я сейчас есть» – так громко звучало в его голове. «Я был мальчиком, который не боялся грозы, а был с ней заодно. А теперь я убегаю от нее, прячусь» – в конце концов, мысли превратились в бубнение под нос.

– Исакито!

Кто-то схватил Айзека за рукав, но он продолжал быстро идти вперед.

– Исакито, черт возьми! – слегка прихрамывая, худощавый мужчина обогнал Айзека и преградил ему путь так, что тот врезался в него.

– Марвин… – как-то автоматически сказал Айзек, посмотрев на мужчину, но одновременно посмотрев и через него. – Марвин… Марвин.

Айзек задумался, почему во время буйного концерта живого фарша в голове, плюхающегося и так и намеревавшегося убежать через уши, ему на ум вдруг пришло это имя, как увидел он перед собой человека, с которым провел большую часть своего детства.

– А, Марвин! Боже правый, я тебя не заметил.

– Еще бы! Летишь вперед, не видишь перед собой никого-ничего! Думал, горло сорву, пока до тебя дозовусь, – мужчина поправил прилизанные дождем и прилипшие к шее локоны волос, отдавшись широкой улыбке.

– Что ты здесь делаешь? Уж тебя я и не думал встретить, – Айзек начал все более припоминать, кто такой Марвин, и, когда память его наткнулась на то, что за долгие годы уже и стерлось из головы, он похмурел.

– Ты не отвечал на мои письма, я и перестал писать. Прости меня за это, я знаю, что тебе было тяжело. Но прошло уже столько лет, – мужчина заметил перемену на лице приятеля. – Да, сглупил! И вообще не с того начал, мы столько не виделись, а я о письмах. Прости. Но мы оба хороши. Теперь-то мы с тобой наболтаемся! Я тут, на месте, работу нашел. Буду к тебе каждый день в гости ходить! Отомстим за потерянные в разлуке годы!

– Марвин, ты не должен меня неправильно понять…

– Вдвоем сглупили по юности, ничего, Айзек. Я ж почему тут. Недавно ездил в местный музей бабочек. Помнишь мое увлечение? Ты не представляешь, это фантастика! Это подтолкнуло меня тут остаться подольше, а потом подумал, что тут ты и…

– Марвин, – Айзек говорил как-то тихо, его занимали мысли о другом, но надо было что-то сообщить другу детства и сделать это побыстрее, чтоб снова погрузиться в нечто важное и не отвлекаться более на то, что могло случайно вот-вот всплыть и сделать больно; надо было раствориться где-нибудь; где-нибудь в себе.

– …Да! Так что если ты думал, что наша встреча – радостная случайность, это вовсе не так. Не угадал ты, дорогой Исакито! Все не случайно!

– Я просил тебя не называть меня так.

– Не меняешься, Исакито! Как я тебе рад! – Марвин обнял друга и вразвалочку поплелся с ним, держа под руку. – Ты ведь еще тут живешь, как раньше? В материнском доме? Раз я тебя встретил, верно, что да. Так дай скажу радостную новость! Специально ради тебя мне пришла в голову мысль поселиться тут, в твоем районе! Здорово? Еще как здорово! Мне так хотелось удивить, потому и не стал опять начинать писать тебе, а вот так разом выкладываю тузы на игральный стол.

– Марвин! – Айзек остановился и посмотрел на Марвина уже не через пелену мыслей, а прямо в глаза, подмечая, как за годы изменился бывший друг. На тощем лице расположились под глазами синяки и морщины. Вьющиеся пряди светлых волос из-за дождя сосульками свисали на плечи. Небрежная щетина покрывала заостренные скулы. Только сейчас мужчина заметил, что его товарищ на полголовы ниже его самого. Единственное, что осталось неизменным – теплые желто-зеленые глаза.

Сам Салливан тоже за это время не стал моложе. Но изменения отслеживались не так выразительно, как на лице Марвина. Густые темные волосы не стали реже, но приобрели кое-где серебряный блеск, жемчужная улыбка стала реже появляться на лице, линия бровей стала чаще хмуриться, а выразительность каштановых глаз лишь приобретала с годами серьезность.

– Да? – улыбнулся тот.

– Оставь меня.

– Не теперь, Салливан! Мне столько хочется тебе рассказать!

– Марвин, прошу.

– Знаю, я тебе, наверное, уже надоел своей болтовней, – улыбка Марвина сползла с его лица, превратившись в сожаление. – Я тебя ею еще в детстве замучил. Но мы не дети теперь, и, Исакито… Нам надо поговорить о том, что случилось. Ты меня постоянно отгонял от себя, так послушай хотя бы теперь.

– Я хочу оставить детство позади, а вместе с ним и… Нет. Я хотел сказать, что мне теперь не интересно.

– Стой, дослушай меня! – Марвин схватил Айзека за рукав его пальто и, увидев, что Салливан рассерженным взглядом смотрит на его руку, одернул ее. – Мне действительно надо много чего сказать. Но воля твоя, я могу молчать. Я готов не говорить, а слушать тебя, Салливан. Стой!

Айзек ничего не ответил. Лицо его имело раздраженную гримасу, пропитанную отвращением. Он быстрым шагом ушел и не поворачивался до той поры, пока не очутился на углу дома. Собственно, и оглянулся он этот один раз только для того, чтоб убедиться, нет ли за ним преследования. А Марвин еще четверть часа стоял на месте, пока его плавно обтекала волна прохожих по сторонам и усилившийся дождь сверху. Он надеялся, что друг вернется. Вернется и выслушает его. Этого не случилось. Дождь усилился, и Марви хотелось вместе со стекающими с его одежды каплями убежать вниз под канализационную решетку и раствориться среди прочей воды.

***

Айзек захлопнул дверь. Его переполняли эмоции. Повесив пальто и упав в бордовое кресло, стоявшее на балконе, Салливан смахнул с тумбы, что стояла рядом, дохлую моль и взял пачку сигарет. «Попить чай? – он саркастически засмеялся и начал щелкать зажигалкой. – Неужели Бопре считает, что это поможет?». Айзек втянул в себя порцию дыма и, вновь приняв смиренное положение лица, прикрыл глаза. Отбивали дробь падающие с высокого неба капли дождя. Шумел город. Оттряхивая ненужный пепел в подставку для горшка, Айзек Салливан втягивал в себя дым. Он уже ни о чем не думал, только слушал маршировку капель по крыше здания. Сегодня у Салливана выдался сложный день. Но вишенкой на торте был Марвин. Встреча с ним стала самым мерзким событием. И отвращение это уходило с корнями в его юные годы, а быть точнее, в один случай, что изменил жизнь Салливана на две неравных части, что без конца шли в противостояние друг с другом. И засыпая, Айзек тонул в том, что было в первой части его жизни, и оттого ненавидел вторую, в которой жил.

Глава 2. 27 июля, 1976г.

Многих клонило в сон. Микеле, распластавшись на песке около полена и натянув на глаза цветную полосатую шапку, уже вовсю похрапывал. Португальского паренька безмерное количество алкоголя первым свалило с ног. Мы хотели дождаться рассвета, но не было и трех утра, как все согласились с тем, чтобы плюнуть на эту затею.

– А где Штейнберг затерялась? – спросил Артур, высосав последнюю бутылку пива и кинув ее в песок. На его квадратном щетинистом подбородке поблескивали при тусклом свете костра и луны стекавшие капли алкоголя. Но даже в таком состоянии он выглядел впечатляюще. Кудри пышно обрамляли силуэт головы. Белая расстегнутая рубашка оголяла мускулистое подтянутое тело. А басистый голос сводил с ума любую девчонку, независимо от того, был Артур пьян или нет.

– Марвин последний с ней в море оставался.

– Я не знаю, где Джина. Я выходил из воды, она сказала, что хочет еще немного поплавать, – очень просто ответил Марви, и я стал переживать от такого ответа. Обычно Джина всегда была на виду, в окружении толпы людей, которые нуждались в ней, как в воздухе.

– Да успокойтесь, придет. У человека, живот прихватило, может. Вот и потерялась.

– Тогда у нас есть невероятная возможность послушать чьи-то дрыстания перед тем, как уснуть.

Все засмеялись.

Карина, которой Артур, вероятнее всего, вскружил голову, полезла с ним в машину спать у него на плече, Микеле уже ловил третий сон на песке, а мы с Марвином спустили мешковину на землю и примостились на ней. Я еще минут десять с каким-то волнением поглядывал на побережье, а после уснул.

Разбудила меня Джина. На улице светало. Рыжая не спеша ходила по песку недалеко от нас и смотрела в сторону спокойного моря. Я снова распереживался и спросонья спросил, все ли хорошо.

– Да.

Короткий взгляд диких зеленых глаз. Краткий ответ, от которого тревоги мои ушли, но не полностью, а будто их приглушили ровно до той степени, которая требовалась мне сейчас, чтобы уснуть.

***

– Вставайте! Салливан! Микеле, Артур! Гадство… Поднимайтесь!

Марвин кричал на нас. Карина выпрыгнула из машины и, потирая руками заспанные большие глаза, испуганно смотрела на него.

– Зачем бить? Зачем кричать? Не надо кричать, – быстро протараторил с акцентом Микеле, который получил ногой в бок от сходившего с ума Марвина.

– Ты что, озверел!? – Артур уже хотел кинуться на Марви, но тот сам рухнул на колени.

И тут до меня начало доходить, что случилось: среди нас не было Джины. Моя растерянность переросла в злость, но не ту, с которой нас сонных расталкивал Марвин, а в злость, смешанную с ненавистью к самому Марви.

– Где она? – я быстро встал рядом с ним на колени и взял его за плечи. – Говори, ну?

Марвин молчал. Мне казалось, он смеется надо мной.

– Ты! Это ты виноват! Ты знал! Что она тебе говорила?! – мне казалось, что я сейчас разорву его. Марви продолжал молчать. – Говори! – я толкнул его.

– Я не понимаю.

Я накинулся на Марвина и начал его избивать. У меня сильно дрожали руки, темнело в глазах от злости, вся сила уходила прочь, но мне хотелось сделать Марвину так больно, чтоб он почувствовал всю-всю ненависть, которая правила мной в этот миг. Он не сопротивлялся, будто ему было все равно, бью ли я его. Даже больше – казалось, он хочет, чтоб я его побил, чтоб теснящееся в нем равнодушие хоть на мгновенье пропало. Мои удары проходили как-то вскользь, теряя всю силу при касании. Артур и Микеле оттянули меня от него.

***

Мы стояли над уже мертвой Джиной Штейнберг. Карина, рыдая, прижимала ее тело к себе. Артур нервно ходил в стороне, бормоча что-то себе под нос, и порывался уйти, но каждый раз его что-то удерживало. На лице Марвина ничего не выражалось, все пытались сдерживать подступавшие слезы и сидевший в горле ком. Я присел, убрал с бледных щек Рыжей песок и заплакал.

– Нам… Нам надо уйти отсюда!

– Артур, ты в своем уме? Она тут, мы же… Мы не можем так просто бросить ее! – Карина кричала на кудрявого парня, пока тот с ужасом косился на Джину, будто боясь, что та осудит мысли, что вот-вот должны были сорваться с языка Артура.

– Плохо это кончится. Плохо кончится. Плохо, – Микеле, содрогаясь от громких криков Карины, сидел недалеко на песке, пытаясь сдавить свою голову и сделать из нее что-то похожее размером на грецкий орех. Паренек не отличался храбростью, а такая ситуация, с виду, совсем сводила его с ума. Сложно было сказать, что вообще происходило внутри него.

– Вы прикалываетесь? Если узнают, что она сдохла, а мы тут были, нас сразу повяжут! Нам валить надо! Хули вы медлите? – Артур начал расталкивать сидящего на песке Микеле, тянуть его под руку в сторону к машине.

Карина кричала на Артура, пыталась уговорить забрать тело Джины с собой, что-то доказывала ему. А я через призму воспоминаний смотрел на не так давно умершее, теряющее краску тело той Рыжей, которую знал раньше, и находил разницу лишь в цвете облепленной песком кожи. Мне безумно хотелось, чтоб она на прощание улыбнулась мне, как это делала раньше: случайно, неожиданно, быстро, предназначая улыбку только мне. Но и теперь, утонув, убив себя, она отказывалась следовать моим скрытым желаниям. И плакал я скорее не из-за ее смерти, а из-за того, что вот теперь, склонившись над ее телом и смотря прямо в ее закрытые глаза, она все равно, как и раньше, не обращала на меня внимания. Вакуум между нами лишь рос все это время, и когда я подумал, что он исчез и я, наконец, смогу стать ближе к Джине, она решила перевернуть все с ног на голову, поступить, как обычно, по-своему и умереть, достигнув вакуумного апогея.

Глава 3. 21 сентября, 1993г.

Ночь была беспокойной. Салливан, как и обычно, долго не мог уснуть. Он лежал и рассматривал потолок, видя на нем воспоминания прожитого дня, а те в свою очередь цеплялись воздушными лапками за прошлое и тянули, точно поезд вагоны, веретено неприятных минувших событий.

Так и не уснув, Айзек решил по совету психолога побывать на свежем воздухе и отправился прогуляться близ неработающего фонтана. Небольшая парковая зона размещалась прямо напротив многоквартирного дома Салливана. По ночам здесь редко кто ходил, так как этот район города считался небезопасным, но проведя здесь большую часть своей жизни, Айзек так этой опасности на себе и не ощутил. Фонтан стоял посреди улицы: сделанный кругом, из белого мрамора. В его центре красовалась статуя в виде сидящей на камне девочки, изящно протянувшей выше к небу свой указательный палец, на который села бабочка. Когда в последний раз Айзек уезжал к своему дядьке в пригород, у этой девочки еще был нос. Теперь же Салливан мог лишь стоять и вглядываться в чернеющую пустоту на его месте, из-за чего ему даже на секунду показалось, что и у него самого тоже исчез нос. Айзек дотронулся до носа и, убедившись в обратном, провел уже всей ладонью по лицу.

– Все бредни, сплю мало, – негромко протвердил он себе под нос.

Он присел на лавочку, отвернутую от фонтана, но прижатую спинкой к нему, и вспомнил, как делал на этом самом месте предложение Мэриан.

***

Это происходило ясной и звездной ночью. Мэриан сидела на той же лавочке у фонтана и смеялась. А Айзек, дождавшись подходящего момента, схватил ее за руку и, встав на колено, начал много говорить. Это были слова о чувствах, о любви, о преданности. И все, что он тогда произносил, теперь казалось одним большим враньем. Но действительно ли это было вранье? Или Айзек любил Мэриан? А может быть, любит и сейчас, но чувства эти поглощают эмоции, которые в мире человеческом во многом виноваты: человек так устроен – поддаваясь эмоциям, он уже не слышит себя настоящего, теряет искренность, позабыв о том, чем дорожил.

Следом всплыли и воспоминания о знакомстве с Мэриан. Это было весенним утром. Еще молодой Салливан подрабатывал в цветочной лавке. Он переносил ящик тюльпанов, как случайно задел им девушку. Сразу заизвинялся, хотел протянуть руку, но по забавному стечению обстоятельств к нему на лицо села бабочка. Салливан начал ее смахивать и вновь зацепил девушку коробкой. Та засмеялась и предложила встретиться на обеденном перерыве.

После этого Мэриан каждое утро под каким-то предлогом оказывалась в цветочной лавке: она рассматривала цветы и, подозвав к себе юношу, расспрашивала о растениях, их поливе, уходе за ними. Конечно, причиной таких расспросов было любопытство не к цветам, а к юноше, к Салливану.

***

Она пела песни, кружилась вокруг Айзека, пока играли уличные музыканты. А устав, отвела парня к лавочке и, прижавшись к молодому человеку, взяла его ладонь. Салливан наблюдал за девушкой. Ему нравилась Мэриан, но действительно ли он ее любил? Все это время правда ли он любил ее? А, может быть, и это было враньем. Повстречавшись тогда в цветочной лавке, Салливан увидел не Мэриан, а отражение пустоты в осколках своего прошлого. Было в Мэриан то, чего не хватало Айзеку в детстве, когда в редкие минуты ему удавалось находиться рядом с родителями; было то, что он уже встречал в отрочестве, то, что он хотел покорить, но, не желая убивать, не трогал и давал этому волю, лишь наблюдая со стороны, как за светлячком в ночи. Увидев такого светлячка вновь, он уже не хотел его отпускать, а потому посадил в стеклянную банку, чтобы опять не потерять. Но светлячок со временем стал все реже и реже поблескивать. Не понимая, в чем дело, Салливан крепче сжимал банку, пытаясь согреть ночное создание. Но однажды светлячок был задушен, а банка лопнула. Желая завладеть чувствами, которых не видел в прошлом, Айзек создал себе иллюзию любви, получив впоследствии эмоции, но тем убив невинное создание.

– Когда ты познакомишь меня с родителями? – она перебирала пальцы Айзека, хватая каждый по отдельности в свои кулачки.

– Хоть завтра. С матерью.

– А отец?

– Отца нет.

Мэриан сделала серьезное лицо и без слов сочувствия поинтересовалась, что с ним. Салливан рассказал. Но не только про отца. Он рассказал и про свое детство, и про то, как каждый год летом ездил к двоюродному дядьке в пригород. Но, несмотря на всю открытость к Мэриан, Айзек умалчивал о некоторых событиях: он не желал их вспоминать, а потому делал вид, что и не помнил. Не рассказал – не значит обманул? Айзек обманывал тем только себя.

***

Каждое лето отец отвозил маленького Айзека в пригород на попечение двоюродного дядьки, где Салливан проводил время до самой осени. И так из года в год. У Айзека не было выбора. Но он и не жаловался. Дядя относился к тем немногим людям, с которыми мальчику нравилось проводить время. Тем не менее, постоянно быть с Айзеком дядя не мог из-за того, что работал, а потому мальчишке надо было придумывать, чем себя занимать целыми днями. И больше всего ему нравилось изучать округи.

Айзек любил бывать на лугу. Там была высокая трава, в которой можно было прятаться от вымышленных врагов. А еще там были полевые цветы. А еще пчелы и бабочки. И кузнечики. Божьи коровки! Одним словом, там была именно та атмосфера, которая без сомненья устраивала Айзека. Там не было никого, кроме него и природы, с которой он сливался в одно целое и чувствовал себя уже не мальчиком, а какой-нибудь букашкой, что даже не догадывается о реальных размерах мира и живет лишь тут, на прекрасном зеленом лугу с высокими полевыми цветами, в которых можно спрятаться.

Луг был окружен рощей. И на окраине этой рощи, на верху холмистого обрыва, откуда просматривалась местность, росла ель. Уже нельзя было точно сказать, сколько ей лет, но выглядела она величественно: ее пытался сломить ветер – она росла неровно; в нее попадала молния, о чем говорила огромная трещина в стволе. Но все недостатки наделяли дерево могуществом, собранным огромным сгустком в стволе. Увидев ель впервые, Айзек замер. Он бросил палку, которой играл еще некоторое время назад, и побежал к дереву, прикоснулся к нему, попытался обнять. В могуществе и великолепии ели Айзек увидел для себя безопасность, чистоту и чарующую нетронутость. Он нарек это место Домом. Большая часть времени теперь проводилась тут. А на следующее лето здесь даже появились качели из потертой веревки и доски.

Однажды началась гроза. Небо почернело. Трещали раскаты грома. Вся живность в округе стихла. Подул свежий прохладный ветер, который поднял волосы на голове у Айзека. Но мальчик не боялся. Он чувствовал силу, которая переполняла его. И ему казалось, что сила эта исходит даже не из него самого, а из ели, которая заряжает все в округе своей уверенностью и смелостью. Айзек засмеялся. Он ловил открытым ртом и грудью холодные потоки воздуха и бегал по лугу, в котором еще недавно жужжали букашки. По его ногам, закрытым только короткими шортами, проскальзывали мурашки, но как же он был рад всем ощущениям, всем чувствам, что его охватывали. Он воистину наслаждался жизнью! Начали срываться крупные капли дождя. Айзек побежал к Дому. И каким же крупным было его удивление, когда около своей обители он увидел человека. Это был такой же мальчик, как и сам Айзек. Смелость Салливана тут же начала убывать, но, почувствовав это, он собрался духом и решил отстоять свою территорию. Свой Дом надо защищать, тогда и Дом будет защищать тебя. Мальчик пошел навстречу незваному гостю. Но, подойдя к нему, заменжевался. Незнакомец не замечал Салливана; не слышал его из-за дождя. Он сидел на качелях, слегка раскачиваясь вперед-назад.

– Т-ты, пожалуйста, мог бы, – начал Айзек, но гость повернулся и показал испуг не меньший, чем тогда был у самого Айзека.

– Что ты хочешь?

– Я хочу, – увидев страх в глазах мальчишки, Салливан решил, что стоит быть более уверенным в своих намерениях, а потому даже немного повысил голос. – Я хочу, чтоб ты ушел.

– Прости-прости! Я тебе помешал? Можно мне остаться здесь до конца грозы?

– Ну, да, хорошо. Но только потом уйди!

– Уйду.

Айзек решил, что лучше удостовериться, что с окончанием непогоды мальчик уйдет, а потому примостился неподалеку под елью, куда дождь из-за густоты листьев и ветвей деревьев не смог попасть. Он наблюдал, как мальчик на качелях слегка покачивается и рисует что-то палочкой на земле с песком под ногами. Лохматые светлые пряди от сильного ветра время от времени прижимались к голове гостя Дома.

– Как тебя зовут? – вдруг неожиданно спросил мальчик.

– Айзек.

– А меня Марви, – мальчик повернулся в сторону Айзека и улыбнулся. – Рад знакомству.

Они замолчали. Айзек чувствовал, как Марвин иногда оглядывается на него, но делал вид, что не замечает.

– Не люблю такую погоду. Я боюсь, что в меня попадет молния.

Айзек взглянул на мальчика, и встретился своими каштановыми глазами с его теплыми желто-зелеными.

– Молния в людей не попадает.

– Неправда. В моего брата попадала, – Марвин поднялся с качелей и подошел к Айзеку.

– Он высокий?

– Да. Он выше меня.

– Мой дядя говорил, что молния обычно попадает в высокие деревья. Видишь эту ель, вот в нее молния попадала.

Марвин прикоснулся к краю трещины в стволе ели.

– Большая… У моего брата после удара остались красные следы, похожие на маленькие молнии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.