# Один на один с металлом

Сергей Петрович Кольцов

По-разному испытывала судьба капитан-лейтенанта Виктора Черкасова. Боевой офицер, участник Великой Отечественной войны, он долгое время был в немилости, даже сидел в тюрьме. Пока, наконец, армейское руководство не вспомнило о богатом опыте ветерана. Черкасова направили в объятый войной Вьетнам обучать военнослужащих управлению современным ПЗРК. Все шло по плану, пока американцы не ввели в строй новейшие вертолеты «Хью Кобра», способные уклоняться от смертельных ударов советских ракет. Чтобы выяснить технические секреты, советское командование решает провести операцию по захвату «Кобры». На это опасное задание идет и бесстрашный капитан-лейтенант Черкасов…

Стратегические планы, удачи и просчеты командования, коварство врага, подвиги солдат и командиров – война, как она есть на самом деле. Подлинность событий нашей недавней истории.

© Кольцов С.П., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

## Часть первая. «От тюрьмы до сумы»

### Глава 1. Арест

Телефонный звонок прозвучал одновременно со скрипом несмазанных петель открываемой двери. А я же еще вчера говорил коменданту объекта, чтобы смазал петли солидолом, еще и свою помощь предложил. А он тогда убежал, сославшись на вечную занятость. Я машинально взглянул на часы. Восемь пятьдесят три, официально наш рабочий день начнется через семь минут. Я кивнул двум вошедшим в кабинет офицерам и метнулся к телефону, стоящему на столе возле окна.

– Капитан-лейтенант Черкасов слушает, – я левой рукой схватил телефонную трубку, а правой отодвинул стоящий на моем пути стул.

– Витя, слушай меня внимательно. Прямо сейчас, не выходя из кабинета, уничтожаешь всю информацию, все свои черновики по твоему формируемому отряду. Вообще все, что касаемо нашей бригады. Насколько я тебя знаю, зажигалка и булавка у тебя всегда в карманах брюк.

– Так точно, Наум Исаакович, – привычно вырвалось у меня. Генерал Эйтингон говорил быстро, и в чувствительной мембране телефона был слышен еще какой-то посторонний шум. Что же там может происходить в кабинете генерала? Но Наум Исаакович зря горячку пороть не будет. Он настоящий разведчик, способный в доли секунды оценить ситуацию. Значит, и мне тоже надо действовать быстро.

Я выхватил из левого кармана моих черных морских расклешенных брюк зажигалку. Боковым зрением увидел, как на меня молча смотрят майор Петров и капитан Иващенко. Мы все трое работали в одном кабинете, хотя задачи у нас совершенно разные. Я вообще-то, честно говоря, здесь временный квартирант. Общие у нас только телефон и пишущая машинка, стоящие на моем столе возле окна.

Не обращая внимания на удивленные взгляды офицеров, я достал из своего письменного стола ворох листов, переписанных от руки, и несколько отпечатанных. Печатал, кстати, я сам, поскольку машинистки у меня в подчинении нет. Если точно, то пока в моем подчинении вообще никого нет. Хотя уже неделю назад я официально назначен начальником штаба морского разведывательно-диверсионного отряда. Кстати, со дня на день придет приказ о присвоении мне звания капитана третьего ранга. Звание досрочно, за прошлогоднюю операцию в Корее. Нашего отряда, как и всей бригады Особого назначения, в природе еще не существует. Вот эта куча бумаг и есть собственно штат формируемого отряда морских разведчиков-диверсантов. Так, во всяком случае, мы пока предполагаем. Мы – это я, генерал Эйтингон, ну и наш начальник управления, генерал Судоплатов. Еще имеются задачи будущего отряда и список кандидатов на командные должности. Насчет формируемого соединения. Тут, как говорится, лучше поздно, чем никогда… Наш Отдельный отряд разогнали семь лет назад, да, видать, война в Корее нашим генералам и адмиралам много чего показала. Хотя бы то, что порох всегда нужно держать сухим и не следует в спешке создавать разведгруппы и отряды, как в сорок первом или три года назад, в Корее, когда там уже вовсю полыхала война. Кстати, в Советской армии, в общевойсковых и танковых армиях три года назад начали создавать отдельные роты специального назначения. Пора бы и адмиралам на флоте задуматься о воссоздании частей водолазов-разведчиков. Англичане и американцы со своими фрог-менами[1] сейчас нас здорово опережают.

Кстати, у армейских рот спецназа задачи весьма ограничены. Официально их основная задача – поиск и уничтожение мобильных носителей ядерного оружия в оперативном и оперативно-тактическом тылу противника. По большому счету и для этих задач двух или трех рот, по количеству армий в военном округе, тоже будет явно маловато. Поэтому и создается, вернее, воссоздается, наша бригада Особого назначения.

Как я мыслю, в военных округах тоже нужно создавать бригады специального назначения со своей авиаэскадрильей. Как это у нас в ОМСБОНе[2] было. В эскадрилье должны быть и транспортные самолеты, и многоцелевые вертолеты. Я это в Корее хорошо понял на примере наших американских коллег.

Но такие бригады в армии вряд ли появятся. По крайней мере, в ближайшем будущем, поскольку армейские генералы нас, разведчиков, мягко говоря, не жалуют. Помню, как растолковывал мне это мой друг Баир Доржиев три года назад. Он тогда служил в разведотделе штаба округа и, будучи в командировке, заехал к нам с Айжан в гости.

– Ты пойми, Витек, в армии офицеру много думать по штату не положено. Это я тебе кроме шуток говорю, – взглянув на мое недоуменное лицо, улыбнулся Баир. – Армия воюет массой, давя противника своей огневой мощью. Какой-нибудь командир танкового или мотострелкового взвода, действующего в составе батальонной тактической группы, это примерно как рядовой, ну, может, ефрейтор, в разведгруппе. Он и мыслит только в установленных его командованием рамках. Может быть, для общевойсковиков так и надо…

– Вот только выходя из этих рамок, попадая, например, в окружение, они становятся просто пушечным мясом, неспособным думать. Как это было в сорок первом и в сорок втором.

– Зато у нас все по-другому. Помнишь главный принцип обучения в вашем ОМСБОНе или в нашей дальневосточной бригаде.

– Ты о чем конкретно, поясни, – я оторвался от тарелки с бешбармаком.

– А о том, что в наших частях каждый боец умел тактически мыслить, в том числе и за противника. Для этого каждый разведчик готовился с учетом возможности и умения командовать отделением или минометным расчетом. А каждый сержант или офицер должен был уметь выполнять функции командира на одну или две ступени выше занимаемой должности.

– Баир, ну это же азы нашей профессии. Если в тылу противника действовать по шаблону, то тебя быстро вычислят и уничтожат, – вырвалось у меня.

– Витя, дай толком поесть человеку, – сказала моя жена Айжан, забирая у меня пустую тарелку.

– Когда в сорок втором в Белоруссию и на Брянщину начали забрасывать наши организаторские группы, то наши рядовые бойцы обучали военному делу окруженцев и вчерашних колхозников. А потом они командовали взводами партизан, сержанты отрядами, а офицеры партизанскими бригадами.

– Кроме того, каждый наш боец знал штат и тактику немецкой пехотной роты в различных видах боя. Зная это, боец прекрасно понимал, как противник будет действовать при поиске и уничтожении разведгрупп.

– Вот, вот, – усмехнулся Баир.

– Такого вольнодумства общевойсковые генералы не любят. Тем более когда рядовые бойцы имеют подготовку на уровне младших офицеров линейных частей.

– Ты, Витя, не думай, что это только наши генералы и адмиралы все такие злодеи и вредители. Нестандартно думающих подчиненных в любой армии мира особо не жалуют. Ты пока в своем институте грыз гранит науки, я это дело отслеживал и развернутые справки для начальства писал, – улыбнулся Доржиев.

– Так вот, после окончания Второй мировой англичане расформировали все свои части коммандос, а американцы части рейнджеров. Ну а у нас, как мне знающие люди говорили, к этому Генштаб тоже руку приложил. Один из аргументов был такой: много денег уходит на содержание элитных частей.

– У вас ведь в ОМСБОНе денежное довольствие рядового разведчика было как у младшего офицера в пехоте, – Баир, усмехнувшись, взглянул на меня.

– Так у нас и выполняемые задачи, отбор и подготовка были такие, что пехотному Ваньке-взводному или ротному даже и не снилось.

– Не кипятись, Витя, и не агитируй меня за советскую власть, – улыбнулся тогда Баир.

Было это три года назад, а сколько с тех пор воды утекло. Этот разговор мне вспомнился, пока я смотрел на отпечатанный лист с задачами морского отряда бригады Особого назначения. Щелчок зажигалки, и огонь начал пожирать два смятых листа. Я машинально пробежал глазами то, над чем мучительно думал и несколько раз переделывал. То, что скоро превратится в черный скукоживающийся пепел. Глаз зацепился за выписку из доклада начальника Морского Генерального штаба адмирала Исакова: «… наличие пловцов-подрывников в системе ВМС нецелесообразно…

– применение пловцов-подрывников является чисто эпизодическим;

– успешность и эффективность их использования является чрезвычайно низкой;

– борьба с пловцами-подрывниками не представляет трудностей»[3].

Огонь коснулся моих пальцев, и я выпустил горящий лист. Дым начало вытягивать в форточку.

Читая последнюю фразу, я хмыкнул и стал смотреть, как огонь жадно пожирал листок с мнением большого флотского начальства. А насчет низкой эффективности… За все время Второй мировой войны подводные диверсанты всех стран уничтожили около двадцати боевых кораблей, включая линкоры и крейсера. Да еще около шестидесяти транспортных судов. Плюс гидротехнические сооружения вроде мостов, шлюзов и военные объекты на берегу.

Я стряхнул пепел с пальцев и зажег следующий лист. Пока он горит, стал читать закрытую справку, полученную мной из архива МВД. «В июле 1946 года министр внутренних дел Круглов подготовил предложение передать флоту захваченные в Германии материалы на тему: «Военно-морской пловец-подрывник» и интернированного немецкого инженера Неймаера, посвятившего разработке этой темы всю жизнь. Среди прочего Министерством внутренних дел предлагались резиновый комбинезон, не стесняющий движений при плавании, одежда и бесшовное белье, не создающее потертостей тела при интенсивном длительном плавании и движении, ножные плавники, позволяющие без помощи рук сохранять направление движения или, по желанию, изменять его, пила для распиливания противоторпедных сетей, взрывчатое вещество повышенной мощности для взрывов в воде…»[4]

Огонь охватил лист, и я, не дочитав, выпустил горящее облачко из рук.

Кто же, интересно, надоумил боевого адмирала, потерявшего ногу во время битвы за Кавказ, подготовить такой ответ?

Сам-то Иван Степанович Исаков, хотя и начал воевать еще в Первую мировую и гражданскую, о разведке имеет весьма смутное представление. А вот к его окружению в Главном морском штабе должен был внимательно присмотреться Смерш. Это ведь натуральное вредительство! Не за это ли адмирал Исаков был снят с должности вместе с главкомом ВМФ адмиралом Кузнецовым? Поэтому наш отряд водолазов-разведчиков и создается сейчас в МВД, а не на флоте…

Беру последний напечатанный на машинке лист. В глаза бросается заголовок: «Задачи морского разведывательно-диверсионного отряда бригады Особого назначения МВД[5] СССР»:

«– …проведение диверсий на важнейших военно-морских базах и объектах главных агрессивных государств;

– осуществление актов террора в отношении наиболее активных и злобных врагов Советского Союза из числа деятелей капиталистических государств, особо опасных иностранных разведчиков, главарей антисоветских эмигрантских организаций и изменников Родины;

– организация похищений и доставка в СССР новейших образцов военно-морского вооружения и военной техники капиталистических государств…

В целях выполнения вышеизложенных задач отряд…

– выявляет и изучает военно-морские базы…

– изыскивает подходы к этим базам и насаждает на них агентуру;

– … проведение в особый период, а при необходимости и в мирное время активных разведывательных и диверсионных операций;

– скрытный выход водолазов-разведчиков на берег противника и действия на его коммуникациях;

– водолазный поиск и разграждение оборудования противника перед проведением морских десантных операций».

И тут, почувствовав изучающий взгляд двух пар глаз, я обернулся.

– Здравия желаю, товарищи офицеры, – я взглянул Петрову прямо в глаза. Он стоял вполоборота ближе ко мне.

– И вам доброго утра, Виктор Васильевич, – насмешливо ответил мне майор и улыбнулся. – Спалить нас всех решили с утра пораньше. Так это у вас очень даже может получиться. У нас на этаже ни один огнетушитель в случае пожара точно не сработает. Да и на двух нижних этажах, наверное, тоже. Когда наш девятый отдел[6] в мае сюда переезжал, я в хозяйственном отделе огнетушители получал. Пару штук решил проверить. Увы, ни один тогда не сработал, – развел руками Петров.

Я молча кивнул. Знаю, что этот трехэтажный бывший купеческий особняк хотя и построен из красного кирпича, но все внутренние перекрытия и внутренние стены у него сделаны из дерева. А с учетом того, что мы располагаемся в одном из маленьких неприметных переулков на выезде из Москвы, то и пожарные сюда тоже не быстро доедут.

Капитан Иващенко молча смотрел на меня, не задавая лишних вопросов. Да это и ни к чему, ведь в центральном аппарате разведки новичков не держат, так что думать и анализировать Петров и Иващенко явно умеют не хуже меня. Это я, приехавший в Москву двенадцать дней назад, не знаю, чем они занимаются. Но они-то прекрасно знают, кому я подчиняюсь и кто мне мог отдать приказ… сжечь всю документацию.

– Виктор Васильевич, – на меня в упор посмотрел Иващенко, – я вчера поздно вечером ехал на наш загородный объект. Так вот, все шоссе было заполнено колонной бронетехники. В Москву входила большая колонна танков и бронетранспортеров. Я сам сидел за рулем «эмки» и хорошо разглядел солдат и технику. Это танковый и мотострелковый батальоны, видимо, Таманская дивизия. Хотя, может быть, и Кантемировская. Так что остальное додумывайте сами, товарищ капитан-лейтенант.

После услышанного у меня лихорадочно заработала голова. «Приказ о вводе войск в столицу мог отдать только министр обороны Булганин, – мелькнула у меня мысль. – А это значит…»

– Насколько я знаю историю Российской империи, так всегда начинались все военные перевороты, – вырвалось у меня.

– Как удавшиеся, так и провалившиеся. К последним, например, относится восстание декабристов. Если отбросить разговоры о народном благе, то здесь мы видим классику жанра. Заговор в офицерской и генеральской среде и использование солдатской массы втемную, – чуть подумав, добавил я.

– Паны дерутся, а у холопов чубы трещат, – оценивающе посмотрел на меня Иващенко. – Хотя, как говорил товарищ Сталин, все исторические аналогии не совсем уместны. Поэтому выполняйте полученный вами приказ. Только одна просьба, Виктор Васильевич, – капитан широко улыбнулся. – Чтобы действительно не устроить пожар, жгите вашу документацию по одному листу и откройте, пожалуйста, окно. Благо окна нашего кабинета выходят во двор… Ладно, я его сейчас сам открою, – шагнул к окну Иващенко.

– А мы пока покурить во двор выйдем, – тактично добавил Петров.

Я в ответ в знак благодарности лишь кивнул.

Сжигая очередной лист, я бегло прочел:

«– командир отряда дважды Герой Советского Союза Виктор Николаевич Леонов

– старшина отряда – Герой Советского Союза Семен Михайлович Агафонов

– заместитель командира отряда по водолазной подготовке Прохватилов[7] Иван Васильевич».

Огонь стал подбираться к пальцам, и я бросил горящий листок в окно, не дочитав фамилию заместителя командира по воздушно-десантной подготовке. В голову полезли тяжелые мысли, и заныло в груди. Опять дало о себе знать прошлогоднее ранение. Пневмоторакс[8] – это все-таки не шутка.

Глубоко вдохнув, я боком уселся на подоконник. Двор был сплошь зеленым из-за росших в нем высоких лип и раскидистых конских каштанов. И хотя липы уже отцвели, запах липового цвета до сих пор чувствовался. Пять дней назад, увидев, как наша уборщица Мария Трофимовна собирает цветки липы, я охотно присоединился к ней. Поэтому сейчас я пью великолепный напиток, заваривая цейлонский чай с пахучим липовым цветом. Кстати, бумаги я уже все спалил, теперь можно и чайку попить. Благо электрический чайник и все чайные принадлежности стоят в шкафу. Думая о предстоящем чаепитии, я посмотрел на отрывной календарь, висящий на стене над столиком, который мы неофициально величали чайным.

На листке было двадцать седьмое июня.

– Значит сегодня двадцать седьмого июня тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, – вслух произнес я.

Вчера вечером я разговаривал по междугородке с Айжан. И с дочерью Машей поговорил, ей уже семь лет. В этом году ей идти в школу. Вчера я с радостью сказал Айжан, что сегодня после обеда поеду получать ордер на двухкомнатную квартиру. Еще сказал, чтобы жена начала упаковывать вещи. А теперь что будет?

Открыв шкаф, я взял на нижней полке веник с совком и начал заметать с пола пепел.

Так что же это происходит в столице страны и чей это дьявольский план так успешно реализовывается? Если сегодня родные «тридцатьчетверки» для нас стали не свои. Для нас – это для генерала Судоплатова, генерала Эйтингона, полковника Серебрянского, ну и для меня.

Русские курносые мальчишки в защитных гимнастерках и танковых комбинезонах сейчас тоже для нас не свои. А если им навстречу выйдут танковые части мотострелковой дивизии Дзержинского? Об этом даже страшно подумать. «Так, успокойся, товарищ капитан-лейтенант», – мысленно приказал я себе. Сделал глубокий вдох носом, задержал дыхание. Болезненно заныло в правой части груди. Как говорили древние римляне, всегда ищи, кому это выгодно. Это часто повторял нам преподаватель военной истории пожилой сухощавый полковник с пронзительным взглядом серых глаз.

– Вы, товарищи офицеры, обязаны уметь видеть то, на что лишь смотрят другие. А поскольку сегодня тема занятия «Наполеоновские войны», то с этого и начнем… О чем говорит известная картина «Переход Суворова через Альпы», поясните нам, пожалуйста, товарищ Белый, – обратился преподаватель к сидящему рядом со мной старшему лейтенанту. Кстати, нося такую фамилию, Алексей имел типичную южную внешность – иссиня-черные волосы и смуглый цвет кожи. Впрочем, на Кубани, среди казаков такая внешность вовсе не редкость.

Поднявшись, Алексей замялся. Видно было, что умные мысли совсем не лезли в его голову, привычную решать более приземленные задачи. Но Лешка не растерялся и заговорил штампованными заготовками.

– Картина говорит о высоком морально-психологическом духе солдат и офицеров русской армии… – Чуть замявшись, продолжил: – Русские войска под командованием генералиссимуса Суворова освобождали народы Европы от наполеоновской тирании…

– Садитесь, – махнул рукой полковник. – Вы не на политзанятиях, батенька. Поэтому настоятельно прошу включать голову. Вы ведь не в танковых войсках раньше служили, а в контрразведке Смерш. К тому же вы попутали эпохи. Великую Отечественную войну советского народа и тогдашние межъевропейские разборки.

Пожилой преподаватель, начинавший службу в разведке еще при царе, лично знал генерала Биязи[9] и его требования. Полковник окинул взглядом притихшую аудиторию:

– А теперь, товарищи офицеры, я сформулирую вопрос более конкретно. А зачем русские люди воевали и умирали на территории Италии, Швейцарии и Австрии? Зачем и кому это нужно было в России?.. И еще подумайте, кому за пределами России было нужно убийство императора Павла и как это связано с последующим участием русской армии в Наполеоновских войнах. Знаменитых сражениях при Фридланде и Аустерлице, где русская армия понесла большие потери… Ну, кто рискнет первым? – полковник снова оглядел аудиторию. – На зачете этот смельчак получит на один балл выше.

Эх, была не была! Я тогда поднял руку. Преподаватель снисходительно кивнул. Поднявшись, я начал сбивчиво излагать свою мысль:

– В первой половине восемнадцатого века Российская империя начала интенсивно осваивать территорию Южного и Среднего Урала. Растущему государству как воздух нужна была своя развитая металлургическая промышленность, налаженная система добычи железной и медной руды.

Помолчав, я добавил:

– А также требовалось организовать на Урале геологоразведку, а позднее добычу минералов, драгоценных камней, а также золота и серебра. Словом, всего того, что добывают на Урале сегодня. А тогда отправленный царем Петром Первым Никита Демидов начал, а его сын Акинфий продолжил строительство медеплавильных заводов, где отливали пушки для армии и флота. На чугунолитейных заводах Демидовы наладили производство мортир и ядер, – быстро проговорив все это, я на мгновенье замолк, перехватив заинтересованный взгляд преподавателя. – В то же время российское подданство принял младший жуз киргиз-кайсаков, кочевавший по территории Южного Урала. В том числе в тех местах, о которых я говорил и где были залежи меди и других полезных ископаемых. Если кто служил на Кавказе, вспомните чеченцев. У них такое же родовое деление, только рода тейпами называются… Киргиз-кайсаками в царской России называли казахов, – чуть помедлив, пояснил я. – Жуз – это название рода у казахов. А то, что он младшим называется, так это по политическому влиянию в степи, а не по численности населения. Вообще у казахов три жуза – старший, средний и младший. Соответственно, в то время они кочевали на юге, в центре и на севере современного Казахстана.

– Не отвлекайтесь от темы, – прервал мои воспоминания времен битвы за Кавказ преподаватель.

– Так вот, идущая на юго-восток Российская империя столкнулась с проблемой постоянных набегов разбойничьих шаек, захватывавших людей в плен и разорявших не только русские поселения. До семидесятых годов прошлого века в окрестностях Оренбурга, Орска или Уфы можно было получить на шею аркан и быть проданным на невольничьих рынках Хивы, Бухары или Коканда. А за спиной этих рабовладельческих государств тогда стояла Англия. К сожалению, об этих событиях не создано литературных произведений, вроде повести известного писателя «Казаки». Эту повесть о терских казаках написал боевой офицер, сам участник Кавказской войны – поручик Лев Толстой. Увы, об оренбургских казаках, двести лет проливавших свою кровь на Оренбургской пограничной линии, подобное никто никогда не писал.

– Так какое же отношение убийство Павла Первого имеет ко всем этим событиям? – с интересом спросил преподаватель.

– Павлу Первому явно надоело читать донесения о гибели казаков на пограничной линии, о разорении казахских кочевий и башкирских аулов и о продаже российских подданных на невольничьих рынках Средней Азии… Так вот, для уничтожения Хивинского ханства в поход был отправлен донской казачий корпус под командой генерала Орлова. А после убийства царя, которого заговорщики объявили сумасшедшим, ими был запущен слух, что царь отправил войска на завоевание далекой Индии. Следовательно, в сохранении Хивинского ханства, как инструмента постоянного давления на Россию, были заинтересованы англичане. Для этого и потребовалось убийство главы Русского государства, – твердо закончил я.

– Садитесь, Черкасов, оценка «отлично», – улыбнулся преподаватель. – Про Оренбургскую пограничную линию я, грешным делом, сам не сразу подумал. А ведь последний большой набег на Оренбург был в 1861 году. Как раз в год отмены крепостного права в нашей стране. Но, кроме этого, была еще и экономическая составляющая военного заговора. Напомню, товарищи, что к моменту вступления на престол императора Павла Россия была крайне социально несправедливым государством. Напомню, что в феврале тысяча семьсот шестьдесят второго года был принят Указ «О Вольности дворянства». В нем говорилось, что дворяне, составляющие правящий класс в Российской империи, вольны делать что хотят. То есть могут служить государству на военной или гражданской службе, но если не захотят, то могут и не служить, а прожигать жизнь в своих поместьях. До этого указа, напомню, дворяне обязаны были служить государству. Именно за это их предки, именовавшиеся «детьми боярскими», получали от государства поместья с крестьянами, которые обязаны были содержать помещика и его семью, пока тот защищает Отечество. Крестьяне были лично свободны, крепостное право с просвещенного Запада к нам тогда еще не пришло. «Дети боярские» защищали страну на поле боя, а крестьяне работали для того, чтобы прокормить их и их семьи.

Кстати, само слово «поместье» означает земельное владение «по месту службы». То есть пока ты служишь, то пользуешься поместьем. Не явился в боевой поход или дрогнул в бою – поместье отбиралось. Так что жизнь «детей боярских» в Московской Руси не была легкой.

Так вот, после этого указа дворяне, чьи предки были настоящим воинским сословием, начали постепенно превращаться в социальных паразитов. Классический пример – главный герой поэмы Пушкина «Евгений Онегин». Паразит и убийца своего друга. А в нашей стране тогда был настоящий социальный расизм. У каждого из этих господ были крепостные, которых они называли просто рабами. За людей их, естественно, они не считали. Все логично: как можно считать человеком того, кого ты проигрываешь в карты или покупаешь на базаре? Кстати, многие из дворян перестали считать себя русскими, мня себя частью просвещенной Европы. Да и говорили они в основном на французском языке, а не на языке русского быдла.

Говоря профессиональным языком, на тот момент почти вся эта социальная группа была агентурой английского влияния. Почему именно английского? Ведь между собой они говорили по-французски. Опять напомню первую главу из «Евгения Онегина», где говорится, как «… по Балтическим волнам за лес и сало возят к нам». Эти лес, сало, пенька и зерно, добытые потом русских мужиков, затем морем шли в Англию. Поскольку та была мощной морской державой, пенька для канатов была главным российским экспортом для британского парусного флота. А у Англии было чем платить за это русским помещикам. А те, кто выступал против поставок стратегических товаров потенциальному противнику, жестоко за это поплатились.

Я сейчас процитирую записки одного из декабристов, фон Визена. Это не автор «Недоросля», а его однофамилец, – пояснил преподаватель. – «Англия снабжала нас произведениями и мануфактурными, и колониальными за сырые произведения нашей почвы… Дворянство было обеспечено в верном получении верных доходов со своих поместьев, отпуская за море хлеб, корабельные леса, мачты, сало, пеньку, лен. Разрыв с Англией, нарушая материальное благосостояние дворянства, усиливал в нем ненависть к Павлу. Мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти всеобщей».

И еще, товарищи. Император Павел фактически начал революцию сверху. Он объявил, что помещичьи крестьяне для государства такие же подданные, как и их господа, а вовсе не бесправные рабы. Еще было объявлено, что на своих помещиков крестьяне должны работать не более трех дней в неделю. Вполне естественно, что дворяне-рабовладельцы восприняли этот указ как первый шаг к полной отмене крепостного права. Также Павел прекратил гонения на старообрядцев, уравнял их в правах с православными и мусульманами. Напомню, что старообрядцы – это православные христиане, не принявшие нововведений патриарха Никона в семнадцатом веке. В Российской империи они были лишены всех гражданских прав. А составляли они, по разным подсчетам, до четверти всего русского населения. Старообрядцы и иудеи, оказавшиеся в России после разделов Польши, были людьми даже не второго, а третьего или четвертого сорта.

Итак, Павел Первый был убит одиннадцатого марта тысяча восемьсот первого года. Кстати, офицеры-заговорщики предлагали ему сохранить жизнь в обмен на письменное отречение от престола. На это Павел ответил: «Вы меня, конечно, убьете, но я все равно останусь русским императором».

– Настоящий мужик, – с уважением произнес кто-то с задних рядов.

– А вот последний русский император, оказавшись среди генералов-заговорщиков в феврале тысяча девятьсот семнадцатого года, кстати, будущих белогвардейцев, от престола отрекся. Ну а за спинами тогдашнего Временного правительства также торчали английские уши. Кстати, английский посол был первый, кого заговорщики известили об успешном перевороте. Царем они объявили цесаревича Александра. Это был мерзавец, отцеубийца и английский агент на русском троне, – с неприязнью сказал преподаватель.

В это же время дворцовый переворот был произведен и в Австрии. После этого русские и австрийские солдаты стали проливать свою кровь за интересы англичан. А нашествие Наполеона на Россию в тысяча восемьсот двенадцатом году имело цель лишь оторвать Россию от Англии. Еще один интересный факт: когда умирал фельдмаршал Кутузов, он просил царя не лить русскую кровь в Европе после изгнания французов из России. По преданию, ответив отказом, царь спросил полководца: простишь ли ты меня, Михаил Илларионович? «Я-то прощу, а вот Россия нет», – мудро ответил старец.

Благодаря деяниям самого высокопоставленного английского агента влияния Александра Романова, – при этих словах в глазах полковника сверкнули огоньки, – Россия потеряла в Наполеоновских войнах самую активную, лучшую часть своего мужского населения. Эти люди не оставили после себя потомства. Поэтому во время столкновения с объединенным Западом, во время Крымской войны, наша страна потерпела поражение. Это неудивительно, ибо те, кто служил в русской армии офицерами, родились от тех, кто в массе своей не рвался защищать Родину в тысяча восемьсот двенадцатом году. «Что мне честь, если нечего есть», – говорит боевому офицеру один из таких «полководцев» в «Севастопольских рассказах» Льва Толстого. А автор, боевой артиллерийский офицер, знал, о чем говорил.

В окно вместе с порывом ветра влетел зеленый липовый лист, оторвав меня от воспоминаний. Боль из груди до конца все-таки не ушла.

– Это вы Виктор Васильевич Черкасов? – раздался незнакомый властный голос.

Я обернулся. В кабинет уже вошли четверо в военной форме. Майор, два лейтенанта и капитан. «Почему же дверь не заскрипела?» – мелькнула у меня в голове нелепая мысль.

– Вы арестованы, гражданин Черкасов, – будничным равнодушным голосом объявил мне майор.

– Предъявите ордер прокуратуры на мой арест, – сглотнув комок в горле, как можно спокойнее ответил я, поднимаясь с подоконника.

Майор протянул мне лист бумаги. Бросилась в глаза первая страница; «В связи с участием в антигосударственном заговоре…». Бегло прочитав текст, я обратил внимание, что документы не имеют ни подписи, ни печати… По рассказам Романа Николаевича Кима[10] я знал, что в подобных документах обязательно должна быть подпись прокурора, завизированная печатью.

– Майор, это филькина грамота, а не документ, – посмотрел я прямо в глаза офицеру.

Майор на мгновение смешался, но затем, переглянувшись с капитаном, взял себя в руки.

– Гражданин Черкасов, мы выполняем приказ, поэтому попрошу вас проехать с нами. Все объяснения и соответствующие документы вы скоро получите.

– Ну, что же, как говорится, сила солому ломит, – согласился я.

– У вас есть оружие, гражданин Черкасов? – спросил майор.

Я отрицательно мотнул головой.

Ко мне подошел капитан и, выполняя формальную обязанность, нехотя похлопал по моим карманам. Было видно, что ему как-то не очень приятно обыскивать и арестовывать офицера, имеющего на груди две золотые и одну красную нашивку за ранения и орденские планки. Я достал из внутреннего кармана кителя удостоверение личности и партийный билет, а из карманов брюк вынул зажигалку, булавку и ключи от рабочего сейфа. То, что в сейфе находятся мои боевые награды, я говорить не стал. Сами найдут, благо что мой рабочий стол уже опустел. В общежитии МВД, в комнате, где кроме меня остановились еще два командированных офицера, искать нечего. Только смена белья и, как говорится, мыльно-рыльные принадлежности, да еще роман Достоевского «Братья Карамазовы», который я перечитываю второй раз.

– Снимите часы, Черкасов, – бросил мне майор, а потом обратился к капитану: – Останешься здесь и все осмотришь.

– Есть, товарищ майор, – по уставу с готовностью ответил тот, положив мои трофейные швейцарские часы вместе с остальными изъятыми у меня предметами.

Меня вывели из здания на улицу и посадили в закрытую тюремную машину. Я не мог точно определить, сколько длился наш путь. Машина доставила меня, как я узнал впоследствии, в тюрьму Лефортово. Хотя правильно будет не тюрьма, а следственный изолятор.

Меня обыскали, на сей раз по-настоящему, и нашли в заднем кармане брюк бумажник, который я забыл отдать в кабинете. Потом поместили в одиночную камеру. Она представляла собой клетушку метра три в длину и два в ширину. Зарешеченное окно находилось высоко, и увидеть, что за ним происходит, было невозможно. Привинченная к полу кровать, умывальник и унитаз. Такова была обстановка в моем узилище. Грубо оштукатуренные небеленые стены одним своим видом давили на психику. Мне рассказывали знающие люди, что участвовать в бою, даже лежать под артиллерийским и минометным обстрелом, гораздо легче, чем перенести пытки одиночкой. «Оказывается, наша родная камера ничем не отличается от немецких или американских застенков», – мелькнула у меня нелепая мысль.

Наступило время обеда. В камеру через окошко подали миску жидкого супа и два куска темного тюремного хлеба. Я с трудом заставил себя съесть все это, понимая, что силы мне еще понадобятся. Так начался мой первый тюремный день.

* * *

Почувствовав движение воздуха и шум, я рывком поднялся и сел на кровати, и только после этого окончательно проснулся. Обостренный, тренированный слух не обманул меня и на этот раз. Лязгнула отпираемая дверь, и в камеру вошли два надзирателя. Крепкие, плечистые парни, оба сержанты.

– Переодевайтесь, подследственный, – один из надзирателей бросил на койку тюремную робу. Только тут до меня дошло, что я до сих пор не только в своей форме, но и с погонами офицера морских частей пограничных войск. Для Лефортово это был явный непорядок. А говорить это может только об одном – в стране произошел переворот, и поспешно была произведена серия арестов тех, кто, на взгляд заговорщиков, мог представлять какую-либо опасность. Не совсем, правда, понимаю, каким образом я попал в их число, какой-то каплейт с Дальнего Востока. Поэтому сейчас ни о какой законности и даже формальностях заговорщики не думают.

Уже одетого в тюремную одежду меня повели на первый допрос. Оба мои охранника шли рядом со мной – один впереди, а другой сзади. Впереди шел человек с флажками и периодически подавал какие-то сигналы. «Все ясно, – сообразил я, – не одного меня этой ночью будут допрашивать, и мы не должны видеть друг друга». Мы долго шли какими-то коридорами, и я понял, что мы пришли в другое здание. Проведя мимо множества дверей, меня завели в кабинет. Бросился в глаза большой письменный стол, портрет Ленина на стене, два кресла, стулья и рядом столик. «Чай за ним, наверное, пьют или кофе», – машинально отметил я.

У рабочего стола стояли два человека. Один, высокий, в военной форме с погонами подполковника, другой, полноватый коротышка, был в сером костюме и галстуке. Кабинет ярко освещали две большие люстры.

– Свободны, – небрежно бросил подполковник охранникам. – Вы, Черкасов, хотели увидеть ордер на арест. Ознакомьтесь и распишитесь, – злорадно улыбнувшись, он протянул мне документ. – С этим тоже ознакомьтесь и распишитесь – это опись изъятых у вас при аресте вещей.

Подписав опись, я бегло пробежал глазами ордер. Обвинение то же самое, но уже более конкретное: «участие в заговоре Берии». Документ был подписан заместителем Генерального прокурора генерал-лейтенантом юстиции Китаевым. Прочитав документы, я расписался об ознакомлении.

– Вы даже представить себе не можете, какими доказательствами располагает следствие. Если вы хотите сохранить свою жизнь, то должны сами все рассказать о подготовке государственного заговора. Только это может убедить следствие, что вы действительно раскаиваетесь, – убедительно добавил подполковник, глядя мне прямо в глаза. При этом его лицо со слегка выпирающей челюстью напомнило мне морду бульдога. – Для начала чистосердечно расскажите обо всем, что вы обсуждали в доме, занимаемом семейством Берия, с этими врагами народа. Для чего Берии сейчас понадобилось собирать головорезов со всей страны…

– Прошу выбирать выражения, гражданин подполковник. Я не головорез, а офицер советской разведки. Имею пять боевых орденов за действия в тылу противника… А не за разбой на ночной дороге, – уже более спокойным тоном добавил я. – Кроме того, я выражаю протест по поводу ночного допроса. Насколько мне известно, ночные допросы и другие противозаконные приемы следствия были запрещены Лаврентием Павловичем Берии, когда он стал министром внутренних дел.

Мои слова на допрашивающих меня людей подействовали как красная тряпка на быка.

– Мы не будем придерживаться каких-то правил, допрашивая заклятых врагов советской власти. Я знаю, что в вашем кровавом НКВД никаких формальностей никто никогда не соблюдал. Лично с вами, с Берией и со всей вашей бандой мы будем поступать так же, – заорал штатский. При этом его лицо исказилось и налилось кровью.

«Так, значит, собой ты владеть не умеешь, и эта фраза насчет «вашего НКВД». То, что он не из нашего министерства, это точно, да и, похоже, не из военной разведки. Прокуратура? Партийные органы?» Но тут мягко и спокойно заговорил подполковник, оборвав мои размышления.

– Вы ведь еще так молоды, Виктор Васильевич. Никто и не ставит под сомнение ваши боевые заслуги. А мы лишь хотим помочь вам, и вы должны правильно это понять. Разумеется, мы понимаем, что вы не организатор заговора, – тут подполковник улыбнулся, – и не можете им быть. Организатор антигосударственного и антипартийного заговора – Лаврентий Берия. Кстати, он уже дал признательные показания. Ваш друг Серго Берия, кстати, тоже во всем сознался… Подумайте о своей жене и дочери, наконец. У вас пока еще есть время, – многозначительно посмотрел мне в глаза подполковник.

В кабинете установилась тишина. Допрашивающие меня уселись в креслах, а мне подполковник рукой указал на фигурный резной стул. Еще пять таких стульев стояли возле стены.

– Скажите, почему, прибыв в Москву, вы сразу поехали на Малую Никитскую в дом Берии? – снова включился в допрос штатский. – И вообще, Черкасов, когда вы впервые стали выполнять преступные приказы Лаврентия Берии и его сына?

– Двадцать восьмого октября тысяча девятьсот сорок второго года, – коротко ответил я.

– Вот как! – оживился штатский. – А поподробней, пожалуйста?

– Долго рассказывать, да и профессиональные тонкости работы вам будут малопонятны…

– Ничего, мы с удовольствием послушаем, – прервал меня подполковник, многозначительно посмотрев на штатского. – Думаю, что нам будет даже интересно.

– Хорошо, слушайте, – согласился я. – Второй год Великой Отечественной войны был для нашей страны самым тяжелым. Осенью сорок второго года битва за Кавказ была ожесточенной. Фашисты захватили Нальчик, и тяжелые бои уже шли на подступах к Орджоникидзе. Я считаю, что именно в эти дни там решалась судьба страны. Нефть тогда добывалась только на Кавказе, месторождения в Поволжье, на Урале и в Сибири еще не были открыты. Поэтому фашисты и старались любой ценой, оседлав перевалы Главного Кавказского хребта, выйти в Закавказье и на черноморское побережье. Наши войска отходили в Закавказье через Эльбрусский район, где держала оборону горнострелковая дивизия, оседлав высокогорный перевал Донгуз-орун.

Я замолчал, подбирая слова, потом продолжил:

– Конец октября в горах – это уже зима, особенно на высоте три с половиной – четыре тысячи метров. В это время постоянно бушуют бураны и стоят сильные морозы. Перевалы через хребты часто засыпает глубоким снегом. В этих условиях стрелковая дивизия, к которой мы тогда были прикомандированы, совершала отход через хребет. Бойцы дивизии несли на руках около пятисот тяжелораненых. Но главное, бойцы и командиры дивизии в вещмешках на спинах и на вьючном транспорте вынесли двенадцать тонн молибдена с Тырныаузского горнорудного комбината. Но и это еще не все. Бойцы сумели вывести двадцать пять тысяч голов рогатого скота из племенных совхозов.

Вообще в эти дни через хребет уходили все, кто мог передвигаться, кто не хотел оставаться под фашистами, – вспоминая тяжелые картины прошлого, сказал я. – Альпинисты горных отрядов войск НКВД и созданных позднее таких же отрядов Красной армии навешивали веревки на крутых подъемах, укладывали над большими трещинами настилы с перилами. Вообще, наши альпинисты НКВД были не только проводниками и инструкторами, но часто и просто носильщиками.

Это я насчет головорезов, – косо глянув на штатского, бросил я. Уж он точно никогда в жизни не видел, как в обледеневших горах бойцы вели под руки стариков и старух, несли на носилках детей и больных, а Саня Пинкевич нес за спиной в трофейном рюкзаке немецкого горного егеря трехлетнюю девочку.

А сколько наших ребят из спецчастей НКВД погибло в Кабардино-Балкарии еще перед началом большого немецкого наступления. Наши альпинисты взорвали тогда бóльшую часть заготовленного немцами бензина. Поэтому немецкое наступление неоднократно откладывалось, что и дало время организовать оборону в горах. А гибли наши бойцы в основном после отхода с объекта диверсии. С той стороны ведь тоже были серьезные бойцы, а не воспитанники детского сада – солдаты горнострелковых дивизий и егеря высокогорных батальонов вермахта.

– Вы несколько отвлеклись, пересказывая нам хронику боевых действий, – подал голос подполковник.

– Я не отвлекаюсь, а отвечаю на ваш вопрос, – огрызнулся я. – Вы не хуже меня знаете, что обороной Главного Кавказского хребта руководил маршал Берия, он был главный представитель Ставки Верховного командования. В этой обстановке нашему командованию позарез нужна была информация об обстановке в районе перевала Морды, через который шла тропа в тыл эльбрусской группировки противника. Для проведения разведки на сложном горном участке был сформирован сводный разведывательный отряд. Он формировался в основном из бойцов 394-й стрелковой дивизии, прошедших альпинистскую и горнолыжную подготовку. Бойцов и командиров в отряд отбирал лейтенант Кельс, инструктор альпинистского отделения штаба Закавказского фронта. Отряд альпинистов-разведчиков должен был выйти через ущелье реки Секен на перевал Морды, создать там гарнизон и определить силы и средства противника в ущелье реки Морды. Это в тактическом тылу немецких частей, действующих в районе Эльбруса, – пояснил я молча смотревшим на меня людям. – Группой, где я, сержант войск НКВД, был заместителем командира, командовал лейтенант Берия. Лейтенант Серго Берия был из военной разведки и служил в разведотделе штаба Закавказского фронта, – пояснил я.

На меня посмотрели с интересом, ожидая продолжения рассказа, пока я, замолчав, собирался с мыслями.

– Двадцать восьмого октября мы, десять бойцов и сержантов горного отряда из Особой бригады НКВД, прибыли под Сухуми на аэродром флотской авиации. Там уже находились разведчики из штаба Закавказского фронта, и в их числе был лейтенант Серго Берия. Из нас были сформированы две сводные разведывательные группы. Командиром одной из групп и был назначен Серго Берия, а я у него стал заместителем. Там я первый раз увидел Серго и сам сначала удивился, узнав, что он сын Лаврентия Павловича. Позже я узнал, что Серго так же, как и я, окончил десятилетку в июне сорок первого. Поскольку он учился в школе с углубленным изучением иностранных языков, то свободно владел немецким языком. Но не это было главным, почему этого молодого офицера назначили командиром нашей специализированной, совершенно новой по задачам разведгруппы. А то, что он с детства интересовался физикой, точнее, ее разделами – электротехникой и радиотехникой. Говоря языком психологии, Серго Берия был человеком с классическим техническим мышлением. Учась в средней школе, Серго, кроме того, занимался в радиошколе ОСОАВИАХИМ. Поэтому в свои семнадцать лет это уже был радист весьма высокой квалификации. После начала войны Серго, показав свои знания, добился направления в разведшколу Разведуправления Генштаба, где готовили специалистов для нелегальной работы в Германии. Интересно, что его отец, всесильный нарком, узнал об этом, когда Серго уже учился в спецшколе. Ведь дома Лаврентий Павлович первые несколько месяцев войны вообще не бывал. А его супруга Нина Теймуразовна не стала ему звонить и говорить о поступке сына. Когда Серго окончил спецшколу, получив на петлицы два кубаря[11], уже начиналась битва за Кавказ, и лейтенант Берия был направлен в разведотдел штаба Закавказского фронта.

– Это назначение связано с тем, что его отец руководил битвой за Кавказ? – быстро спросил подполковник.

Я недоуменно пожал плечами:

– Никогда об этом не задумывался… Вообще-то, гражданин подполковник, если бы Лаврентий Павлович хотел облегчить сыну жизнь, то точно не отправил бы его в немецкий тыл…

– В чем же состояло ваше задание? – недовольно перебил меня штатский. – И что же такого нового вы могли делать с сыном врага народа?

С трудом сдержавшись, чтобы не ответить резкостью, я сделал глубокий вдох носом и замолчал. Но подполковник, заинтересованно посмотрев на меня, молча кивнул и, обернувшись к штатскому, бросил:

– Помолчи!

«Так, значит, ты здесь главный», – выдыхая воздух через рот, машинально мысленно отметил я.

– Готовясь к нападению на Советский Союз, гитлеровская Германия очень сильно опередила нас в радиосвязи. Например, всю войну немцы применяли станции радиорелейной связи, чего не было еще ни у нас, ни у наших тогдашних союзников. Но самое главное было в том, что вся тактическая радиосвязь в вермахте, в истребительной авиации люфтваффе и между катерами на флоте была в диапазоне ультракоротких волн. В СССР, к сожалению, до войны радиостанций данного диапазона вообще не было. Более того, даже наши радиоразведчики об этом понятия не имели. Существовавшие в Красной армии радиодивизионы ОСНАЗ вели радиоперехват только в режиме коротких волн. То есть наши могли перехватывать немецкие радиограммы уровня штаба группы армий, штабов корпусов и дивизий. Поэтому немцы на фронте в сорок первом и в сорок втором годах вели радиопереговоры в УКВ-диапазоне открытым текстом. Кстати, в частях ОСНАЗ Красной армии аппаратура радиоперехвата УКВ-диапазона появилась уже к концу войны – радиоприемники «Вираж».

– А у вас в НКВД? – с интересом спросил подполковник.

– Ну, всего, как было, точно не знаю, – я посмотрел на подполковника, – но знаю, что осенью сорок первого наши специалисты демонтировали и изучили УКВ-радиостанцию со сбитого немецкого истребителя. Еще знаю то, что Лаврентий Павлович приказал в кратчайшее время создать компактную переносную аппаратуру радиоперехвата для наших групп и отрядов, действующих в немецком тылу. Так вот, у нашей группы была именно такая аппаратура.

– Одну минуточку, Виктор Васильевич, – заглянув в какую-то бумагу на столе, подполковник обезоруживающе улыбнулся. – В школе младшего начальствующего состава особой бригады НКВД основным предметом обучения было минно-подрывное дело и тактика проведения диверсионных операций. То есть вы ни разу не радист, насколько я понимаю. Так почему же вас включили в эту группу? – впился в меня глазами подполковник.

Я незаметно сделал медленный вдох через нос, потом выдохнул, всем своим видом выказывая недоумение.

«А вот про Чкаловскую школу ОСОАВИАХИМ, где я учился радиоделу, ты от меня не услышишь – и не надейся», – мысленно говорю я подполковнику.

Я уже понял, что, назови я кого-нибудь, этот человек сразу может так же, как и я, быть обвиненным в связях с врагом народа. То есть со мной…

– Во-первых, каждый сержант нашей бригады готовился действовать на одну-две ступени выше должности командира отделения. Кроме умения взрывать и минировать, мы изучили штат и тактику действий немецкой армии. Нас учили тактически мыслить, в том числе и за противника. Во-вторых, в нашей бригаде каждый сержант или офицер был обязан уметь применять все вооружение группы – от снайперской винтовки до радиостанции «Север». Только, в отличие от будущих радистов, мы учились принимать и передавать на ключе только цифровой текст. На это ушло лишь несколько учебных часов в неделю. Да и это было в последний месяц нашего обучения, – глядя в глаза подполковнику, бодро оттарабанил я. – Кроме того, уже к концу октября, после четырех месяцев, проведенных в горах, я знал устройство радиостанции и умел разворачивать антенну ничуть не хуже любого штатного радиста. Кроме этого, каждый из отобранных разведчиков прошел альпинистскую и горнолыжную подготовку. Ну и все мы, и из военной разведки, и из НКВД, имели опыт прыжков с парашютом.

Здесь я, мягко говоря, слукавил. До этого в бригаде и в родном Чкалове я прыгал только с парашютной вышки.

Подполковник кивнул, удовлетворенный моим ответом.

– Ну а что было потом? – подал голос штатский.

– Быстро освоив аппаратуру и потренировавшись в разворачивании антенн, мы двое суток ждали, пока установится в горах погода. Взлет нам разрешили рано утром на третьи сутки, – начал вспоминать я. – Наша группа в двенадцать человек загрузилась в транспортный самолет ПС-84. Техники загрузили транспортные мешки с грузовыми парашютами.

Я, замолчав, боковым зрением взглянул на настенные часы. Час семнадцать. Второй час ночи… однако.

– Разрешите, – обратился я к подполковнику, посмотрев на графин с водой.

Тот кивнул, и штатский налил мне полный стакан воды.

…А тогда на взлете наш транспортник начал заваливаться на левое крыло. Но пилот выровнял самолет, и он стал набирать высоту. А земля под нами стала напоминать карту, которую мы с лейтенантом изучали, готовясь к десантированию.

Взглянув в иллюминатор, я увидел, как с одной стороны ослепительно сверкнуло на солнце Черное море. Линию горизонта скрывала легкая дымка, такая же голубая, как море и небо, и они сливались в одну большую синюю бесконечность. С другой стороны четко был виден причудливый контур горного хребта. Ледяные и фирновые грани его вершин бликовали на ярком солнце. Пройдя вдоль хребта, наш самолет вошел в ущелье Секена. Я смотрел сверху в иллюминатор, сверяясь с картой местности, которая, как на фотографии, отложилась в моей зрительной памяти. Прыгать нам предстояло на нейтральную полосу между позицией немецких егерей и участком, куда должны были выйти наши разведчики.

Прозвучала сирена, а над дверью пилотской кабины загорелась красная лампочка. Мы встали и выстроились вдоль борта.

– Пристегнуть карабины, – прозвучала команда. Защелкали карабины, пристегивая вытяжные фалы парашютов к тросу, натянутому вдоль грузовой кабины. Вновь прозвучала сирена, и вместо красной лампочки над дверью замигала зеленая. Наш самолет шел над плоскогорьем на высоте четырехсот метров.

– Пошел! – скомандовал выпускающий, и лейтенант Берия первый шагнул в открытый люк. Один за другим ребята стали прыгать в ледяную бездну. Подошел мой черед. Оказавшись перед открытым люком, я сделал резкий выдох, подавляя страх, и шагнул в сияющее небо. Ощутив резкий рывок, поднял глаза вверх. Купол моего парашюта раскрылся. Я взялся руками за свободные концы парашюта.

Я осмотрелся и заметил несколько выше и в стороне снайпера нашей разведгруппы. Справа от меня на парашюте опускался мягкий грузовой контейнер. Приземлившись, я по шею зарылся в рыхлый свежевыпавший снег. Мои навыки в «нижнем маятнике» и умение прыгать с высоты тогда мне абсолютно не пригодились. Вылезая из сугроба, я услышал чей-то шутливый голос:

– А зимой-то с парашютом прыгать лучше, чем летом.

Барахтаясь, ребята вылезали из сугробов, отстегивая подвесную систему парашютов. Метрах в десяти от меня на кустах шиповника висел купол грузового парашюта, а из снега не переставая звенел звонок. Это идея ребят, которые во время битвы за Москву ночью прыгали в немецкий тыл. В мешки уложены обычные электрические звонки, запитанные от сухих батарей. Дешево и сердито. Поэтому все контейнеры с радиоаппаратурой, запасными батареями, горными лыжами и продовольствием мы быстро нашли. Отрезали купола и стропы от подвесных систем, они нам еще пригодятся.

Распределив всю экипировку среди бойцов, Серго дал команду спускаться с плато, на котором мы приземлились. Я тогда шел старшим головного дозора, спускаясь к тропе, которую мы хорошо рассмотрели с воздуха. Эта тропа уже была пробита нашими лыжниками. Мы знали, что по этой тропе наш разведотряд должен поддерживать связь с нашими тылами. Вскоре я заметил группу бойцов в форме наших горнострелковых отрядов. Оказалось, что они, получив радиограмму о месте и времени нашей высадки, ждали нас.

Часа через два, идя по натоптанной в снегу тропе, мы прибыли в расположение разведывательного отряда. Мы знали, что командует отрядом сам начальник альпинистского отделения штаба Закавказского фронта военинженер 3-го ранга[12] Гусев и что кроме него в отряде еще два опытных инструктора-альпиниста. Лейтенанты Хатенов и Кельс.

Леонида Кельса мы хорошо знали, он проводил с нами занятия по скалолазанию. Все бойцы отряда, как и наша группа, расположились в домиках, ранее используемых пастухами, пасшими летом овец на высокогорных пастбищах. Все разведчики отряда были великолепно экипированы, одеты в новую форму горных частей и обуты в горные ботинки с кошками. В отряде имелось необходимое количество спальных мешков, хватало таблеток сухого спирта для приготовления горячей пищи и чая. Увидели мы и новинку – два разборных домика, которые предстояло установить на нашей будущей базе. Что касается подготовки бойцов отряда, то уже через несколько дней я увидел, что действуют они не хуже разведчиков нашей бригады.

Отряд вышел в поход через сутки, рано утром, когда красный диск солнца только поднимался над горным хребтом. Передвигались в горах на лыжах, которыми все бойцы отряда хорошо владели. Лично мне до них было тогда очень далеко. На тренировках, отрабатывая быстрые спуски со склонов с крутыми поворотами, я уже поломал несколько лыжных палок, зарываясь при этом в снег. За эту порчу казенного имущества я выслушал много чего в свой адрес от нашего отрядного старшины. Была уже ясная морозная ночь, когда отряд вошел в ущелье, ведущее к хребту, через который шел перевал. Там и должен был базироваться наш отряд. Еще пара часов марша, и мы вышли на ровную заснеженную площадку. Но об отдыхе никто из нас и не думал. Боевое охранение с пулеметами расположилось на нависающих скалах, а остальные бойцы занялись оборудованием лагеря. Уже к утру были собраны и установлены домики, вырыты в снегу пещеры, по периметру выложены из камней укрытия для огневых точек. А мы в это время разворачивали и готовили к работе свою аппаратуру. Я, Саня Пинкевич и Серго Берия, забравшись на вершину и сориентировавшись по компасу, развернули антенну радиостанции в сторону Тбилиси, а другую антенну, «бегущей волны», вытянули в сторону немецких позиций.

Весь следующий день бойцы отряда поочередно отдыхали и вели наблюдение с господствующих высот. А мы начали свою работу. Серго с двумя бойцами, знавшими немецкий язык, по очереди дежурили у поискового приемника, вращая маховик настройки частоты. Сначала в наушниках ничего, кроме шума, треска и свиста, не было. Но во второй половине дня мы с Пинкевичем, сидя у развернутой крупномасштабной карты, услышали радостный выкрик:

– Есть! – Это Серго нашел частоту, на которой работали радиостанции егерей. Лейтенант торопливо начал заполнять карандашом бланк радиоперехвата. Один из бойцов, глядя в бланк, негромко диктовал нам с Саней, и мы отмечали полученную информацию о противнике на карте. А к вечеру Серго Берия уже составил для разведотдела штаба фронта радиограмму о состоянии сил и средств немецких егерей. Так, посменно, мы плодотворно проработали целые сутки. За это время с нашей базы ушла в сторону перевала Морды разведывательная группа под командованием лейтенанта Кельса. В последней полученной нами радиограмме был приказ – выяснить, есть ли там противник.

Я в тот вечер дежурил на радиостанции «Север». Вообще, когда выяснилось, что в ОСОАВИАХИМе меня подготовили не хуже омсбоновских радистов, это стало моим основным рабочим местом. Штатный радист нашей группы физически не мог один сидеть целые сутки у рации, а Серго тогда по двадцать часов в сутки слушал немцев или обрабатывал полученную информацию. Он даже ел, не отходя от поискового приемника.

– Товарищ капитан! – Серго сбросил наушники и подскочил к сидящему возле карты командиру отряда Гусеву.

# Примечания

1

Фрог-мен – «Человек-лягушка», одно из прозвищ бойцов разведывательно-диверсионных подразделений ВМС на Западе.

2

ОМСБОН – Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР.

3

Приводится часть подлинного ответа начальника Морского Генерального штаба в МВД.

4

Текст подлинный.

5

В марте 1953 года МГБ и МВД были слиты в одно министерство, которое возглавил Л. П. Берия.

6

Девятый отдел МВД СССР организован 30 мая 1953 года. Именовался «Бюро специальных заданий».

7

В годы ВОВ командир роты Особого назначения разведотдела штаба Балтийского флота. Первого в нашей истории подразделения водолазов-разведчиков.

8

Пневмоторакс – схлопывание легкого при повреждении грудной клетки. Происходит при попадании воздуха в загрудинную область.

9

Создатель и первый начальник Военного института иностранных языков.

10

Рома́н Никола́евич Ким – русский советский писатель, автор популярных шпионских романов, в 1920–1940-е годы сотрудник японского отдела советской разведки (ИНО ОГПУ).

11

До введения в 1943 году погон два кубика обозначали звание «лейтенант».

12

Звание технического состава РККА. Данная система специальных воинских званий существовала до 1943 г. Соответствует званию капитан.