Сергей Кольцов
Один на один с металлом

© Кольцов С.П., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Часть первая
«От тюрьмы до сумы»

Глава 1
Арест

Телефонный звонок прозвучал одновременно со скрипом несмазанных петель открываемой двери. А я же еще вчера говорил коменданту объекта, чтобы смазал петли солидолом, еще и свою помощь предложил. А он тогда убежал, сославшись на вечную занятость. Я машинально взглянул на часы. Восемь пятьдесят три, официально наш рабочий день начнется через семь минут. Я кивнул двум вошедшим в кабинет офицерам и метнулся к телефону, стоящему на столе возле окна.

– Капитан-лейтенант Черкасов слушает, – я левой рукой схватил телефонную трубку, а правой отодвинул стоящий на моем пути стул.

– Витя, слушай меня внимательно. Прямо сейчас, не выходя из кабинета, уничтожаешь всю информацию, все свои черновики по твоему формируемому отряду. Вообще все, что касаемо нашей бригады. Насколько я тебя знаю, зажигалка и булавка у тебя всегда в карманах брюк.

– Так точно, Наум Исаакович, – привычно вырвалось у меня. Генерал Эйтингон говорил быстро, и в чувствительной мембране телефона был слышен еще какой-то посторонний шум. Что же там может происходить в кабинете генерала? Но Наум Исаакович зря горячку пороть не будет. Он настоящий разведчик, способный в доли секунды оценить ситуацию. Значит, и мне тоже надо действовать быстро.

Я выхватил из левого кармана моих черных морских расклешенных брюк зажигалку. Боковым зрением увидел, как на меня молча смотрят майор Петров и капитан Иващенко. Мы все трое работали в одном кабинете, хотя задачи у нас совершенно разные. Я вообще-то, честно говоря, здесь временный квартирант. Общие у нас только телефон и пишущая машинка, стоящие на моем столе возле окна.

Не обращая внимания на удивленные взгляды офицеров, я достал из своего письменного стола ворох листов, переписанных от руки, и несколько отпечатанных. Печатал, кстати, я сам, поскольку машинистки у меня в подчинении нет. Если точно, то пока в моем подчинении вообще никого нет. Хотя уже неделю назад я официально назначен начальником штаба морского разведывательно-диверсионного отряда. Кстати, со дня на день придет приказ о присвоении мне звания капитана третьего ранга. Звание досрочно, за прошлогоднюю операцию в Корее. Нашего отряда, как и всей бригады Особого назначения, в природе еще не существует. Вот эта куча бумаг и есть собственно штат формируемого отряда морских разведчиков-диверсантов. Так, во всяком случае, мы пока предполагаем. Мы – это я, генерал Эйтингон, ну и наш начальник управления, генерал Судоплатов. Еще имеются задачи будущего отряда и список кандидатов на командные должности. Насчет формируемого соединения. Тут, как говорится, лучше поздно, чем никогда… Наш Отдельный отряд разогнали семь лет назад, да, видать, война в Корее нашим генералам и адмиралам много чего показала. Хотя бы то, что порох всегда нужно держать сухим и не следует в спешке создавать разведгруппы и отряды, как в сорок первом или три года назад, в Корее, когда там уже вовсю полыхала война. Кстати, в Советской армии, в общевойсковых и танковых армиях три года назад начали создавать отдельные роты специального назначения. Пора бы и адмиралам на флоте задуматься о воссоздании частей водолазов-разведчиков. Англичане и американцы со своими фрог-менами[1] сейчас нас здорово опережают.

Кстати, у армейских рот спецназа задачи весьма ограничены. Официально их основная задача – поиск и уничтожение мобильных носителей ядерного оружия в оперативном и оперативно-тактическом тылу противника. По большому счету и для этих задач двух или трех рот, по количеству армий в военном округе, тоже будет явно маловато. Поэтому и создается, вернее, воссоздается, наша бригада Особого назначения.

Как я мыслю, в военных округах тоже нужно создавать бригады специального назначения со своей авиаэскадрильей. Как это у нас в ОМСБОНе[2] было. В эскадрилье должны быть и транспортные самолеты, и многоцелевые вертолеты. Я это в Корее хорошо понял на примере наших американских коллег.

Но такие бригады в армии вряд ли появятся. По крайней мере, в ближайшем будущем, поскольку армейские генералы нас, разведчиков, мягко говоря, не жалуют. Помню, как растолковывал мне это мой друг Баир Доржиев три года назад. Он тогда служил в разведотделе штаба округа и, будучи в командировке, заехал к нам с Айжан в гости.

– Ты пойми, Витек, в армии офицеру много думать по штату не положено. Это я тебе кроме шуток говорю, – взглянув на мое недоуменное лицо, улыбнулся Баир. – Армия воюет массой, давя противника своей огневой мощью. Какой-нибудь командир танкового или мотострелкового взвода, действующего в составе батальонной тактической группы, это примерно как рядовой, ну, может, ефрейтор, в разведгруппе. Он и мыслит только в установленных его командованием рамках. Может быть, для общевойсковиков так и надо…

– Вот только выходя из этих рамок, попадая, например, в окружение, они становятся просто пушечным мясом, неспособным думать. Как это было в сорок первом и в сорок втором.

– Зато у нас все по-другому. Помнишь главный принцип обучения в вашем ОМСБОНе или в нашей дальневосточной бригаде.

– Ты о чем конкретно, поясни, – я оторвался от тарелки с бешбармаком.

– А о том, что в наших частях каждый боец умел тактически мыслить, в том числе и за противника. Для этого каждый разведчик готовился с учетом возможности и умения командовать отделением или минометным расчетом. А каждый сержант или офицер должен был уметь выполнять функции командира на одну или две ступени выше занимаемой должности.

– Баир, ну это же азы нашей профессии. Если в тылу противника действовать по шаблону, то тебя быстро вычислят и уничтожат, – вырвалось у меня.

– Витя, дай толком поесть человеку, – сказала моя жена Айжан, забирая у меня пустую тарелку.

– Когда в сорок втором в Белоруссию и на Брянщину начали забрасывать наши организаторские группы, то наши рядовые бойцы обучали военному делу окруженцев и вчерашних колхозников. А потом они командовали взводами партизан, сержанты отрядами, а офицеры партизанскими бригадами.

– Кроме того, каждый наш боец знал штат и тактику немецкой пехотной роты в различных видах боя. Зная это, боец прекрасно понимал, как противник будет действовать при поиске и уничтожении разведгрупп.

– Вот, вот, – усмехнулся Баир.

– Такого вольнодумства общевойсковые генералы не любят. Тем более когда рядовые бойцы имеют подготовку на уровне младших офицеров линейных частей.

– Ты, Витя, не думай, что это только наши генералы и адмиралы все такие злодеи и вредители. Нестандартно думающих подчиненных в любой армии мира особо не жалуют. Ты пока в своем институте грыз гранит науки, я это дело отслеживал и развернутые справки для начальства писал, – улыбнулся Доржиев.

– Так вот, после окончания Второй мировой англичане расформировали все свои части коммандос, а американцы части рейнджеров. Ну а у нас, как мне знающие люди говорили, к этому Генштаб тоже руку приложил. Один из аргументов был такой: много денег уходит на содержание элитных частей.

– У вас ведь в ОМСБОНе денежное довольствие рядового разведчика было как у младшего офицера в пехоте, – Баир, усмехнувшись, взглянул на меня.

– Так у нас и выполняемые задачи, отбор и подготовка были такие, что пехотному Ваньке-взводному или ротному даже и не снилось.

– Не кипятись, Витя, и не агитируй меня за советскую власть, – улыбнулся тогда Баир.

Было это три года назад, а сколько с тех пор воды утекло. Этот разговор мне вспомнился, пока я смотрел на отпечатанный лист с задачами морского отряда бригады Особого назначения. Щелчок зажигалки, и огонь начал пожирать два смятых листа. Я машинально пробежал глазами то, над чем мучительно думал и несколько раз переделывал. То, что скоро превратится в черный скукоживающийся пепел. Глаз зацепился за выписку из доклада начальника Морского Генерального штаба адмирала Исакова: «… наличие пловцов-подрывников в системе ВМС нецелесообразно…

– применение пловцов-подрывников является чисто эпизодическим;

– успешность и эффективность их использования является чрезвычайно низкой;

– борьба с пловцами-подрывниками не представляет трудностей»[3].

Огонь коснулся моих пальцев, и я выпустил горящий лист. Дым начало вытягивать в форточку.

Читая последнюю фразу, я хмыкнул и стал смотреть, как огонь жадно пожирал листок с мнением большого флотского начальства. А насчет низкой эффективности… За все время Второй мировой войны подводные диверсанты всех стран уничтожили около двадцати боевых кораблей, включая линкоры и крейсера. Да еще около шестидесяти транспортных судов. Плюс гидротехнические сооружения вроде мостов, шлюзов и военные объекты на берегу.

Я стряхнул пепел с пальцев и зажег следующий лист. Пока он горит, стал читать закрытую справку, полученную мной из архива МВД. «В июле 1946 года министр внутренних дел Круглов подготовил предложение передать флоту захваченные в Германии материалы на тему: «Военно-морской пловец-подрывник» и интернированного немецкого инженера Неймаера, посвятившего разработке этой темы всю жизнь. Среди прочего Министерством внутренних дел предлагались резиновый комбинезон, не стесняющий движений при плавании, одежда и бесшовное белье, не создающее потертостей тела при интенсивном длительном плавании и движении, ножные плавники, позволяющие без помощи рук сохранять направление движения или, по желанию, изменять его, пила для распиливания противоторпедных сетей, взрывчатое вещество повышенной мощности для взрывов в воде…»[4]

Огонь охватил лист, и я, не дочитав, выпустил горящее облачко из рук.

Кто же, интересно, надоумил боевого адмирала, потерявшего ногу во время битвы за Кавказ, подготовить такой ответ?

Сам-то Иван Степанович Исаков, хотя и начал воевать еще в Первую мировую и гражданскую, о разведке имеет весьма смутное представление. А вот к его окружению в Главном морском штабе должен был внимательно присмотреться Смерш. Это ведь натуральное вредительство! Не за это ли адмирал Исаков был снят с должности вместе с главкомом ВМФ адмиралом Кузнецовым? Поэтому наш отряд водолазов-разведчиков и создается сейчас в МВД, а не на флоте…

Беру последний напечатанный на машинке лист. В глаза бросается заголовок: «Задачи морского разведывательно-диверсионного отряда бригады Особого назначения МВД[5] СССР»:

«– …проведение диверсий на важнейших военно-морских базах и объектах главных агрессивных государств;

– осуществление актов террора в отношении наиболее активных и злобных врагов Советского Союза из числа деятелей капиталистических государств, особо опасных иностранных разведчиков, главарей антисоветских эмигрантских организаций и изменников Родины;

– организация похищений и доставка в СССР новейших образцов военно-морского вооружения и военной техники капиталистических государств…

В целях выполнения вышеизложенных задач отряд…

– выявляет и изучает военно-морские базы…

– изыскивает подходы к этим базам и насаждает на них агентуру;

– … проведение в особый период, а при необходимости и в мирное время активных разведывательных и диверсионных операций;

– скрытный выход водолазов-разведчиков на берег противника и действия на его коммуникациях;

– водолазный поиск и разграждение оборудования противника перед проведением морских десантных операций».

И тут, почувствовав изучающий взгляд двух пар глаз, я обернулся.

– Здравия желаю, товарищи офицеры, – я взглянул Петрову прямо в глаза. Он стоял вполоборота ближе ко мне.

– И вам доброго утра, Виктор Васильевич, – насмешливо ответил мне майор и улыбнулся. – Спалить нас всех решили с утра пораньше. Так это у вас очень даже может получиться. У нас на этаже ни один огнетушитель в случае пожара точно не сработает. Да и на двух нижних этажах, наверное, тоже. Когда наш девятый отдел[6] в мае сюда переезжал, я в хозяйственном отделе огнетушители получал. Пару штук решил проверить. Увы, ни один тогда не сработал, – развел руками Петров.

Я молча кивнул. Знаю, что этот трехэтажный бывший купеческий особняк хотя и построен из красного кирпича, но все внутренние перекрытия и внутренние стены у него сделаны из дерева. А с учетом того, что мы располагаемся в одном из маленьких неприметных переулков на выезде из Москвы, то и пожарные сюда тоже не быстро доедут.

Капитан Иващенко молча смотрел на меня, не задавая лишних вопросов. Да это и ни к чему, ведь в центральном аппарате разведки новичков не держат, так что думать и анализировать Петров и Иващенко явно умеют не хуже меня. Это я, приехавший в Москву двенадцать дней назад, не знаю, чем они занимаются. Но они-то прекрасно знают, кому я подчиняюсь и кто мне мог отдать приказ… сжечь всю документацию.

– Виктор Васильевич, – на меня в упор посмотрел Иващенко, – я вчера поздно вечером ехал на наш загородный объект. Так вот, все шоссе было заполнено колонной бронетехники. В Москву входила большая колонна танков и бронетранспортеров. Я сам сидел за рулем «эмки» и хорошо разглядел солдат и технику. Это танковый и мотострелковый батальоны, видимо, Таманская дивизия. Хотя, может быть, и Кантемировская. Так что остальное додумывайте сами, товарищ капитан-лейтенант.

После услышанного у меня лихорадочно заработала голова. «Приказ о вводе войск в столицу мог отдать только министр обороны Булганин, – мелькнула у меня мысль. – А это значит…»

– Насколько я знаю историю Российской империи, так всегда начинались все военные перевороты, – вырвалось у меня.

– Как удавшиеся, так и провалившиеся. К последним, например, относится восстание декабристов. Если отбросить разговоры о народном благе, то здесь мы видим классику жанра. Заговор в офицерской и генеральской среде и использование солдатской массы втемную, – чуть подумав, добавил я.

– Паны дерутся, а у холопов чубы трещат, – оценивающе посмотрел на меня Иващенко. – Хотя, как говорил товарищ Сталин, все исторические аналогии не совсем уместны. Поэтому выполняйте полученный вами приказ. Только одна просьба, Виктор Васильевич, – капитан широко улыбнулся. – Чтобы действительно не устроить пожар, жгите вашу документацию по одному листу и откройте, пожалуйста, окно. Благо окна нашего кабинета выходят во двор… Ладно, я его сейчас сам открою, – шагнул к окну Иващенко.

– А мы пока покурить во двор выйдем, – тактично добавил Петров.

Я в ответ в знак благодарности лишь кивнул.

Сжигая очередной лист, я бегло прочел:

«– командир отряда дважды Герой Советского Союза Виктор Николаевич Леонов

– старшина отряда – Герой Советского Союза Семен Михайлович Агафонов

– заместитель командира отряда по водолазной подготовке Прохватилов[7] Иван Васильевич».

Огонь стал подбираться к пальцам, и я бросил горящий листок в окно, не дочитав фамилию заместителя командира по воздушно-десантной подготовке. В голову полезли тяжелые мысли, и заныло в груди. Опять дало о себе знать прошлогоднее ранение. Пневмоторакс[8] – это все-таки не шутка.

Глубоко вдохнув, я боком уселся на подоконник. Двор был сплошь зеленым из-за росших в нем высоких лип и раскидистых конских каштанов. И хотя липы уже отцвели, запах липового цвета до сих пор чувствовался. Пять дней назад, увидев, как наша уборщица Мария Трофимовна собирает цветки липы, я охотно присоединился к ней. Поэтому сейчас я пью великолепный напиток, заваривая цейлонский чай с пахучим липовым цветом. Кстати, бумаги я уже все спалил, теперь можно и чайку попить. Благо электрический чайник и все чайные принадлежности стоят в шкафу. Думая о предстоящем чаепитии, я посмотрел на отрывной календарь, висящий на стене над столиком, который мы неофициально величали чайным.

На листке было двадцать седьмое июня.

– Значит сегодня двадцать седьмого июня тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, – вслух произнес я.

Вчера вечером я разговаривал по междугородке с Айжан. И с дочерью Машей поговорил, ей уже семь лет. В этом году ей идти в школу. Вчера я с радостью сказал Айжан, что сегодня после обеда поеду получать ордер на двухкомнатную квартиру. Еще сказал, чтобы жена начала упаковывать вещи. А теперь что будет?

Открыв шкаф, я взял на нижней полке веник с совком и начал заметать с пола пепел.

Так что же это происходит в столице страны и чей это дьявольский план так успешно реализовывается? Если сегодня родные «тридцатьчетверки» для нас стали не свои. Для нас – это для генерала Судоплатова, генерала Эйтингона, полковника Серебрянского, ну и для меня.

Русские курносые мальчишки в защитных гимнастерках и танковых комбинезонах сейчас тоже для нас не свои. А если им навстречу выйдут танковые части мотострелковой дивизии Дзержинского? Об этом даже страшно подумать. «Так, успокойся, товарищ капитан-лейтенант», – мысленно приказал я себе. Сделал глубокий вдох носом, задержал дыхание. Болезненно заныло в правой части груди. Как говорили древние римляне, всегда ищи, кому это выгодно. Это часто повторял нам преподаватель военной истории пожилой сухощавый полковник с пронзительным взглядом серых глаз.

– Вы, товарищи офицеры, обязаны уметь видеть то, на что лишь смотрят другие. А поскольку сегодня тема занятия «Наполеоновские войны», то с этого и начнем… О чем говорит известная картина «Переход Суворова через Альпы», поясните нам, пожалуйста, товарищ Белый, – обратился преподаватель к сидящему рядом со мной старшему лейтенанту. Кстати, нося такую фамилию, Алексей имел типичную южную внешность – иссиня-черные волосы и смуглый цвет кожи. Впрочем, на Кубани, среди казаков такая внешность вовсе не редкость.

Поднявшись, Алексей замялся. Видно было, что умные мысли совсем не лезли в его голову, привычную решать более приземленные задачи. Но Лешка не растерялся и заговорил штампованными заготовками.

– Картина говорит о высоком морально-психологическом духе солдат и офицеров русской армии… – Чуть замявшись, продолжил: – Русские войска под командованием генералиссимуса Суворова освобождали народы Европы от наполеоновской тирании…

– Садитесь, – махнул рукой полковник. – Вы не на политзанятиях, батенька. Поэтому настоятельно прошу включать голову. Вы ведь не в танковых войсках раньше служили, а в контрразведке Смерш. К тому же вы попутали эпохи. Великую Отечественную войну советского народа и тогдашние межъевропейские разборки.

Пожилой преподаватель, начинавший службу в разведке еще при царе, лично знал генерала Биязи[9] и его требования. Полковник окинул взглядом притихшую аудиторию:

– А теперь, товарищи офицеры, я сформулирую вопрос более конкретно. А зачем русские люди воевали и умирали на территории Италии, Швейцарии и Австрии? Зачем и кому это нужно было в России?.. И еще подумайте, кому за пределами России было нужно убийство императора Павла и как это связано с последующим участием русской армии в Наполеоновских войнах. Знаменитых сражениях при Фридланде и Аустерлице, где русская армия понесла большие потери… Ну, кто рискнет первым? – полковник снова оглядел аудиторию. – На зачете этот смельчак получит на один балл выше.

Эх, была не была! Я тогда поднял руку. Преподаватель снисходительно кивнул. Поднявшись, я начал сбивчиво излагать свою мысль:

– В первой половине восемнадцатого века Российская империя начала интенсивно осваивать территорию Южного и Среднего Урала. Растущему государству как воздух нужна была своя развитая металлургическая промышленность, налаженная система добычи железной и медной руды.

Помолчав, я добавил:

– А также требовалось организовать на Урале геологоразведку, а позднее добычу минералов, драгоценных камней, а также золота и серебра. Словом, всего того, что добывают на Урале сегодня. А тогда отправленный царем Петром Первым Никита Демидов начал, а его сын Акинфий продолжил строительство медеплавильных заводов, где отливали пушки для армии и флота. На чугунолитейных заводах Демидовы наладили производство мортир и ядер, – быстро проговорив все это, я на мгновенье замолк, перехватив заинтересованный взгляд преподавателя. – В то же время российское подданство принял младший жуз киргиз-кайсаков, кочевавший по территории Южного Урала. В том числе в тех местах, о которых я говорил и где были залежи меди и других полезных ископаемых. Если кто служил на Кавказе, вспомните чеченцев. У них такое же родовое деление, только рода тейпами называются… Киргиз-кайсаками в царской России называли казахов, – чуть помедлив, пояснил я. – Жуз – это название рода у казахов. А то, что он младшим называется, так это по политическому влиянию в степи, а не по численности населения. Вообще у казахов три жуза – старший, средний и младший. Соответственно, в то время они кочевали на юге, в центре и на севере современного Казахстана.

– Не отвлекайтесь от темы, – прервал мои воспоминания времен битвы за Кавказ преподаватель.

– Так вот, идущая на юго-восток Российская империя столкнулась с проблемой постоянных набегов разбойничьих шаек, захватывавших людей в плен и разорявших не только русские поселения. До семидесятых годов прошлого века в окрестностях Оренбурга, Орска или Уфы можно было получить на шею аркан и быть проданным на невольничьих рынках Хивы, Бухары или Коканда. А за спиной этих рабовладельческих государств тогда стояла Англия. К сожалению, об этих событиях не создано литературных произведений, вроде повести известного писателя «Казаки». Эту повесть о терских казаках написал боевой офицер, сам участник Кавказской войны – поручик Лев Толстой. Увы, об оренбургских казаках, двести лет проливавших свою кровь на Оренбургской пограничной линии, подобное никто никогда не писал.

– Так какое же отношение убийство Павла Первого имеет ко всем этим событиям? – с интересом спросил преподаватель.

– Павлу Первому явно надоело читать донесения о гибели казаков на пограничной линии, о разорении казахских кочевий и башкирских аулов и о продаже российских подданных на невольничьих рынках Средней Азии… Так вот, для уничтожения Хивинского ханства в поход был отправлен донской казачий корпус под командой генерала Орлова. А после убийства царя, которого заговорщики объявили сумасшедшим, ими был запущен слух, что царь отправил войска на завоевание далекой Индии. Следовательно, в сохранении Хивинского ханства, как инструмента постоянного давления на Россию, были заинтересованы англичане. Для этого и потребовалось убийство главы Русского государства, – твердо закончил я.

– Садитесь, Черкасов, оценка «отлично», – улыбнулся преподаватель. – Про Оренбургскую пограничную линию я, грешным делом, сам не сразу подумал. А ведь последний большой набег на Оренбург был в 1861 году. Как раз в год отмены крепостного права в нашей стране. Но, кроме этого, была еще и экономическая составляющая военного заговора. Напомню, товарищи, что к моменту вступления на престол императора Павла Россия была крайне социально несправедливым государством. Напомню, что в феврале тысяча семьсот шестьдесят второго года был принят Указ «О Вольности дворянства». В нем говорилось, что дворяне, составляющие правящий класс в Российской империи, вольны делать что хотят. То есть могут служить государству на военной или гражданской службе, но если не захотят, то могут и не служить, а прожигать жизнь в своих поместьях. До этого указа, напомню, дворяне обязаны были служить государству. Именно за это их предки, именовавшиеся «детьми боярскими», получали от государства поместья с крестьянами, которые обязаны были содержать помещика и его семью, пока тот защищает Отечество. Крестьяне были лично свободны, крепостное право с просвещенного Запада к нам тогда еще не пришло. «Дети боярские» защищали страну на поле боя, а крестьяне работали для того, чтобы прокормить их и их семьи.

Кстати, само слово «поместье» означает земельное владение «по месту службы». То есть пока ты служишь, то пользуешься поместьем. Не явился в боевой поход или дрогнул в бою – поместье отбиралось. Так что жизнь «детей боярских» в Московской Руси не была легкой.

Так вот, после этого указа дворяне, чьи предки были настоящим воинским сословием, начали постепенно превращаться в социальных паразитов. Классический пример – главный герой поэмы Пушкина «Евгений Онегин». Паразит и убийца своего друга. А в нашей стране тогда был настоящий социальный расизм. У каждого из этих господ были крепостные, которых они называли просто рабами. За людей их, естественно, они не считали. Все логично: как можно считать человеком того, кого ты проигрываешь в карты или покупаешь на базаре? Кстати, многие из дворян перестали считать себя русскими, мня себя частью просвещенной Европы. Да и говорили они в основном на французском языке, а не на языке русского быдла.

Говоря профессиональным языком, на тот момент почти вся эта социальная группа была агентурой английского влияния. Почему именно английского? Ведь между собой они говорили по-французски. Опять напомню первую главу из «Евгения Онегина», где говорится, как «… по Балтическим волнам за лес и сало возят к нам». Эти лес, сало, пенька и зерно, добытые потом русских мужиков, затем морем шли в Англию. Поскольку та была мощной морской державой, пенька для канатов была главным российским экспортом для британского парусного флота. А у Англии было чем платить за это русским помещикам. А те, кто выступал против поставок стратегических товаров потенциальному противнику, жестоко за это поплатились.

Я сейчас процитирую записки одного из декабристов, фон Визена. Это не автор «Недоросля», а его однофамилец, – пояснил преподаватель. – «Англия снабжала нас произведениями и мануфактурными, и колониальными за сырые произведения нашей почвы… Дворянство было обеспечено в верном получении верных доходов со своих поместьев, отпуская за море хлеб, корабельные леса, мачты, сало, пеньку, лен. Разрыв с Англией, нарушая материальное благосостояние дворянства, усиливал в нем ненависть к Павлу. Мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти всеобщей».

И еще, товарищи. Император Павел фактически начал революцию сверху. Он объявил, что помещичьи крестьяне для государства такие же подданные, как и их господа, а вовсе не бесправные рабы. Еще было объявлено, что на своих помещиков крестьяне должны работать не более трех дней в неделю. Вполне естественно, что дворяне-рабовладельцы восприняли этот указ как первый шаг к полной отмене крепостного права. Также Павел прекратил гонения на старообрядцев, уравнял их в правах с православными и мусульманами. Напомню, что старообрядцы – это православные христиане, не принявшие нововведений патриарха Никона в семнадцатом веке. В Российской империи они были лишены всех гражданских прав. А составляли они, по разным подсчетам, до четверти всего русского населения. Старообрядцы и иудеи, оказавшиеся в России после разделов Польши, были людьми даже не второго, а третьего или четвертого сорта.

Итак, Павел Первый был убит одиннадцатого марта тысяча восемьсот первого года. Кстати, офицеры-заговорщики предлагали ему сохранить жизнь в обмен на письменное отречение от престола. На это Павел ответил: «Вы меня, конечно, убьете, но я все равно останусь русским императором».

– Настоящий мужик, – с уважением произнес кто-то с задних рядов.

– А вот последний русский император, оказавшись среди генералов-заговорщиков в феврале тысяча девятьсот семнадцатого года, кстати, будущих белогвардейцев, от престола отрекся. Ну а за спинами тогдашнего Временного правительства также торчали английские уши. Кстати, английский посол был первый, кого заговорщики известили об успешном перевороте. Царем они объявили цесаревича Александра. Это был мерзавец, отцеубийца и английский агент на русском троне, – с неприязнью сказал преподаватель.

В это же время дворцовый переворот был произведен и в Австрии. После этого русские и австрийские солдаты стали проливать свою кровь за интересы англичан. А нашествие Наполеона на Россию в тысяча восемьсот двенадцатом году имело цель лишь оторвать Россию от Англии. Еще один интересный факт: когда умирал фельдмаршал Кутузов, он просил царя не лить русскую кровь в Европе после изгнания французов из России. По преданию, ответив отказом, царь спросил полководца: простишь ли ты меня, Михаил Илларионович? «Я-то прощу, а вот Россия нет», – мудро ответил старец.

Благодаря деяниям самого высокопоставленного английского агента влияния Александра Романова, – при этих словах в глазах полковника сверкнули огоньки, – Россия потеряла в Наполеоновских войнах самую активную, лучшую часть своего мужского населения. Эти люди не оставили после себя потомства. Поэтому во время столкновения с объединенным Западом, во время Крымской войны, наша страна потерпела поражение. Это неудивительно, ибо те, кто служил в русской армии офицерами, родились от тех, кто в массе своей не рвался защищать Родину в тысяча восемьсот двенадцатом году. «Что мне честь, если нечего есть», – говорит боевому офицеру один из таких «полководцев» в «Севастопольских рассказах» Льва Толстого. А автор, боевой артиллерийский офицер, знал, о чем говорил.

В окно вместе с порывом ветра влетел зеленый липовый лист, оторвав меня от воспоминаний. Боль из груди до конца все-таки не ушла.

– Это вы Виктор Васильевич Черкасов? – раздался незнакомый властный голос.

Я обернулся. В кабинет уже вошли четверо в военной форме. Майор, два лейтенанта и капитан. «Почему же дверь не заскрипела?» – мелькнула у меня в голове нелепая мысль.

– Вы арестованы, гражданин Черкасов, – будничным равнодушным голосом объявил мне майор.

– Предъявите ордер прокуратуры на мой арест, – сглотнув комок в горле, как можно спокойнее ответил я, поднимаясь с подоконника.

Майор протянул мне лист бумаги. Бросилась в глаза первая страница; «В связи с участием в антигосударственном заговоре…». Бегло прочитав текст, я обратил внимание, что документы не имеют ни подписи, ни печати… По рассказам Романа Николаевича Кима[10] я знал, что в подобных документах обязательно должна быть подпись прокурора, завизированная печатью.

– Майор, это филькина грамота, а не документ, – посмотрел я прямо в глаза офицеру.

Майор на мгновение смешался, но затем, переглянувшись с капитаном, взял себя в руки.

– Гражданин Черкасов, мы выполняем приказ, поэтому попрошу вас проехать с нами. Все объяснения и соответствующие документы вы скоро получите.

– Ну, что же, как говорится, сила солому ломит, – согласился я.

– У вас есть оружие, гражданин Черкасов? – спросил майор.

Я отрицательно мотнул головой.

Ко мне подошел капитан и, выполняя формальную обязанность, нехотя похлопал по моим карманам. Было видно, что ему как-то не очень приятно обыскивать и арестовывать офицера, имеющего на груди две золотые и одну красную нашивку за ранения и орденские планки. Я достал из внутреннего кармана кителя удостоверение личности и партийный билет, а из карманов брюк вынул зажигалку, булавку и ключи от рабочего сейфа. То, что в сейфе находятся мои боевые награды, я говорить не стал. Сами найдут, благо что мой рабочий стол уже опустел. В общежитии МВД, в комнате, где кроме меня остановились еще два командированных офицера, искать нечего. Только смена белья и, как говорится, мыльно-рыльные принадлежности, да еще роман Достоевского «Братья Карамазовы», который я перечитываю второй раз.

– Снимите часы, Черкасов, – бросил мне майор, а потом обратился к капитану: – Останешься здесь и все осмотришь.

– Есть, товарищ майор, – по уставу с готовностью ответил тот, положив мои трофейные швейцарские часы вместе с остальными изъятыми у меня предметами.

Меня вывели из здания на улицу и посадили в закрытую тюремную машину. Я не мог точно определить, сколько длился наш путь. Машина доставила меня, как я узнал впоследствии, в тюрьму Лефортово. Хотя правильно будет не тюрьма, а следственный изолятор.

Меня обыскали, на сей раз по-настоящему, и нашли в заднем кармане брюк бумажник, который я забыл отдать в кабинете. Потом поместили в одиночную камеру. Она представляла собой клетушку метра три в длину и два в ширину. Зарешеченное окно находилось высоко, и увидеть, что за ним происходит, было невозможно. Привинченная к полу кровать, умывальник и унитаз. Такова была обстановка в моем узилище. Грубо оштукатуренные небеленые стены одним своим видом давили на психику. Мне рассказывали знающие люди, что участвовать в бою, даже лежать под артиллерийским и минометным обстрелом, гораздо легче, чем перенести пытки одиночкой. «Оказывается, наша родная камера ничем не отличается от немецких или американских застенков», – мелькнула у меня нелепая мысль.

Наступило время обеда. В камеру через окошко подали миску жидкого супа и два куска темного тюремного хлеба. Я с трудом заставил себя съесть все это, понимая, что силы мне еще понадобятся. Так начался мой первый тюремный день.

* * *

Почувствовав движение воздуха и шум, я рывком поднялся и сел на кровати, и только после этого окончательно проснулся. Обостренный, тренированный слух не обманул меня и на этот раз. Лязгнула отпираемая дверь, и в камеру вошли два надзирателя. Крепкие, плечистые парни, оба сержанты.

– Переодевайтесь, подследственный, – один из надзирателей бросил на койку тюремную робу. Только тут до меня дошло, что я до сих пор не только в своей форме, но и с погонами офицера морских частей пограничных войск. Для Лефортово это был явный непорядок. А говорить это может только об одном – в стране произошел переворот, и поспешно была произведена серия арестов тех, кто, на взгляд заговорщиков, мог представлять какую-либо опасность. Не совсем, правда, понимаю, каким образом я попал в их число, какой-то каплейт с Дальнего Востока. Поэтому сейчас ни о какой законности и даже формальностях заговорщики не думают.

Уже одетого в тюремную одежду меня повели на первый допрос. Оба мои охранника шли рядом со мной – один впереди, а другой сзади. Впереди шел человек с флажками и периодически подавал какие-то сигналы. «Все ясно, – сообразил я, – не одного меня этой ночью будут допрашивать, и мы не должны видеть друг друга». Мы долго шли какими-то коридорами, и я понял, что мы пришли в другое здание. Проведя мимо множества дверей, меня завели в кабинет. Бросился в глаза большой письменный стол, портрет Ленина на стене, два кресла, стулья и рядом столик. «Чай за ним, наверное, пьют или кофе», – машинально отметил я.

У рабочего стола стояли два человека. Один, высокий, в военной форме с погонами подполковника, другой, полноватый коротышка, был в сером костюме и галстуке. Кабинет ярко освещали две большие люстры.

– Свободны, – небрежно бросил подполковник охранникам. – Вы, Черкасов, хотели увидеть ордер на арест. Ознакомьтесь и распишитесь, – злорадно улыбнувшись, он протянул мне документ. – С этим тоже ознакомьтесь и распишитесь – это опись изъятых у вас при аресте вещей.

Подписав опись, я бегло пробежал глазами ордер. Обвинение то же самое, но уже более конкретное: «участие в заговоре Берии». Документ был подписан заместителем Генерального прокурора генерал-лейтенантом юстиции Китаевым. Прочитав документы, я расписался об ознакомлении.

– Вы даже представить себе не можете, какими доказательствами располагает следствие. Если вы хотите сохранить свою жизнь, то должны сами все рассказать о подготовке государственного заговора. Только это может убедить следствие, что вы действительно раскаиваетесь, – убедительно добавил подполковник, глядя мне прямо в глаза. При этом его лицо со слегка выпирающей челюстью напомнило мне морду бульдога. – Для начала чистосердечно расскажите обо всем, что вы обсуждали в доме, занимаемом семейством Берия, с этими врагами народа. Для чего Берии сейчас понадобилось собирать головорезов со всей страны…

– Прошу выбирать выражения, гражданин подполковник. Я не головорез, а офицер советской разведки. Имею пять боевых орденов за действия в тылу противника… А не за разбой на ночной дороге, – уже более спокойным тоном добавил я. – Кроме того, я выражаю протест по поводу ночного допроса. Насколько мне известно, ночные допросы и другие противозаконные приемы следствия были запрещены Лаврентием Павловичем Берии, когда он стал министром внутренних дел.

Мои слова на допрашивающих меня людей подействовали как красная тряпка на быка.

– Мы не будем придерживаться каких-то правил, допрашивая заклятых врагов советской власти. Я знаю, что в вашем кровавом НКВД никаких формальностей никто никогда не соблюдал. Лично с вами, с Берией и со всей вашей бандой мы будем поступать так же, – заорал штатский. При этом его лицо исказилось и налилось кровью.

«Так, значит, собой ты владеть не умеешь, и эта фраза насчет «вашего НКВД». То, что он не из нашего министерства, это точно, да и, похоже, не из военной разведки. Прокуратура? Партийные органы?» Но тут мягко и спокойно заговорил подполковник, оборвав мои размышления.

– Вы ведь еще так молоды, Виктор Васильевич. Никто и не ставит под сомнение ваши боевые заслуги. А мы лишь хотим помочь вам, и вы должны правильно это понять. Разумеется, мы понимаем, что вы не организатор заговора, – тут подполковник улыбнулся, – и не можете им быть. Организатор антигосударственного и антипартийного заговора – Лаврентий Берия. Кстати, он уже дал признательные показания. Ваш друг Серго Берия, кстати, тоже во всем сознался… Подумайте о своей жене и дочери, наконец. У вас пока еще есть время, – многозначительно посмотрел мне в глаза подполковник.

В кабинете установилась тишина. Допрашивающие меня уселись в креслах, а мне подполковник рукой указал на фигурный резной стул. Еще пять таких стульев стояли возле стены.

– Скажите, почему, прибыв в Москву, вы сразу поехали на Малую Никитскую в дом Берии? – снова включился в допрос штатский. – И вообще, Черкасов, когда вы впервые стали выполнять преступные приказы Лаврентия Берии и его сына?

– Двадцать восьмого октября тысяча девятьсот сорок второго года, – коротко ответил я.

– Вот как! – оживился штатский. – А поподробней, пожалуйста?

– Долго рассказывать, да и профессиональные тонкости работы вам будут малопонятны…

– Ничего, мы с удовольствием послушаем, – прервал меня подполковник, многозначительно посмотрев на штатского. – Думаю, что нам будет даже интересно.

– Хорошо, слушайте, – согласился я. – Второй год Великой Отечественной войны был для нашей страны самым тяжелым. Осенью сорок второго года битва за Кавказ была ожесточенной. Фашисты захватили Нальчик, и тяжелые бои уже шли на подступах к Орджоникидзе. Я считаю, что именно в эти дни там решалась судьба страны. Нефть тогда добывалась только на Кавказе, месторождения в Поволжье, на Урале и в Сибири еще не были открыты. Поэтому фашисты и старались любой ценой, оседлав перевалы Главного Кавказского хребта, выйти в Закавказье и на черноморское побережье. Наши войска отходили в Закавказье через Эльбрусский район, где держала оборону горнострелковая дивизия, оседлав высокогорный перевал Донгуз-орун.

Я замолчал, подбирая слова, потом продолжил:

– Конец октября в горах – это уже зима, особенно на высоте три с половиной – четыре тысячи метров. В это время постоянно бушуют бураны и стоят сильные морозы. Перевалы через хребты часто засыпает глубоким снегом. В этих условиях стрелковая дивизия, к которой мы тогда были прикомандированы, совершала отход через хребет. Бойцы дивизии несли на руках около пятисот тяжелораненых. Но главное, бойцы и командиры дивизии в вещмешках на спинах и на вьючном транспорте вынесли двенадцать тонн молибдена с Тырныаузского горнорудного комбината. Но и это еще не все. Бойцы сумели вывести двадцать пять тысяч голов рогатого скота из племенных совхозов.

Вообще в эти дни через хребет уходили все, кто мог передвигаться, кто не хотел оставаться под фашистами, – вспоминая тяжелые картины прошлого, сказал я. – Альпинисты горных отрядов войск НКВД и созданных позднее таких же отрядов Красной армии навешивали веревки на крутых подъемах, укладывали над большими трещинами настилы с перилами. Вообще, наши альпинисты НКВД были не только проводниками и инструкторами, но часто и просто носильщиками.

Это я насчет головорезов, – косо глянув на штатского, бросил я. Уж он точно никогда в жизни не видел, как в обледеневших горах бойцы вели под руки стариков и старух, несли на носилках детей и больных, а Саня Пинкевич нес за спиной в трофейном рюкзаке немецкого горного егеря трехлетнюю девочку.

А сколько наших ребят из спецчастей НКВД погибло в Кабардино-Балкарии еще перед началом большого немецкого наступления. Наши альпинисты взорвали тогда бóльшую часть заготовленного немцами бензина. Поэтому немецкое наступление неоднократно откладывалось, что и дало время организовать оборону в горах. А гибли наши бойцы в основном после отхода с объекта диверсии. С той стороны ведь тоже были серьезные бойцы, а не воспитанники детского сада – солдаты горнострелковых дивизий и егеря высокогорных батальонов вермахта.

– Вы несколько отвлеклись, пересказывая нам хронику боевых действий, – подал голос подполковник.

– Я не отвлекаюсь, а отвечаю на ваш вопрос, – огрызнулся я. – Вы не хуже меня знаете, что обороной Главного Кавказского хребта руководил маршал Берия, он был главный представитель Ставки Верховного командования. В этой обстановке нашему командованию позарез нужна была информация об обстановке в районе перевала Морды, через который шла тропа в тыл эльбрусской группировки противника. Для проведения разведки на сложном горном участке был сформирован сводный разведывательный отряд. Он формировался в основном из бойцов 394-й стрелковой дивизии, прошедших альпинистскую и горнолыжную подготовку. Бойцов и командиров в отряд отбирал лейтенант Кельс, инструктор альпинистского отделения штаба Закавказского фронта. Отряд альпинистов-разведчиков должен был выйти через ущелье реки Секен на перевал Морды, создать там гарнизон и определить силы и средства противника в ущелье реки Морды. Это в тактическом тылу немецких частей, действующих в районе Эльбруса, – пояснил я молча смотревшим на меня людям. – Группой, где я, сержант войск НКВД, был заместителем командира, командовал лейтенант Берия. Лейтенант Серго Берия был из военной разведки и служил в разведотделе штаба Закавказского фронта, – пояснил я.

На меня посмотрели с интересом, ожидая продолжения рассказа, пока я, замолчав, собирался с мыслями.

– Двадцать восьмого октября мы, десять бойцов и сержантов горного отряда из Особой бригады НКВД, прибыли под Сухуми на аэродром флотской авиации. Там уже находились разведчики из штаба Закавказского фронта, и в их числе был лейтенант Серго Берия. Из нас были сформированы две сводные разведывательные группы. Командиром одной из групп и был назначен Серго Берия, а я у него стал заместителем. Там я первый раз увидел Серго и сам сначала удивился, узнав, что он сын Лаврентия Павловича. Позже я узнал, что Серго так же, как и я, окончил десятилетку в июне сорок первого. Поскольку он учился в школе с углубленным изучением иностранных языков, то свободно владел немецким языком. Но не это было главным, почему этого молодого офицера назначили командиром нашей специализированной, совершенно новой по задачам разведгруппы. А то, что он с детства интересовался физикой, точнее, ее разделами – электротехникой и радиотехникой. Говоря языком психологии, Серго Берия был человеком с классическим техническим мышлением. Учась в средней школе, Серго, кроме того, занимался в радиошколе ОСОАВИАХИМ. Поэтому в свои семнадцать лет это уже был радист весьма высокой квалификации. После начала войны Серго, показав свои знания, добился направления в разведшколу Разведуправления Генштаба, где готовили специалистов для нелегальной работы в Германии. Интересно, что его отец, всесильный нарком, узнал об этом, когда Серго уже учился в спецшколе. Ведь дома Лаврентий Павлович первые несколько месяцев войны вообще не бывал. А его супруга Нина Теймуразовна не стала ему звонить и говорить о поступке сына. Когда Серго окончил спецшколу, получив на петлицы два кубаря[11], уже начиналась битва за Кавказ, и лейтенант Берия был направлен в разведотдел штаба Закавказского фронта.

– Это назначение связано с тем, что его отец руководил битвой за Кавказ? – быстро спросил подполковник.

Я недоуменно пожал плечами:

– Никогда об этом не задумывался… Вообще-то, гражданин подполковник, если бы Лаврентий Павлович хотел облегчить сыну жизнь, то точно не отправил бы его в немецкий тыл…

– В чем же состояло ваше задание? – недовольно перебил меня штатский. – И что же такого нового вы могли делать с сыном врага народа?

С трудом сдержавшись, чтобы не ответить резкостью, я сделал глубокий вдох носом и замолчал. Но подполковник, заинтересованно посмотрев на меня, молча кивнул и, обернувшись к штатскому, бросил:

– Помолчи!

«Так, значит, ты здесь главный», – выдыхая воздух через рот, машинально мысленно отметил я.

– Готовясь к нападению на Советский Союз, гитлеровская Германия очень сильно опередила нас в радиосвязи. Например, всю войну немцы применяли станции радиорелейной связи, чего не было еще ни у нас, ни у наших тогдашних союзников. Но самое главное было в том, что вся тактическая радиосвязь в вермахте, в истребительной авиации люфтваффе и между катерами на флоте была в диапазоне ультракоротких волн. В СССР, к сожалению, до войны радиостанций данного диапазона вообще не было. Более того, даже наши радиоразведчики об этом понятия не имели. Существовавшие в Красной армии радиодивизионы ОСНАЗ вели радиоперехват только в режиме коротких волн. То есть наши могли перехватывать немецкие радиограммы уровня штаба группы армий, штабов корпусов и дивизий. Поэтому немцы на фронте в сорок первом и в сорок втором годах вели радиопереговоры в УКВ-диапазоне открытым текстом. Кстати, в частях ОСНАЗ Красной армии аппаратура радиоперехвата УКВ-диапазона появилась уже к концу войны – радиоприемники «Вираж».

– А у вас в НКВД? – с интересом спросил подполковник.

– Ну, всего, как было, точно не знаю, – я посмотрел на подполковника, – но знаю, что осенью сорок первого наши специалисты демонтировали и изучили УКВ-радиостанцию со сбитого немецкого истребителя. Еще знаю то, что Лаврентий Павлович приказал в кратчайшее время создать компактную переносную аппаратуру радиоперехвата для наших групп и отрядов, действующих в немецком тылу. Так вот, у нашей группы была именно такая аппаратура.

– Одну минуточку, Виктор Васильевич, – заглянув в какую-то бумагу на столе, подполковник обезоруживающе улыбнулся. – В школе младшего начальствующего состава особой бригады НКВД основным предметом обучения было минно-подрывное дело и тактика проведения диверсионных операций. То есть вы ни разу не радист, насколько я понимаю. Так почему же вас включили в эту группу? – впился в меня глазами подполковник.

Я незаметно сделал медленный вдох через нос, потом выдохнул, всем своим видом выказывая недоумение.

«А вот про Чкаловскую школу ОСОАВИАХИМ, где я учился радиоделу, ты от меня не услышишь – и не надейся», – мысленно говорю я подполковнику.

Я уже понял, что, назови я кого-нибудь, этот человек сразу может так же, как и я, быть обвиненным в связях с врагом народа. То есть со мной…

– Во-первых, каждый сержант нашей бригады готовился действовать на одну-две ступени выше должности командира отделения. Кроме умения взрывать и минировать, мы изучили штат и тактику действий немецкой армии. Нас учили тактически мыслить, в том числе и за противника. Во-вторых, в нашей бригаде каждый сержант или офицер был обязан уметь применять все вооружение группы – от снайперской винтовки до радиостанции «Север». Только, в отличие от будущих радистов, мы учились принимать и передавать на ключе только цифровой текст. На это ушло лишь несколько учебных часов в неделю. Да и это было в последний месяц нашего обучения, – глядя в глаза подполковнику, бодро оттарабанил я. – Кроме того, уже к концу октября, после четырех месяцев, проведенных в горах, я знал устройство радиостанции и умел разворачивать антенну ничуть не хуже любого штатного радиста. Кроме этого, каждый из отобранных разведчиков прошел альпинистскую и горнолыжную подготовку. Ну и все мы, и из военной разведки, и из НКВД, имели опыт прыжков с парашютом.

Здесь я, мягко говоря, слукавил. До этого в бригаде и в родном Чкалове я прыгал только с парашютной вышки.

Подполковник кивнул, удовлетворенный моим ответом.

– Ну а что было потом? – подал голос штатский.

– Быстро освоив аппаратуру и потренировавшись в разворачивании антенн, мы двое суток ждали, пока установится в горах погода. Взлет нам разрешили рано утром на третьи сутки, – начал вспоминать я. – Наша группа в двенадцать человек загрузилась в транспортный самолет ПС-84. Техники загрузили транспортные мешки с грузовыми парашютами.

Я, замолчав, боковым зрением взглянул на настенные часы. Час семнадцать. Второй час ночи… однако.

– Разрешите, – обратился я к подполковнику, посмотрев на графин с водой.

Тот кивнул, и штатский налил мне полный стакан воды.

…А тогда на взлете наш транспортник начал заваливаться на левое крыло. Но пилот выровнял самолет, и он стал набирать высоту. А земля под нами стала напоминать карту, которую мы с лейтенантом изучали, готовясь к десантированию.

Взглянув в иллюминатор, я увидел, как с одной стороны ослепительно сверкнуло на солнце Черное море. Линию горизонта скрывала легкая дымка, такая же голубая, как море и небо, и они сливались в одну большую синюю бесконечность. С другой стороны четко был виден причудливый контур горного хребта. Ледяные и фирновые грани его вершин бликовали на ярком солнце. Пройдя вдоль хребта, наш самолет вошел в ущелье Секена. Я смотрел сверху в иллюминатор, сверяясь с картой местности, которая, как на фотографии, отложилась в моей зрительной памяти. Прыгать нам предстояло на нейтральную полосу между позицией немецких егерей и участком, куда должны были выйти наши разведчики.

Прозвучала сирена, а над дверью пилотской кабины загорелась красная лампочка. Мы встали и выстроились вдоль борта.

– Пристегнуть карабины, – прозвучала команда. Защелкали карабины, пристегивая вытяжные фалы парашютов к тросу, натянутому вдоль грузовой кабины. Вновь прозвучала сирена, и вместо красной лампочки над дверью замигала зеленая. Наш самолет шел над плоскогорьем на высоте четырехсот метров.

– Пошел! – скомандовал выпускающий, и лейтенант Берия первый шагнул в открытый люк. Один за другим ребята стали прыгать в ледяную бездну. Подошел мой черед. Оказавшись перед открытым люком, я сделал резкий выдох, подавляя страх, и шагнул в сияющее небо. Ощутив резкий рывок, поднял глаза вверх. Купол моего парашюта раскрылся. Я взялся руками за свободные концы парашюта.

Я осмотрелся и заметил несколько выше и в стороне снайпера нашей разведгруппы. Справа от меня на парашюте опускался мягкий грузовой контейнер. Приземлившись, я по шею зарылся в рыхлый свежевыпавший снег. Мои навыки в «нижнем маятнике» и умение прыгать с высоты тогда мне абсолютно не пригодились. Вылезая из сугроба, я услышал чей-то шутливый голос:

– А зимой-то с парашютом прыгать лучше, чем летом.

Барахтаясь, ребята вылезали из сугробов, отстегивая подвесную систему парашютов. Метрах в десяти от меня на кустах шиповника висел купол грузового парашюта, а из снега не переставая звенел звонок. Это идея ребят, которые во время битвы за Москву ночью прыгали в немецкий тыл. В мешки уложены обычные электрические звонки, запитанные от сухих батарей. Дешево и сердито. Поэтому все контейнеры с радиоаппаратурой, запасными батареями, горными лыжами и продовольствием мы быстро нашли. Отрезали купола и стропы от подвесных систем, они нам еще пригодятся.

Распределив всю экипировку среди бойцов, Серго дал команду спускаться с плато, на котором мы приземлились. Я тогда шел старшим головного дозора, спускаясь к тропе, которую мы хорошо рассмотрели с воздуха. Эта тропа уже была пробита нашими лыжниками. Мы знали, что по этой тропе наш разведотряд должен поддерживать связь с нашими тылами. Вскоре я заметил группу бойцов в форме наших горнострелковых отрядов. Оказалось, что они, получив радиограмму о месте и времени нашей высадки, ждали нас.

Часа через два, идя по натоптанной в снегу тропе, мы прибыли в расположение разведывательного отряда. Мы знали, что командует отрядом сам начальник альпинистского отделения штаба Закавказского фронта военинженер 3-го ранга[12] Гусев и что кроме него в отряде еще два опытных инструктора-альпиниста. Лейтенанты Хатенов и Кельс.

Леонида Кельса мы хорошо знали, он проводил с нами занятия по скалолазанию. Все бойцы отряда, как и наша группа, расположились в домиках, ранее используемых пастухами, пасшими летом овец на высокогорных пастбищах. Все разведчики отряда были великолепно экипированы, одеты в новую форму горных частей и обуты в горные ботинки с кошками. В отряде имелось необходимое количество спальных мешков, хватало таблеток сухого спирта для приготовления горячей пищи и чая. Увидели мы и новинку – два разборных домика, которые предстояло установить на нашей будущей базе. Что касается подготовки бойцов отряда, то уже через несколько дней я увидел, что действуют они не хуже разведчиков нашей бригады.

Отряд вышел в поход через сутки, рано утром, когда красный диск солнца только поднимался над горным хребтом. Передвигались в горах на лыжах, которыми все бойцы отряда хорошо владели. Лично мне до них было тогда очень далеко. На тренировках, отрабатывая быстрые спуски со склонов с крутыми поворотами, я уже поломал несколько лыжных палок, зарываясь при этом в снег. За эту порчу казенного имущества я выслушал много чего в свой адрес от нашего отрядного старшины. Была уже ясная морозная ночь, когда отряд вошел в ущелье, ведущее к хребту, через который шел перевал. Там и должен был базироваться наш отряд. Еще пара часов марша, и мы вышли на ровную заснеженную площадку. Но об отдыхе никто из нас и не думал. Боевое охранение с пулеметами расположилось на нависающих скалах, а остальные бойцы занялись оборудованием лагеря. Уже к утру были собраны и установлены домики, вырыты в снегу пещеры, по периметру выложены из камней укрытия для огневых точек. А мы в это время разворачивали и готовили к работе свою аппаратуру. Я, Саня Пинкевич и Серго Берия, забравшись на вершину и сориентировавшись по компасу, развернули антенну радиостанции в сторону Тбилиси, а другую антенну, «бегущей волны», вытянули в сторону немецких позиций.

Весь следующий день бойцы отряда поочередно отдыхали и вели наблюдение с господствующих высот. А мы начали свою работу. Серго с двумя бойцами, знавшими немецкий язык, по очереди дежурили у поискового приемника, вращая маховик настройки частоты. Сначала в наушниках ничего, кроме шума, треска и свиста, не было. Но во второй половине дня мы с Пинкевичем, сидя у развернутой крупномасштабной карты, услышали радостный выкрик:

– Есть! – Это Серго нашел частоту, на которой работали радиостанции егерей. Лейтенант торопливо начал заполнять карандашом бланк радиоперехвата. Один из бойцов, глядя в бланк, негромко диктовал нам с Саней, и мы отмечали полученную информацию о противнике на карте. А к вечеру Серго Берия уже составил для разведотдела штаба фронта радиограмму о состоянии сил и средств немецких егерей. Так, посменно, мы плодотворно проработали целые сутки. За это время с нашей базы ушла в сторону перевала Морды разведывательная группа под командованием лейтенанта Кельса. В последней полученной нами радиограмме был приказ – выяснить, есть ли там противник.

Я в тот вечер дежурил на радиостанции «Север». Вообще, когда выяснилось, что в ОСОАВИАХИМе меня подготовили не хуже омсбоновских радистов, это стало моим основным рабочим местом. Штатный радист нашей группы физически не мог один сидеть целые сутки у рации, а Серго тогда по двадцать часов в сутки слушал немцев или обрабатывал полученную информацию. Он даже ел, не отходя от поискового приемника.

– Товарищ капитан! – Серго сбросил наушники и подскочил к сидящему возле карты командиру отряда Гусеву.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фрог-мен – «Человек-лягушка», одно из прозвищ бойцов разведывательно-диверсионных подразделений ВМС на Западе.

Вернуться

2

ОМСБОН – Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР.

Вернуться

3

Приводится часть подлинного ответа начальника Морского Генерального штаба в МВД.

Вернуться

4

Текст подлинный.

Вернуться

5

В марте 1953 года МГБ и МВД были слиты в одно министерство, которое возглавил Л. П. Берия.

Вернуться

6

Девятый отдел МВД СССР организован 30 мая 1953 года. Именовался «Бюро специальных заданий».

Вернуться

7

В годы ВОВ командир роты Особого назначения разведотдела штаба Балтийского флота. Первого в нашей истории подразделения водолазов-разведчиков.

Вернуться

8

Пневмоторакс – схлопывание легкого при повреждении грудной клетки. Происходит при попадании воздуха в загрудинную область.

Вернуться

9

Создатель и первый начальник Военного института иностранных языков.

Вернуться

10

Рома́н Никола́евич Ким – русский советский писатель, автор популярных шпионских романов, в 1920–1940-е годы сотрудник японского отдела советской разведки (ИНО ОГПУ).

Вернуться

11

До введения в 1943 году погон два кубика обозначали звание «лейтенант».

Вернуться

12

Звание технического состава РККА. Данная система специальных воинских званий существовала до 1943 г. Соответствует званию капитан.

Вернуться